23 июля 1988 года

Мэйн-стрит казалась вымершей. Солнце жадно вылизало тротуары огненным языком, и единственным звуком, доносившимся из окон немногочисленных работающих учреждений, был монотонный шум кондиционеров. Окна закрытых галерей, ювелирных и антикварных магазинов безучастно взирали на пустынную улицу. Смятый клочок бумаги, подхваченный порывом горячего ветра, лениво поднялся в воздух и аккуратно лег на верхушку пальмы, лентовидные ветви которой свисали, казалось, прямо с раскаленного неба.

Жара началась в конце апреля, но тогда она была как мягкое пианиссимо далекой песни, а сейчас каскады фортиссимо обрушивались на головы редких прохожих, загоняя их в уютную тень и прохладу домов.

Лиз сидела за столом в своем личном кабинете, где безостановочно работали мощные кондиционеры, поддерживая вполне комфортную температуру.

Обстановка комнаты свидетельствовала о процветании галереи и ее хозяйки. На полу мореного дуба лежал ковер мягких пастельных тонов, вытканный умельцами из племени навахо. В уютном уголке у окна, выходящего в сад со скульптурами, стояли диван от Миса ван дер Роэ и два барселонских кресла. Стены кабинета украшали картины из личной коллекции Лиз — Шнабель, Ротко, Вархоль, Горман, Шолдер, Ли и несколько холстов Алана. Картины приобретались по сходным ценам в течение десяти лет и превосходно смотрелись на фоне молочно-белых стен.

— Проклятие, взгляни на это. — Лиз с отвращением швырнула на пол сложенный лист. Если бы она верила в приметы, то, несомненно, решила бы, что вскоре ее ждет какое-то несчастье. На глянцевой бумаге было рельефно отпечатано приглашение, а на вкладыше — цветные репродукции картин и скульптур, которые будут представлены на гала-выставке, приуроченной к десятилетию картинной галереи Лиз.

Рик Мейсон в великолепном летнем костюме от Армани, спокойный, хладнокровный, мгновенно подался вперед, успев поймать приглашение, прежде чем оно коснулось пола.

Лиз заметила, как расширились от удивления глаза помощника.

— Тут есть одна забавная деталь. — Рик вернул ей приглашение, и она снова пробежала текст, не веря тому, что читает.

ЛИЗ КАНТ

имеет честь пригласить Вас

на гала-выставку,

посвященную десятилетию…

— Может, кто-то из конкурентов и пишет мою фамилию именно так, но мне еще ни разу не случалось видеть, чтобы ее перевирали подобным образом, да к тому же в трех тысячах экземпляров. Такие приглашения, как правило, оказываются в мусорных корзинах.

Лиз покосилась на белоснежный картон, который час назад доставили из типографии, и застонала.

— Не могу поверить, что никто не заметил ошибки. А я не удосужилась взглянуть на сигнальный оттиск.

— Людям свойственно ошибаться, Лиз. Разумеется, эту работу мы оплачивать не будем. Типография переделает заказ. Стоит ли расстраиваться?

— Просто ты не знаешь этот бизнес так, как знаю его я. Сплетни, грязные инсинуации — обычное явление в нашем кругу. История с приглашениями наверняка уже ходит по Скоттсдейлу, а сегодня вечером о ней узнают и в Манхэттене.

Она замолчала, осознав, что Рик не может понять ее чувства.

Избрав на втором курсе колледжа историю искусств, Лиз мечтала стать знаменитым дилером произведений живописи. Десять долгих лет она отказывала себе во всем, пока не собрала достаточно денег и не открыла собственную галерею. Да и потом ей приходилось работать по семьдесят — восемьдесят часов в неделю, чтобы упрочить свой успех и успех художников, которых она представляла.

Но для Лиз это были муки рождения желанного ребенка. Она наслаждалась, неся красоту в мир, который день ото дня становится безобразнее, где благоденствуют преступники, где господствует ничем не оправданная нищета. Юбилейная выставка должна стать венцом ее усилий, грандиозным событием, о котором напишут ведущие искусствоведческие журналы.

Зачатое честолюбием, вскормленное жаждой успеха, ее дело теперь достигло блистательной зрелости. В мире искусства, где люди платят бешеные деньги, чтобы попасть на престижные выставки Нью-Йорка, Лондона и Парижа, она совершила невозможное — гора коллекционеров пошла к Магомету ее галереи, расположенной в курортном городке.

— Придется изъять приглашения с почты, — сказала Лиз, — пока их не получили наши клиента. Думаю, мы еще успеем.

— И пусть хозяева типографии ускорят переделку заказа, если хотят и дальше получать от нас работу, — предложил Рик.

Лиз покачала головой.

— Это не самое страшное. Взгляни на приглашения к октябрьским номерам «Искусства Юго-Запада» и «Артньюс».

Она порылась в куче бумаг на столе, где обычно царил идеальный порядок, нашла два глянцевых листка и протянула их Рику. На них были репродукции четырех последних работ Алана Долгой Охоты.

— Вполне нормальные изображения.

— Посмотри еще раз. Цвета размыты, — горячо заговорила Лиз. — У Алана нет размытых цветов! А просить издателей улучшить качество цветоделения слишком поздно, октябрьские номера журналов уже пошли в тираж.

— Потребуйте возмещения убытков, — пожал плечами Рик.

— Если ты собираешься посвятить свою жизнь торговле произведениями искусства, то должен свыкнуться с мыслью, что не все проблемы в нашем деле решаются с помощью денег. Эти репродукции — варварство по отношению к Алану и его творчеству. Я не смогу убедить коллекционеров, не говоря уж о музеях и владельцах галерей, что эта размытость — следствие типографского брака.

Она замолчала, чтобы достать сигарету из лежавшей на столе открытой пачки. Она давно уже собиралась бросить курить, но в последнее время стала дымить еще чаще, чем обычно.

Подавая ей зажигалку, Рик как бы невзначай коснулся руки Лиз и вопросительно заглянул ей в глаза. Возник странный интимный момент, нарушивший субординацию отношений босса и служащего.

— Вы же знаете, что я сделаю все возможное, — сказал он, — и верну приглашения в типографию. Что касается репродукций, то я не заметил никаких неполадок с цветом, думаю, на это вообще не обратят внимания. Кроме того, я видел несколько присланных на выставку картин. Должен заметить, что художники превзошли самих себя. Гарантирую, шестнадцатого октября покупатели выстроятся в длинную очередь. Так что не стоит переживать.

Лиз тяжело вздохнула. Рик ее озадачил. Она была убеждена, что его интересуют только деньги, но сейчас он вдруг проявил сочувствие и предстал в совершенно новом свете. Впрочем, ее чувства к Рику не играют никакой роли, гораздо важнее, как к нему относятся клиенты. А они, кажется, ему доверяют, о чем говорят рекордные суммы его продаж.

— Ты прав, — ответила Лиз. — Я слишком реагирую на всякие мелочи. Прости, что я использовала тебя, как громоотвод.

— Мне это доставило удовольствие. — Рик поднялся со стула. — Если у вас все, то я, пожалуй, пойду.

Он собрал в кучу негодные приглашения, играючи поднял гору картона, и Лиз заметила, как под пиджаком вздулись крепкие мышцы.

— На сегодня все. Спасибо тебе, Рик.

Закрыв дверь, она подумала, что переживающий за дело Рик — очень привлекательный мужчина. Но он не идет ни в какое сравнение с Аланом.

С Аланом вообще никто не может сравниться.

Марианна Ван Камп о мужчинах не думала. Да и обстановка в ее квартирке с голыми стенами была далеко не элегантной. Последние три года она изо всех сил старалась жить на те крохи, которые удавалось зарабатывать искусством. Решившиеся на такой подвиг художники обычно голодали в мансардах или бежали на Таити.

Расхаживая по тесной мастерской, Марианна глядела битый час на чистый холст, который доказывал ее неспособность создать нечто стоящее. Пережитые невзгоды и лишения нисколько не возвысили ее искусство. Какая же она кляча! Чертовски трудно сосредоточиться на живописи, когда нужно постоянно волноваться о том, как оплатить счета и не остаться голодной. Зажмурившись, она ждала, когда же наконец снизойдет вдохновение.

Когда Марианна приехала в Феникс и собралась рисовать пейзажи, выяснилось, что ей больше известно, как выглядит интерьер бара, чем выжженное солнцем плоскогорье или притаившийся в красных скалах каньон. Тогда она стала копировать фотографии из «Аризона Хайуэйз». Но когда она пыталась сбыть эти пейзажи на любительской выставке, кто-то сказал ей, что фотографии в журналах защищены авторским правом и копировать их противозаконно.

Марианне совсем не улыбалось в довершение всех бед иметь дело с парнями в синей форме, и пришлось снова перекроить скудный бюджет. Каждый месяц один уик-энд она посвящала разъездам по Аризоне. После возвращения домой стоило ей закрыть глаза, как в голове возникали картины увиденных пейзажей. Оставался пустяк — перенести их на холст.

Но не сегодня.

Ее все время преследовал страх, что в один прекрасный момент вдохновение уйдет навсегда. И, кажется, именно сегодня этот момент наступил. Девушка зажмурилась, сморщила вздернутый нос и сжала полные губы. Проклятие! В голове не было ничего, как на набережной Рио-Гранде, выметенной дворником-эмигрантом. Марианна запаниковала. Вдруг она потеряла способность рисовать?

— Встряхнись! — приказала она себе, и ее глуховатый голос заполнил крохотную спальню, служившую одновременно мастерской.

Круто повернувшись, она пошла в ванную, ополоснула лицо холодной водой, стараясь не замочить искусственные ресницы, прошлась расческой по золотисто-платиновым кудрям. Такой цвет волос встречается очень редко, да и то только у детей. Но химия всемогуща. Однажды Марианна попыталась тем же раствором покрасить волосы на лобке. Дело кончилось визитом к гинекологу, болью, стыдом и изрядной суммой за визит. Она поежилась.

Двадцать минут спустя она уже ехала в стареньком «датсуне» по улицам Феникса. Стекла были опущены, и раскаленный воздух обжигал ей лицо и руки. Кондиционер не работал, да и сама машина была на последнем издыхании. Марианна старалась не думать о возможной поломке, чтобы не накликать несчастья.

А несчастья подстерегали на каждом шагу и делились на мелкие (износились последние колготки, пропиты в баре остатки денег) и средние (машина сломалась окончательно, не продано за месяц ни одной картины). Но главное несчастье уже маячило на горизонте и подстерегало ее, как айсберг, преградивший путь «Титанику».

Марианне только что стукнуло тридцать шесть, время стремительно уходит, а она еще не замужем, хотя всегда мечтала иметь детей и надежного спутника жизни. Однако мечта становилась все более призрачной. Как бы хорошо ни справлялась она с мелкими и крупными неприятностями, они все равно окажут разрушительное воздействие на ее жизнь. Мечты так и останутся мечтами.

Подъехав в дому Арчер Гаррисон, она подавила в себе обычную зависть. Нелегко быть лучшей подругой женщины, у которой есть все: унаследованные миллионы, красивый муж, талант скульптора.

Марианна выключила зажигание, помедлив, вышла из машины в невыносимую жару и двинулась к входной двери.

В мастерской перед неоконченной скульптурой стояла высокая стройная женщина, под хрупкой внешностью которой угадывалась скрытая сила. Арчер Гаррисон была охвачена радостным волнением. Наконец-то ее руки и душа, ее мастерство и творческий дар гармонично объединились, создав, надо признать, нечто вполне приемлемое. Она отступила на несколько шагов и внимательно оглядела трехфутовую скульптуру женщины из племени навахо. Обычно Арчер работала с малыми формами.

От своих предков — филадельфийских аристократов — она унаследовала красивый овал лица, серьезные серые глаза и огромное состояние. Как говорится, родилась с серебряной ложкой во рту. Но это обстоятельство не испортило девушку, она никогда не считала — раз у человека много денег, то он лучше других. Мерилом для Арчер был талант. Поэтому ей, как она искренне думала, еще очень далеко до идеала.

Подойдя к скульптуре, Арчер стала внимательно изучать лицо. Может, сделать скулы пошире? Пожалуй. Отщипнув от глиняного блока кусочек, она уверенными движениями наложила массу на нужные места.

Хотя на рабочем столе не было недостатка в инструментах, Арчер по возможности старалась обходиться пальцами, ногтями и ладонями. Эти прикосновения давали ей ощущение связи с ее творениями.

Следующие полчаса она увлеченно работала, потом снова отступила на несколько шагов и с удовлетворением осмотрела скульптуру. Ни убавить, ни прибавить. Можно, конечно, поработать над ней, но лучше она уже не станет. Арчер вытерла руки о фартук, и тут же загудел домофон.

— Кто там?

— Это я, — раздался голос Марианны.

— Привет. Я в мастерской. Иди к боковым воротам, сейчас я тебя впущу.

Обойдя фасад в испанском стиле, Марианна нашла маленькую дверь в оштукатуренной стене. Резкий сигнал дал знать, что она может войти. Внутри Марианна оказалась в настоящем оазисе. На участке в пол-акра росли высокие деревья, зеленела шелковистая трава, а маленький искусственный водопад и сине-голубой бассейн создавали иллюзию прохлады. Но то была лишь иллюзия.

Арчер ждала ее у входа в мастерскую.

— Извини, я без предупреждения, — нерешительно произнесла Марианна с явным техасским акцентом.

— Ты пришла очень кстати. — Арчер распустила пепельные волосы. Во время работы она всегда зачесывала их назад и завязывала в «хвост». Несмотря на испачканные глиной джинсы и старую рубашку, она выглядела дебютанткой. — Только вот закончила. Что ты на это скажешь?

Индианка была выполнена в движении, широкая юбка закручивалась вокруг ног. Глина не высохла, и скульптура казалась живой.

— Как всегда, потрясающе, — ответила Марианна.

Она всегда удивлялась неиссякаемой фантазии Арчер. Ну почему в ее голове постоянно рождаются новые идеи? Откуда она их берет?

— Спасибо. Я выставлю ее в ноябре в музее искусств Санта-Фе и отправлю туда свои лучшие вещи. Подожди минутку, я только накрою скульптуру и уберусь, а потом мы что-нибудь выпьем.

Арчер работала быстро и красиво. Ни одного лишнего движения. Пока она занималась своим делом, Марианна осматривала мастерскую.

Это было идеальное место для работы с высоким потолком и морем света. У одной стены — полки с глиной, толченой глазурью и арматурой, у другой — стеллажи с десятками скульптур разной степени готовности. Третью стену занимала маленькая, хорошо оборудованная кухонька, а четвертая стена была огромным окном.

— Готово. — Арчер вытерла руки. — Как насчет выпить?

— Я бы предпочла двойной бурбон.

— У тебя неприятности? — спросила Арчер, протягивая гостье стакан.

— Мягко сказано. — Марианна нахмурилась. — Мне нужно представить Лиз две картины к десятилетию ее галереи, а я пуста, как высосанная банка пива. Не понимаю, с чего я вообразила, что могу быть художницей?

— На самом деле ты так не думаешь.

— А что мне, черт возьми, думать?! Я дала себе на это три года, они почти прошли, ну и?.. Я до сих пор едва свожу концы с концами и если в ближайшие дни ничего не продам, то не смогу оплатить квартиру.

— Я с удовольствием одолжу тебе…

— Знаю, ты хорошо ко мне относишься, — прервала ее Марианна. — Но я ненавижу чувствовать себя бедной родственницей.

— Разреши помочь тебе. Пойми, для меня это очень важно. Лучше вложить деньги в твой талант, чем в акции какого-то ненужного мне предприятия.

— Есть кое-что еще. Нищета — не самое страшное. — Марианна достала смятую пачку сигарет и закурила. — Дело в искусстве. Кого я хочу одурачить? Я не имею к нему отношения. Дьявол! Когда я жила в Дель-Рио, то ни разу не была в картинной галерее. Помнишь, как мы с тобой в первый раз говорили о живописи? Тогда я думала, что пастель и гуашь — это какие-то блюда.

Марианна сделала очередной глоток. Она уже много рассказала Арчер о себе. О том, что незаконнорожденная, что так и не закончила среднюю школу, о своем неудачном замужестве, о человеке, который использовал ее исключительно как боксерскую грушу. Она буквально открыла свою душу. Почти.

Не осмелилась рассказать ей, что работала в Лас-Вегасе «девушкой из бара». Марианна употребляла это словосочетание вместо слова «проститутка». С помощью своего ремесла она собрала достаточно денег, чтобы приехать в Феникс. И сейчас, когда подступала нищета, она испытывала искушение вернуться к той жизни. Но стоило ей продать хотя бы одну картину, и она уже боялась, что может случайно встретиться с теми, с кем раньше спала.

Марианна ненавидела свое прошлое, страшилась его привлекательности и, чтобы избавиться от искушения, пыталась сосредоточиться на настоящем.

— Если я не напишу к шестнадцатому октября ничего стоящего, Лиз наверняка махнет на меня рукой. Наверное, она жалеет, что взялась меня представлять.

Арчер энергично покачала головой.

— Не глупи, Лиз верит в тебя.

— Мне бы тоже очень хотелось в себя поверить.

— Как ты можешь такое говорить? Не ты ли убеждала меня, что всю жизнь мечтала стать художницей?

Марианна беспомощно развела руками. Разве может Арчер, женщина, уверенная в себе, не знавшая неудач, понять, что такое постоянно жить на грани краха?

— Я уже решила. Если в ближайшее время дела не пойдут на лад, брошу все. Наймусь… наймусь на поденную работу. Поверь, есть вещи похуже, чем мытье полов в ночных кафе.

Арчер молча подошла к письменному столу, достала из ящика чековую книжку и, вырвав из нее листок, вложила в потную ладонь Марианны. Чек был на две тысячи долларов.

— Не вздумай отказываться, — предупредила она. — Помнишь, ты как-то прочла мне лекцию о визуализации желаний. Почему бы тебе не визуализировать свои картины на выставке шестнадцатого октября с табличкой «продано»?

Арчер с улыбкой проводила Марианну до ворот и продолжала улыбаться, пока старенький «датсун» не скрылся за поворотом. Решить финансовые проблемы Марианны было легко и приятно, а вот со своими трудностями справиться гораздо сложнее. Арчер задумалась. Они с Луисом немало испытали за двадцать четыре года совместной жизни, но последний год оказался самым тяжелым и неприятным.

Взглянув на часы, она поняла, что нужно торопиться, если она собирается принять ванну и переодеться к его возвращению. Последнее время они редко ужинали вместе. Их милый ритуал неумолимо уходил в прошлое, а ей не хотелось разочаровываться в семейной жизни.

Арчер, завернувшись в простыню, сидела перед зеркалом, когда услышала на лестнице шаги Луиса.

Муж был в прекрасном настроении и, обняв ее, промурлыкал:

— Мммм, как ты хорошо пахнешь.

Она внимательно изучала его в зеркале.

Свой высокий рост он скрывал слишком широкой одеждой. Светло-каштановые волосы серебрились на висках, прическа строгая и безупречная. Обычно он приходил с работы усталым и раздражительным, но сейчас больше походил на воина-триумфатора, нежели на измотанного пятидесятилетнего служащего.

— У меня прекрасная новость! — объявил он.

— Ты рассказывай, а я буду одеваться.

— Стива Карпентера сегодня хватил сердечный приступ! — радостно воскликнул Луис.

Арчер раскрыла глаза от изумления. По словам Луиса, Стив, руководитель одного из отделов «Уорлд Бизнес Электроникс», был его близким другом.

— И чему же ты радуешься? Мне казалось, он тебе нравится.

— Конечно, — снимая пиджак и развязывая галстук, пропел Луис. — Радость моя, Стив — стреляный воробей. У него небольшой приступ стенокардии, и скоро он будет в полном порядке. Но фирме нужен действующий, а не лежащий в больнице начальник отдела. — Луис сделал многозначительную паузу. — Эту должность получил я.

Двадцать пять лет он медленно и упорно поднимался по служебной лестнице, мечтая стать руководящим работником крупной фирмы с тех пор, как получил в университете магистерскую степень по менеджменту. Арчер хотелось бы разделить его радость, но она догадывалась, что «прекрасная новость» потребует жертв от нее. Каждое его повышение по службе влекло за собой новые обязанности, переезд в другой город, отчуждение от старых друзей, которые сразу становились подчиненными Луиса.

И всегда это вредило Арчер как скульптору. Сколько раз она оборудовала великолепную мастерскую, обрастала связями, чтобы потом бросить все псу под хвост, как только на профессиональном горизонте Луиса маячило новое повышение. Их пребывание в Скоттсдейле оказалось самым долгим и относительно стабильным, что благоприятно сказалось на ее мастерстве.

— Ты не хочешь меня поздравить? — изумился он.

Арчер заставила себя улыбнуться.

— Разумеется, дорогой. Я прекрасно знаю, что это для тебя значит. Но мне интересно, чем твое повышение обернется для меня.

Луис недовольно сдвинул брови.

— Любая жена переживала бы за своего мужа. Ведь повышение означает рост зарплаты, не говоря уже о привилегированных акциях и баснословных премиях в конце года.

Повернувшись к нему спиной, она надевала бюстгальтер. Будь она проклята, если начнет ругаться с ним в голом виде. Видимо, он понял, что она приготовилась к обороне.

— О черт, извини, не стоило заговаривать о деньгах. Но, видишь ли, у меня не было богатого папочки и приходилось трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь.

Арчер глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Этот номер у него не пройдет. Последнее время он все чаще бередит старые раны, которые, как она наивно полагала, давно затянулись. Да, она богата, но вышла замуж за Луиса, хотя семья всячески противилась этому браку. Деньги для нее значили мало. Она ценила людей за другие достоинства.

Однако Луис почему-то так и не смог простить ей того, что она родилась на солнечной стороне улицы. С его точки зрения, это был непростительный грех.

— Может, не станем портить друг другу нервы? — предложила она. — Лучше отметим твое повышение. Пойдем в хороший ресторан, устроим праздничный ужин. Как ты на это смотришь?

Его лицо разгладилось.

— Прошу прощения, но я разволновался и забыл сказать, что у меня совершенно нет времени. Надо принять все дела Стива. Я приехал домой перекусить и сообщить тебе кое-что.

— Что именно?

— Стив должен был семнадцатого октября ехать в Гонконг. Мы закрываем там наши предприятия.

— Почему? Я слышала, они приносили неплохую прибыль.

— В Гонконге цена труда подскочила до пятнадцати долларов в день, а в Мексике за ту же работу можно заплатить два доллара. Как обычно, все упирается в деньги.

— И насколько затянется твоя командировка?

Надев футболку, Арчер опять села к зеркалу, чтобы с помощью кремов избавиться от морщин, спутников тревоги и беспокойства.

Луис в это время менял рубашку.

— Поездка займет шесть месяцев, плюс-минус несколько недель. Три месяца в Гонконге, потом еще три месяца в Гвадалахаре и Хуаресе. А поскольку ты любишь путешествовать, думаю, командировка станет настоящим праздником. Это будет грандиозный бал.

— Скорее длинная попойка. Но я вряд ли смогу поехать. В ноябре откроется моя выставка в Санта-Фе. Ради такой выставки многие художники готовы заложить душу дьяволу. Ты же не хочешь, чтобы я отказывалась?

Арчер умоляюще протянула к нему руки.

— А как же я? Какого черта делать мне? Остаться дома и упустить шанс, который выпадает раз в жизни?

— Конечно, нет. Только подумай немного и обо мне. Двадцать четыре года я всегда была рядом с тобой. Неужели теперь я не имею права посвятить эти шесть месяцев себе?

Арчер закусила губу. Час назад, отстаивая творческую жизнь Марианны, она не предполагала, что будет вынуждена отстаивать и свое право на творчество.

— Черт возьми, Арчер, ну какое значение имеют для тебя шесть месяцев?

— Если я уеду из города, подведу Лиз, музей и другие галереи, которые рассчитывают получать мои работы регулярно, то через полгода не смогу запросто начать все сначала. Меня уже не будут принимать всерьез.

— Не сказал бы, что ты сильно нуждаешься в деньгах. — В голосе Луиса появились обвиняющие нотки.

— Ты прав. Я бы делала скульптуры даже бесплатно. Я не только хочу, я должна это делать. У меня за плечами часть жизни, и все время я жила для других — для родителей, для тебя, для наших сыновей. Впервые я имею шанс сделать что-то для себя.

— Я думал, тебе нравится быть женой и матерью.

— Да, нравится. А еще мне нравится быть художником! Я хочу достичь большего, уж ты-то должен понимать это лучше других.

Луис быстро подошел к ней, взял ее за руки, заглянул в глаза.

— Но я хочу, чтобы мы поехали вместе. Ты — моя жена и должна быть рядом. Ты мне нужна.

В спальне повисла гнетущая тишина. Арчер поразило искаженное волнением лицо мужа. Он все сильнее сжимал ее руки.

— Ну, пожалуйста, дорогая. Это так много для меня значит.

Еще немного, и она не выдержит, сдастся.

— Если бы ты попросил меня об этом полгода назад, я без колебаний отправилась бы с тобой хоть на край света. Но ни один художник, если он в здравом уме, не откажется от участия в музейной выставке, особенно, если там одновременно будет такой художник, как Роман Де Сильва.

— Понятно. Ты уже все решила, — неожиданно капитулировал Луис.

Капитуляция не доставила ей никакого удовольствия, она не любила разочаровывать мужа.

— Это ведь не конец света.

— Конечно, не конец, — ответил он, поворачиваясь к ней спиной.

— Я уже ездила с тобой на эти увеселительные прогулки, и что? Ты все время занят, у тебя нет свободной минуты.

Луис достал из шкафа пиджак и, тщательно избегая ее взгляда, перекинул его через руку. Он вел себя, как ребенок, которого отчитала строгая мать.

— Я скажу секретарше, пусть закажет только один билет.

Арчер почувствовала, что ее решимость дала трещину.

— Давай хотя бы откроем бутылку шампанского и отметим твое повышение, — предложила она.

— У меня уже нет времени, — неожиданно улыбнулся он. — Может сделаем это, когда я вернусь?

— Буду тебя ждать.

— Кажется, я зря устроил сцену. Черт, в конце концов, это всего несколько месяцев. На Рождество я обязательно приеду.

В его голосе прозвучали давно забытые юношеские интонации.

— Неужели ты не понимаешь, что я тебя люблю и очень рада за тебя?

Улыбнувшись в ответ, она подошла к нему и обняла. От него пахло крепким мужским одеколоном. Запах был незнакомым и очень сексуальным. Целуя Луиса, она пожалела, что у них слишком мало времени. Он тоже нехотя разжал руки.

— Прости, дорогая, но я опаздываю.

Он ушел так быстро, что она даже не успела ответить.

Вернувшись к туалетному столику, она взглянула на себя в зеркало. Будущее, которое сегодня утром казалось ей надежным и предсказуемым, стало вдруг ускользать. Арчер почувствовала, что теряет равновесие, будто ее мир внезапно рухнул.