Еще с тех времен, когда он сам был кадетом на Железной Твердыне, командир Тер Рошах начал вести дневник.

"Бывают моменты, — писал он, — когда безнадежная усталость охватывает тебя, а в мозг вползает серая и тоскливая скука. Именно тогда я начинаю думать, что старость — самое худшее, что может поджидать воина. То, что ты стар, но по-прежнему жив, с одной стороны, вызывает почтение, ибо служит самым убедительным доказательством твоего боевого мастерства и заставляет предполагать, что за твоими плечами немало выигранных сражений. С другой стороны, сам ты явственно видишь суетность всего. Твоя жизнь сведена к маленькому кусочку металла, что болтается на груди, — знаку, что твое время уже миновало. И единственное, чем ты можешь по-настоящему послужить своему Клану, — предложить себя в качестве пушечного мяса, если надо сломить оборону очередного врага, загнанного в угол.

Может быть, для меня это было бы лучшим выходом. Тем не менее я здесь, на Железной Твердыне. Что-то во мне противилось тому, чтобы просто так взять и расстаться с жизнью. Внутренняя гордость. Ведь не для того же я столь многое сделал, чтобы преуспеть? И преуспел, теперь я могу себя с этим поздравить. А последнюю службу Клану я еще сумею, как мне кажется, сослужить. Я могу быть полезен. У меня большой опыт, и я могу поделиться им с молодыми. Я могу научить их воевать и выживать. Даже это последнее пополнение. Я смотрю на них и удивляюсь: как можно быть такими? Впрочем, может быть, именно таким и я был когда-то? Мне трудно их судить. Ведь это всего лишь вторая моя группа. Подозреваю, что и та, первая, на данном этапе была точно такой же — желторотые неоперившиеся юнцы. Не помню.

Все-таки распоряжаться судьбой дюжины сибов — это страшная ответственность. Порой я предпочел бы быть простым офицером-инструктором, Сокольничим, ведь вся его задача сводится к обучению группы, которая постепенно становится все меньше и меньше. Три года — достаточный срок, чтобы увидеть, как сиб превращается в воина. Некоторые считают, что три года это слишком много, следовало бы просто брать юнцов и сразу сажать в боевые машины, давая лишь минимум необходимых знаний и навыков. Это якобы позволит Клану быстро увеличить численность вооруженных сил и решить извечную проблему нехватки кадров. Лично я с этим не согласен. Еще Керенский предупреждал нас, что нельзя воевать расточительно. Иначе зараза расточительности не замедлит распространиться по всей структуре общества. Именно это привело триста лет тому назад к краху Звездной Лиги, концу золотого века в истории человечества и в результате к созданию Кланов. Ускоренная подготовка воинов есть форма расточительности. Единственно, к чему она приведет, — к ослаблению боевого духа. В конечном счете она навсегда поставит крест на возможности достижения цели, ради которой были созданы Кланы.

Так или иначе, но я здесь. Вместе с юнцами, которых должен обучать. И с этой чертовкой. Сокольничим Джоанной. Ее вызывающее поведение, взгляды, которыми она награждает, — все в ней указывает на то, что меня она воспринимает как престарелого вояку, сплошь покрытого шрамами, морщинами и орденами, но так и не поумневшего. Я знаю, Джоанна не согласна ни с чем, что исходит от меня. Даже когда она молчит, от ее молчания так и веет несогласием. В своем гневе и высокомерии она неподражаема. Ни в ком из воинов я никогда не встречал ничего подобного. За исключением, быть может, Рамона Маттлова.

Джоанна на Железной Твердыне не навечно. Со временем она вернется в строй. Думаю, ее это порадует. Джоанне так не терпится завоевать Родовое Имя, что она готова на все. И я уверен, она его завоюет. Но до поры до времени ей придется оставаться здесь. Ее назначение в учебно-тренировочный лагерь — наказание. Следовательно, главная задача Джоанны здесь — примерным поведением и трудом загладить свою вину. Не знаю причин, по которым Джоанна оказалась здесь, я ни разу не заглядывал в ее личное дело — мне это неинтересно, — но я могу со всей ответственностью заявить, что в чем бы ни заключался ее проступок, своей отличной службой Джоанна завоевала право на возвращение в строй. Никогда ни один офицер не заслуживал от меня таких положительных отзывов, как Сокольничий Джоанна. Все время, за исключением одного глупого случая с убийством Сокольничего Эллиса, когда Джоанна поддалась эмоциям, ее служба была безупречной. Кроме того, в поединке с Эллисом она победила, что в высших инстанциях будет учитываться в первую очередь. Клану нужны такие воины, как Джоанна, и высшее командование это отлично понимает.

Жаль, конечно, что она уйдет из моей команды. Если не брать в расчет ее жесткость, особенно в обращении с кадетами, лучшего инструктора, чем она, я на своем веку не видел. Джоанна и в самом деле ненавидит своих подопечных. Это не поза, не напускная злобность, к которой иногда прибегают инструкторы якобы для пользы дела. Джоанна, сама высочайший профессионал, требует того же и от группы, заставляя сибов выкладываться до конца. И что хуже всего — она ненавидит в этом лагере ВСЕ и свою злость вымещает на всех подряд.

Я никогда не считал секс запретной темой для обсуждения. Я согласен, что секс в жизни воина не играет сколько-нибудь значительной роли. Если бы существовали препараты, полностью подавляющие половое влечение, я с готовностью рекомендовал бы их для наших воинов. Какая нам, воинам, польза в потребности к совокуплению? К продолжению рода это не имеет отношения. Если и родится у воина вольнорожденный ребенок, то ему никогда не войти в нашу касту. И, будучи физически более здоровым (хорошие гены отца), в отличие от прочих вольнорожденных сверстников, он всегда будет чувствовать себя изгоем. Спрашивается, кому от этого польза? Никому. Тогда зачем нам секс? Генетические программы, поддерживающие нашу касту, дают куда лучшие результаты, нежели воспроизведение рода естественным путем. Мы не можем ждать милостей от природы — так говорил еще Керенский.

С другой стороны, когда я был молод и агрессивен, я ни на миг не был свободен от зова плоти. Даже сейчас, в моем-то возрасте, нет-нет да и случаются моменты, когда появляется искушение воспользоваться моей привилегией и вызвать к себе кого-нибудь из подчиненных. Вызвать и удовлетворить желание. Молча. А иногда, когда я нахожусь в особенно скверном настроении, даже возникает соблазн позвать к себе Джоанну. Впрочем, полагаю, этого никогда не случится. Я не хотел бы с ней совокупляться.

Самое смешное, что поддайся я искушению, она бы прислала ко мне кого-нибудь из сиб-группы, несмотря на всю ненависть, которую Джоанна к ним испытывает. И несмотря на ее собственную сексуальную ненасытность, на мой взгляд несколько превосходящую ту, что подобает воину. (Кстати, не секс ли виной тому, что Джоанна очутилась здесь?) Прикажи я ей, и Джоанна беспрекословно отправилась бы ко мне в постель. Но по собственной инициативе — никогда. Сама она предпочитает кадетов: старость она не выносит еще больше, нежели некомпетентность.

Я читал, что были времена, когда мой возраст, — а мне сорок два года, — не считался глубокой старостью. Да что далеко ходить — в прочих кастах тоже так. Но здесь, среди воинов, я выгляжу живым ископаемым.

Впрочем, что это я? Старость имеет свои преимущества. Можно говорить, что. ты думаешь. Можно делать ЛЮБЫЕ заявки в бою, именуемом жизнью. И то, что я жив, доказывает по крайней мере, что этот Спор Благородных я до сих пор выигрывал.

Продолжу. Лучше писать, чем спать. С некоторых пор я боюсь спать, ибо сон приносит с собой кошмары: мне снится, что я сделался никому не нужен. Обстоятельства меняются от кошмара к кошмару, а результат всегда один и тот же — я просыпаюсь, а ощущение безнадежности остается.

Помимо Джоанны упомяну еще кадета по имени Эйден. Из всей их сиб-группы он более всех напоминает своего генетического отца Рамона Маттлова. Он и еще одна молодая женщина. Марта. С Мартой проблем нет. У нее отличная подготовка. Если кто из этой группы и добьется успеха, так это Марта, я уверен. Но ее глаза… У Маттлова был особенный взгляд, необъяснимый, странный. Я часто ловил на себе этот его взгляд, особенно когда он был моим старшим офицером. У Марты же глаза обычные.

Рамон Маттлов. Он превращал мою жизнь в ад, и я любил его за это. Кто знает, сколько раз он спасал мне жизнь? Рамон, Рамон… Вот мы идем по каким-нибудь джунглям, прокладывая широкую просеку, или по барханам, где-нибудь в пустыне. Мой боевой робот идет широкими зигзагами. Машина Маттлова движется рядом, справа или слева, непринужденно повторяя все мои маневры. Рамона всегда отличал мрачный скептицизм. Иногда его пессимизм раздражал, даже бесил меня. Особенно Маттлов любил философствовать во время марш-бросков или перед сражением. Мы с ним всегда держали связь, причем говорил больше он.

А вот в бою он молчал. Сколько раз он выручал меня из беды, в которую я попадал из-за бесшабашной глупости, свойственной молодости? Уже тогда я понимал, что вряд ли когда-нибудь смогу его отблагодарить, вряд ли когда-нибудь подвернется такая возможность. А когда такая возможность подвернулась, я так и не сумел его спасти. Я видел его на своем экране, среди искореженного и почерневшего металла. На его нейрошлеме мигал зеленый огонек датчика, указывающий, что водитель еще жив. Я добрался до Рамона как раз вовремя, чтобы присутствовать при его смерти.

Я не мог сразу броситься ему на выручку. Мне пришлось потратить еще какое-то время, чтобы избавиться от противника, уничтожившего машину Рамона. Я избавился от вражеского робота, заодно послав к праотцам водителя. Когда я выбрался из люка и подбежал к обломкам машины Маттлова, я увидел, что Рамон умирает. Что я мог сделать, чтобы его спасти? У меня не было ни познаний в медицине, ни экстрасенсорных способностей. Все, что мне оставалось, так это просто стоять возле искореженного боевого робота, от которого все еще тянуло жаром, смотреть, как уходит из жизни Рамон, и проклинать богов, в которых я не верил. Проклинать за то, что они вздумали так рано забрать к себе душу воина, которому, я это чувствовал, было суждено большое будущее. Возможно, останься Рамон жив, он смог бы стать Ханом, даже ильХаном. Кто знает. Прошлого не вернешь. Никто никогда не выводил и не выведет воинов из могил, что бы там ни говорилось в легендах о Горном Народе. А что до Маттлова, то я не уверен даже, удалось бы его спасти, случись вдруг чудо: раскаленный металл вмиг остыл, а мне удалось бы вытащить тело из-под обломков. БМР Рамона искорежило так, что казалось, живая плоть водителя и металл машины перемешались между собой.

Я стоял и смотрел на него — на моего боевого командира и друга. И — странно — обожженное и залитое кровью лицо Рамона было умиротворенно-спокойным. Смерть примирила Маттлова с жизнью.

Я много уже писал о своем восхищении, даже преклонении перед Рамоном Маттловым. Писал и, я не сомневаюсь, буду писать еще. Сейчас под моим началом его генетический дубликат, странный парнишка Эйден. Спрашивается, почему именно Эйден, а не кто-либо другой из сибов его группы?

Ведь у них у всех гены Маттлова. Не знаю. Но я обратил на Эйдена внимание сразу, с первого же дня. Возможно, свою роль сыграло внешнее сходство и гордость, которая проявляется буквально во всем. Гены Маттлова у них у всех, но лишь Эйдену суждено было стать генетической реинкарнацией Рамона. В этом у меня нет ни тени сомнения. И он ДОЛЖЕН быть одним из тех кадетов, которые пройдут Аттестацию. Если он проиграет, значит, и я проиграл.

Вчера я неожиданно нанес инспекционный визит в казарму кадетов. Как я и ожидал, каждый был занят своим делом. Кадет Эйден сидел у голографического плоттера и перекомпоновывал съемное вооружение боевого робота типа «Лиходей». Легкий боевой робот этого класса крайне полезен в разведке, но, на мой взгляд, несет слишком большое вооружение. В бытность мою еще совсем молодым воином мне доводилось водить «Лиходея». Что меня всегда радовало в этой машине — исключительно гибкая конфигурация съемного вооружения. Мне понравилось, что получилось у Эйдена. В тот момент, когда я вошел, он как раз пытался разместить РБД в правой «руке» робота. Из РБД он выбрал «Стрелы». Тоже неплохо.

Он был весь поглощен своей работой, и я вдруг увидел в его глазах такое же выражение, какое частенько замечал у Рамона. Сразу вспомнился Маттлов: тот точно так же мог сидеть часами, анализируя потенциальную стратегию офицеров перед Спором Благородных. В Споре Благородных с Маттловым никто не мог сравниться. Никто с такой точностью, как он, не умел предсказать, насколько далеко зайдет противник. Никому не удавалось столь изящно заставить противника сделать ту заявку, которая была нужна ему, Маттлову. И наконец, никто не мог с такой непринужденностью разыгрывать финал, как будто вынужденно делая серию заявок, приносивших Рамону победу в Споре. И даже если он проигрывал, его поражение лишь усиливало желание выигравших победить и в другом бою и способствовало максимально эффективному использованию ресурсов. И нередко другие выигрывали битвы, показывая такое же сочетание безумной отваги и профессионализма, которыми блистал на поле боя сам Маттлов.

Жаль, что сибам не положено знать, каков был их генетический отец. Но закон есть закон. Высочайшая почесть, если твои гены отобраны для обогащения генного пула. Это означает возможность продолжения твоего существования в других. Это не менее почетно, чем учреждение праздника в твою честь или занесение твоего имени в анналы Клана. Но в последних двух случаях тебя помнят. Лично тебя. Когда же я спросил этих сибов об их генетическом отце, оказалось, далеко не все могут сказать о нем хоть что-нибудь. А те, кто ответил, упомянули лишь его победы. Что же, вины Маттлова здесь нет. Ни ему, ни мне — нам так и не довелось участвовать в крупных войнах. На нашу долю выпали лишь незначительные локальные конфликты. Но в боях, в которых мы участвовали, мы побеждали. Красиво побеждали, замечу, но, увы, сражениям этим недоставало масштабности, чтобы они считались героическими.

Бросалась в глаза увлеченность, с которой Эйден работал над своей моделью. В том, как он действовал световым карандашом, виделся настоящий артистизм, а движения его пальцев, державших этот карандаш, были быстры и точны. Я стоял и смотрел, и представлял себе эти пальцы летающими над пультом управления боевого робота, движимые скорее инстинктом, нежели рассудком. Вот он взял деталь и попробовал ее. Не подходит. Взял другую. Маттлов бы так не смог, наверное. Рамон не обладал способностями к подобной кропотливой работе. Он давно бы уничтожил модель. И не потому, что не мог ее построить, а потому, что сам принцип моделирования был глубоко чужд его натуре. Маттлов был импровизатором.

Вспомнив Маттлова и то, как тот направлял других, я отодвинул Эйдена от плоттера, показал ему слабые места модели, а затем — глядя ему в глаза — стер программу из памяти компьютера. Я ожидал увидеть в его глазах хоть какое-то проявление гнева. В конце концов, я уничтожил работу, на которую он потратил несколько часов. Но он бесстрастно смотрел на меня. Это был спокойный взгляд воина-кадета, вполне владеющего собой. Он порадовал меня. Случись это в первый день его пребывания здесь, в его глазах полыхала бы ярость. Учение не прошло даром. Сейчас он уже знает, перед кем можно выказывать ярость, а перед кем нельзя. А нельзя, например, выказывать ее перед старшим офицером подразделения. «Построишь другую, лучшую», — сказал я ему и пошел прочь. Он и в самом деле ее построил. Первой моей мыслью было стереть и эту модель. Потом я подумал: нельзя отнимать перспективу. Да, перспектива должна быть всегда.

Он и не догадывается, как пристально я за ним наблюдаю, поскольку и другим я не даю возможности останавливаться на достигнутом.

Странная штука — жизнь командира учебного подразделения. Что бы я ни чувствовал и, это еще важнее, во что бы я ни верил — все должно тщательно скрываться от всех. Для кадетов же: «Вы должны забыть обо всем. В мире есть только учеба, только тренировки, только Клан». Я люблю мой Клан. Другие — кадеты, воины, даже офицеры — они тоже должны любить свой Клан. Слава, почести — это не играет никакой роли, это — другое. Член самой низшей касты, ежедневно выполняющий самую грязную работу, — он тоже должен любить свой Клан ничуть не меньше, чем я.

Именно в этом и проявляется гениальная прозорливость обоих Керенских, генерала Александра и Николая. Сомнения и критицизм пагубны для общества, на котором лежит столь великая и ответственная миссия, как восстановление Звездной Лиги. Мы не можем позволить себе отклоняться от нашей цели. Лишь те изменения курса допустимы, которые приближают общество к идеалам Клана и способствуют скорейшему решению поставленной задачи. После боя мы всегда подбираем все обломки с поля сражения, ничему не даем пропасть. Точно так же обстоит дело и с идеями. Отжившая или бесполезная идея может быть превращена в полезную и служить на благо обществу. Таков путь Клана. Мне приходилось читать, что когда-то пацифизм представлялся вполне разумным учением. Рассмотрим его. Ненавидеть войну еще не означает быть пацифистом. Воинственность вовсе не является противоположностью пацифизму. Пацифист уничтожает свои пушки и приглашает в свое жилище не пацифиста. Тот приходит и разрушает жилище. Воин оставляет оружие, чтобы оборонять свой дом, хотя, может статься, его никогда не придется пустить в ход. Кто из этих людей в конце концов обретет мир и покой? Тот, кто погиб из-за нежелания применять оружие, или тот, кто спокойно живет, заслонившись стволами грозных орудий? Возможно, ни тот ни другой. Но человек с оружием в руках по крайней мере имеет шанс выжить, если кто-нибудь вздумает его атаковать. Вот я, к примеру. Я жажду мира и буду драться за это насмерть. Звездная Лига означает мир или по крайней мере возможность достижения мира. Кланы восстановят Звездную Лигу.

Должно быть, я устал. Мысли путаются. Пишу какими-то заезженными штампами. Это похоже на старый, еще времен Керенского, текст. — Что это я? Керенскому вздумал подражать? Старые воины не умирают. Просто становятся все более и более косноязычными.

Надеюсь, Эйдену пойдет на пользу суровое обращение с ним. Он кажется сильным, но он не такой, как все. Есть в нем какой-то секрет. Я в этом уверен. Узнаем ли мы когда-нибудь этот его секрет? Приведет ли он Эйдена к успеху или обречет на неудачу? Не знаю.

Я должен сделать так, чтобы он добился успеха. Должен ради памяти Рамона Маттлова.

Я понимаю, как трудно приходится на этом этапе обучения, ведь кадеты еще только учатся обращаться с оружием. Ничего, скоро они ощутят, что это такое — настоящий, полностью вооруженный боевой робот. И тогда уже начнутся серьезные тесты.

Интересно, сколько их останется к последнему испытанию? Когда эта группа прибыла сюда, в ней было двенадцать человек. Осталось шесть. Я плохо помню других шестерых. Одного звали Дав. Думаю, что ему лучше всего будет в касте художников, куда я его направил. Помню, был еще такой крепкий парнишка, отличный атлет. Эндо его звали. Его забыть нелегко. Мне пришлось проводить освидетельствование трупа, после того как по нему прошелся легкий танк на полевых маневрах. Никто не знал, отчего он оказался вдруг на пути танка. Танкист утверждал, что он внезапно выскочил перед его машиной, замер и зачарованно смотрел на ползущий на него танк.

Остальные тоже мало-помалу отсеялись на разных этапах обучения. Их имен я не помню. Остались Эйден и похожая на него Марта, а еще трудяга по имени Брет, Рена (очень сильна в боевых искусствах) и двое других, чьи шансы дойти до Аттестации кажутся мне сомнительными: Тимм и Пери. Тимм, на мой взгляд, слишком медленно соображает, чтобы управлять боевым роботом. Пери умна, но пасует там, где требуется физическая сила. Хотелось бы, чтобы она преуспела на мостике боевого робота, но, подозреваю, водителя из нее не выйдет. Хотя в любой другой касте она добилась бы успеха. Я особо отмечаю в ее личном деле, что высокие оценки в учебе дают основание для направления Пери в касту ученых.

До сих пор девушка успешно проходила все предыдущие этапы обучения. Однако я серьезно опасаюсь, что следующего этапа ей не одолеть. Там начнутся учебные бои на боевых роботах, где сибам из этой группы придется сражаться с сибами из других групп. В Пери слишком слаб дух соревнования, чтобы успешно пройти этот этап.

Так же может вылететь и Эйден. Но по причине прямо противоположной. В нем страсть к борьбе слишком сильна. Эйден чересчур честолюбив.

Все. Больше писать не могу. Страшно ноет то место, где протез руки соединяется с живыми тканями. Ноет так, что трудно собраться с мыслями.

Остается одно. Буду просто сидеть, смотреть на ладонь протеза и пытаться прочесть будущее по искусственным линиям на искусственной ладони. В темноте".