Изучение абашевской культуры на Южном Урале имеет давнюю историю. Историографические обзоры по абашевским древностям лесостепных районов Приуралья присутствуют в ряде обобщающих работ (Горбунов В. С., 1986, с. 5-17; 1992б, с. 22-43, 143-144). Поэтому нет необходимости останавливаться на этом вопросе. Отметим лишь, что в настоящее время абашевская культура является одной из наиболее хорошо изученных в регионе. Основательный фундамент для характеристики абашевских древностей в Приуралье был заложен К. В. Сальниковым (1967, с. 18-145).

К середине 80-х годов XX века, благодаря масштабным полевым исследованиям, источниковедческая база пополнилась большим количеством новых памятников. Их систематизацией, типологическим анализом вещевых комплексов, классификацией погребального обряда и архитектурных сооружений на поселениях и в некрополях особенно плодотворно занимается В. С. Горбунов. Осуществление первичных исследовательских процедур позволило исследователю не только дать исчерпывающую характеристику абашевских памятников на Южном Урале, но и непосредственно выйти на уровень историкокультурных реконструкций, обратившись, вслед за К. В. Сальниковым, к вопросам происхождения, периодизации и хронологии, выяснения направленности культурных взаимодействий и исторических судеб абашевского населения, получившим наиболее полное освещение в обобщающих монографических работах (Горбунов В. С., 1986; 1992, с. 143-153).

С точки зрения определения таксономического ранга абашевских памятников Приуралья выделяются два основных направления. С развитием теоретического положения, сформулированного еще в конце 50-х годов ХХ века А. П. Смирновым (1957, с. 19) о возможности выделения особой «баланбашской» культуры в бассейне р. Белой связана концепция абашевской культурно-исторической общности, в рамках которой массиву абашевских памятников Южного Урала придается статус самостоятельной археологической культуры. Впервые толкование абашевских древностей Приуралья как отдельной археологической культуры внутри абашевской культурно-исторической общности было предложено А. Д. Пряхиным (1974, с. 14; 1976; 1977). К подобной трактовке явно склоняется еще один авторитетный современный исследователь абашевской культуры В. С. Горбунов, при этом синташтинские памятники в Зауралье рассматриваются автором в качестве локального восточного варианта приуральской абашевской культуры, наряду с баланбашскими, локализующимися к западу от Уральского хребта (Горбунов В. С., 1992, с. 144).

В то же время О. В. Кузьмина, последовательно и скрупулезно проанализировав систему погребальной обрядности и разработав детальную типологию материального комплекса, пришла к заключению о необходимости рассматривать абашевские памятники в Среднем Поволжье и Приуралье в рамках одной культуры. Различия между ними, по мнению автора, обусловлены расширением ареала распространения, в силу чего менялись основные векторы культурных взаимодействий, а также объясняются хронологической неоднородностью памятников внутри локальных вариантов (Кузьмина О. В., 1992; 1999; 2000; 2001).

Так или иначе, в указанных культурно-хронологических построениях фигурируют абашевские памятники, концентрирующиеся в лесостепных районах Башкирского Приуралья. Между тем в последние годы получены новые данные, свидетельствующие о продвижении абашевского населения в пределы собственно степного Приуралья, занятого в это время позднекатакомбной культурной группой. Это открывает интригующие перспективы для выяснения механизмов взаимодействия абашевской культуры со степными скотоводческими культурными образованиями на пороге ПБВ.

Справедливости ради следует заметить, что все известные в Оренбуржье абашевские памятники располагаются в подзоне северной степи и тяготеют к границе с лесостепью, примыкая к основному массиву абашевских поселений и некрополей Башкирии (рис. 1). Подобная локализация абашевских памятников в степном Приуралье совершенно естественна.

В общей сложности на рассматриваемой территории, в пределах Оренбургской области, известно 11 памятников, содержащих абашевские материалы. Часть из них сосредоточена в бассейне р. Самары, левого притока Волги. Другое скопление памятников отмечено на правых притоках р. Сакмары, впадающей в р. Урал недалеко от г. Оренбурга. Самым южным памятником является Родниковое поселение на р. Урал (рис. 1). Семь пунктов представлены немногочисленными коллекциями керамики абашевского облика, полученными при рекогносцировочном обследовании либо в результате проведения стационарных раскопок поселений эпох энеолита – бронзы.

Наиболее многочисленная группа поселенческих памятников концентрируется на р. Ток, правом притоке р. Самары. Это поселения Ивановка I, Токское, Пушкинское I, Сухореченское II (Моргунова Н. Л., 1979; Порохова О. И., 1979; Моргунова Н. Л., Порохова О. И., 1989) (рис. 1; 9). Еще одним пунктом, где обнаружены абашевские материалы в этом районе, является поселение Карьяпово (Порохова О. И., 1979). Здесь зафиксирован разрушенный абашевский бескурганный могильник, расположенный на энеолитическом поселении. Среди разрозненных костных человеческих останков обнаружены фрагменты абашевской керамики, каменные орудия, бронзовые пронизь и бляшка-розетка. На одной из соседних дюн находился абашевский поселок.

Примечательно, что чуть ниже по течению р. Самары от Сухореченского II поселения, еще в пределах Бузулукского района Оренбургской области, исследован известный могильник у Никифоровского лесничества приуральской абашевской культуры (Васильев И. Б., Пряхин А. Д., 1979) (рис. 1). Могилы размещались рядами по линии ЮВ-СЗ. Ямы прямоугольной формы с закругленными углами имели, в основном, широтную ориентацию. Реконструируется положение костяков в позе вытянуто на спине, головой на запад или северо-запад (рис. 4). Инвентарь достаточно разнообразный: керамика, бронзовые ножи различных типов, тесло, шилья, скрепка. Очень выразителен набор украшений: бронзовые браслеты, перстень, различные витые подвески, бусины, пронизи, бляшка-розетка, плоские орнаментированные бляшки разной конфигурации, серебряные подвески в полтора оборота (рис. 4; 5).

Остальные абашевские памятники на интересующей нас территории связаны уже с бассейном р. Урал. Самым южным памятником является Родниковое поселение, расположенное в 4 км к западу от пос. Чесноковка Переволоцкого района Оренбургской области, на пониженном участке первой надпойменной террасы правого берега р. Урал, который протекает в 0,3 км к юго-востоку (рис. 1). Поселение многослойное. В результате раскопок была получена выразительная коллекция приуральской абашевской керамики (Порохова О. И., 1983) (рис. 9).

На левобережье р. Сакмары у подножия Губерлинских гор башкирскими археологами исследован разнокультурный курганный могильник Ибрагимовский III (Денисов И. В. и др., 2001, с. 76-82, рис. 1-3). Абашевские материалы обнаружены в четырех курганах: №№ 14. Насыпи земляные незначительных размеров от 7 до 16 м в диаметре и от 0,13 до 0,5 м высотой. В кургане 4 зафиксирована каменная конструкция в виде «панциря» над центральной частью насыпи. На подкурганной площадке присутствуют одна или две могилы. Ямы неглубокие прямоугольных очертаний, ориентированные по линии СВЮЗ. Погребение 2 в кургане 2 совершено в прямоугольном каменном сооружении на уровне древнего горизонта. О характере ингумации судить сложно, так как все могилы разрушены, но исходя из сохранившихся in situ костей нижних конечностей взрослого индивида в кургане 1, можно предполагать вытянутую на спине позу и северо-восточную ориентировку костяка (Денисов И. В. и др., 2001, с. 77, рис. 1, 4). В могилах присутствуют кости крупного и мелкого рогатого скота. Инвентарь представлен керамикой, каменными черешковыми наконечниками стрел, бронзовыми и серебряными нашивными бляшками, рифлеными и реберчатыми пронизями, миниатюрной очковидной подвеской и золотой желобчатой височной подвеской в полтора оборота (рис. 6).

Великолепные памятники абашевской культуры выявлены недавно в среднем течении р. Салмыш, правого притока р. Сакмары (рис. 1). Наиболее выразительным на сегодняшний день абашевским некрополем в степном Приуралье нужно признать могильник Белозерский I (Халяпин М. В., 2000). Экспедицией Оренбургского госпедуниверситета в 1998 году было раскопано три из тринадцати курганов, расположенных на первой надпойменной террасе левого берега старицы р. Салмыш. Насыпи уплощенные диаметром 12-16 м и высотой от 0,3 до 0,6 м. Подкурганные сооружения представлены мощными каменными кольцами из поставленных на ребро массивных плит. Обычно в центральной части располагаются одна или две крупные могилы, на периферии под каменными выкладками в двух курганах обнаружены камеры небольших размеров. Надмогильные и внутримогильные конструкции представляли собой каменные выкладки, ящики или цисты, иногда сооруженные на уровне древнего горизонта (рис. 7, I-IV). Ямы прямоугольной формы со скругленными углами незначительно углубленные в материк. Погребальные сооружения ориентированы по линии СЗ-ЮВ. Практически все захоронения разрушены, поэтому реконструировать способы обращения с телами умерших не удалось. В ряде случаев на дне ям зафиксированы растительные подстилки, мел, охра. Широко практиковались огненные ритуалы, отмечены находки остатков жертвоприношений и заупокойных тризн в виде отдельных костей животных. Погребальный инвентарь включал в себя глиняную посуду и бронзовые украшения: пронизи из спирально закрученной проволоки, желобчатые височные подвески в полтора или два оборота (рис. 7, 1-15). Один из сосудов был отремонтирован посредством бронзовой скобы (рис. 7, 11).

Несколько южнее описанного могильника, вниз по р. Салмышу, открыт уникальный могильник у горы Березовой, расположенный на краю первой надпойменной террасы (Халяпин М. В., 2001; 2005) (рис. 1). Можно выделить как минимум три стратиграфических горизонта функционирования погребальной площадки. Самый ранний из них относится к заключительной фазе СБВ. С этим периодом существования могильника связан низкий участок на окраине срубного поселения Буланово II, расположенного на останце у подошвы террасы правого берега р. Салмыш, между горой Березовой и болотом Гнилые Лозки, где выявлен слой с абашевской керамикой.

На территории памятника раскопана овальная в плане каменная ограда № 1, размерами 9,6х7,8 м, внутри которой фиксировалась небольшая грунтовая насыпь. Ограда сооружена из поставленных на ребро каменных плит и валунов больших размеров и массивных каменных плит, использовавшихся в качестве облицовки конструкции и крепиды для насыпи. В центральной части ограды исследовано сильно разрушенное основное погребение 3, совершенное на уровне материка. Контуры ямы проследить не удалось, но можно предполагать широтную с отклонением ориентацию могилы. Разрозненные человеческие кости принадлежали скелету женщины в возрасте 25-35 лет, лежавшей, вероятно, головой на северо-запад. На дне фиксировалась посыпка угольками, среди костных останков человека обнаружены кусок медного шлака и кость животного. В предполагаемом изголовье in situ стоял глиняный сосуд кубкообразной формы с плавнопрофилированным туловом, достаточно высокой, слегка отогнутой наружу шейкой, и небольшим поддоном с закраиной. Сосуд украшен горизонтальными и наклонными линиями, образующими по тулову горизонтальную елочку (рис. 8, 23). Декор выполнен глубоким небрежным прочерчиванием.

В пределах ограды зафиксированы еще два детских захоронения, отнесенных М. В. Халяпиным (2001) к числу позднесинташтинских. Не вдаваясь сейчас в проблему отнюдь культурной атрибуции указанных погребений, к которой вернемся позже, заметим, что планиграфически они вписываются в группу размещавшихся рядами погребений ПБВ, занимающих более позднюю стратиграфическую позицию. Показательно, что детские погребения были впущены в ограду № 1 без учета особенностей рельефа, в соответствии с общей планировкой позднего некрополя. Тот факт, что впускные ямы нарушили каменную конструкцию (Халяпин М. В., 2001; 2005, с. 203-204), может свидетельствовать о значительном временном интервале между функционированием погребальной площадки в эпохи средней и поздней бронзы. По крайней мере, к моменту совершения впускных захоронений каменное сооружение, видимо, уже находилось в риунированном состоянии, и было полностью задерновано, так что не читалось в рельефе.

Внутри ограды и за ее пределами на различных глубинах обнаружено большое количество костей животных и обломков глиняной посуды. Для нашего исследования принципиальное значение имеет представительная коллекция абашевской керамики (рис. 8). Сосуды плоскодонные горшковидных и баночных форм с примесью толченых раковин в тесте. Превалируют горшки со сглаженным ребром на внешней стороне тулова и внутренним – на отгибе венчика, часто имеющим характерный желобок. В орнаментации широко представлены каннелюры, зигзаги, заштрихованные треугольники, фестоны, наколы уголка штампа или полой трубочки, налепные шишечки.

Отдельно следует упомянуть несколько фрагментов керамики из могильника у горы Березовой, не вписывающихся в стандарты гончарных традиций абашевской культуры. В коллекции присутствует обломок венчика от крупного сосуда, вероятно, реповидной формы с отогнутым венчиком. С обеих сторон гребенчатым штампом нанесен своеобразный паркетный орнамент (рис. 8, 5). На срезе венчика еще одного горшка с внутренним ребром отмечены крупные ямочные вдавления (рис. 8, 24). В орнаментации сосудов баночных форм иногда присутствуют фестоны с горизонтальной штриховкой и «бахромой» из насечек или наколов трубочки, а также налепные валики, зигзаги, волнистые линии (рис. 8, 3, 4). Вместо ракушечной примеси в формовочной массе таких сосудов содержится дресва. Видимо, эта группа керамики отражает смешение позднекатакомбных и абашевских гончарных традиций. Любопытно, что на площади некрополя зафиксировано несколько выкладок аморфных очертаний из камней небольших размеров. Погребений под ними не обнаружено, но встречается керамика. Точно такая же ситуация отмечена в грунтовом могильнике «Учебный полигон» в Актюбинской области (Родионов В. В., Ткачев В. В., 1996). Там расчищено погребение позднекатакомбного облика, недалеко от которого, под аналогичной каменной выкладкой, обнаружены фрагменты массивного толстостенного сосуда, украшенного налепными валиками и фестонами с горизонтальной штриховкой (рис. 11, II, 5, 6). По всем позициям, в том числе и фактуре, этот сосуд демонстрирует сходство с отдельными образцами из синкретической керамической серии могильника у горы Березовой (рис. 8, 3).

В этом плане нужно отметить уникальную находку в могильнике у горы Березовой бронзового ножа, органично сочетавшего в себе абашевские и позднекатакомбные традиции металлообработки (рис. 8, 1). Форма орудия практически идентична ножам с коротким черенком и узким пятиугольным лезвием, включенным С. Н. Кореневским в группу 2 по разработанной им классификации, кстати, недостаточно подробной (Кореневский С. Н., 1978, с. 36-40, рис. 4) и хорошо известным во всех культурах катакомбного круга. Они присутствуют в поздних донецких и среднедонских комплексах (Смирнов А. М., 1996, рис. 47, 1-5; Матвеев Ю. П., 1998, рис. 3, 7; 4, 7). Представительная серия таких изделий происходит из памятников предкавказской манычской культуры, причем особенно монолитная группа выделяется в Северо-Западном Прикаспии, где они объединены недавно Е. И. Гаком в рамках типа VI катакомбных ножей (Гак Е. И., 2002, с. 284-286, рис. 4). Примечательно, что в Подонцовье и на Нижнем Дону подобные ножи встречаются, преимущественно, в погребениях манычского типа (Смирнов А. М., 1996, рис. 24, 14, 15; Братченко С. Н., 1976, рис. 13, 17, 18). Находки ножей данной разновидности отмечены в памятниках бабинской культуры (КМК) (Братченко С. Н., 1976, рис. 13, 5, 13). Применительно к березовскому экземпляру следует отметить, что, наследуя конструктивные детали ножей привольненского этапа кавказской металлургии, он демонстрирует за счет расширения в верхней части клинка признаки ножей с плямявидным лезвием самого позднего костромского этапа развития кавказской металлургии (Кияшко А. В., 2002, с. 26-27, рис. 7; 8; 28).

Такая конструктивная деталь как расковка окончания черенка на ноже из могильника у горы Березовой вполне типична для катакомбной металлообработки, однако четкая ромбическая форма навершия является стереотипной для абашевского кузнечного дела. Кроме того, лезвие на березовском ноже не имеет утолщения-перехвата как на катакомбных изделиях, а заточено с обеих сторон до самого черенка (рис. 8, 1). Столь специфическая комбинация признаков уже отмечалась на изделиях из финально-катакомбных погребений Среднего Дона, рассматриваемых в рамках катакомбно-абашевского взаимодействия (Матвеев Ю. П., 1998, с. 8-19, рис. 4, 2, 7), а также из памятников бабинской культуры (КМК) (Братченко С. Н., 1976, рис. 13, 5).

Продолжая этот сюжет, следует обратить внимание еще на одну интересную находку, происходящую из могильника у горы Березовой. Речь идет о бронзовом крюке с раскованной втулкой, снабженной отверстием для крепления рукояти (Халяпин М. В., 2005, рис. 3, 3). В данном случае особый интерес вызывает то обстоятельство, что подобного рода изделия в интересующий нас период надежно увязываются с позднекатакомбной металлургией костромского этапа (Кияшко А. В., 2002, с. 28, рис. 22, 11), хотя крюки слабо эволюционируют по сравнению с привольненским периодом развития кавказской металлургии (рис. 8, 6). Примечательно, что металлический крюк позднекатакомбного облика был обнаружен на абашевском поселении Тюбяк в Башкирском Приуралье (Горбунов В. С., 1992, рис. 16; Обыденнов М. Ф. и др., 2001, рис. 49, 8).

Для синхронизации и выяснения механизмов абашевскокатакомбного взаимодействия в степном Приуралье исключительное значение имеет группировка предметов из жертвенной ямы (бофра), впущенной в древнеямный курган 6 II Герасимовского могильника (Порохова О. И., 1992, рис. 4). Здесь абашевские шило и нож с едва выделенным перекрестием и ромбической пяткой черенка, изготовленные из мышьяковистой бронзы группы ТК, зафиксированы в комплексе с глиняным сосудом, типичным для позднекатакомбной культурной группы Приуралья (рис. 10, 5-7).

Вообще, нужно заметить, что вопросы синхронизации абашевской культуры с позднекатакомбными культурными образованиями уже ставился неоднократно, приводились аргументы и в пользу наличия контактов между ними (Горбунов В. С., 1992а, с. 120-126, рис. 16; Кузьмина О. В., 2001, с. 157-159). Приводившиеся в работах исследователей свидетельства абашевско-катакомбных взаимодействий скорее объясняют природу самобытности абашевских памятников Приуралья на стадии становления, за счет заимствования катакомбных и северокавказских традиций. Пока по достоинству не оценены новации, появившиеся с выходом абашевской культуры в Приуралье. В погребальной обрядности это проявилось в появлении монументальных каменных подкурганных и внутримогильных конструкций, склеповом характере усыпальниц, широком распространении вытянутого на спине положения костяков, вторичных захоронений. В металлургии и металлообработке можно отметить использование мышьяковых лигатур, употребление втульчатых насадов на копьях, долотах, крюках, морфологические характеристики ножей, топоров и других орудий. Заимствования практически не коснулись гарнитура украшений. Но в керамике начинают преобладать сосуды с ребристым профилем, появляются кубки, изменяется стилистика орнаментации, в которой большую роль играют рельефные орнаменты, в том числе налепные шишечки и валики.

Рассматриваемые памятники демонстрируют наиболее высокую степень сходства с рядом абашевских некрополей в лесостепном Приуралье, такими как Тугаевский, Русско-Тангировский (Горбунов В. С., 1986), III Красногорский, Береговский (Пряхин А. Д., Горбунов В. С., 1979, с. 73-95), II Ахмеровский (Васюткин С. М. и др., 1985, с. 75-77), Набережный (Горбунов В. С. и др., 1989, с. 17-23). Особенно рельефно это проявляется в системе погребальной обрядности, гончарных традициях, металлообработке, ювелирном деле. О. В. Кузьмина на основе всестороннего анализа абашевских древностей Поволжья и Приуралья убедительно показала динамику этого культурного явления. Указанные памятники, она относит к числу самых поздних, синхронных Турбинскому могильнику, и имеющих заметные отличия от абашевских памятников классического этапа в Приуралье. Этим же временем, по мнению автора, датируются клады абашевской культуры, в том числе происходящие с территории Южного Урала: Верхне-Кизильский, Москательникова, у Долгой горы (Кузьмина О. В., 1999, с. 190-197; 2000, с. 74, 75, 99, 100). Вероятно, синхронным абашевским памятникам Оренбуржья является и Юмаковский могильник в Южной Башкирии (Горбунов В. С., Иванов В. А., 1992, с. 218-219, рис. 6).

Исчерпывающая характеристика абашевских памятников Приуралья уже содержится в работах исследователей (Горбунов В. С., 1986; 1992; Кузьмина О. В., 1999; 2000). Несомненно, абашевские могильники и поселения в степном Приуралье неразрывно связаны с памятниками, локализующимися в лесостепных районах Башкирии, и представляют одно культурное образование. Значимость новых данных состоит в том, что теперь уверенно можно говорить о расширении ареала абашевской культуры Приуралья на позднем этапе в южном направлении в степные районы, вплоть до р. Урал. Здесь наиболее отчетливо фиксируются контакты с позднекатакомбной культурной группой.

Рис. 4. Абашевская культура.

Материалы могильника у Никифоровского лесничества: I – план и профиль раскопа: 1 – темно-серый песок, 2 – светло-серый песок, 3 – желтый песок; II – план погребения 7; 1-4 – инвентарь из погребения 7; III – план погребения 2; 5-18 – инвентарь из погребения 2; IV – план погребения 9; 19 – сосуд из погребения 9. 1-11, 14-18 – бронза, 12, 13, 19 – керамика.

Рис. 5. Абашевская культура.

Инвентарь из могильника у Никифоровского лесничества: 1-9 – керамика, 1013, 15-34 – бронза, 14 – серебро.

Рис. 6. Абашевская культура.

Инвентарь из могильника Ибрагимово III: 1, 4-7, 9-11 – курган 1; 3, 8 – курган 2, погребение 2; 12-15 – курган 2, погребение 1; 18, 19 – курган 3, погребение 2; 2, 16, 17 – курган 4. 1, 2 – камень, 3 – золото, 4-11 – бронза, серебро, 12-19 – керамика.