— Тебе помочь, матушка? — раздался рядом со старицей исполненный обеспокоенности и заботы голос инока Георгия. — Ты себя хорошо чувствуешь, не утомилась на службе? Может к тебе нашего доктора — отца Дионисия позвать?
— Спаси тя Христос, внучик! — улыбнулась мать Селафиила. — Всё хорошо! Я тут просто задумалась немного, старые годы свои вспомнила, постриг свой, манатейный…
Именно этот постриг из всех трёх своих — иноческого, мантийного и великосхимнического — наиболее запомнился матери Селафииле своей особенной неповторимой атмосферой вселенскости совершающегося события — смерти земного человека и духовного рождения «земного ангела» — монаха.
Как и положено по чину «пострижения в мантию», совершался постриг во время совершения Божественной Литургии и, поскольку монашеская жизнь общины отца Иринарха протекала втайне от мира, то и сама литургия совершалась глубокой ночью.
В ту ночь впервые инокиня Мария увидела сестёр общины в своих обычно запрятанных по сундукам монашеских облачениях, специально одетых в честь торжественного события — приобщения «к святой дружине» монашествующих ещё одного «воина».
Мария смотрела и не узнавала в окруживших её строгих монахинях, в чёрных мантиях и клобуках напоминающих закованных в доспехи рыцарей, тех привычных её глазу сестёр, которых обычно она лицезрела в простых полотняных платочках, пёстреньких ситцевых платишках и поношенных бабьих «кацавейках».
Только проглядывающие из глубины сестринских глаз любовь и искреннее сердечное сопереживание не давали ей потерять ощущение внутренней близости и родства с этими «небесными человеками».
Даже еле удерживающую связь с земным миром, лишь поблескивающую вспышками уходящей телесной жизни во всё ещё ясных мудрых глазах, древнюю «амму» Афанасию, по её требованию и благословению настоятеля, осторожненько перенесли со одра из келии и усадили в принесённое специально для неё креслице около амвона.
— Иринарх! — еле слышно позвала она перед началом службы отца архимандрита.
— Что, матушка? — бережно наклонился к ней любящий духовный сын.
— Иринарх! Я буду её восприемницей! — прошептала из глубины величественно-траурного схимнического кукулия старица.
— Матушка! — удивился отец Иринарх. — Сколько же времени ты сможешь вести её?
— А ей дольше и не надо, — еле слышно ответила схимонахиня, — других сестёр она давно переросла! А после меня у неё старицы уже не будет… Будут только старцы…
— Как благословишь, матушка, — смиренно ответил архимандрит.
— Что пришла еси сестро, припадая ко святому жертвеннику, и ко святей дружине сей? — спокойно-торжественно вопросил отец Иринарх поднятую им с пола инокиню Марию, оставшуюся лежать на амвоне после последнего, положенного ею по чину пострига, поклона.
— Желая жития постнического, честный отче! — искренне осознавая смысл произносимых ею уставных слов, ответствовала инокиня.
— Желаеши ли сподобитися Ангельскому образу, и вчинена бытии лику инокующих? — вновь задал положенный вопрос отец архимандрит.
Желает ли она сподобиться «ангельского образа»?
С самого детства это желание не оставляло её в течение пятидесяти лет исполненной множества скорбей и треволнений мирской жизни.
Сколько раз в самые, казалось бы, счастливые периоды её семейной жизни, когда, с точки зрения мирской женщины, всё было хорошо, Машенька, Маша, Мария Никитична тихо плакала втайне от близких, вспоминая те краткие моменты непередаваемого счастья единения с Богом в Его неизреченной Любви, которые она пережила в недолгие дни её детского «послушничества» в монастыре.
И теперь перед глазами её встал улыбающийся «Красивый Мальчик», явившийся ей в сонном видении перед замужеством, и она словно снова услышала Его слова:
— Хочешь стать монахиней во Имя Моё?
— Ей, хочу, Господи! — воскликнула тогда во сне Маша.
— Тогда помни заповедь монаха: «Дай кровь и приими Дух!» Принеси в жертву плоть и обретёшь святость души, не держись за земное — взойдёшь на Небо! Придёт время, и монашеский постриг тебя не минует!
— Слава, Тебе, Христе Боже, исполняешь ты обещание Своё, — возблагодарила инокиня Мария из глубины сердца «Красивого Мальчика», и со всей полнотой сердечного чувства произнесла:
— Ей, Богу содействующу, честный отче!
— Отрицаешься ли мира и сущих в мире по заповеди Господней?
— Ей, честный отче!
— Схранишь ли себя в девстве и целомудрии…
— Ей, Богу содействующу, честный отче!
— Сохранишь ли даже до смерти послушание…
— Ей, Богу содействующу…
— Пребудешь ли до смерти в нестяжании…
— Ей, Богу содействующу…
— Претерпиши ли всякую тесноту, и скорбь иноческого жития, Царствия ради Небесного?
— Ей, Богу содействующу, честный отче!
— Сестра наша, Антония, постризает власы главы своея, в знамение отрицания мира, и всех яже в мире, и во отвержение своея воли и всех плотских похотей, во имя Отца и Сына и Святаго Духа: рцем вси о ней, Господи помилуй!
То, троекратно пропетое сестрами в момент её пострижения «Господи, помилуй», прозвучало таким неизреченным, глубинным плачем о умирающем в это мгновенье мирском человеке, что только тот, кто хотя бы раз присутствовал при этом дивном священнодействии, способен хоть отчасти представить себе, что испытывала в тот миг рождающаяся вновь монахиня Антония.
Это пение врезалось в её память навсегда.
— Что ти есть имя, сестро?
— Антония…
— Спасайся о Господе!