Ну-ну, малышки, не расстраивайтесь. Такой великолепный, замечательный день. Подарок от Великого Неизвестного. Я утопаю в цветах, настоящая оргия цвета. И вы со мной. Чего еще желать? Жестокие реалии жизни — единственное, что я уважаю. О нет, не плачь, малышка. Я всего лишь отправляюсь в необычное путешествие. Полет меж звезд. Думай обо мне как о большой белой птице. Нет, как о метеорите. Так красивее.

Весь мир у моих ног, за окном. Небо, кроны деревьев, дымовая труба. Что может быть совершеннее фабричной трубы? Грубая скромность бетона. Простота и сила материала. Безупречная округлость, устремленная в небо. Абсолютно гладкая и нежная, как шелк, как лоб ребенка. Истинная поэзия. Я готов обнять эту трубу. Даже ощущаю, как рука скользит вниз по гладкому бетону. Как чувство это разливается по телу. Как от прикосновения встают дыбом волосы на затылке.

Взгляните на белый девственный дым, малышки. Это смысл трубы. Она создана с единственной целью: чтобы через нее выходил дым. Дым — ее предназначение. Больше и больше дыма. Дым без конца. Сделайте одолжение, обратите внимание на то, как непрестанно изменяется форма дыма. Подобно ассоциативным рядам фантазии. То тонкая эфемерная полоска, то густое облако серы. А вот мужчина в цилиндре, а вот балерина в розовой пачке, вот жирный угорь, превращающийся в длинный нос. Божественное зрелище. Будь я писателем, написал бы оду дымовой трубе. Не морщи носик, малышка. Эта труба — восьмое чудо света.

Небесный дар — лежать здесь с видом на такую красоту. Поневоле задумаешься о хрупкости бытия. О тщете жизни. Как мало нужно, чтобы такая вот труба рухнула, превратилась в груду бетонных обломков и отправилась на свалку. Какой-нибудь мощный ураган или крошечный брак в бетоне — и эта гордая форма превратится в прах. Прах и разрушение имеют свою особенную красоту. Если ты наделен восприимчивостью к течению божественного круговорота, красота — во всем, на что падает взгляд.

Конечно, есть безобразие, уродство. Из мне известного наихудшее — это некрасивые женщины. Давай, малыш, оторви мне голову. Она все равно скоро падет. Подарю-ка я свой череп Королевскому театру. Пусть используют в Гамлете. То be or not to be. Да, Шекспир так примитивен. И я люблю его за это. Строго говоря, я из того же теста. Люблю пошлость, и чем примитивней, тем лучше. Несчастная любовь к народному элементу. Ну перестань, не смотри так. Я не тебя имею в виду. Ты же отделилась от народа. Вошла в царство искусства. Благодаря мне. Вот говорю, а сам боюсь раньше времени лишиться жизни.

Нет, не я сделал из тебя художника. Но я дал толчок. Невыносимо было смотреть, как ты плачешь, сидя на диване с бутылкой вина в одной руке и сигаретой в другой, всякий раз, как я приходил домой среди ночи. Голова на коленях. Длинные жирные растрепанные волосы свисают на ноги, до пола, залитого вином и усыпанного окурками. Какая гадость. Однажды ты швырнула мне в голову бутылкой, пришлось ехать в травмопункт, где мне на лоб наложили пять швов. Несколько недель после того случая я не мог к тебе прикоснуться. Агрессивные женщины меня остужают. А ты плакала еще сильнее, сказала, что твоя жизнь невыносима. Черт подери, малыш, нам было по двадцать два года. Слишком рано сдаваться. Вынужден признать, что не смог приноровиться к твоим неожиданным всплескам чувств. Не знал, что с тобой делать.

Меня раздражало, что ты так пассивна, что не нашла друзей, с которыми могла бы куда-то ходить. Что у тебя был только я, что в ожидании меня ты сидела дома. Какую-то зиму ты вообще ни с кем, кроме меня, не виделась. Ненормально. Никуда не ходила, только в магазин. Даже в кино не могла одна сходить. Честно говоря, ты была обузой. Мы ведь придерживались единого отрицательного мнения в отношении обычного брака, как у твоих родителей-обывателей. Сидеть, прилипнув друг к другу, за кружевными занавесками и пеларгониями. Мы — самостоятельные личности. Независимые. Автономные. Вперед, испытай себя! Весь мир принадлежал нам. Лишь срывайте плоды с древа познания. Ешьте, вкушайте жизнь. Время бунта и свободы. Время экспериментов. Мы сожгли за собой все мосты и на полной скорости двигались в будущее. По образу нашему и подобию создавался новый человек.

В какой-то момент я предложил нам пожить в разных квартирах в одном подъезде. Отдельно и в то же время вместе. Мне казалось, так будет лучше. А ты начала визжать. Я спросил, в чем дело. Ты никогда не отвечала на прямо поставленный вопрос. Уходила в себя и «пропадала». Просто-напросто исчезала, не достучаться. Быть твоим мужем — все равно что жениться на сумасшедшем ребенке.

Я был словно в ловушке. Я изначально рассматривал брак как пережиток прошлого. Окаменелый общественный институт, который нужно сокрушить. Мы должны были придать браку новую форму и новое содержание. Мы были пионерами. Но все же твой маленький мозг был слишком обывательским. Ты за мной не поспевала. Только все глубже погрязала в своем болоте. Я продолжил революцию в одиночку. Не дам посадить себя в клетку для двоих. Признаю, если я отправлялся развлечься, то уж отрывался на полную катушку, возвращался не раньше следующего утра. И когда проскальзывал в нашу квартиру, ты обычно спала. Никогда не выспрашивала, где я был, что делал. Это надо признать. Мы оба считали, что не должны держать друг друга на коротком поводке.

Я очень старался тебе не мешать. Ты с таким трудом засыпала, просыпалась от любого шороха. Поэтому сон был для тебя священен, и я, конечно, твой сон уважал, хотя все это и граничило с неврастенией. Не видя иного выхода, я предложил спать раздельно, перебраться на диван в гостиную, чтобы не нарушать твоего ночного сна. Ты сочла это логичным, поскольку рано ложилась и рано вставала на работу. Я был законченной совой. И мог себе это позволить, пока учился.

Сколько раз мы говорили друг другу, что составляем идеальную пару, что не хотели бы оказаться на месте друзей, союзы которых были отравлены взаимным контролем и вечными скандалами. Меня, конечно, смущало то, что время от времени ты давала волю своим чувствам и унижала себя жалобами, что, дескать, я не брал тебя на вечеринки в академию, намекала, что стыжусь тебя. Коммунальная кухня. Я игнорировал твои скандалы. Это было ниже моего достоинства. Конечно, я не стыдился тебя. Мы были женаты. Разве этого мало? Сама виновата, ты просто не дотягивала до наших идеалов свободы.

Тайная жизнь? Ерунда какая. Говоришь, что страдала, как животное, которое не знает, почему страдает, и даже не знает, что страдает. Как патетично! Больше благородства! Ретроспективные скандалы — какая безвкусица. Напиши-ка вместо этого о нас книгу, малыш. С тобой пребудет мое благословение. Готов быть увековеченным. Жизнь коротка, искусство вечно. Не стесняйся в выражениях. Если уж быть мне злодеем, то великим. Не надо мелкоты. Генрих Восьмой, Нерон. Не меньше. Делай со мной, что хочешь. I am all yours, baby.

Я никогда не был твоим поклонником «номер один». Я был твоей леди Макбет. Поддерживал тебя, когда ты в слезах приходила домой со своей скучной канцелярской работы, собираясь писать. Ты говорила, что с самого детства представляла себе большую книгу с белыми страницами, которую должна заполнить. Я и понятия не имел, что в тебе таится поэт. Как и все твои «крупные драмы», это было словно гром среди ясного неба. Без предупреждения. Я целиком и полностью предоставил себя в распоряжение твоего проекта. Где бы ты была, если б я не послал твои первые рукописи в журналы и издательства? Это я надписал адреса на конвертах, спустился вниз и положил их в почтовый ящик. Ты легла и натянула одеяло на голову. Надеялась, что, если будешь лежать тихо, рукописи тоже будут лежать тихо и никогда никуда не дойдут. Вела себя как курица, которой отрубили голову и она носится в бессмысленной пляске святого Витта по брусчатке двора, слишком глупая, чтобы догадаться, что надо лечь и умереть. Так что та страдающая корова, не была ли она скорее больной курицей? Я, по крайней мере, знаю, что, если бы все время не поддерживал в тебе рабочий настрой, не побуждал тебя писать, ты закончила бы уборщицей в клининговой компании.

По нескольку раз на дню мне приходилось проталкивать тебя через дверь твоей комнаты и сажать за письменный стол. Ты все время, под любым предлогом, сбегала. То забыли о чем-то договориться, то должны о чем-то поговорить. А не пойти ли нам попить пивка или сходить в кино? Ты все время меня мучила. Снова и снова мне приходилось уговаривать тебя пойти в комнату и заняться делом. А когда моего дара убеждения не хватало, приходилось тебя относить. Или в прямом смысле слова тащить за волосы. Натуральный фарс. В итоге оставалось только уйти, покинуть квартиру. Я же не мог запереть тебя в комнате. Слишком уже это мелодраматично на мой вкус.

Меня никогда не было дома? Знаешь, столько лет прошло, что ни один из нас уже точно не может посчитать, как часто я отсутствовал. У меня ведь одно время мастерская была дома. Но ничего не вышло. Ты не оставляла меня в покое. Липла ко мне. Пришлось устроить мастерскую в другом месте, чтобы предоставить тебе возможность писать. Ты была просто невыносимой, если не писала. Страдала неврозом навязчивых состояний. Однажды я пришел домой — уже не помню откуда, — а ты все белье постельное стащила на пол и вспорола наши матрасы бритвой. Вокруг тебя был вечный Армагеддон. А это не совсем то, чего ждешь, придя домой в надежде расслабиться. Одно лекарство у меня было — засадить тебя за письменный стол.

Память подводит? Может быть. Но именно так мне это вспоминается. Ну, давай, выкладывай свою версию. Молчишь, малыш. Закроешься, как устрица, и разрешишься несомненной жемчужиной, принадлежащей вечности. Если тебе нечего добавить, то мне есть что. О нет, ты не бросила работу. Это мы себе позволить не могли. Ходила на все свои работы, а писала по утрам, рано, ни свет ни заря. Я не мог совмещать работу с академией. В те годы ты меня содержала, малышка. Буду благодарен по гроб жизни. Я восхищался твоей невероятной дисциплинированностью.

Ну да, если мы все же намереваемся придерживаться справедливости со всей мелочностью и дотошностью, то надо вспомнить, что и я какое-то время работал в «Фредеригсберг антиквариат». И обеспечивал нам горячие обеды, а еще добыл несколько чудесных первых изданий Гете и Шиллера. Денег не хватало, зато было много свободы. Все позволено. Первую нашу марихуану привез курьер из США. «Трава» — такое красивое слово. Мы были детьми своего времени. Унесенные новой волной французского кино. Новым французским романом. Мы торчали на рок-концертах и фильмах американского андеграунда. Помнишь наш первый уорхоловский фильм «Himself as herself»? Ночами спорили. С нами родился совершенно новый мир.

Не Уорхол? М-м-м, не все ли равно. У меня нет времени для буквоедства. Я не был ни на одном рок-концерте? Ну и память у тебя.

Вполне возможно, я чаще ходил на струнные квартеты Бетховена. Но мы, во всяком случае, были в «Народном парке» в Мальмё и слушали «Blood, Sweat and Tears». Тебя там не было? Ты всегда была убийцей радости. Твоя злоба резала до костей, не оставляла камня на камне. Распространяя безысходность и все опустошая. Этого я и не выношу в женщинах. Когда они принимаются излагать тебе в мельчайших подробностях, как все обстоит на самом деле, как ложь и обманы мужчин вопиют к небесам, как их видно насквозь, будто жалких эксгибиционистов. Тебя умаляют до ничтожества, до болтающегося в проруби говна, упакованного в ложь. Это правда, малыш, правда.

А правда так некрасива, разве ты не понимаешь? Я не могу жить без красоты. Красота — соль жизни. Смысл всего. Безобразное бессмысленно. Таким образом, правда бессмысленна. Это простой логический вывод, мы еще на первом курсе проходили. Дождь не может одновременно идти и не идти.

Да, я совру — дорого не возьму. Жизнь мужчины проходит одновременно на разных уровнях, он жонглирует множеством мячей, и все это держит его в подвешенном состоянии. Представь себе мужчину-планериста, детка. Его несут хрупкие крылья. Слабые потоки воздуха определяют неуверенный курс. Игрушка в руках непредсказуемо меняющего направление ветра. Летим туда, куда ветер дует. Никакой связи с землей. Я говорю это, только чтобы ты глянула чуть дальше кончика своего носа, расширила горизонты. Я не агитирую за ложь. Она и так справится. Ей не нужна защита. В ней глубина метаморфозы и поверхность зеркального шара. Все время в движении. Все время в процессе превращения.

Ложь — один из несущих элементов существования. Праматерь фантазии. Кукушонок правды, без которого невозможно отличить истинное от ложного. Ложь открывает человеческое сознание. Это печать, отделяющая нас от зверей. Ложь — увеличительное стекло. Дверь в закрытую комнату, называемую жизнью, смертельное объятие времени. Ложь отменяет время и место. Вопрос в том, как относиться ко лжи с философской или моральной точки зрения. Знаю, ты не любишь, когда я рассуждаю от третьего лица, и тем не менее. Я не желаю, чтобы меня запирали в тесных рамках тиранического «я». Это орудие пытки, словно «железная дева», смыкается над тобой и вонзает свои шипы в плоть, чтобы под конец размозжить каждую косточку в теле несчастного. Я хочу быть кем угодно. Никем и всеми. Я сохраняю за собой право философского отношения ко лжи. Знаю, что ты скажешь, детка. Что я так по-детски судорожно цепляюсь за ложь — и это, заметь, если ты в хорошем настроении! А когда над твоим лбом сгущаются тучи, ты говоришь об инфантильности и извращенности. Ну да, я травмированный ребенок, из-за травмы задержавшийся в вечном детстве. Как же меня утомляет детство! Я не верю в детство как причину причин. С Богом оно все же как-то интереснее.

Я уважаю тебя и восхищаюсь тобой как ищейкой правды. Но дело в том, что правда — это не вся правда. Немного веселья и легкости. Немного музыкальности в аккомпанементе сотворит чудо в последнюю минуту. Разве ты не понимаешь, я возбужден из-за того, что приговор наконец-то вынесен. Это как укол чистейшего благороднейшего амфетамина. Швартовы отданы. С этого момента посудиной управляю я. Последнее слово за мной. Я наконец стал тем, кем был всегда: королем универсума. Follow me, малыш. Дай я возьму тебя за руку. Не надо слез. Вытри щеки. Живи на всю катушку и так же бескомпромиссно, как я теперь. Я всегда был сибаритом и эстетом, подобно старым эпикурейцам. В этом моя правда, в культивировании прекрасного. Добро интересует меня меньше, за исключением тебя, конечно. Ты — исключение в моей жизни. Но, откровенно говоря, добро со временем прискучивает. Не правда ли, голубка?

Жаль, я не Джон Уэйн, я бы любил тебя, как мужчина любит единственную избранницу. Тем не менее ты будешь первой и последней. Ты последуешь за мной в могилу. Фигурально выражаясь. Тебя ведь не убьешь. Ты сильнее хиросимской бомбы, сильнее солнца. «Мама, дай мне солнце». Нет, я знаю, это уж чересчур глупо. Не могу удержаться, чтобы не посмеяться над старым желчным дураком. Да это худшая финальная реплика в мире. Имею же я право немного пройтись по великим литературным драмам, учитывая ситуацию. Не принимай так близко к сердцу. Речь все же идет обо мне. Я, для разнообразия оказался в центре. Как будто так не было всегда? Ну, тут ты права. Как всегда права. Но это не испортит мне настроения.

Почисть мне, пожалуйста, грушу. Есть что-то целомудренное в бледной спелой мякоти Фрукта, тающей на языке. Буду наслаждаться ею с закрытыми глазами, полностью сосредоточившись на этом кратком настоящем вместе с вами, малышки. Не могу спокойно смотреть на твое опрокинутое лицо! У тебя в руке изящнейшим нож. Черепаховая ручка, а лезвие — чистейшая сталь, Золинген. Можно ли подняться выше в этом мире, чем ты находишься, когда в руке у тебя такой великолепный экземпляр ножа? Знаю, я сам подарил его тебе на день рождения. Просто хотел развить твое эстетическое чувство, нести прекрасное и делить его с тобой. Если бы не я, ты так и ходила бы по полю в резиновых сапогах, слушая пение жаворонка, девчонка деревенская. Ну вот, перестала чистить. А мне уже больше и не нужно. Я ем груши не от голода, а от желания. «Желание движет миром». Одно из крылатых выражении твоей матери.

Помнишь, первый раз, когда мы ездили к твоим родителям? В шестидесятые, стояла одна из этих суровых зим. Мы пообедали и сидели на диване в большой комнате, пили кофе. Фантастический кофе варила твоя мать. В нем была какая-то особая элегантность. Все, к чему прикасалась эта женщина, было вкусно. Я не ел лучших блюд даже в самых дорогих, самых пятизвездочных ресторанах. И вот мы сидим в сумерках и смотрим на струйки дождя, стекающие по оконному стеклу. Часы пробили пять. Между каждой фразой проходило по полчаса. Я любил тяжелый воздух в комнате и молчание. Оттуда твоя молчаливость, малышка. Родилась из долгих воскресных вечеров. И вдруг ни с того ни с сего, как Дельфийский оракул, твоя мама изрекает: «Карл всегда был очень пылким, и я, к счастью, могла соответствовать».

Вот вам здрасьте! Любовные отношения двух супругов со стажем кинули на обозрение зятя, который еще до свадьбы ступил на дорожку адских тайн и уже вкусил гильотину раздвоения личности, которая не отделяет голову от тела, но разделяет душу на две неравные части, тянущие тело в разные стороны, рвущие его пополам. Для разнообразия я просто онемел. А мне не так-то просто заткнуть рот. Фраза твоей матери огненными письменами повисла над моей неполнотой. Я так и не нашелся что сказать — за мной должок.

Эти двое верных супругов казались мне образцовой парой. Нет, казались. Мне лучше знать. Нет, я никогда раньше этого не говорил. Не все же произносится вслух. Да нам потребовалась бы еще одна, дополнительная жизнь, если бы надо было пересказывать все, что мы думаем и чувствуем. Переживаем и вспоминаем во всех деталях до мельчайшего крохотного лютика, скрытого под снегом, или особой манеры любимого человека кривить рот. Если бы ты была так любезна и немного послушала, я мог бы рассказать тебе, что когда-то мечтал стать крестьянином, как твой отец раньше, и ходить по полю за лошадью и плугом с воронами по пятам. Извини за погрешность стиля: сидеть на тракторе, красном «фергусоне», и смотреть на кружащих над полем ворон. Мне просто не повезло, я попал не в ту женщину. Я сперматозоид, сбившийся с пути. Дичок. Сын героя войны с противоположным знаком. Капитана-нациста, застреленного на Восточном фронте. Ты качаешь головой, поджимаешь губы. Узнаю тебя. Пусть его, думаешь ты, пусть ребенок пофантазирует. Я читаю тебя, как открытую книгу, малыш.

Это верно. Я никогда не мог примириться со своим собственным рождением. Или со случайной женщиной, своей матерью. Наверное, где-то во вселенной произошла ошибка. А теперь ошибка исправлена. Я перерожден в настоящем. Лежу, сладко качаясь в вечности околоплодных вод, где никогда не заходит солнце. Разве вы не видите, как все лучится чистым золотом, девочки? Сегодня самый день моего рождения. И все дни, которые наступят после, — мои дни рождения. Но вы можете сэкономить на подарках, малышки. Мне ничего не нужно, когда рядом со мной две прекрасные женщины. Помнишь, когда ты была беременной, то сказала, что, если родится дочка и она будет некрасивей тебя, ты изуродуешь лицо бритвой. Дочь всегда должна превосходить мать своей красотой. Надо сказать, нам это удалось, а, малыш? Наш ребенок — самый красивый под солнцем. Невыносимо, что вы так сидите, молча. Хватит мне плакать. Не все же мне вас развлекать. Вам тоже, верно, есть что сказать. Сядьте на кровать. Я не заразный. Хотя да, наверное, на стульях удобнее.

Итак, у меня воспаление легких. Не обычное, которое может подхватить любой. Это особенное воспаление легких, такой неизлечимый грибок. Не пугайтесь, сейчас так много лекарств, подавляющих симптомы болезни. Я верю в науку. Подумайте о прогрессе, произошедшем буквально в последние нескольких лет. Просто счастье, что я только теперь заболел. Помню шок, который испытал при виде Асгера незадолго до его кончины. Слепой скелет, обтянутый кожей. Самое ужасное, что он не видел. По счастью, в наше время такого можно избежать. Врачи стали искуснее. Завотделением — наш лучший специалист в этой области.

Удивительно, как мало эти компетентные специалисты знают о жизни. Не видели ничего, кроме учебы, дома, жены и детей. Живут в резервации. Так что я могу порассказать им о том, что происходит снаружи, по ту сторону закрытой двери. Один из молодых врачей-ординаторов, его зовут Карл Йохан… Прямо как этот удивительный грибок. Произнося его имя, я чувствую в носу запах, а на языке — вкус… Карл Йохан — длинный, как жердь, настоящая дылда, как раньше говорили. Столько гениальных слов забыто в наше время. Он пришел ко мне вчера со свежими финиками, сказал, что наши беседы действуют на него как психоделики. Это размягчает. Я символизирую для него фигуру отца. Да, а что я могу ему рассказать? Что-нибудь о безднах человеческой души. Жизни во мраке.

За мной тут особый уход. Меня всегда ждет одноместная палата у входа в отделение, чтобы при госпитализации не надо было проходить сквозь строй по всему коридору. На врачей производит впечатление то, как я принимаю свою болезнь. Они никогда с подобным не сталкивались. Я и правда держусь хорошо: думаю, надо относиться к этому философски. На пару лет больше, на пару лет меньше — роли по большому счету не играет. У каждого своя судьба. Не судьба как предопределение. Скорее, я полагаю, судьба, встроенная в тело человека, как часы. Ты же всегда говорила: при таком образе жизни мне не дожить до старости. Смерть была единственной разумной темой наших споров в молодости.

Как-то на званом обеде ты ужасно на меня разозлилась, поскольку я считал кремацию более гигиеничным способом захоронения. Ты желала лежать в земле, стать костями, которым сможет удивляться человек будущего. Пощечину мне дала, когда я сказал, что пойти на корм червям — отвратительно. Ты всегда так фанатично защищала свои взгляды. Видишь вещи только с одной стороны.

Но по-настоящему ты приходила в бешенство, стоило мне только заикнуться о том, что мысль о существовании на других планетах или где-то еще во Вселенной разумных существ не так уж невероятна. Тут ты начинала плакать. Просто на кусочки рассыпалась. Приходила в бешенство, орала, визжала, что не можешь быть замужем за человеком, который верит в то, что жизнь есть где-то еще, кроме Земли. Вела себя как религиозный фундаменталист. Приходилось хорошенечко тебя встряхнуть, чтобы остановить истерику. Стоило мне предложить пойти к врачу, выписать что-нибудь от нервов, как ты хваталась за большой японский нож. Злость делала тебя некрасивой. Такое могло напугать, если бы только, несмотря ни на что, я не превосходил тебя силой.

Тебе наш развод пошел на пользу. Ты стала нормальнее. Ну не надо, малыш. Я же любя. Мы развелись только потому, что ты так небрежно и бестолково к себе относилась. Просто патологически. По нескольку дней кряду ходила в одной и той же одежде. Так неженственно. Да, знаю, для нашего развода были и другие причины. Но для меня причина именно в этом. Я не мог жить в твоем бардаке. Это был не обычный бардак из-за нехватки времени. Это был депрессивный бардак. Все твое подсознание, излившееся на квартиру. Наша квартира была психической помойкой. Меня тошнило, когда я заходил в твою комнату и находил тебя в кровати, на голом матрасе без простыни, под сырым одеялом без пододеяльника. Ты напоминала мне старуху из сказки о рыбаке и рыбке. Я был той самой рыбкой, что должна тебя вытащить, но оставил тебя у твоего корыта. Не смог вытащить из болота. Ты застряла. Ах, это как раз ты меня поддерживала? Я слишком глуп, чтобы это понять. Ты мне потом объяснишь.

Как бы то ни было, твой бардак тоже причина того, что я предпочел спать в гостиной. Мне надо было дистанцироваться от бардака и ограничить его одной комнатой, чтобы жить нормальной жизнью в остальной квартире. Отгородиться дверью от твоих психопатических воплей. Ты была примитивным животным. А впоследствии развилась, стала более женственной. У тебя всегда было сексуальное тело. Но ты стала эстетичнее, красивее. Тебе идет возраст. Ты сама пошла на компромисс, малыш, когда мы решили спать раздельно. Нашла в этом решении здравое зерно. И все же упрекала меня. Сама себя называла: the mad woman in the attic. Запертая злым мужем. Из моей злобы получились кое-какие книженции.

Слишком много говорю, малыш? Я и в школе говорил. В дневнике писали: «Стефан разговаривает на уроках». Не могу не говорить. Надо снять напряжение. Или голова раздуется. Мозг перекипит. У этой болезни есть один плюс. Мигрени исчезли. Просто фантастика. Взяли и исчезли. Ausradiert. А медсестры — подарок неба. Я даже не подозревал, что они такие сексуальные. Особенно молодые. Голые ноги в белых сабо. Короткие халатики поверх лифчиков и трусов. Загорелые аппетитные тела. Как конфетки. В больнице есть что-то приятно безличное и нейтральное. Что-то клиническое и обтекаемое, подходящее мне. Я окружен стопроцентно профессиональными людьми. В лабораториях — самое высокотехнологичное передовое оборудование в стране. Меня обследуют самой чувствительной аппаратурой. Я словно оказался в космическом дворце. Колония на Луне для избранных. Я под наблюдением двадцать четыре часа в сутки. Даже ночью за мной следят. Нахожусь в кювете люкс. Просто пьянею от такого внимания. Я — пуп земли, вокруг которого все вертится. Как планеты вертятся вокруг сияющего Солнца. Разве не видите: я свечусь, малышки!

Путешествую в бизнес-классе сквозь холодный космический мрак. Комета на пути к месту назначения. Свободный от силы земного притяжения, лечу к свету на белых крыльях больничного самолета. Сделал первую промежуточную посадку. И лежу здесь на своей лунной базе, готовый принять вас, о немногие избранные. Никто другой не получит разрешения переступить этот порог. Врачи — мои охранники. Персонал — мои ангелы-хранители. И вся эта красота — бесплатно. Еда, чистые простыни, иглы, анализы оплачиваются великим человеческим содружеством. Разве я заслужил столь много за то немногое, что заплатил в казну?

Надо радоваться, что не в Африке родился. Там люди просто валяются и умирают. Увядают как цветы. Но возможно, это более естественно. Достойней, чем цепляние за жизнь любой ценой. Никогда не верил в превосходство белой расы. Белые — искусственный продукт. Анимационная конструкция для участия в боевике. Я не белый человек. Лишь тень его, обычный слабый человек, как все остальные.

Дело не в том, что у меня для боевиков кишка тонка. Я тоже иногда могу с удовольствием посмотреть сплэттер. Коллективный невроз мужского страха, развернувшийся на полную катушку, может служить хорошим развлечением. А чего, черт возьми, они боятся? Собственной тени? Напоминает, как на меня несколько лет назад напали на Стрёгет. Нокаутирован при поднятом занавесе. Лежал на асфальте и болтал ножками, словно младенец. Беззащитный, точно перевернутая черепаха. Компании молодых людей не любят таких, как я. Но с глазу на глаз они становятся мягкими. Обуздав свои желания, они удалились с громкими воинственными криками. Резвые единороги на пути к новым приключениям. Я вполз в такси. Нет, ради Бога, никакой полиции. Надо осторожничать, держаться в тени. Нести свой крест. Сказано со всей скромностью, разумеется. Упаси меня Бог залезать в огород Великого Мастера — кстати, о сплэтгерах. Извините, дети, я снова валяю дурака.

Нет, я предпочитаю фильмы о природе на «Дискавери». В них есть стиль. Забота кенгуру о потомстве на австралийском плато. Любовная жизнь тропических рыбок на тихоокеанских коралловых рифах. Жизнь животных во всем ее таинственном многообразии. Рог изобилия старой матери-земли прямо у тебя в гостиной. Чего еще желать? Долгие тихие ночи с «Дискавери» — именно этого я больше всего жду по возвращении домой.

Но не в ближайшие дни. Меня подержат, пока температура не спадет. Не хотят рисковать. Со мной обращаются как с очень хрупким и дорогим фарфором. Называйте меня просто Флора Даника. Знаю, о чем ты думаешь, малыш. Я умею себя продавать. В следующей жизни надо стать коммивояжером. Ты всегда говорила, что я в состоянии продать песок в Сахаре. М-м-м, я в восхищении. Меня даже соломинка приводит в восхищение. Жить не могу без восхищения. Ты — единственная. Кому мне никогда ничего не удавалось продать. Ты не покупаешь товар. Я не твой тип. Не хватает волос на груди. Me Tarzan, you Jane. Безвкусно? Забудь, малыш, возьми шоколадку. Будь так добра.

Не то чтобы я ревновал к твоим мужчинам. Ревновать — ниже моего достоинства. Просто удивляюсь твоему выбору. Ты всегда устраивала себе кошмар. Мазохистка, кидалась в одни безнадежные отношения за другими. Ты коллекционируешь мужской шовинизм. Меня это по большому счету не касается. Каждый из нас живет своей жизнью. Две независимые солнечные системы. Но все же именно мне в жилетку ты плачешься всякий раз, как у тебя что-то не ладится. Ты приходишь ко мне. Ведь мы, двое детей, по-прежнему любим друг друга. Каким-то инцестуальным образом мы глубоко связаны, правда, малыш? Твой несчастный вид невыносим. Ты никогда не умела владеть лицом. На нем отражается все, что происходит в душе. Малейшие изменения чувств. Меня всегда раздражала твоя неспособность сохранять маску. Держать дистанцию. Подумай только, мы могли бы отпраздновать серебряную свадьбу, если бы, конечно, не разошлись. Вообще-то я решил, что мы снова должны сойтись, когда состаримся. Романтическая мечта? Ну, я — романтик. Может, поэтому и не мог быть привязанным к одной-единственной. Ты не веришь в мою мечту. Ничего страшного. Достаточно того, что я в нее верю. Я, как Ибсен, считаю, что нельзя отнимать у человека житейскую ложь. А тебе это всегда так хорошо удавалось, малыш. Своим острым язычком ты все режешь на кусочки. Мне никогда не нравилась твоя проницательность.

Мне лучше в туманной дымке сумерек. Я прячусь за своей близорукостью, как мусульманка за чадрой. Я надеваю очки в театре и кино, но никогда на улице. Окружение становится слишком навязчивым. Контуры — слишком резкими. Хотя бы то, что приходится видеть лица людей. Уж не говоря обо всех, с кем приходится здороваться. Я никого не вижу, никого не узнаю. «Кто живет скрытно, живет счастливо», — как сказала бы твоя мать. Я ночное животное. Предпочитаю кулисы и искусственное освещение кулаку дневного света. Утром уже тоскую по вечеру. День внушает мне чувство неудовлетворенности. Только ночью я становлюсь собой, «lch liebe die Dunkelheit der Schatten, wo ich allein mit meinen Gedanken sein kann». Избавьте меня от солнца.

Есть одна моя фотография времен нашей молодости. На ней я лежу на песке под твоим платьем в белый горох и твоей желтой соломенной шляпой. Нам же надо было на пляж, чтобы ты загорела. У тебя был такой аппетитный загар. А я уже тогда не выносил солнца и вынужден был защищать свою нежную кожу. Я был полностью закрыт. Единственное открытое место — член. Хотел погреть его на солнышке. Он, к счастью, был не таким нежным, как все остальное. Надеюсь, ты не выбросила фотографию, малыш, ты ее сделала. Признайся: в молодости нам часто бывало весело.

Какое облегчение, что врачи запретили мне находиться на открытом солнце. Это может привести к онкологическому заболеванию кожи. Рак? Нет, не рак, малыш. Это так вульгарно. Прошу тебя, говори «онкологическое заболевание». Так это называется: онкологическое заболевание, не рак. Для меня это очень важно. Онкологическое заболевание. Онкологическое заболевание кожи. Кожа — потрясающая вещь. Сколько людей, столько разновидностей. Вообще-то меня кожа возбуждает. Кожа — самый большой наш орган чувств. Есть кожа, как сливки, кожа шелковая, кожа бархатная, из-за которой мурашки бегут по спине, а на бедрах появляется гусиная кожа. Бывает пергаментная кожа, кожа, похожая на рыбью чешую, кожа, напоминающая наждак, шершавая и сухая, царапающая ладони.

Помнишь Лолу? Ее кожа была точно как наждак. По-моему, кожа как-то связана с личностью. Отражает характер. Ну, если тебе непременно надо копаться в прошлом, то да, я спал с ней. Пару раз. Когда? Лет семь или восемь назад. Через много лет после нашего развода, как ты, наверное, заметила. Я точно не помню уже, когда мы развелись. В семьдесят втором? Семьдесят восьмом? Ах да, в семьдесят четвертом. Ты всегда так хорошо помнишь даты. Чертовски трудно, должно быть, носить все это в себе. В твоем маленьком мозгу ни для чего другого ведь места не остается. Ну не принимай за чистую монету. Я всего лишь поддразниваю тебя. Ты была и остаешься самой умной из нас двоих. А я — дуралей, глуп, как пробка.

Знаю, что Лола была твоей подругой. Странная женщина. Притягательная и отталкивающая, несексуальная и развратная одновременно. Не желаю вдаваться в подробности. Это случилось, когда она попросила меня сыграть садиста в своей короткометражке. Главного героя, который запирает жену в спальне, ну да, ты знаешь историю. Ты и подала ей идею. Мне было прямо-таки лестно, что она увидела во мне садиста. Меня эта мысль никогда не посещала. Но в этом определенно что-то было. В каком-то смысле я чувствовал себя благодарным. Она поднесла зеркало к моему лицу. Я увидел себя в новом свете. Она заставила меня вырасти. Помогла сделать рывок. И я переспал с ней. Я же видел, что ей хочется. Для меня это было ну вроде как благодарностью. И больше ничем. Лола была не в моем вкусе. Слишком неженственная, на мой взгляд, фактически бесполая, как модели в эксклюзивном журнале мод. К тому же я никогда по своей инициативе не спал с женщинами. Всегда они добивались меня. И бывает ведь, не можешь устоять! Не знаю, почему так. Я предпочитаю видеть женщин на расстоянии, чтобы любоваться ими без помех. Как они заходят в комнату, как двигаются. Знают, что на них пялятся. У меня нет желания к ним прикасаться. Так же, как нет желания прикасаться к мертвым. Я смотрю на них, как на прекрасные картины, произведения искусства. Я хотел бы стать таким же прекрасным произведением искусства. О нет, перестань. Лола дала мне роль не для того, чтобы переспать со мной. Она дала мне эту роль, поскольку углядела, что я могу соответствовать роли. Увидела что-то во мне. Обнаружила новую струну, на которой могла играть. Открыла для меня новые возможности. Расширила мой регистр. Тебе всегда все нужно опошлить. Зануда. Женщины раздражают, когда подходят слишком близко. Лолы тоже касается, если это может тебя утешить. Пару раз — и с меня хватило.

Я хотел бы, чтоб было иначе. Хотел бы хоть раз пережить, каково это: вожделеть красивую женщину. Почувствовать удар молнии. Стать частью большой любви, как в книжках и в кино. Подступить к женщине так же, как подступаю к мужчинам. Пойти напролом. Но это только секс. Может, лучик нежности. Собственно, секс для меня — нечто отдельное от любви. Стоит примешаться чувствам, как механизм не срабатывает. Это мое проклятие. Я полуобезьяна, не спустившаяся с дерева.

Слезы? Ерунда какая! Мне не над чем плакать. Я принимаю судьбу. Amor fati. Это моя философия жизни во всей своей простоте. Со времен Античности все пошло под откос. Нет у нас больше морали. Нет идеалов. Нет общих норм. Нет образа жизни. Нет Бога, чтобы раздвинуть горизонты. Мы — жертвы своих желаний и потребностей. Наша жадность пожирает нас изнутри. Мы груднички без присмотра. Мы утратили ориентацию. Не знаем, где верх, где низ. Утратили смысл существования. Нет, забудь всю эту стариковскую чушь.

По правде говоря, я просто родился не в то время. Мне надо было жить в античные времена. Когда человечество не было расколото на сексуальные группировки. У древних греков было естественное философское отношение к любви между мужчинами. У меня нет? Предлагаешь обсудить то, что ты называешь моей двойной жизнью, малыш? Ну прямо плохой детектив в стиле доктора Джекила и мистера Хайда. Прекрасный человек, под костюмом скрывающий монстра. Разве я монстр? Отвечай! Я монстр? Извини, мною овладели чувства. Я не хотел. Сегодня вы должны радоваться.

Моя двойная жизнь — прошлое. Я — прошлое. Моя душа очистилась. Свободна от желания. Наконец я стал монахом. В юности величайшей моей мечтой была нормальная семейная жизнь с женой и детьми. Я не хотел закончить одиноким старым педиком. Невинная мечта о нормальности. Разве это преступление, малыш? Ты была избранной, призванной помочь мне воплотить мой проект. Но никто не мог мне помочь. Высшие силы, над которыми я не властен, уничтожили добрую юлю. Эксперимент не удался. Я простерся во прахе.

Возьмите еще по шоколадке, девочки мои. Сделаете мне такое одолжение. Я практически задушен шоколадом. В шкафу минимум десять коробок. Каждое утро мне приносят огромную коробку изысканнейших шоколадных конфет ручной работы. Посылают анонимно. У меня появился тайный поклонник. Приятно знать, что кто-то ценит твою работу. Работа — единственное, что придает смысл существованию. Правда, малыш? Хоть в этом мы, двое детей, можем прийти к согласию. Работа — наша точка опоры. Дом для бездомных. Защита изнуренных душ и заблудших тел.

Приходя в театр, я абсолютно счастлив. Стоя на сцене, я не доступен никакому злу. После падения занавеса мертвые поднимаются. Несчастные влюбленные снова держатся за руки. Палач кланяется и улыбается. Едет на велосипеде к жене и ужину. Наутро отводит детей в школу. После вечерней драмы невинность воскресла. Все было лишь сном.

На следующий день ритуал повторяется. Репетиции перед следующим представлением. Текущий репертуар вечером. Строгий распорядок держит в узде царящую за стенами грубую действительность, оставляя для жизни лишь узкую полоску утра и короткую ночь. Больше мне и не нужно. Мне достаточно лишь пригублять жизнь как изысканное бордо и мечтать о счастливых мгновениях жизни на других планетах.

Нет, я не возвысился над грязной жизнью. Я охраняю себя от нее. Моя работа — моя броня. Я верю в искусство как в великого целителя. Искусство как трансцендентное, врата в духовное измерение. Превыше всего любовь, шепчешь ты в глубине своей христианской души. Ну, творческая работа — акт любви. Не компенсация или сублимация. Искусство есть «Ding an sich». Я не сомневаюсь в существовании мира. Просто стремлюсь к высшей, более прекрасной, истинной действительности.

Не можешь идти со мной? Так оставайся там, где ты есть. Двумя ногами на земле. Я взойду на свою вершину один. Встану, головой в облаках, и буду наслаждаться видом. Вообще-то я полагаю, что имею право немного повалять дурака. Перейти границы. Если уж попал в пограничную область. Я там всегда находился. Ты называешь это двойной жизнью. Так некрасиво. Но придется мне с этим смириться. Давай называть это двойной жизнью, хоть это и звучит так таинственно. От двойной жизни к двойному убийству. Извини, я снова валяю дурака. Целовать смерть — психоделическое переживание. Я бы только хотел, чтобы ты могла сопровождать меня. Однако наши колебания не совпадают. Я, как ты это называешь, не от мира сего. Не в состоянии видеть вещи такими, какие они есть. Вижу только то, что хочу видеть. Да, вот так я желаю жить. Власть — фантазии. Под асфальтом — песок, разве не так говорили мы в молодости?

Не откроешь окно, малыш? Снова жар начался. Я утопаю в поту. Давай, пестуй реальную действительность. Обо мне не беспокойся. Это ты нетерпима. Ты никогда не принимала моей жизненной философии. Твое молчание — не согласие, а презрение. Я упорно проповедовал свободу сексуальных экспериментов? Наверное, так оно и есть. Я и сам сексуальный эксперимент.

Наша свадьба тоже была экспериментом. Я не понимал, с какой стати праздновать какую-то бумажку. В этом столько фальшивой романтики. Ты трогательно со мной соглашалась, но все-таки проплакала всю первую брачную ночь. Ты вначале много плакала. А потом у тебя уже слез не осталось. Твоя плаксивость была невыносимой. Я понимал, почему ты плачешь. А ты — нет. Да и как тебе понять? Ты не знала мужчину, за которого вышла замуж. Была молодой, наивной сельской девочкой. Сорванной в первый вечер в большом городе. Можно сказать, специально отобранной и сорванной.

Это случилось на вечеринке в пансионе. Настоящий кутеж, как тогда говорили. Я услышал о тебе от хозяйки, которая познакомилась с тобой, возвращаясь из Англии. Вас обеих тошнило на Ла-Манше, между Харвичем и Хук-ван-Холландом. Вы поддерживали друг друга в адовых мучениях морской болезни. Она рассказывала, как ты была красива, даже лежа с совершенно зеленым лицом в приступе тошноты. Описывала тебя, как мужчина описывает женщину. Думаю, она была в тебя влюблена. В твои блестящие длинные темные волосы. Пухлые щеки с нежно-розовым румянцем. Чувственный, дерзко и красиво очерченный рот. Ноги, еще не расставшиеся с детством. С той особенной округлостью и бесформенностью. Прямо укусить хочется.

Я спросил хозяйку, что ты делала в Англии. Интересовалась ли языком и литературой. Она ответила, что ты молчаливый и замкнутый человек, слишком застенчивый, чтобы говорить о себе. Но ей удалось вытянуть, что ты долгое время жила то ли у друга, то ли у подруги в Лондоне. Взамен, между приступами тошноты, она рассказала тебе о своей несчастной любви к юному студенту, от которого забеременела. Что в то время было весьма серьезным делом. Она возвращалась домой после аборта.

Моя знакомая считала, что эта девушка — то есть ты — именно то, что мне нужно, обладает всеми качествами, подходящими моему образу жизни. Сельская скромность. Точность. Ты не стала бы требовать чего-то для себя. Но готова была жить для других. Пожертвовать собой ради одного-единственного и возлечь на алтарь любви. Я представил этот невинный полевой цветок. Эту девственную жрицу. Раздел ее мысленно и сразу влюбился. «А какая у нее грудь?» — спросил я с деловитостью хирурга. «Это у нее — самое прекрасное. Мы жили в одной каюте. Как было не обратить внимания на совершенную красоту ее груди?» Я почувствовал, что счастье мое устроено, судьба подкинула мне в руки мою червовую даму. Теперь надо было лишь выиграть прелестную пастушку. Я принял тебя, так сказать, на веру.

Хозяйка, как и я, была полна энтузиазма и добавила, что будет поддерживать мой план, если мистическая незнакомка проявит больше стойкости, чем ожидалось. За мягкой беззащитной внешностью может скрываться твердая воля. Короче говоря, внешность обманчива. Но моя подруга была непревзойденным знатоком человеческих душ и редко ошибалась в суждениях. В прошлом она была ясновидящей, у нее было свое ТВ-шоу в США. Но все бросила, когда родила первого ребенка. Хотела дать малышу более приземленное воспитание и отказалась от мира духов в пользу стирки подгузников и домашнего хозяйства.

Она держала пансион, прославившийся буйными вечеринками. Недавний аборт сильно подействовал на нее. Она сообщила мне, что это маленькое бесполое существо теперь находится в другом мире. У них хорошая связь. Но она совершила преступление против своих убеждений, преступление против самого принципа жизни. Что заставило ее пойти на компромисс с этической позицией, мне не объяснили. Я уважал ее сдержанность. На протяжении многих лет она была мне хорошим другом. Мы вместе ходили в гимназию. Я не собирался рисковать дружбой ради своего любопытства. Предполагал, что причиной всему — измена, которую следовало скрыть, дабы сохранить мир в доме. Ее муж был болезненно ревнив. Качество, мною всегда презираемое.

Когда ты позвонила, я стоял в прихожей. Остальные гости давно прибыли и потягивали спиртное под звуки проигрывателя, столь громкие, что невозможно было нормально поговорить. Ты села не на ту электричку и попала в Баллеруп вместо Ордрупа. После чего автобус ушел у тебя из-под носа. Пришлось полчаса ждать следующего. Ты долго извинялась. Толком еще не знала Копенгагена, но тебе помогли милые люди, иначе бы дороги не найти.

Должен признать, я был разочарован. Первое впечатление, мягко говоря, не соответствовало ожиданиям. Ты заколола волосы чрезвычайно некрасивой заколкой, которую я сразу же попросил тебя снять. Это слегка помогло. Самое ужасное — твоя одежда. Коричневая плиссированная юбка и нелепая толстая буклированная кофта неописуемого ядовито-зеленого цвета. Я понял, что мне предстоит выполнить великую задачу выявления той красоты, которую в тебе рассмотрела моя подруга. Войдя, ты сотворила нечто невозможное. Сняла туфли и поставила их под своим некрасивым пальто, похожим на те, что заказывают по каталогам на почте. К этому тебя, наверное, приучили дома. Мы с подругой переглянулись. Из нас никогда бы не получилась пара, если б на сетчатке моих глаз не отпечаталась фантастическая картина, нарисованная хозяйкой.

Я сразу приступил к выполнению своего плана. Прошел за тобой в гостиную. Твои босые ноги внушали мне неловкость. Я потчевал тебя весь вечер. Ни на миг не оставлял с другими. Ты уже была моей. Не ускользнешь никогда. Я намазывал домашний паштет на домашние булочки. Затем в ход пошли рулет и салями. Ты вежливо ела, не протестуя и не пытаясь остановить поток булочек и того, что на них водружалось. Очень мало говорила. Была потрясающе тихой. Наверное, меня в основном поразило то, как ты молчала. Все твое существо молчало, до костного мозга. Тишина, напоминавшая о больших лесах или штиле на море.

Я не был в тебя влюблен. Просто инстинктивно понимал, что ты впишешься в мой образ жизни. У меня были и другие отношения, совершенно невыносимые. С перспективой помолвки и созерцания родственничков по воскресеньям. Каждый раз, когда вся эта обывательская комедия показывалась на горизонте, я сбегал. Не мог вынести крепких объятий семейной жизни. У меня началась клаустрофобия из-за всех этих неписаных правил хорошего тона. Вечные «спасибо, будьте здоровы, мы так вам рады» и так далее. Все эти семейные узы. Ты спасла мою жизнь, малыш. Нет, ты дала мне саму жизнь. Ты была моим колумбовым яйцом.

Утолив твой голод, я осторожно спросил, любишь ли ты читать. Любишь ли литературу. Не называя имен. У тебя от возбуждения заалели щеки. Взгляд приобрел мечтательное выражение влюбленной девушки. Достоевский и Горький — последовал тихий невнятный ответ. Словно это были любовники, чьим ласкам ты страстно отдавалась. Со сладострастием ты начала говорить об этих мужчинах и их произведениях. Голос твой был чужим и беззвучным. Ты говорила как человек, который никогда не учился говорить и вынужден изобретать каждое слово, каждую синтаксическую конструкцию с нуля. Как будто язык был не внутри тебя, а снаружи. Ты странным образом распалась, когда начала свою несвязную речь. Лишь молчание собрало тебя в неделимую личность. Я догадался, что мне нужно твое молчание. Знал, что ты никогда не раскроешь мою тайну. По той простой причине, что не будешь в состоянии выразить эту тайну, во всей ее двоякой и многократной комплексности, представляющей саму загадку о человеке. Я, как уже сказано, в первый вечер в тебя не влюбился. Я привязал тебя к себе. Сделал себя твоей судьбой.

Не знаешь ли ты других великих классиков мировой литературы, помимо этих неповоротливых вульгарных русских, для которых страдание было путем к спасению через встречу с Богом или революцию? Я тебя уже практически уничтожил, с тем чтобы возродить по своему образу и подобию. Все это конечно же последующая реконструкция. Тогда я не понимал того, что делал. Просто у меня всегда было чутье на то, что мне нужно в каждый данный момент времени. Назови это инстинктом самосохранения. Инстинктом, объединяющим нас с животными.

Ты на меня так растерянно смотрела. Никогда ничего не читала, кроме этих двух банальных бульварных писателей. Я увидел на твоем лице пустоту. Учуял страх. С этого момента говорил я. Я был творцом, вдыхающим жизнь в безжизненную глину и формирующим ее по своему образу и подобию. Я держал в руках глину! Чувствовал безотчетное сопротивление, свойственное любому материалу. Это побудило меня двинуться по неизведанным тропам, которыми моя созидательная сила поведет тебя, подобно отцу, ведущему за руку невинного ребенка. Я вложил тебе в руку бокал красного, чтобы ты не стояла без дела, пока я посвящал тебя в Пруста, «В поисках утраченного времени». Монумент нашей смертности и распаду. Время как центр вращения общности человеческой судьбы. Ты оборвала меня на середине фразы: «Тогда ведь смысл жизни должен состоять в изживании страха перед смертью. Примирении со смертью. Как с зимой, которая превратится в весну».

Твоя твердолобая наивность привела меня в раздражение, я дал понять, что перед таким гением, как Пруст, простая крестьянская философия о смене времен года и весеннем возрождении терпит поражение. В величайшем литературном произведении нашего столетия на сцену выведены темы более великие, нежели устройство природы. По правде говоря, я не помню, как переубедил тебя. Уже к следующей нашей встрече ты купила «В поисках утраченного времени». Тебе удалось найти ее в букинистическом. Во мне погиб великий педагог.

Ты не привлекала меня сексуально. Глина, она меня захватила, материал. Мне не хотелось с тобой танцевать. Я оставил тебя подпирать стенку и кинулся к симпатичной студентке-актрисе, одной из тех, что составляли цвет подающей надежды молодежи 1962 года. Ты смирилась с моей неверностью с легкой иронической улыбкой на губах, словно обладала жизненным опытом, повелевающим не ждать ничего от других для себя. Ты приподняла вуаль над превосходством, за которое я позже жестоко тебя наказал. Я возненавидел тебя с первого взгляда, потому что ты мне так была нужна. Я знал, что без тебя был ничем. Столкнулся ли я с тем самым «все или ничего» любви?

Я возвращался к тебе после каждого танца с актрисками. Мы все опьянели, но контролировали себя, как и положено молодым воспитанным детям буржуа, — за исключением тебя. Ты напилась до бесчувствия и угасла в моих руках. Пришлось играть роль твоего защитника, хоть я и не планировал выставить напоказ свой интерес к сельской розе. Я уложил тебя в постель и поставил в изголовье тазик. Такая гадость, так это для тебя характерно. Недостаток умеренности, недостаток воспитания. Спьяну — потому что только спьяну у тебя язык и развязывался, как тогда, так и теперь, — ты протараторила невнятное извинение, своего рода оправдание неловкости твоего поведения. Однажды, на вечеринке в гимназии, ты выпила водки из пивного стакана и отключилась. С тех пор ты не выносишь алкоголя. Я не особо поверил в эту историю. Какого черта тогда ты пила, если не выносишь алкоголя? Предложил отвезти тебя домой. Ты жила, насколько помню, в каморке у какой-то семьи на Эстебро, они обращались с тобой как со служанкой.

Я выдержал несколько недель, прежде чем навестить тебя снова. Знал, что ты меня ждешь. Когда я постучал, ты сидела в своей комнате и читала учебник: английскую фонетику. Отчетливо помню выражение твоего лица. Оно согрело мое одинокое сердце.

Возьмите еще по конфетке. Подсластите пилюлю. Кто же этот чудесный даритель? Эббе? Очень может быть. Только он и вы, мои малышки, знаете, что я болен. Ну вот, ты по-настоящему разозлилась. Не переносишь даже звука его имени. Но я не могу его ненавидеть. Быть голубым — само по себе наказание. Жить в гетто. Подвергаться презрению и злым шуткам пошлых комиков, у которых еще молоко на губах не обсохло. Ты себе не можешь представить, каково это.

Я выбрал прощение. Свою ненависть прибереги для другого места. Я прошу избавить меня от этих излияний. Меня угнетает, когда ты рассуждаешь о том, чего не понимаешь. Он бедняжка. В конце концов, мне надо было решиться и пролить на эту сторону моей жизни дневной свет. То, что при этом я стал жертвой иронии судьбы, тебя не касается. Лишь один человек имеет право судить об этом досадном происшествии, и этот человек я. Не так-то просто признаться в том, что ты инфицирован, когда находишься в интимной сексуальной ситуации. Убийца? — нет, прекрати. Ты столкнулась с тем, чего не может вместить твоя красивая головка. Твоя узколобость мешает тебе видеть вещи в широкой перспективе. А мне его жаль. Я знаю, что такое стыд.

Ответственность за других людей? Это моя собственная ответственность. Я мог бы получше распознавать сигналы. Его нежелание заниматься сексом. Внезапная усталость и депрессии. Как же ты это некрасиво говоришь. Я не поклоняюсь сексу. Я не иду на смерть ради секса. Просто не так однозначно воспринимаю то, почему он не рассказал, что инфицирован. Как же ему сейчас должно быть плохо, бедняжке. А шоколад — если он от него — доказательство того, что его мучает совесть. Ты требуешь справедливого возмездия за то, что он сделал. Ты осталась таким же примитивным животным. Чем это поможет? Это ни его, ни меня не излечит.

Безопасный секс? Ну, это непросто, когда оказываешься в ситуации, о которой я упомянул. Требовать безопасности — значит выказывать недоверие, усомниться в партнере. Конечно, я об этом думал. Но решил довериться ему и горжусь этим. Возможно, я похож на сумасшедшего. Но ты всегда считала меня сумасбродом, так что это не новость. Я прекрасно живу со всеми твоими мнениями обо мне. Никто, кроме меня самого, не может решать, насколько я сумасброден. Я не собираюсь и дальше мириться с твоими обвинениями в его адрес. Обвинять его — все равно что обвинять меня. Я с себя свою часть вины не снимаю. Я прервал с ним связь. Этого достаточно. Не вздумай за меня мстить. Мне известно, насколько ты агрессивна. Не забыл, как ты угрожала отравить меня крысиным ялом, когда я рассказал тебе о своей ночной жизни. Ты не выносила правды. Ты, такая поборница правды! В этом высший комизм. Нет, это не я агрессивен. Ничего я на тебя не проецирую. Ты не контролируешь свои чувства. Это один из твоих больших недостатков. Какие еще недостатки, спрашиваешь? Прибережем это до другого раза. Держись от него подальше. Не смей ему мешать. Или можешь со мной попрощаться. Это я болен. Я здесь распоряжаюсь.

Нет, малыш, так было не всегда. Все вертелось вокруг тебя. Я был статистом в твоем затененном ландшафте. Твое душевное состояние управляло нашим браком. Мне это отлично известно. Это был ненормальный брак. Называй, как хочешь. Мы были пионерами. Революционерами. Теперь бунт позади. Остались болезнь и смерть. Я не пессимист. Я реалист. Лишь тот свободен, кто ни на что не надеется. Как говорят буддисты: «Надежда — это желание без наслаждения, без знания и без возможности». Без наслаждения, потому что желаешь исключительно того, чего не имеешь. Без знания, потому что в надежде всегда есть определенная доля неуверенности. Без возможности, потому что никто не будет вожделеть того, что сам в состоянии себе достать. Надежда не только приводит нас к негативному состоянию, она заставляет упускать настоящее. Слишком занятые построением светлого будущего, мы забываем, что единственная жизнь, какую стоит жить, и вообще единственная реальная жизнь — это та, что прямо сейчас проходит у нас перед глазами. Ты абсолютно права. Я не только говорю как по книге, я и есть книга. Забыл, как она называется. Лежит где-то на полке в прикроватной тумбочке. Я все учу наизусть. Это профессиональная болезнь.

«Философствовать — значит учиться умирать», малыш. Тебе не особенно нравится философия. Всегда была материалисткой. Тебе хотелось бы воцарения тысячелетнего царства коммунизма. А вместо того получилось падение. Не только Стены. Но и наше падение в бездну, с ее отвратительными ящерицами и жабами. Мы опрокинулись в грязь, малыш. Это путь к катарсису. Да, конечно, я имею право говорить только за себя. Ты довольствуешься тем, что стоишь на краю и смотришь вниз на нас других, счастливых несчастливцев. Напиши-ка королеве Маргрете, пожалуйся ей. Она тебя поймет. Она народная королева.

Лучшее, что я могу сказать об Эббе, — он подарил мне красивую мечту. То, что мечты не становятся реальностью, не надо ставить ему в вину. Я сохраню его как дорогое воспоминание. Мой последний роман. Не желаю слушать, как ты его поливаешь. Он подарил мне веру в жизнь. Да, слишком поздно, но вера от этого меньше не становится. У него было красивое тело. Как у греческой статуи. В человеке все должно быть прекрасно. Да, чистому все чисто. Он подарил мне немного обычной жизни. Выходные на даче. Обеды перед телевизором у меня дома. Прогулки по зоопарку и ланч в ресторане. Воскресные утра с крошками в постели. Все, что мы двое считали скучным по молодости лет. Мы получили в подарок пол года под знаком обыденности. То единственное, чего мне не хватало для полноты жизни, я получил от него. Разве мне не следует быть благодарным? Разве должен я ненавидеть того, кто сделал меня человеком среди людей? Он был той жемчужиной, что припасла мне жизнь. Не ревнуй, малыш. Ты вне конкуренции. Сомнительная честь? Мне не нравится, как ты меня обрываешь. Ты мешаешь ходу моих мыслей. Будь добра, задерни штору. Не могу же я лежать в постели в темных очках.

Я знаю, ты желаешь мне добра. Ты находила мне любовников, чтобы доставить радость или чтобы удержать меня, малыш? Ты приносила себя в жертву. Делила со мной тайну. А если кто и умеет хранить тайны, так это ты. Нет, жертвовала. Потому ты так и зла на меня. Но твоя злость мне непонятна. Я не в состоянии чувствовать вину. Это один из моих недостатков. Может, кроме того только случая с Микаелем. Он был фантастическим парикмахером. Мои волосы никогда не лежали лучше. Просто не мог смириться с тем, что между нами все кончено. С моей стороны это был ни к чему не обязывающий флирт. Хобби, мальчишеская игра, оказавшаяся игрой с огнем.

Этот роман меня кое-чему научил: не следует играть с чувствами людей. Он меня преследовал. Два года терроризировал. Трезвонил по ночам и, делая жалкие попытки изменить голос, угрожал, что убьет меня, подожжет квартиру, расскажет обо всем в прессе. Так неприятно. Укладывался, как собака, на коврике возле двери и отказывался сдвинуться с места, когда я возвращался домой. Чтобы попасть в квартиру, приходилось перешагивать через него. Однажды мой сосед сверху рассказал, что видел какого-то человека, который, сидя на корточках, возился с щелью для писем, собираясь ко мне вломиться. Мужчина лет сорока, в джинсовой одежде, с редкими волосами. Убежал, когда мимо прошел этот сосед со своей собакой. Это мог быть только он. Через щель для писем набросал мне в квартиру кучу всякого дерьма. Деньги, которые был мне должен, книги, которые брал почитать, старые письма и грязные трусы, которые я у него забыл.

Он следовал за мной словно тень. Везде и всюду я чувствовал, что он за мной следит. Умалишенный. Одержимый сын пастора из Ютландии. Заманил меня к родителям, пока между нами еще была связь. Именно там я и обнаружил тлеющее безумие в отношениях между отцом и сыном и утратил всякое желание продолжать отношения. По возвращении пришлось нанести ему последний удар. У меня не было ни времени, ни желания заменять ему отца. Он нуждался в психиатре.

А вот с Лассе было весело. Никого веселее не встречал. Всегда в приподнятом настроении. Этот парень знал, чего хочет от жизни. Я восхищался его мужеством. Его длинными вечерними платьями. Он вел себя как примадонна. Был звездой. Видели бы вы, как он изображает Сару Леандр. Приходить в квартирку на Вестебро, которую он делил с шлюхой-нелегалкой, было чистым наслаждением. Я попал в хорошую компанию с министрами и воротилами бизнеса, которые тайно посещали квартиру с черного хода. Наверное, коки было многовато. И мне тоже досталось. Лассе сам себя погубил. Сгорел во цвете лет. Да покоится он с миром. Он — одно из самых светлых моих воспоминаний. Лучшим всегда приходится хуже всех.

Роман с Микаелем потряс меня настолько, что и сменил ориентацию и еще раз попытался стать «нормальным». Но вскоре понял, что это бегство от самого себя. Карин прежде всего была выдающимся художником, великой актрисой. Одной из лучших в новом поколении. Мы во многих отношениях были идеальной парой. Она — молодая и красивая, звезда, стремительно поднимающаяся на театральном горизонте. Я — богатый и знаменитый. Более знаменитый, чем богатый, если уж говорить всю правду. А в твоем присутствии приходится, малыш.

Когда Карин начала фантазировать и трубить направо и налево о нашей будущей свадьбе в Хольменс-кирке, где непременно должны быть четыре подружки невесты, а в первых рядах — «Billed-Bladet» и «Se og Hør», мне пришлось сойти с дистанции. Она была слишком занята светской жизнью, желанием принадлежать к элите. Вначале я был очарован ею, или, точнее сказать, очарован ее очарованностью мной. Но глянец скоро сошел. Толстоватая, да и не такая уж красавица. И начала мне надоедать. Нет, я люблю женщин. Само количество это доказывает. То, что они не могут меня удержать, — другое дело. Они так и остались для меня непрочитанной книгой. Я считаю женщин аппетитными, красивыми. Ищу в них совершенства. Какой-то не тот запах, маленький промах в одежде, глупое замечание, и огонек мгновенно гаснет и больше не загорается. Не надо этого говорить. Я знаю, мне не хватает самого элементарного влечения к браку и семейной жизни. Я томился по обыкновенному, но так и не достиг вожделенной цели. Ты была мне нужна, но любовь ли это? И когда я решил выйти из тени, с Эббе, сообщить миру, кто я, то стал перед выбором всей моей жизни. Сейчас или никогда. Было ли это от любви к нему? Или он играл роль костыля? Не знаю, как это у меня появилось такое недоверие к собственным чувствам.

Наконец я свободен. Выступаю в качестве существа среднего рода, каким был всегда. Свободен от зова плоти. Бывали времена, когда я опускался до того, чтобы звонить по 0039. Фантазия молодых людей не имеет границ. Я выслушивал признания в любви, о которых даже не мечтал. Нежные слова. Дерзости. Грубости. Слышал шум клоаки. Как крысы скребутся в трубах. Забывал себя. Представлял юные спортивные тела, обладателей этих голосов. Одновременно в моем распоряжении оказывалось бесчисленное количество молодых людей. Я был на седьмом небе. Потом мне хотелось умереть, исчезнуть. Погибнуть в апокалипсисе. Сгинуть.

Были вечера, когда я не позволял себе звонить по 0039. И все равно ночью, между двумя и тремя часами, злой дух тянул меня к телефону. Я не мог уснуть, не услышав их сладострастных голосов. Один из них пригласил меня к себе домой в Вэльбю. Не в силах устоять перед соблазном, я взял такси и обнаружил там, куда приехал, маленького старичка в купальном халате, с коричневыми от табака губами, кривившимися в нечто, когда-то бывшее улыбкой. Вся квартира провоняла кошачьей мочой. Старик поднял руку для приветствия. В усталом, смиренном жесте на слабом суставе повисла в воздухе кисть. Печальные глаза впивались в меня словно стрелы. Я не мог поверить, что юный свежий голос принадлежал этому старцу. Это, наверное, обман! Здесь есть еще кто-то. Юноша, песней сирены выманивший меня в ночь.

Я ударил старика, чтобы он признал свой обман. Он закричал звонким голосом юноши. Это себя я ударил в образе старика. Я в ужасе бежал. В страхе перед самим собой. Боялся, что весь сценарий был порождением моей больной фантазии. Что я не в своем уме. Бежал от него, словно встретил призрак из могилы, мой собственный призрак. Больше я не звонил по 0039. Я достиг абсолютного нуля. Утратил чувство жизни. Больше не принадлежал миру живых.

Девочка моя, ты же всегда говорила, что при такой жизни мне не дожить до старости. Ты раскусила меня. Не знаю, от кого у тебя пророческий дар. Предполагаю, что от мамы. Она ведьма, хоть и пытается это скрыть. Я горжусь тобой. Горжусь, что ты моя дочь. Что ты создала семью и ждешь второго ребенка. Дай потрогать твой животик, детка. Лучший подарок, который ты можешь мне преподнести, — это рожать детей. Чем больше, тем лучше. Я хотел бы видеть, как они растут. Видеть, как ты процветаешь в роли матери. Тебе нужен богатый муж, испанский аристократ, который давал бы тебе все, на что ты укажешь пальцем. Это я не чтобы покритиковать твоего голодранца-учителя. Просто желаю тебе самого лучшего. Пусть у тебя будет все то, что я не смог тебе дать. Не плачь обо мне. Утри свои слезы.

Теперь я спокойнее отношусь к теневым сторонам своей натуры. Лет через сто все забудется, разве не так говорят? Я знаю о жизни меньше, чем знал в семнадцать лет. Я знаю лишь, что ничего не знаю. Ничего не понимаю. Менее всего я понимаю себя. Нет, сидите. Не уходите. А, да, окошко приоткройте немного. Воздух здесь, и правда, не очень. Но я привык. Совсем не обязательно бежать к окну вдвоем, и одна справится. Идите сюда, садитесь. Я хочу сказать что-то важное. Я не хочу, чтобы вы кому-нибудь рассказывали — в том числе моей старенькой маме, — чем я болен. Это такое унижение. Можно сказать, что у меня лейкемия. Звучит красивее. И к тому же не совсем ложь. Давайте назовем это неполной правдой. Лейкемия ведь тоже может быть следствием. Любые формы рака могут всплыть в кильватере. Эта болезнь прямо взывает к фантазии. Не делай такое испуганное лицо, малыш. Знаю, тебе тяжело. Постоянные секреты, столько лет… Но эту последнюю тайну я прошу тебя уважить. Нет, не трогай меня. Это невыносимо, пока я так выгляжу. Похож на привидение. Дай мне немного времени. И я снова стану собой. Ты от меня так быстро не отделаешься. Я силен как бык.

Представь, что как-то хмурым днем мы рука об руку идем по пляжу. Сердито рокочет море. Мы собираем красивые камушки и ракушки. Камушки красные и черные, с маленькими блестящими кристалликами. Мы довольны. Камушки и ракушки — весь наш багаж. Небо над нами возвышается черным ступенчатым слоем облаков. Над горизонтом проходит светлая полоска неба. Облака сжимают полоску, пока она не становится светящейся шелковой лентой, а под конец — блестящей серебряной нитью.

Дни, годы лежат перед нами подобно бесконечной цветущей лозе. Мы — дети вечности. Ты красива. Твои волосы, грудь. Печальные глаза. Ты такая тихая. Живешь в мире, отличном от мира реального. Что это за мир? Почему ты никогда не бывала довольна? Не отвечай. Я знаю ответ: потому что я мужчина, который не любит женщин. Я наслаждаюсь женщинами. Но не вожделею их. Тут ты права. Я не хочу играть роль мужа. По крайней мере, в течение продолжительного времени. Вечерок или два — нормально. Я даже удовольствие от этого могу получить. Я хорошо играю эту роль. Пока не начинаю скучать. Невыносимы и я сам, и женщина. Она становится глупой и пошлой. Наши отношения начинают походить на пародию. Не хочу жить фальшивой жизнью. Хочу быть честным. Быть верным себе. Что это значит? Что я дошел до точки, где нет места компромиссам. Хочу вкусно есть, окружить себя роскошью и красотой. Не надо мне напоминать о том, что дальше однокомнатной квартиры я не продвинулся. Ты всегда умела испортить радость. Загоняешь меня в депрессию. Да, я должен тебе деньги. Ты их получишь, когда мои дела снова пойдут в гору. Какого черта они отменили залоговые ссуды! Помнишь, в молодости мы заложили все твое конфирмационное серебро и мою дорогую гитару. Я даже не успел к ней притронуться. Вначале нам было хорошо вместе. Тебе, может, и не было хорошо, а мне было.

Не хочу больше об этом говорить. Будет, как я сказал. У меня лейкемия. Лейкемия — чистая и эстетическая болезнь. Худеешь, бледнеешь, фактически розовеешь. Я читал потрясающе интересную диссертацию о том, что шансы выздоровления от лейкемии — пятьдесят на пятьдесят. Не думаю, что это не важно. Раз я выбрал лейкемию, мне нужно быть в курсе того, что собой представляет болезнь. Ради правдоподобия. Нет, тебе ничего читать не нужно. Можешь меня спросить, если есть какие-то сомнения. Я довольно хорошо разбираюсь в этом вопросе. Да, да. Двойная жизнь, ложь до самого конца. Может, хватит копаться в прошлом, вместо того чтобы смотреть вперед? И к тому же поздно что-то менять. Я лучше потрачу время на что-нибудь утешительное. Да, мы говорим о моем времени. После меня можете делать, что хотите.

Почему я с самого начала не сказал тебе, что мне и мужчины нравятся? Ну, малышка моя. Мне сперва самому в этом надо было разобраться. В самых смелых мечтах я не мог представить, что был одним из них. Всегда испытывал сильную брезгливость к педерастии. Помню, как в Египте, на практике, мы только поженились… Это было ужасно. Грустная свадьба? Я не создан для брака. Почему тогда женился? Ты знаешь. Чтобы сохранить квартиру. Мы могли получить квартиру, только поженившись. Такие тогда были правила. Я пожертвовал собой ради нас. Был в плохой форме первые годы после женитьбы. В постоянной депрессии. Самое мрачное время в моей жизни. Постепенно привык. Думаю, что хорошо играл свою роль. А потом, когда мы ждали тебя, детка, случился рецидив. Семейный образ жизни с появлением ребенка накладывал еще более крепкие оковы. К счастью, ты девочка. Мальчика я бы не перенес. С девочками проще. Мне всегда было проще с женщинами. Женщины умнее. Мужчины такую непристойную чушь порой несут. Я отлично менял подгузники. В основном это я с тобой сидел, пока ты была маленькой. Ты все время мне противоречишь, малыш. Явно хочешь испортить настроение. Что бы ты ни говорила, моя версия такова. Именно я сидел с ребенком. После развода, конечно, ты. Она же с тобой жила. Меня с ней не было.

Ну вот, я ушел от темы. Египетские мужчины были мне омерзительны. Их липкие прикосновения и голодные взгляды. Я чувствовал себя грязным. К счастью, мне удалось устоять перед призывами следовать за ними в бесконечные темные улочки. Как-то за мной шли молодые люди, от которых пришлось нырнуть в голубые ворота большого белого дома. Я взбежал по истертым каменным ступеням и спрятался в комнате, похожей на гостевую, с низкими диванами и еще более низким придиванным столиком. На столике стоял поднос с мельхиоровыми кружками и мельхиоровым кувшином покрытым узором. У меня до сих пор сохранилась та кружка, которую я взял с собой, когда осмелился выйти на улицу. Из нее я пью чай по утрам. Я сказал тебе, что это сувенир, купленный на базаре. У нас больше не должно быть тайн друг от друга, малыш.

А вообще, моя жизнь была так невинна. Мне не о чем жалеть. Ложь? Обманы? Я считаю все эти — давай назовем их историями, необходимыми. Хрупкий клей, склеивавший мою разбитую жизнь. Возьмите бокалы, малышки. Сейчас я не могу пить вина, но мне будет приятно смотреть на вас. Нам же надо выпить за нового внука. Мне нужно выйти, привести себя в порядок. Помоги мне, малыш, пожалуйста. Кстати, не берите мои полотенца. Вытирайте руки салфетками. Это я так, на всякий случай.