1

Трехцветный котенок стал прозываться Никак. Пушистые существа с подобной окраской должны приносить счастье, но он об этом не знал, иначе возомнил бы о себе невесть что.

— Никак, беги сюда, пей молочко! — позвал Владислав, прежде чем отправиться к старому учителю. Имя котенку не понравилось, но к миске он поскакал вприпрыжку, покосившись на металлического мальчика, которого упаковывали в саквояж.

— Пока, Ник! — сказал Человек и ушел. Они все куда-то уходят, исчезают, а потом либо возвращаются, либо ты находишь нового хозяина. В кошачьей жизни главное — никогда не оставаться одному, но и не показывать вида, будто тебе кто-то уж больно сильно нужен. Сами подойдут и все предложат.

Вылакав молоко, котенок захотел поиграть. Он затаился за ножкой стула, навострив ушки и уставившись на стеллаж с куклами. Но хвост вел себя непослушно и нетерпеливо ерзал по полу. В засаде от хвоста одна морока. Игрушки сидели неподвижно, словно совсем мертвые. Нет, они не хотели играть в его игры. Или не желали принимать в свои. Не выдержав, котенок подскочил на всех четырех лапках и как-то боком прыгнул на несчастного клоуна-марионетку. Вцепившись в тряпичную фигурку острыми зубками и коготками, котенок стал трепать куклу, таскать ее по всей мастерской и подкидывать в воздух, потом ложился ненадолго, чтобы через минуту наброситься опять. Удовлетворившись содеянным, Никак задрал голову, поглядывая на другие куклы. Страху, видно, он на них нагнал немалого, поскольку они застыли в немом ужасе: кто же следующий попадет в пасть этому свирепому зверю? Котенок мяукнул, предупреждая, чтобы все оставались на своих местах и не вздумали бежать.

Прыгнув на подоконник, он стал смотреть через мутное стекло окна на улицу. Там торопливо шли люди, и каждого из них Никак провожал взглядом. Потом появились две собаки. Шерсть у котенка начала подниматься дыбом, но собаки его не заметили, а принялись обнюхивать друг друга, и котенок успокоился. Все-таки они тоже имеют право на место под солнцем, пусть живут. Только на расстоянии. Все вокруг должны находиться на каком-то расстоянии — кто ближе, кто дальше. Это закон.

Позади котенка вдруг что-то зашуршало. От неожиданности Никак смертельно испугался и даже подпрыгнул, не зная, куда спрятаться. Потом вспомнил, что хозяин здесь — он, а вот незваный гость или гостья сейчас крепко получит. К тому же это оказалась маленькая серая мышка, схватившая его кусочек сыра и проворно семенившая теперь внизу, пересекая мастерскую. Погнавшись за воровкой, котенок ударился лбом об стенку, поскольку мышь успела шмыгнуть в свою норку. Лапа-то с когтями в дырку пролезла, а голова — никак. Не потому ли, что имя такое дали?

Котенок уселся перед мышиной норкой и от огорчения жалобно замяукал, приглашая вороватую соседку выйти и покалякать. Но дураков и дур в мастерской не оказалось. Сами заходите в гости. Если протиснитесь.

Игрушки смотрели на возню котенка насмешливо и презрительно. Мир животных их занимал куда меньше, чем людской. А ведь существуют еще и другие миры, множество… Но что может об этом знать какой-то трехцветный пушистый комочек с когтями? Даже если он совсем недавно, по собственной глупости, спас Человека от смерти? Это всего лишь отсрочка приговора. От судьбы еще никому не удавалось уйти. Никому и никогда. Никак.

Все «живчики» жили в соседнем микрорайоне, примыкавшем к лесопарку, и считались среди местных подростков отчаянными ребятами. Верховодил у них тринадцатилетний акселерат по кличке Пернатый, остальные были кто на год, кто на два младше. Причем не только из неполных или пьющих семей, но и из вполне нормальных, приличных, где родители и дети, обманывая друг друга, играли во «все отлично», да еще с закрытыми глазами. Родители стремились не выпасть из утлой лодки в житейском море и не оказаться на дне, сыновья подражали «новым русским», довольствуясь видеожвачкой, мечты дочек дальше карьеры манекенщиц или валютных проституток не простирались. Все они слишком рано потеряли веру и надежду, заменив их механическими желаниями, как любовь — привычными движениями.

В глубине лесопарка находилась полуразрушенная беседка, где сейчас, коротая вечер, сидела компания «живчиков». Среди них были три девчонки, беженки, откуда-то из Молдавии, чьи родичи промышляли нищенством возле рынка, а жили в отапливаемом подвале, платя за это дворнику.

Пернатый встал, молча поманил одну из девчонок, рыжую, за собой. Та послушно пошла следом: около деревьев, куда он ткнул пальцем, легла на спину, задрав платье и разбросив худые ноги. Пернатый сначала возбудил себя рукой, потом налег на девчонку, справился, тяжело задышав.

— Эй, кто еще? — крикнул он в сторону беседки.

— Топайте сюда, пока у нее течка!

Лениво подошли трое: Гусь, Арлекин и Додик. Подтягивая джинсы, Пернатый вернулся в беседку, где остальные дулись в карты. Матерились при этом изо всех сил, перекатывая под ногами пустые бутылки.

— Слышь, Пернатый, а когда Герка из больницы выйдет — че будет? — спросил вдруг Татарин. — Он ведь бешеный. С тараканами в голове. А мы Лешку-Лентяя здорово покалечили. Да и девку его…

— А ты уже обосрался? То-то, чую, вонять стало, — усмехнулся Пернатый. Как выйдет, так снова и ляжет. Двум медведям в одной берлоге не жить. — Он запомнил это выражение от одного звероподобного генерала в телеке, тоже с какой-то пернатой фамилией, и оно понравилось. — Пора нам свою власть тут устанавливать. Делиться ни с кем не стану. А вякнешь еще — яйца отрежу.

— Да у него их и нет, — хихикнула одна из девчонок. — Он обрезанный. Во насколько! — и она согнула локоть.

Татарин обиделся. Спустив брюки, он вытащил член и стал напирать на девчонку.

— На! Видела? Да я тебе в рот даже не дам, потому что ты заразная. Тебя еще в детском саду во все дыры драли. Ты на вокзале под каждого бомжа ложишься. А помнишь, пьяная была, сама рассказывала, что тебя собственный батя в девять лет трахнул?

Ссора чуть не переросла в драку, но Пернатому достаточно было цыкнуть, и они угомонились. Даже рядышком сели, подталкивая друг друга локтями.

— В «ромашку», что ли, сыграем? — предложил Гриб, косясь на Пернатого.

— Вечно тебя на экзотику тянет, — отмахнулся тот. — Холодно. Да и устал я чего-то.

Он задумался, отстранившись от остальных и не влезая в вялую беседу. С Герой они давно враждовали, особенно в последние полтора года. А до этого даже дружили, приятельствовали. И не делились на две ненавидящие друг друга компании. Ссора произошла по пустяковому поводу, как обычно и бывает. Пернатому родители купили тогда «полароид», и он пригласил домой Геру. И девку соседскую, ради смеха. Дуреха выпила бокал сухого вина, но не знала, что там — клофелин, который Пернатый купил у одного студента-медика. Девчонка через пару минут отрубилась напрочь, а они раздели ее догола и стали снимать. В разных ракурсах и позах, сверху, снизу, вплотную к ее «тайнику», издалека, с Герой, с Пернатым. Две кассеты отсняли. Решили сначала показать их в школе, у нее в классе, а после загнать кому-нибудь, какому-нибудь старичку, падкому на голеньких девочек. Можно было приличную сумму заработать. И вообще, хороший бизнес начать.

Таких дур можно набрать и без клофелина, только свистни. Но потом какая-то ерунда получилась. В классе они эти фотографии показали, и вся школа от смеха попадала. Девчонка сначала держалась молодцом, не реагировала, а через неделю взяла и ни с того ни с сего повесилась. Шуму было! Крыша у нее поехала, что ли? Так они бы, если бы продали фотки, поделились бы с ней, не жлобы какие-нибудь. А загнать их все равно не вышло. Герка снимки себе забрал, а после сказал, что ножницами порезал. Что он, Пернатого за козла держит? Ни фотографий, ни денег так и не вернул. Гнида! Небось толканул кому-нибудь на рынке или в «Барсе», азерам. Нет, так друзья не поступают. Это не по-товарищески. С того все и началось…

— Расходиться будем? — спросил Додик.

Очнувшись, Пернатый зыркнул глазами.

— Посидим еще, — угрюмо отозвался он, зябко поводя плечами.

— Механик Бергер, пивовар, мастерил в свободное время каверзные, нехорошие игрушки, — продолжал Белостоков, по-стариковски пожевав губами. — В конце прошлого века. В Москве.

— Я никогда не слышал это имя, — произнес Владислав.

— Не мудрено. Все, кто что-то смыслит в нашем ремесле, настоящие мастера, постарались о нем забыть, И я не рассказывал вам о нем. Не упоминал всуе. Человек он был злой, страшный, ненавидящий людской род. И куклы делал такие же. Будто передавал им свою энергетику, свой характер. Ты знаешь, что есть вещи добрые, верные, которые исправно служат, а есть — злые, коварные, на которые ты постоянно натыкаешься. Цветочный горшок падает на голову не случайно. Выключатель жалит электрическим током в нужный для него момент. Игрушка может лишить рассудка или убить.

— Каким же образом? — недоверчиво спросил Драгуров, хотя несколько часов назад сам был свидетелем подобного.

— Вспомни историю, языческих идолов, — усмехнулся старый учитель. Одержимость толпы перед сатанинскими личинами. Поклонение не светлым ликам, а мордам. Шаманство. А сколько всяких колдунов развелось в нынешнее время? Мы опять вошли в эпоху средневековья. Наверное, сейчас Бергеру жилось бы припеваючи. Его приняли бы с распростертыми объятиями. Дни массового помешательства, век безумия… Удивляюсь, как о нем еще не написали книгу или не сняли фильм? Нет, недаром его куклы начали появляться вновь. Словно ждали чего-то, где-то затаившись. Человек сам подошел к выключателю, чтобы потушить свет.

— Пока что я обнаружил только одну — вот эту.

— Будут и другие. Готовьтесь.

— А Вы, Александр Юрьевич, как ветхозаветный пророк, укрылись в пещере, окружив себя фигурками идолов, и предрекаете новый всемирный потоп?

— Я сам теперь стал, как Бергер, — неожиданно ответил Белостоков. — Моя беда в том, что я пытался состязаться с Творцом. И твоя — тоже, если не одумаешься вовремя. Мне теперь поздно меняться, я человек пропащий. А у тебя еще есть шанс спастись. Выброси эту игрушку на помойку. Послушайся старика.

«Бедняга совсем свихнулся от своих чудачеств», — подумал Владислав, а вслух сказал:

— Не могу, я человек подневольный, клиент ждет выполнения заказа…

— Клиент твой — с хвостом под брюками, — проворчал Белостоков. — Попроси его раздеться, сам увидишь. — Так непременно и сделаю, — мягко сказал Драгуров. — А как Вы определили, что игрушку смастерил Бергер?

— А я ее уже видел однажды, в молодости. И знаю его стиль. К тому же где-то тут должно быть бергеровское клеймо. — Белостоков стал осматривать металлического мальчика. — Глаз, всевидящее око. Знаешь, чей это символ? Он ведь был еще и мастером Ложи, Бергер этот.

— На спине, между лопатками, — подсказал Владислав, — Расскажите поподробнее. Кто он, откуда взялся, как умер?

— Что рассказывать? — вновь пожевал губами Белостоков. — Биография его мне мало известна. Жил не шумно. Знаю только, что перед смертью Бергер отравил всю свою семью — жену и детей. Выходит, больной был человек, безумец. Изделия свои редко кому дарил или продавал. На заказ тоже не работал. Да и вряд ли кто дал бы своему ребенку поиграться с куклой, которая могла укусить острыми зубками, если не так нажмешь, или поцарапать железными пальчиками, выдвинув шипы. Или выстрелить стальной горошиной из игрушечного ружья. Да мало ли какой гадости можно ждать от игрушек Бергера?

— Зачем он это делал? — недоуменно спросил Владислав.

— Я же тебе объяснял. Такой уж он был человек. Либо не человек вовсе. А погляди, какое ангельское лицо у этого мальчика! — Белостоков взял в руки металлическую фигуру. — Вроде даже нежность к нему охватывает. Тут тебе и лютня, и лук. Голову врага попирает. Змея — признак мудрости. Прямо Аполлон в детстве. Даже фигового листочка нет. Свободен от всего. Прежде всего — от любви. Но берегись — ужалит.

— Так оно и есть, — согласился Драгуров. — Иногда я чувствую, что он внимательно наблюдает за мной. Как живой. Глупо, конечно, но не могу избавиться от этого ощущения.

— Нервы, — сказал старик. — Все болезни от нервов, особенно — смерть. Ты оставь его пока у меня, ладно?

— Зачем?

— Хочу покопаться в механизме. Не было у меня еще в руках игрушек Бергера, только слышал о них и видел однажды. Вот и довелось на старости приобщиться к прохвосту. Может, пойму что.

— Ладно, — согласился Драгуров, подумав и все взвесив. Это даже хорошо: Белостоков поможет ему разобраться в игрушке. — Но будьте осторожны. А завтра загляну снова.

«Бергер умер — да здравствует Курт! Вслед за мастером отправилась и вся его семья, а также свояченица с мужем, которые на свою глупость пришли в тот субботний вечер пить чай с маковыми булочками, выпеченными самим Бергером. Почти выгорел и весь дом, подожженный безумным стариком, но подвал уцелел. Еще когда тушили огонь, много игрушек затоптали или растащили зеваки; значительную часть из них потом попросту не нашли. У Бергера был тайник под полом — в вырытой им яме, где он и хранил в кованом железном сундуке самые ценные и дорогие ему куклы. Никто об этом не знал. Наверное, сундук до сих пор так и лежит там, засыпанный землей и временем. И я, быть может, оказался бы в нем, ежели бы не смерть мастера…

Накануне, в пятницу, за Германом явился заказчик. Мы с братом стояли на дубовом столе рядышком, и нас почти невозможно было отличить. Одинаковые лица, фигуры, лютни, луки, колчаны со стрелами, поверженные головы под ногами. Одинаковые змеи. Только жало одной из змей несло в себе яд. Бергер не зря отличался хитростью и коварством. Он устроил так, что змейка непременно ужалит того, кто вздумает ее ощупывать. Может быть, он надеялся вернуть игрушку назад после смерти заказчика? Или просто хотел ему отомстить за расставание с куклой? Так или иначе, но он наказал сам себя… Старик вдруг заупрямился, стал набивать цену, думая, что заказчик уйдет, но тот спокойно сидел в кресле, не снимая ни плаща, ни шляпы, и смотрел на Бергера ледяным взглядом, от которого, если бы у меня была кожа, побежали бы мурашки. Потом равнодушно выложил дополнительные деньги, словно они не имели для него никакого значения и он извлекал их из воздуха. Бергер сник, молча протянул ему металлического мальчика. И тут впервые неподвижное лицо заказчика изменилось: он улыбнулся.

— Вы уверены, что это именно та кукла, которую Вы не хотите оставить себе? — насмешлив о спросил гость.

— Берите и уходите, — ответил мастер, кивнув. — Прощайте.

Заказчик поднялся; ему вдруг стало так весело, что он едва не рассмеялся.

— До скорого свидания! — загадочно произнес он, коснувшись рукой шляпы, и ушел.

Затем произошло то, что и должно было произойти… Как Бергер умудрился перепутать куклы, непонятно. Но яд находился в змее, которая обвивала мою ногу. Она-то и ужалила мастера на следующий день, в субботний вечер, когда верхний этаж уже был объят пламенем.

С пепелища меня унес с собой пристав, завернув в холщовую тряпку. Отмыв от копоти, водрузил на буфет, где я полгода покрывался пылью, коротая досуг с проворными черными тараканами. Пристав тащил в свой дом все, что можно утянуть, и его квартира на Якиманке напоминала склад с самым разнообразным барахлом. Я, должно быть, представлялся ему экзотической фигурой времен Зевса, причудливой металлической скульптурой, красивой, но совершенно бесполезной. Занимающей лишнее место, но хотя бы не приносящей вреда.

Он был исправным служакой, вместе со Скобелевым едва не дошел до Царьграда, получил унтера, а после оказался пригоден по полицейской части. Тут-то его натура стала как-то раздваиваться: с одной стороны — славный вояка, герой русско-турецкой войны, с другой — вороватый пристав, не брезгующий ни „щенками“, ни звонкой монетой. С ним жила тихая неприметная женщина — то ли жена, то ли прислуга, не смевшая сказать лишнего слова. В свободные дни пристав любил приложиться к водочке, кричал славу Государю Императору, плакал, вспоминая молодость и боевые походы. Драчлив не был. А в тихие вечера порою открывал одну и ту же книгу, толстую, в золоченом переплете с застежками, принесенную невесть откуда — „Великие четьи-минеи“, — и по слогам вслух читал жития святых, пустынников и основателей русских монастырей. В эти минуты его грубое, словно вытесанное из камня, лицо просветлялось, а женщина сидела поодаль, сложив на коленях узловатые руки, и слушала, наклонив голову набок, как доверчивая курица.

Однажды пристав ушел на службу и не вернулся. Через три дня он уже лежал на деревянном столе, с закрытым лицом, поскольку голова, как поговаривали гости, собравшиеся в соседней комнате на поминки, была изуродована взрывом. Какой-то террорист бросил бомбу в царского сановника, пострадал и наш пристав. Жена-прислуга несколько дней плакала. Царь остался без преданного слуги, она без хозяина в доме. Вскоре все имущество пошло с молотка…»

В кабинете начальника милиции, подполковника Рзоева сидел, вальяжно закинув ногу на ногу, его земляк Магомет, владелец «Барса». Обсуждали ночное ограбление магазина. Говорили между собой по-азербайджански, хотя посторонних не было.

— Профессионал сработал, ты извини, но красиво. Так бы и ушел через балкон обратно — на крышу, если бы твой сторож не очухался. Надо было сигнализацию везде ставить и окно зарешетить. Честно скажи: в сейфе больше было?

— Э! Ерунда, недельная выручка. Сам знаешь, дела сейчас плохо идут, через жопу. Другое обидно. И ты глупости несешь. «Профессионал»! Сторож сказал: мальчишка это был. Спину его он из окна видел. Вскочил — и побежал, щенок сучий. Порезался при этом. Ты понял?

— Порезался, говоришь? — Подполковник задумался. — А это интересно. Если местный, то… Найти сможем. Кто-то за ним наверняка стоит. Взрослый. Вот что: я поговорю с «шестерками», прижму — ответят, откуда запах идет. Есть тут у меня один, в курсе всех событий.

— Постарайся. Я в долгу не останусь. — Магомет, перегнувшись через стол, бросил в открытый ящик конверт. — Жене на побрякушки.

Начальник милиции снял телефонную трубку и сердито приказал по-русски:

— Клементьев! Приведи ко мне срочно этого Симеона, он у тебя в камере загорает. Сию минутку. — Потом взглянул на земляка. — Видишь, какой у меня порядок? Русских надо в узде держать, только тогда они и работают.

— Это верно, — согласился Магомет. — Ты, если найдешь мальчишку, ничего не предпринимай. Мне отдашь.

— Если задержим — не имею права. Как отдам?

— А ты не задерживай. Просто скажешь, кто он, откуда, где живет. Я уж сам разберусь.

— Закопаешь?

— В рабство продам, — засмеялся Магомет. — Какая тебе разница?

— Дело-то на мне повиснет.

— Мало их, что ли? И потом, старость ты себе уже обеспечил. Выше не поднимешься. Поработай еще года три и уходи. Место мы тебе найдем, теплое.

В дверь постучали, и дежурный лейтенант ввел Симеона. Тот был высок, худощав, одет прилично, а глаза тревожно бегали. Отпустив Клементьева, начальник постучал по столу костяшками пальцев.

— Звук ясен? — произнес он. — Выкладывай. Ты сегодня опять с ворованной магнитолой попался? Думаешь, снова твои басенки буду слушать или глаза закрою?

— А что говорить? — ничуть не удивился Симеон, покосившись при этом на Магомета. — Вы намекните, я, может быть, и отвечу.

— Ночью сейф вскрыли в «Барсе». — Хозяин магазина взял объяснение на себя. — Вор — мальчишка. Шустрый. Изрезался. Каким-то образом узнал, где я храню ключи. Судя по всему — местный.

— Вашей породы? Пардона просим, — сконфузился Симеон.

— Нет, вашей, — спокойно отозвался Магомет. — Рюский. — Последнее слово он произнес презрительно, нарочно коверкая.

— Поможешь узнать кто — помогут тебе, — добавил Рзоев, усмехнувшись.

— У меня руки связаны.

— Да вали ты сейчас же на все четыре стороны! Сроку тебе — два дня. Иначе загремишь у меня по полной программе.

Симеон знал, что «не загремит», он делился с начальником выручкой. А сегодня попался по ошибке. Рзоев бы его и так отпустил, ну подержал бы денька три для отвода глаз. Но дело, видно, серьезное, надо помочь. Он хорошо знал всю местную шпану и мысленно перебрал в памяти. Остановился на нескольких пацанах, среди них был и Гера. Однако высказываться пока не спешил. Надо проверить, расспросить кое-кого. А может быть, и самому кусок отколется, если с умом подойти.

— Чего задумался? — спросил начальник милиции. — Есть кто на примете?

— Пока нет, — отозвался Симеон. Начальник снова снял трубку:

— Клементьев? Отпускай этого козла, он не крал, нечего воздух в камере портить…

Владислав не пришел к ужину, но Карина махнула рукой: вчера дочь устроила себе гулянки, сегодня — отец… Мысли ее были поглощены прочитанным сценарием. Она уже знала, какую роль мог бы предложить ей Клеточкин, если бы фильм действительно состоялся. Хотя попытка снять его — чистое безумие. Не потому, что сценарий плох или скучен. Наоборот, захватывает с первых же эпизодов и так — до самого конца. Но он производит впечатление большой Игры в подкидного дурака, где карты — это люди, лишенные и воли, и свободы выбора, превращенные в марионеток. А кто сдает их на ломберный столик? Кто владеет душами этих людей? Ответ угадывался с самого начала, с первых слов в сценарии: «Меня создал мастер Бергер…» Автор не пускался в аллегории, он четко давал понять, слугой чьего хозяина является человек. Вот почему от прочитанного оставалось тяжелое, гнетущее впечатление, чувство безысходной тоски и ощущение, что пропасть разверзается под ногами. А зритель? Что будет чувствовать он, ведь восприятие с экрана, от игры актеров, от специфических эффектов еще сильнее, глубже, эмоциональнее? Не каждому дано заглянуть за амальгаму зеркала, не всякая психика выдержит это. И Карине не понравился финал будущего фильма.

Сняв телефонную трубку, она в нерешительности набрала номер студии. Клеточкин, как ни странно, все еще пребывал там.

— Коля, ты имеешь какое-нибудь отношение к сценарию или просто поставил свою фамилию на титуле? — спросила она.

— А ты думаешь, даже это не стоило мне каких-то усилий? — засмеялся он. В общем-то ты права. Но кое-что я там подправил. Снимать-то все равно мне. А что ты имеешь в виду? — настороженно добавил режиссер.

— Твой соавтор… Кто он? Сценарий очень странный, будто написан… мертвой рукой. У меня какие-то нехорошие предчувствия.

— Глупости. Типичные женские страхи, вызванные задержкой цикла.

— Хам. Как с тобой люди работают?

— Я завтра же тебя с ним познакомлю, с Колычевым.

— Если он такой же хам, как ты, — лучше не надо.

— Алеша — милый, симпатичный юноша, из интеллигентной семьи. Лет двадцать пять, постоянно извиняется, даже если ему наступить на ногу. Смотри не влюбись. Ты у нас красавица восточная, пылкая. Предпочитаешь лысым блондинов.

— Не ерничай, Коля. Лучше ответь: хочешь, чтобы я сыграла в фильме Селену?

— Угадала. Эта роль для тебя. И по фактуре, и по внутреннему содержанию.

— Ты считаешь, что я способна совершить тот же поступок, что и она?

— Никто из нас не знает, на что он способен, пока не окажется в безвыходной ситуации, — изрек Клеточкин и повесил трубку.

Карина задумалась, неподвижно сидя в кресле и положив на колени руки. Потом рассеянно взглянула на вошедшую в комнату дочь.

— А где папа? — спросила Галя, устраиваясь рядом и заглядывая ей снизу в глаза. — Что-то его давно нет.

— Может быть, он нашел себе другую семью? — улыбнулась Карина. — Проживем мы с тобой одни, как считаешь?

— Нет, не проживем.

— Никто не знает, на что мы способны, пока не попробуем, — перефразируя Николая, произнесла Карина. — Ты что-то хотела мне сказать?

— Да. Только между нами, — ответила дочь. — Честно. Папа и ты — это понятно. Но ты ведь и до него наверняка влюблялась в кого-то, он же не сразу появился. Как у тебя это начиналось? В первый раз. Кого ты любила?

— Странные вопросы, дорогуша. У каждой женщины должна быть тайна. За мной многие ухаживали. А что ты вообще имеешь в виду?

— Кто у тебя был первым мужчиной?

— Вот оно даже что! — Карина растерялась. Она не ожидала от дочери такого любопытства. Видно, та действительно повзрослела. Впрочем, что ж удивительного? Вопросы пола встают перед человеком рано.

— И сколько тебе тогда было лет? — добавила Галя.

Как тут ответить? Правду? Солгать? Что принесет пользу, а что — вред? Сказать, что ей тогда было чуть меньше, чем сейчас Гале? Как она это воспримет? Или что хранила целомудрие до встречи с мужем? Не поверит. Они, нынешние дети, все знают, даже больше, чем мы. Тот мальчик был ее ровесником, и они просто играли, играли и заигрались, оставшись одни. Все вышло из-за какого-то детского любопытства, желания подражать взрослым, собезьянничать. Но она не стала ни распутной девчонкой, ни психованной дурой. Было — и прошло, как запомнившийся урок. Наоборот, относилась с тех пор к мужчинам осторожно, выборочно, а до замужества с Владиславом и было-то всего шесть любовников (включая тот первый «опыт»), И за все двенадцать лет жизни с мужем ни разу ему не изменяла…

Из трудной ситуации Карину вывел звонок.

— Папа пришел, беги, открывай! — с облегчением выдохнула она.

Пернатый поднял руку, сердито цыкнул и замер, прислушиваясь. Затихли и его приятели, тревожно переглядываясь.

— Ты чего? — шепотом спросил Татарин, щуря и без того узкие глазки.

Гусь застыл со стаканом в руке. Арлекин и Додик, уже нанюхавшись «резины», бессмысленно улыбались. Девчонки испуганно жались друг к другу. Где-то неподалеку хрустнула ветка. Потом еще одна.

— Медведь, — хихикнул Гусь, поднося стакан к губам. Но выпить не успел. Вылетевший из темноты камень угодил ему прямиком в лицо. Кровь и крик слились воедино. Завизжали и девки, а камни в беседку посыпались со всех сторон. Пернатый сразу же бросился на пол, отполз к боковому стояку, поджав ноги и закрыв голову руками. Нападение произошло столь неожиданно и стремительно, что поначалу никто и не помышлял сопротивляться. Да это было бы пустым делом. Все «живчики» настолько растерялись, что, позабыв о «взрослом» гоноре, орали и метались по беседке, как дети, кем и были в действительности. Блаженствовавшие всего минуту назад Арлекин с Додиком, потеряв реакцию, приняли на себя основную груду камней. Рыжая девчонка, упав на колени, держалась за голову, а кровь из разбитого лица сочилась сквозь пальцы. Один Пернатый, затаившись в углу, молча выжидал. В беседку ворвались пять обезьян, размахивающих палками… Вернее, обезьяньими были только каучуковые маски. Яркая полная луна исправно освещала побоище. Нападавшие работали быстро, сноровисто, набрасываясь сразу по двое-трое на одну жертву и щедро нанося короткие удары по чему попало. В отличие от «живчиков», «обезьяны» не кричали, и это вносило еще больший страх и сумятицу, словно из леса выскочили не подростки, а всамделишные животные, не умеющие говорить.

Пернатый улучил момент, резко, как распрямившаяся пружина, вскочил на ноги и перемахнул через загородку.

— Стой! Лови его! Пернатый удирает! — закричала одна из «обезьян» голосом Геры.

Он бросился за главарем «живчиков». Но тот, петляя между деревьями, набрал такую скорость, что погоня быстро закончилась.

— Пустой номер, — махнул рукой Герасим, сдирая с лица маску. — Его теперь и на мотоцикле не догонишь. Так и будет шпарить до окружной дороги.

Они вернулись назад, а в беседке было уже все кончено. Поверженные, стонущие «живчики» сбились в одну кучу возле опорного столба. Возле них, как часовые, стояли «обезьяны» с палками.

— Скидывайте с себя все, до последней нитки, — приказал пленным Гера. И угрожающе поднял палку:

— Считаю до трех.

Те стали поспешно разоблачаться. Когда они остались нагишом, поеживаясь от холода, Гера показал на кучу тряпья:

— Дылда, облей это собственной мочой — она у тебя на девяносто процентов из керосина — и подожги.

— Зачем? Я бензинчик припас! — вставил Жмох.

— А что с ними будем делать?

— Ничего. Пойдут домой голыми. Жаль, Пернатый утек.

— За них выкуп полагается. Надо девок отодрать, что ли? — заспорил Кича. Вон та, чернявая, — моя.

— Делайте что хотите, — согласился Гера. — Только поскорее, времени в обрез.

— А потом мы их в говне вымажем. Тут рядом помойка классная, кучи этого добра, — засмеялся Кент.

Пока горел костер, а «обезьяны» развлекались, Гера ткнул палкой Татарина и спросил:

— Кто пробил Свете голову? Ты?

— Нет! — испуганно сжался тот. — Пернатый.

— Так я и знал. Ладно, он мне еще попадется в руки.

— Смотри, как бы ты ему не попался! — зло прошипел Гусь, левый глаз которого уже заплыл так, что не открывался.

Гера рассмеялся, помахивая палкой.

— Я против вас всегда наверху буду, — ответил он. — Запомни, Гусек. Так ему и передай при встрече.

Луна, скрывшись за тучами, была больше не нужна. Языки пламени и так достаточно хорошо освещали искаженные лица.

8

Галя открыла дверь, но на площадке стоял не отец, а какой-то незнакомый пожилой мужчина, жилистый, в байковой рубашке. Галя испуганно отпрянула назад.

— Не боись, не трону! — осклабился тот, дохнув перегаром. — Я к твоим родичам.

— Мама! — позвала Галя, не спуская глаз с рук мужчины, по локоть украшенных татуировкой: там были и кресты, и ножички, и фигурки людей, и змеи, а на костяшках пальцев она прочитала имя владельца тела: «ВОВА».

— Нравится? — спросил Вова, заметив ее любопытный взгляд. — Могу и тебе такое же сделать.

Не дожидаясь приглашения, он прошел мимо девочки в коридор. Появившуюся Карину приветствовал развязным смешком, и та узнала в нем сивушного мужчину с пятого этажа — отчима Геры. Что ему тут надо?

— По делу! — опережая ее вопрос, произнес Вова. — Куда здесь пройти можно, чтоб поговорить без свидетелей? — Он покосился на Галю и подмигнул ей.

— Что Вам угодно? — растерянно спросила Карина. — Зачем Вы сюда пришли?

— Затем! — грубо отозвался Герин отчим и направился на кухню. Там он развалился на стуле и потянулся к недопитому стакану чая. — Иди сюда, че застряла-то?

— Ступай к себе в комнату, — кивнула Карина дочери. — Мы разберемся.

Она почему-то подумала, что мужчина пришел просить денег. Таким всегда не хватает на водку.

Только он ошибся адресом. Тут благотворительностью не занимаются.

Герин отчим тем временем закурил, сплевывая крошки табака на пол.

— Садись! — приказал он. — Разговор будет долгим.

— Нет, коротким, — возразила Карина. — Потрудитесь объяснить свой приход в двух словах. А потом убирайтесь. И здесь не курят.

— А муж твой где? — продолжая дымить, спросил Герин отчим. — Ну, это не важно. Справно устроились. Мебелишка чешская?

— Пришли сюда интерьер обсуждать? А цвет обоев Вас устраивает или заменить?

— Да ты не злись. Я сам лютый бываю. Не буди лиха, пока оно тихо, поняла? Вчера ты заходила насчет Герки. Зачем?

— Дочку свою искала. Думала, они где-то вместе. А что? — Карина все больше терялась под его взглядом. Мужчина вызывал и отвращение, и страх, и жалость, и даже смех, — все вместе. Он не был ни безобидным, ни грозным — каким-то никаким, способным, тем не менее, на все.

— Мне сказали, сейчас он в больнице. Пацаны во дворе вякнули. В окно прыгнул, между прочим, из-за твоей дочери. А может, она его и пихнула туда. Разумеешь? Малыш теперь калекой останется на всю жизнь.

— Этого не может быть! — опешила Карина.

— Че не может? — выкрикнул отчим. — Да у него все руки-ноги переломаны! Зови дочь, пусть подтвердит. Зови-зови, барышня.

Карина не успела даже крикнуть дочери: та уже стояла возле двери. Выглядела спокойно, только побледнела.

— Это правда, мама, — негромко произнесла Галя.

— Так получилось. Он прыгнул, но ничего не сломал.

— Из-за тебя?

— Я… пошутила.

— Ничего себе шутки! — сердито фыркнул отчим.

— Да я могу в суд подать! Однозначно. Ясно?

— Иди к себе, — потребовала Карина. — Поговорим после.

Когда за Галей закрылась дверь, она повернулась к мужчине:

— Вашему Герасиму место в дурдоме, — отчетливо произнесла она. — А по Вам нары плачут.

— Чего-чего? — Он стал приподниматься со стула.

— Сколько Вы хотите, чтобы покончить с этой историей?

Карина насмешливо наблюдала за тем, как в голове мужчины заработал счетчик.

— Костыли… лекарство, усиленное питание… — забормотал он, закатив глаза к потолку. — Короче, штука.

— Штука чего? — не сразу сообразила Карина.

— Да уж не деревянных. Тысячу баксов, — усмехнулся отчим.

Вновь раздался звонок в дверь. На этот раз, судя по всему, вернулся Владислав.

— Хорошо. Пусть это останется между нами, — поспешно согласилась Карина, хотя и не представляла, где возьмет столько денег. Но сейчас ей хотелось, чтобы этот человек поскорее ушел.

— Можешь отдавать частями, — сказал отчим и нахально потрепал Карину по плечу.