Письма отец писал в ироническом тоне: «Кланяемся низко драгоценным нашим чадам со домочадцами». В последнем письме говорилось так: «Что же касаемо возлюбленного отпрыска и его дальнейших планов, то хотя не имеющий никакого систематического образования рабочий нашей партии Бободжон Сабиров почитаем мною за мудрость и доброту паче многих высокоученых коллег, однако я всегда мечтал, чтобы мой сын, подобно моему отцу, избрал своим поприщем учительство. Учить же физкультуре не менее почтенное занятие, чем учить литературе. А посему, Андрейка, не морочь людям голову, поступай в свой физкультурный — благословляю, чадо».

После этого дед произнес за ужином монолог о том, что, как ему удалось выяснить, в физкультурном учебном заведении серьезно преподается ряд полезнейших дисциплин, в частности основы физиологии и психологии человека. Он потребовал, чтобы Адриан отнесся к поступлению максимально ответственно, а не так, будто это фу-фу, шаляй-валяй и верчение колес.

Тренер Олег Пашкевич как бы между прочим сказал Андрею, что сам он готовится сейчас в аспирантуру инфизкульта. И многозначительно присовокупил, что если раньше, несколько лет назад, мастерский значок сразу распахивал перед человеком двери института, то теперь попасть туда труднее, «лафа кончилась, и это, конечно, правильно».

Ответственный товарищ из федерации, беседовавший с Ольшевским по поводу его проступка, выразился так: «Перед нами поставлена задача, чтобы вся наша сборная была поголовно охвачена высшим образованием, и вам, юноша, надо брать пример хотя бы с вашего старшего товарища Соколова, который на протяжении всего обучения является круглым отличником и висит на почетной доске».

Васька же Матвеев, человек практичный и противник всяческих тонкостей, принес Андрею справочник для поступающих в вузы с загнутым на нужной странице уголком и предложил свою помощь по физике и математике.

Таким образом, его взяли в регулярную осаду. Подвели подкопы с минами, наставили стенобитные орудия и ждут-пождут белого флага.

Но он намерен сам принять решение, он, черт возьми, взрослый! Это щенка надо тыкать носом в миску, пока не поймет, что каша вкусная… И если природа наделила его быстрыми и сильными руками и ногами, если он в пятнадцать лет умел делать на треке маневры и рывки, озадачивающие взрослых долдонов, если Ваську, когда они на рыбалке, приводит в восторг его способность голой рукой ловить плотву («эх, вот так реакция, не понимаешь ты своего счастья, Андрюха»), это вовсе не значит, что ему интересно зубрить физиологию и психологию, ничего не значит, дорогие товарищи.

Так размышлял Ольшевский. И когда он отпросился со сбора в Москву под тем предлогом, что пойдет подавать документы в институт, он вовсе не был уверен, что сделает это. Скорее ему хотелось просто пошляться денек по Москве и переночевать в пустой, проводившей дачников квартире.

У ворот пансионата, где проходил сбор, Соколов разговаривал с молодой женщиной. Он не обратил внимания на Ольшевского, а тот оценил мимоходом длинноногую стать собеседницы Соколова, продуманность ее светлого летнего платья и широкой белой ленты, стиснувшей черную башенку волос. Сколько девушек ни встречал Ольшевский в компании Соколова, всех их отличали особая ухоженность и надменная броскость. И если Соколов знакомил их с Андреем, они, вяло подавая руку, улыбались так, как, например, киноактрисы с открыток: «Можете любоваться мною издалека, но не более, молодой человек, не более…»

Андрей вошел в пустой автобус. «Следующая остановка — Москва. Граждане, покупайте абонементные книжечки», — сказал в микрофон — для него одного — заскучавший шофер. И добавил уже вполне запросто, слегка повернув к пассажиру крутые, обтянутые ковбойкой плечи: «Поехали, что ли?»

Автобус заурчал, привалился задом к дачному забору, из-за которого суматошно залаяла собака, взбил скатами тополиный пух за окном — в сизой струе газа вскипела маленькая метель — и выбрался на дорогу.

— Погодите!

По тропинке от пансионата бежала на подворачивающихся каблуках и махала сумкой знакомая Соколова.

«Захватим?» — вполголоса спросил репродуктор. Шофер подмигнул Андрею в зеркале: мол, не теряйся, я бы и сам… но служба.

Андрей поймал тонкую руку с сумочкой на запястье, и девушка, слегка взбросив подол круглыми белыми коленями, вскарабкалась на ступеньку.

— Полный комплект, — басом констатировал микрофон и зашипел. Это вздохнул шофер.

— Вы не разменяете рубль?

— Я вам возьму.

— Спасибо, — царственно кивнула она. Села и тщательно одернула юбку. Вынула зеркальце, бережно провела пальцами по щекам и подбородку. — Вы тоже в Москву? Вы с Павликом Соколовым на одном сборе? Садитесь сюда, мне вас не слышно. Он у вас самый экстра, да?

— Самый-рассамый, — насмешливо подтвердил Андрей.

— Нет, правда. Я ведь видела его на треке, что вы думаете! Я и вас, наверное, видела, только я вас не помню.

— Мы люди скромные.

— Это хорошо, что вы скромный. А то некоторые спортсмены очень воображают из себя. Подумаешь, они бывают за границей, сейчас очень многие ездят за границу, один мой знакомый даже был в Гвинее. Или нет, не в Гвинее, где-то рядом, тоже на «гэ».

— В Гондурасе?

— Возможно, — снисходительно согласилась она. — Между прочим, нам пора познакомиться. Ирина.

— Андрей.

— Красиво — Андрей. Я хотела сынишку назвать Андреем, а потом решила: пусть будет Толик. Это тоже красиво, правда?

— И большой у вас сын?

— Ой, уже совсем большой, уже полтора годика! Сейчас я вам фотокарточку покажу. Правда, хороший пацан? Смотрите, как смеется.

— На кого же он похож, на папу или на маму? — осторожно спросил Андрей.

Она не ответила, только, вытянув губы, сделала фотографии ласковое «гули-гули».

— С бабушкой сейчас на даче. Совсем нас мамка забыла, да, Толик? А папы у нас нет. Нет, вот и все. Вы знаете, я совсем этим не огорчаюсь. Мне даже многие предлагают выйти замуж, вот и Павлик предлагает, ну, а что хорошего? Вы меня извините, только стирать мужу подштанники — это не большое удовольствие. Я вполне самостоятельная женщина, работаю секретарем-машинисткой, а раньше я даже в Доме моделей работала, мой профиль был «девушка-подросток», я худенькая была, прямо спичка, ну, а когда Толика родила, конечно, пришлось уволиться. Но зато у меня связи остались, вот посмотрите — на мне платье, как вы думаете, сколько оно стоит? Ну, примерно, примерно… Восемь рублей, представляете? Это прямо после демонстрации мне девчонки устроили. И вот большинство, что на Павлике надето — а он фирменно одевается, правда? — это я доставала. Ой, как я с вами разговорилась, бывает же — пять минут знаешь человека, а он тебе прямо как близкий, хотя я вообще очень откровенная, меня девчонки ругают, ну, а что, если я так устроена, правда? Просто у меня характер легкий, я все жизненные невзгоды переношу довольно-таки легко. Между прочим, я когда-то мечтала работать стюардессой на зарубежных линиях. Представляете, какая у них жизнь? Сегодня здесь, завтра там, интересные знакомства, и можно расширить свой кругозор, плюс форма и питание. Даже училась на курсах иностранных языков, на французском, но пришлось уйти в связи с материальным положением, а сейчас все-все забыла, только «пардон» да «мерси».

Незаметно доехали до Белорусского вокзала. Ирина взяла Андрея под руку, и он сказал себе, что ничего особенного в этом нет — просто ей так удобнее на каблуках. Встречные мужчины внимательно смотрели на нее, а один знакомый парень, тоже «музраб», так загляделся, что даже не заметил Андрея. А может, и заметил, но решил, что показалось — откуда у Ольшевского быть такой шикарной спутнице?

— Вы меня не проводите? — спросила Ирина у входа в метро. — Мне нужно заехать к Павлику на квартиру, я обещала там прибраться. Или, если не хотите — честно, не хотите, да? — ну, не надо, в другой раз заеду. Хотите, пойдемте в кафе «Молодежное»? Это ничего, что очередь. У меня знакомый в совете кафе, нас пропустят. Идемте, там классный ансамбль и все очень дешево.

В разноцветных колпаках абажуров кафе крутились медленные синие водовороты сигаретного дыма. Сигареты были зажаты между вялыми пальцами многозначительных юнцов или широкими и неловкими, с короткими ногтями — они принадлежали людям, не больно-то часто бывающим в кафе, и лежали эти пальцы напряженно и опасливо возле тонких фужеров с безалкогольными коктейлями, из которых торчали красные и зеленые синтетические соломинки. Петушистые музыканты заглушали партии друг друга вариациями собственного сочинения. Из оконной ниши, из-под торшера, знакомые Ирины, члены совета кафе, строго смотрели, не разливает ли кто-нибудь под столиком напитков более крепких, чем «Гурджиани».

Ирина молчала, подперев кулаком щеку и задумчиво ковыряя соломинкой ягоду на дне бокала. Электрический свет делал заметнее первую, раннюю дряблость щеки и лиловатую тень, кольцующую подкрашенное веко. «Интересно, — думал Андрей, искоса поглядывая на нее, — интересно, о чем говорят они с Соколовым, сидя вот так же в кафе? О нем, о его успехах и победах? Или, может быть, о новых ботинках, новых галстуках и свитерах? Хотя какой уважающий себя мужчина станет всерьез болтать о тряпках? Просто я плохо знаю Соколова и, может быть, думаю о нем хуже, чем он есть на самом деле. Ну, обозвал он меня сволочью, так ведь просто ему показалось, что я все сделал нарочно. А потом он понял, что этого не может быть. И на сборе ни разу мне ни о чем не напомнил».

И правда, Павел Соколов встретился с Андреем на сборе вполне дружелюбно. «Ну что, — сказал он только, — опять нам с тобой рубиться? Никак не могут решить, кого посылать, — тебя или меня, все ответственности боятся. Тоже начальничков посадили, смех один, верно?»

Но во время тренировок Соколов нет-нет да и задевал Ольшевского. Особенно по вечерам, когда играли в баскетбол. Крадется, бывало, крадется на Андрея мягкими скользящими шагами, легонько ведя мяч у бедра и умело перебрасывая его за спиной с руки на руку, а сам улыбается и пристально смотрит в лицо и шепчет тихонько и озорно: «Ать, ать, ать». Ать, финт, рывок, и мяч, взлетая по крутой дуге мимо растопыренной ладони Ольшевского, беззвучно входит в кольцо. Соколов вообще здорово играл в баскетбол, но в его рывках и финтах, нацеленных чаще всего на Андрея, был и второй, подспудный смысл, и это понимали все.

А потом на сборе вышла стенная газета «За скорость». Кроме статьи тренера Олега Пашкевича о соблюдении режима и заметки темповика Салькова, призывающей соблюдать чистоту на территории пансионата, в газете была и карикатура на Андрея Ольшевского. Игорь Николаев нарисовал Андрея верхом на трехколесном велосипеде, а вокруг — разбегающихся в панике гонщиков. Художник добился сходства довольно малыми средствами: он изобразил луковое перо, к верхнему концу пририсовал расчесанные на пробор волосы, к середине — две палочки, которые обозначали острый нос и хмурые брови, и оснастил все это огромными крыльями бабочки — ушами. Под карикатурой было старательно выведено: «Наш Андрюша как пират, все вокруг него дрожат». Подпись принадлежала Соколову, и он спросил у Ольшевского: «Здорово я про тебя сочинил? Пушкин А. Сы. — и гордо похлопал себя ладонью по груди. — Я по-другому хотел: „А поджилочки дрожат“, но так тоже ничего, как ты считаешь?»

…На самом деле, вот живешь с человеком вместе на сборе, в одной комнате живешь, и кровати рядом, твоя в углу, его возле окна, а что о нем знаешь? Так, пустяки… Ну, например, просыпается он по утрам, словно внутри у него будильник — точно за пять минут до зарядки. А засыпая, сам дает себе сигнал. Обнимет подушку, буркнет под нос: «Ну, все», и заиграла в носу тоненькая мерная музыка. Еще он ведет дневник, он даже когда-то, когда они еще не стали конкурентами, в знак особого доверия давал Андрею почитать этот дневник и заодно проверить насчет грамматических ошибок. Андрей читал целую ночь. Искал те особые тренировочные тайны, которые помогли автору стать на треке грозным и непобедимым Соколом. Но ничего такого он там не нашел. Ничего, кроме общих слов, красивых и явно откуда-то списанных: «Я испытал ни с чем не сравнимую радость и гордость, я был счастлив от души, потому что победил во имя…» и так далее и тому подобное. Между прочим, не одному Андрею довелось читать этот знаменитый дневник. Его довольно широко цитировали журналисты в очерках и корреспонденциях о чемпионе. А Игорь Николаев, который чуть ли не с семнадцати лет выступал за сборную и знал все обо всех, рассказал по секрету Андрею, что у Пашки есть и другой дневник, и вот там-то хранятся настоящие тайны по части тренировок и режима. Соколов только однажды издалека показал Игорю тетрадь в черной клеенчатой обложке и похвастался: «Стану тренером — всем перо вставлю».

…Размышления Андрея прервал ликующий вопль:

— Здорово, старче, где это ты скрываешься?!

К столику подсел парень, которого Ольшевский помнил весьма смутно. Парня этого звали не то Коля, не то Костя, был он тощ и сутул, и его большие суетливые руки, далеко торчащие из рукавов кожаной курточки, росли, казалось, от самой шеи, без малейшего намека на плечи. Коля-Костя постоянно мелькал в компании спортсменов, где-то что-то писал или фотографировал, но главным образом выпрашивал значки и, получая, говорил: «Это у меня три тысячи пятьсот седьмой» или что-нибудь в том же духе.

Ирина, как выяснилось, этого Колю-Костю знала, и, видимо, ближе, чем Андрей, поскольку она тут же погладила его по бледной прыщавой скуле, сказала, что он загорел и возмужал, и пожаловалась на своего нелюбезного кавалера, который только и знает что думает и думает, нет чтобы развлекать даму.

— Старче, ты не прав, — авторитетно заявил Коля-Костя, накрывая руку Андрея своей, горячей и мокрой. — Знаешь, что сказал один мой друг одному своему другу, и, между нами, рекордсмену мира? «Старче, — он сказал, — если бы я, как ты, имел одну-единственную извилину в мозгу, я бы тоже был великим спортсменом». Компрене ву?

— Уи, же компран, — бойко подхватила Ирина.

Андрей попытался сбросить цепкую руку Коли-Кости и мрачно поинтересовался, не заехал ли рекордсмен в морду своему нахальному другу.

— Грубо, старче, это грубо. — Коля-Костя по-прежнему цеплялся за Андрея, и пульс его трепетал с лихорадочной заячьей частотой. — Ты пойми, не надо быть мыслителем. Надо знать, чего хочешь. И вся игра. Наш общий друг Павлик Соколов не слишком большой мыслитель, но ты, старче, перед ним щеночек, компрене ву?

Андрей почувствовал, что вот сейчас он отпечатает свой кулак тютелька в тютельку посередине веснушчатой переносицы Коли-Кости, и друзья Ирины, члены совета кафе, вынуждены будут оставить свой пост, чтобы препроводить его под мышки к двери. Дабы этого не произошло, он заслонился от вожделенной переносицы краешком бокала, залпом допил коктейль, взял в рот ломкую пластинку льда, и у него свело зубы.

Потом он посмотрел на Ирину и не узнал ее. Она вцепилась в край стола и выставила голые острые локти, и округлила глаза, и сжала рот так крепко и сердито, что он сделался белым комком с красной каймой помады. И весь этот смешной гнев адресовался несчастному Коле-Косте.

— Ты больно умный, — прошипела она. — Все вокруг дураки. Разговорился тут, мыслители, не мыслители. Топай отсюдова.

Коля-Костя сожалительно улыбнулся Андрею, пожал за неимением плеч шеей и отошел.

…У входа в метро Андрей распрощался с Ириной.

— Вы вот что, — сказала она. — Вы позвоните мне на работу. С десяти до пяти. Завтра позвоните, ладно?

— Стоит ли? — Он изобразил ироническую усмешку. — Разве я конкурент вашему другу?

Ее взгляд ничуть не замутился.

— Это вы про Павлика? И не думайте ничего, пожалуйста. Я просто не хотела вам говорить. Как раз сегодня мы с ним поссорились, и, наверное, на всю жизнь. Что делать, я люблю, когда меня уважают, а Павлик меня очень, очень оскорбил. Это я вам неправду сказала, что мне надо у него прибраться. просто у меня там остались кое-какие вещи. Так что даже не думайте, позвоните, и все. Я буду ждать.