Шибуми

Треваньян

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

СЭКИ

 

 

ШАТО Д’ЭШЕБАР

С той минуты, как трое гостей замка, усевшись в помятый “вольво”, совершили с Пьером головокружительную, вытряхивающую душу и вызывающую противное сосание под ложечкой поездку, они так и не смогли больше почувствовать твердую почву под ногами. Даймонд хотел сразу же заговорить с Хелом о деле, но ему совершенно недвусмысленно дали понять, что из этого ничего не выйдет. Когда Хана пригласила всю компанию в золотисто-голубую гостиную, чтобы выпить по стаканчику “Лилля” перед обедом, Даймонд, приотстав немного, обратился к Хелу:

– Полагаю, вы догадываетесь, почему мы прибыли к вам?..

– Поговорим после обеда, мистер Даймонд, если вы не имеете возражений.

Лицо Даймонда на секунду застыло, затем он улыбнулся и сделал нечто вроде галантного полупоклона, тут же пожалев о своем театральном жесте. О, этот проклятый удар грома!

Еще раз наполнив высокие стаканы и обнеся гостей блюдом с крохотными, изящно приготовленными бутербродиками, Хана вела нить беседы, направляя ее таким образом, что Даррил Старр вскоре стал называть ее “ма-ам” и был уверен, что вопросы о Техасе и обо всем техасском вызваны тайными интересом хозяйки к его персоне, а стажер из ООП, которого все называли мистер Хаман, широко улыбался и кивал при каждом новом проявлении внимания к нему. Даже Даймонд, незаметно для себя, поддался обаянию хозяйки и вскоре поймал себя на том, что рассказывает о своих впечатлениях от Страны Басков, чувствуя, что тут его понимают, как нигде, и при этом ощущая себя необыкновенно умным и проницательным собеседником. Все пятеро мужчин встали, когда Хана, извинившись, сказала, что на минутку отлучится – ей надо помочь одеться молодой леди, которая тоже будет обедать с ними.

Когда Хана вышла, воцарилась тишина, столь плотная, что она была почти ощутимой. Хел не нарушал молчания, заставляя гостей чувствовать легкую неловкость и наблюдая за ситуацией с некоторым удовольствием.

Наконец Даррилу Старру удалось найти подходящие слова, чтобы прервать затянувшееся молчание:

– Славное у вас тут местечко.

– Не хотите ли осмотреть дом? – предложил Хел.

– А… нет-нет, не стоит ради меня беспокоиться!

Хел что-то сказал Ле Каго по-баскски, тот сразу же подскочил к Старру и с грубоватым добродушием стащил его со стула, предложил показать сад и Оружейную. Старр пытался отнекиваться, но Ле Каго, широко улыбаясь, настойчиво и довольно-таки больно сжал его руку повыше локтя, и не думая отпускать американца.

– Простите мне эту маленькую прихоть, друг мой, – басил он.

Старр пожал плечами – ничего не поделаешь – и вышел вместе с баском.

Даймонд был в замешательстве, разрываясь между желанием держать ситуацию под контролем и внезапно вспыхнувшим в нем ребячливым, как он и сам прекрасно понимал, порывом показать Хелу, что и он обучен светским манерам и не хуже его умеет держать себя. Он возмущался, сознавая, что ситуацией управляет Хел, но всеми силами старался не высказать своих чувств. Чтобы как-то выправить положение, он заметил:

– Я вижу, вы ничего не пьете перед обедом, мистер Хел.

– Вы правы.

Хел вовсе не собирался позволить Даймонду успокоиться и перехватить инициативу в разговоре; он решил просто пресекать каждую подобную попытку, обрывая собеседника односложными ответами, Даймонд, кашлянув, заговорил снова:

– Должен сказать вам, что у вас довольно-таки странный шофер.

– Неужели?

– Да. Он остановил машину на деревенской площади, и весь оставшийся путь до вашего замка нам пришлось проделать пешком. Я был уверен, что мы попадем под дождь.

– Я не разрешаю машинам заезжать на мою территорию.

– Да, конечно, но, выйдя из машины, этот малый так ударил ногой по передней дверце, что там наверняка осталась вмятина.

Хел нахмурился:

– Странно. Надо будет поговорить с ним об этом.

В эту минуту Хана и мисс Стерн присоединились к мужчинам; молодая девушка выглядела весьма привлекательно в летнем платье чайного цвета, которое она выбрала из тех, что заказала для нее Хана. Хел внимательно наблюдал за Ханной, когда ее представляли обоим гостям, сдержанно восхищаясь ее самообладанием и непринужденностью в общении с людьми, которые были организаторами убийства ее друзей. Хана слегка кивнула девушке, приглашая ее сесть рядом с собой, и мгновенно сумела привлечь внимание всех присутствующих к ее юности и красоте, так тонко и искусно поддерживая и направляя Ханну, что только Хел мог уловить ее смятение. Глаза его на какое-то мгновение встретились с ее взглядом, и он легонько кивнул ей, подбадривая и укрепляя ее уверенность в себе. Все-таки, несмотря ни на что, был в этой девушке какой-то внутренний стержень. Имей она возможность провести годика три-четыре в обществе такой женщины, как Хана, и… кто знает?..

Из холла послышались громовые раскаты хохота. В гостиную вошел Ле Каго в обнимку со Старром, обхватив его своей ручищей за плечи. Вид у техасца был слегка оглушенный, волосы встрепаны, но миссия Ле Каго была выполнена: кобура, висевшая у Старра на левом боку, была пуста.

– Не знаю, как вы, друзья мои, – заявил Ле Каго, смачно раскатывая английское “р”, как и любой француз, кто наконец одолел этот звук, – но я голоден как волк! Bouffons!<Здесь: Толстяки! Обжоры! (франц.)> Я могу есть за четверых!

Обеденный стол освещали два канделябра со свечами и лампы, горевшие в стенных бра. Обед не был роскошным, но его можно было назвать изысканным: форель, выловленная в одной из ледяных горных речек, мясо косули с вишневой подливкой, овощи из собственного сада, приготовленные по-японски. Он завершился зеленым салатом, после которого подали десерт из фруктов и различных сортов сыра. Каждая перемена entree или releve<Закуска; основное блюдо (франц.)> – сопровождалась сочетающимся с ней по вкусу вином, а проблема, возникшая в связи с подбором напитка к блюду из дичи в вишневом соусе, была решена с помощью чудесного розового портвейна, который если и не повышал вкусовых качеств кушанья, то, во всяком случае, и не вступал с ними в противоречие. Даймонд с некоторым беспокойством заметил, что всю первую половину обеда Хелу и Хане подавали только рис и овощи, и только когда на столе появился салат, они присоединились к остальному обществу. Кроме того, хотя хозяйка дома и пила вино наравне с остальными, в стакан Хела едва ли попадало несколько капель из каждой подаваемой бутылки, так что в общей сложности он не выпил и одного стакана.

– Вы совсем не пьете и за обедом, мистер Хел, – заметил Даймонд.

– Пью, как видите. Просто я не нахожу, что два глотка вина доставляют больше удовольствия, чем один.

Большинство американцев увлекаются горячительными напитками, считая себя знатоками в этой области; Даймонд не составлял исключения из гвардии приверженных Бахусу соотечественников. Отпив немного розового вина, поданного к мясу косули, подержав его на языке и закатив глаза к потолку, он произнес:

– Да, бывает просто “Тавел” и бывает “Тавел” старый!

Хел чуть заметно нахмурился:

– Да… я полагаю, вы правы.

– Но ведь это настоящий “Тавел”, не так ли?

Когда Хел, пожав плечами, тактично переменил тему, у Даймонда по затылку поползли мурашки от замешательства и стыда. Он был точно уверен, что пьет “Тавел”!

В течение всего обеда Хел хранил молчание, замкнувшись в себе и почти не спуская глаз с Даймонда, хотя казалось, он смотрит в какую-то точку, находящуюся прямо за его спиной. Хане без труда удалось разговорить гостей, и они наперебой шутили, рассказывая разные забавные истории, а она слушала их с таким удовольствием и так весело смеялась, что каждый из них чувствовал себя в ударе и был уверен, что он превзошел самого себя в остроумии и обаянии. Даже Старр, который, побывав в медвежьих объятиях Ле Каго, сидел поначалу, угрюмо насупившись, вскоре уже с увлечением рассказывал Хане о своем детстве во Флатроке, в Техасе и о своих подвигах, когда он сражался с гуками в Корее.

Ле Каго всерьез занялся обедом, целиком отдавшись этому важному делу. Вскоре концы его белого шарфа распустились и обвисли, а длинный с раздвоенным ласточкиным хвостом фрак полетел в сторону, так что к тому времени, когда баск наконец счел возможным возглавить застолье, развлекая общество своим бесконечным грубоватым юмором, а иногда и вовсе неприличными историями, он оставался уже только в своем переливчатом, сверкающем пуговицами из горного хрусталя жилете. Ле Каго сидел рядом с Ханной, и его горячая рука, как бы случайно опустившись на бедро девушки, погладила эту очаровательную округлость.

– Поведайте мне со всей чистотой и искренностью вашего сердца, о юная прелестница! Вы еще продолжаете бороться со своим страстным желанием немедленно пасть в мои объятия или уже сдались, оставив эту бесплодную борьбу? Я спрашиваю вас об этом только для того, чтобы знать, как действовать дальше. А пока ешьте, ешьте! Вам понадобится много сил. Так, значит, вы, господа, из Америки, а? Что касается меня, то я был в Америке три раза. Вот почему я так прекрасно говорю по-английски. Я бы, пожалуй, мог сойти за американца, а, как вы думаете? Я хочу сказать, с точки зрения произношения.

– О, без сомнения, – ответил Даймонд. Он уже начал понимать, как важно для таких людей, как Хел и Ле Каго, соблюдение истинного высокого стиля, настоящих манер даже в общении с врагами, и хотел показать, что и он не хуже них умеет играть в те же игры.

– Однако, разумеется, как только люди увидят ясный и чистый блеск моих глаз, услышат музыку моего голоса, в которой сокрыта вся неисчерпаемая глубина моих мыслей, тут-то они моментально прозреют! Игра окончена! Они поймут, что я никак не могу быть американцем!

Хел прижал палец к губам, скрывая улыбку.

– Вы слишком суровы по отношению к американцам, – сказал Даймонд.

– Может быть, и так, – согласился Ле Каго. – Возможно, я несправедлив. Мы ведь здесь видим только худших из худших, отбросы, прямо скажем, всякое отребье: торговцев, приезжающих сюда отдохнуть со своими наглыми, бесстыдными женушками, вояк в униформе с потрепанными, белесыми, беспрерывно жующими резинку девицами, молодых людей, жаждущих “найти себя”, и, что хуже всего, – ученых ослов, которым удается убедить снабжающие их деньгами учреждения, что мир останется несовершенным, если только они не протащатся на кораблях вокруг Европы. Я иногда начинаю думать, что основной продукт экспорта в Соединенных Штатах – это безмозглые профессора в творческом отпуске. Скажите, это правда, что в Америке каждый, кому больше двадцати пяти лет, имеет звание доктора философии?

Ле Каго уже закусил удила и начал рассказывать одну из своих приключенческих историй, основанных на реальных событиях, но расцвеченных блестками фантазии, призванной возвысить и украсить блеклую, унылую правду; блестки эти он рассыпал темобильнее, чем дальше плел нить своего повествования. Зная по опыту, что пройдет еще немало минут, прежде чем Ле Каго закончит рассказ, Хел надел на лицо маску вежливого внимания, мысленно углубившись в рассмотрение возможных вариантов расстановки сил и тех тактических ходов, которые могут быть сделаны после обеда.

Ле Каго повернулся к Даймонду:

– Я хочу пролить хоть лучик света на эту историю, специально для вас, американского гостя моего друга. Всем известно, что баски и фашисты – злейшие враги с незапамятных времен. Но мало кто знает причину этой старинной неприязни. Это, по правде говоря, наша вина. И я наконец признаюсь в этом. Много лет тому назад у басков была привычка справлять большую нужду на обочине дороги; таким образом мы лишали фалангистов их основного источника питания. Это истинная правда, клянусь Мафусаилом и его морщинистыми яй…

– Беньят! – прервала его Хана, кивком головы указывая на девушку.

– …клянусь Мафусаилом и его морщинистым лбом и ясным умом! Что с вами? – спросил баск Хану, и глаза его стали влажными от несправедливо нанесенной обиды. – Не думаете ли вы, что я забыл, как надо вести себя в обществе?

Хел отодвинул свой стул и поднялся.

– Нам с мистером Даймондом надо обсудить кое-какие вопросы. Предлагаю перейти пить коньяк на террасу. Вы, может быть, еще успеете подышать воздухом, пока не пойдет дождь.

Мужчины, миновав центральный холл, вышли в японский садик: Хел взял Даймонда под руку.

– Позвольте, я поддержу вас, здесь так темно.

– О? Мне известно о вашей мистической способности предчувствия, но я не знал, что вы можете также видеть в темноте.

– Я не вижу в темноте. Но мы на моей территории. И, пожалуй, совет не забывать об этом пришелся бы вам кстати.

Хел зажег две керосиновые лампы в Оружейной и указал Даймонду на низенький столик, где стояла бутылка коньяка и два стакана.

– Налейте себе сами. Через минуту я присоединюсь к вам.

Он взял одну из ламп и поднес ее к шкафу, сплошь заполненному выдвижными ящичками с рядами карточек – около двухсот тысяч карточек в общей сложности.

– Могу я предположить, что Даймонд – ваше настоящее имя?

– Да.

Хел перебирал карточки в поисках той, где содержались все основные данные о Даймонде.

– А ваши инициалы?

– Джек О.

Даймонд улыбнулся про себя, сравнивая примитивную карточную систему Хела с собственной, сложнейшей, усовершенствованной до предела информационной системой – “Толстяком”.

– Я решил, что нет никакого смысла называть себя вымышленным именем, поскольку вы могли бы заметить фамильное сходство между мною и моим братом.

– Вашим братом?

– Разве вы не помните моего брата?

– Так сразу не припомню, – пробормотал Хел, перебирая одну за другой карточки, стоявшие в ящичке. Поскольку в картотеке Хела содержалась информация на шести языках, заглавные буквы расположены были по фонетическому принципу: “D. D-A, D-AI дифтонг, D-AI-M…” – А, вот оно! Даймонд Джек О. Выпейте коньяку, мистер Даймонд. Моя система карточек несколько громоздка, и с тех пор. как я удалился от дел, мне ни разу не приходилось к ней обращаться.

Даймонд был удивлен, что Хел даже не помнит его брата. Желая скрыть минутное замешательство, он взял со стола бутылку и стал рассматривать этикетку.

– “Арманьяк”?

– Хм-м-м, – Хел, держа в уме перекрестные ссылки на указатели, доставал нужные карточки. – Мы тут живем совсем близко от провинции Арманьяк. Попробуйте – этот коньяк очень старый и очень хороший. Итак, вы являетесь служащим Компании? Из этого я могу сделать вывод, что, благодаря вашей компьютерной системе, вы уже в достаточной степени информированы обо мне. Дайте мне немного времени, чтобы я мог нагнать вас.

С бокалом в руке Даймонд прошелся по Оружейной, оглядывая необычное оружие, лежавшее в ящичках и на полках вдоль стен. Некоторое он узнавал: баллончики с нервно-паралитическим газом, пневматические, стреляющие осколками стекла установки, пистолеты с сухим льдом и тому подобное. Но другие предметы были ему совершенно незнакомы: простые металлические диски; устройства, по виду напоминавшие два прутика пекана, соединенные железным кольцом; небольшой конусообразный наконечник вроде наперстка, который, если его насадить на палец, впивался в него своим смертоносным острием. На столе, рядом с бутылкой “Арманьяка”, Даймонд обнаружил маленький автомат французской марки.

– На удивление банальный вид оружия среди всей этой вашей экзотики, – заметил он.

Хел оторвался от карточки, которую читал.

– О да, я заметил его, когда мы вошли. В действительности, это не мой. Он принадлежит вашему сотруднику, этому неотесанному простаку из Техаса. Я подумал, что без него он будет чувствовать себя свободнее.

– Вы заботливый хозяин.

– Благодарю вас, – Хел отложил в сторону прочитанную карточку и выдвинул другой ящичек, чтобы достать следующую.

– Этот автомат о многом может нам поведать. Само собой разумеется, что вы решили не брать с собою оружия, опасаясь неурядиц при посадке в самолет. Таким образом, ваш парень получил оружие уже здесь. Его марка говорит нам о том, что он был получен от французских полицейских властей. А это, в свою очередь, означает, что они у вас в кармане.

Даймонд пожал плечами:

– Франция, как и любая другая промышленно развитая страна, нуждается в нефти.

– Конечно. Ici on n’a pas d’huile, mats on a des idees<Здесь нет нефти, зато здесь есть идеи (франц.)>.

– Что это значит?

– Да так, ничего особенного. Просто один из лозунгов французской международной пропаганды. Так, я вижу, майор Даймонд из Токио был вашим братом. Это любопытно, во всяком случае, представляет определенный интерес.

Теперь, присмотревшись повнимательнее, Хел обнаружил некоторое сходство между братьями: узкое, заостренное книзу лицо, глубокие, слишком близко посаженные, черные глаза, загнутый крючковатый нос, тонкая верхняя губа и чрезмерно толстая бескровная нижняя, некоторая скованность, напряженность в движениях.

– Я думал, вы догадаетесь об этом сразу, как только услышите мое имя.

– На самом деле я уже почти что забыл о нем. В конце концов, мы ведь с ним в расчете. Итак, вы начали свою службу в Компании с работы над “Программой раннепенсионного возраста”. Это некоторым образом перекликается с карьерой вашего брата.

Несколько лет назад Компания обнаружила, что ее служащие, достигнувшие пятидесятилетнего возраста и перешедшие за этот рубеж, начинают работать гораздо менее продуктивно, и это как раз в то время, когда Компания выплачивает им наибольшее жалованье. Проблема была представлена “Толстяку”, который в качестве решения предложил создать Комиссию по раннепенсионному возрасту, которая займется организацией аварий и несчастных случаев, с целью устранения небольшого процента этих служащих. Предполагалось, что эти случаи будут происходить в отпускное время, а безвременный конец должен наступать в результате удара или сердечного приступа. Выполнение этой программы принесло Компании значительную экономию средств. Даймонда повысили в должности, назначив начальником этого подразделения, после чего он продвинулся еще на одну ступень, получив полномочия осуществить от имени Компании контроль над ЦРУ и Агентством Национальной Безопасности.

– …Похоже на то, что вы с вашим братом нашли способ соединить свои природные садистские наклонности с получением немалой прибыли от большого бизнеса: он – служа в армии и ЦРУ, вы – работая на нефтяные концерны. Оба вы – замечательные образчики Американской Мечты, неотделимой от торгашеской деятельности, сделок и всего, что с этим связано, двое блестящих молодых людей, старавшихся подняться повыше по служебной лестнице.

– По крайней мере, ни один из нас не стал наемным убийцей.

– Чушь! Убийцы все, кто работает на Компанию, истощающую земли и заражающую воздух и воду. То, что вы и ваш никем не оплаканный брат убивали под прикрытием высоких слов о патриотизме и служении государству, совсем не означает, что вы не являетесь убийцами; это свидетельствует только о том, что вы – трусы.

– Вы считаете, что трус сунулся бы добровольно в ваше логово, как это сделал я?

– Определенная разновидность трусов – да, трус, который боится собственной трусости.

Даймонд слегка растянул губы в усмешке:

– Вы и в самом деле ненавидите меня, а?

– Ничего подобного. Вы не являетесь личностью, индивидуумом, вы – частичка организации. Вас нельзя ненавидеть как отдельного человека; вас можно ненавидеть только как одну из клеток структуры, как ее элемент. И уж, во всяком случае, вы не из тех, кто вызывает такие сильные чувства, как ненависть. Отвращение – вот это, пожалуй, более точное определение.

– И все же, несмотря на все то презрение, с которым вы смотрите с высоты вашего происхождения и воспитания на таких, как я, – людей, которых вы уничижительно называете классом лавочников и торговцев, – именно они нанимают вас и платят вам деньги за то, чтобы вы выполняли за них грязную работу.

Хел пожал плечами:

– Так было всегда. На протяжении всей истории лавочники, трусливо съежившись, укрывались за городскими стенами, в то время как рыцари сражались, защищая их; в благодарность за это лавочники лебезили перед ними, выслуживались и угодливо сгибались в поклонах. Но их нельзя по-настоящему осуждать. Они не рождены для отваги и славных дел. И, что еще важнее, храбрость ведь нельзя положить на счет в банке.

Хел быстро просмотрел записи на последней карточке и отложил ее на полку, чтобы позднее поставить на место.

– Ну что ж, Даймонд. Теперь я знаю, кто вы и что вы из себя представляете. По крайней мере, мне известно столько, сколько мне необходимо или сколько я хочу знать.

– Полагаю, вы получили эту информацию от Гнома?

– Большая часть ее получена от человека, которого вы называете Гномом.

– Мы бы многое отдали за то, чтобы узнать, как этот человек ее добывает.

– Не сомневаюсь. Разумеется, я не сказал бы вам это, даже если бы знал. Однако я на самом деле не имею об этом ни малейшего представления.

– Но вам известно, кто этот Гном и где он скрывается.

Хел рассмеялся:

– Об этом мне, само собою, известно. Однако этот джентльмен и я – старые друзья.

– Он не кто иной, как шантажист, и ничего более.

– Чепуха. Он художник, непревзойденный мастер в ремесле добывания информации. Он никогда не требует денег с человека за то, чтобы сохранить в тайне сведения, которые он собирает по всему миру.

– Да, но он снабжает людей вроде вас информацией, которая защищает вас от карательных мер правительства, и делает на этом немалые деньги.

– Прикрытие дорого стоит. Но, если вам станет от этого легче, могу сказать, что человек, которого вы называете Гномом, тяжело болен. Вряд ли он доживет до конца года.

– Так что скоро вы останетесь без прикрытия?

– Мне будет недоставать его как умного и обаятельного соратника. Но отсутствие прикрытия не имеет для меня теперь особого значения. Я ведь – как “Толстяк”, должно быть, проинформировал вас, – полностью отошел от дел. А теперь, как вы смотрите на то, чтобы мы покончили с нашим маленьким дельцем?

– Прежде чем мы этим займемся, мне хотелось бы задать вам один вопрос.

– У меня тоже есть к вам вопрос, но давайте оставим это напоследок. Итак, чтобы нам не тратить лишнего времени на объяснения, позвольте я в нескольких словах обрисую ситуацию, а вы, если я собьюсь, можете меня поправить.

Хел прислонился к стене; лицо его было в тени, тихий голос заключенного из одиночной камеры звучал ровно, без всякого выражения.

– Эта история начинается с того, что члены террористической группировки “Черный Сентябрь” убивают в Мюнхене израильских атлетов. В число убитых попадает сын некоего Азы Стерна. Аза Стерн клянется отомстить. С этой целью он организует маленькую, жалкую группку дилетантов; не надо слишком строго судить мистера Стерна за эту слабую и неудачную попытку; он был хорошим человеком, но он был болен и действовал под влиянием сильнодействующих обезболивающих средств. Арабская разведка дознается о его планах. Арабы, по всей вероятности, через своего представителя в ОПЕК, обращаются к Компании с просьбой избавить их от этого ненужного раздражителя. Компания возлагает эту задачу на вас, с тем чтобы вы подключили к делу ваших волкодавов из ЦРУ. Вы узнаете, что группа мщения – если не ошибаюсь, они называли себя “Мюнхенской Пятеркой”, – направляется в Лондон, чтобы расправиться с оставшимися в живых участниками убийства в Мюнхене. ЦРУ наносит упреждающий удар в Римском международном аэропорту. Кстати говоря, я полагаю, два недоумка, сидящие сейчас в этом доме, тоже принимали участие в операции?

– Да.

– И вы решили наказать их, заставив убирать свои собственные нечистоты?

– Что-то вроде того.

– Вы рискуете, мистер Даймонд. Глупый союзник гораздо опаснее умного противника.

– Это моя забота.

– Без сомнения. Прекрасно, итак, ваши люди основательно нагадили в Риме, так ничего и не закончив. Хотя на самом деле вы должны радоваться и тому, что они вообще что-то сделали. При таком содружестве, как Арабские разведывательные службы и ЦРУ с его всем известной компетентностью и способностями сотрудников, вам повезло, что они не перепутали аэропорт. Но это, как вы уже сказали, ваша забота. Каким-то образом, очевидно, когда операцию анализировали в Вашингтоне, вы обнаружили, что эти израильские пареньки направлялись вовсе не в Лондон. При них нашли билеты на самолет до По. Вы также открыли, что один из членов группы, та самая мисс Стерн, с которой вы только что обедали, ускользнула от внимания ваших убийц. Информация, заложенная в вашем компьютере, позволила связать мое имя с Азой Стерном, а авиабилеты до По довершили общую картину. Я не ошибаюсь, так оно и было?

– В основном так.

– Прекрасно. Тогда мы можем продолжать. Мне кажется, мяч на вашем поле.

Даймонд до сих пор еще не решил, каким образом ему представить это дело, какая комбинация угроз и обещаний будет наилучшей, чтобы нейтрализовать Николая Хела. Желая выиграть время, он указал на пару странных на вид пистолетов с изогнутыми рукоятями, как у старинных дуэльных пистолетов, и сдвоенными девятидюймовыми дулами, слегка расширяющимися на концах.

– Что это?

– По сути дела, дробовики.

– Дробовики?

– Да. Один голландский фабрикант сделал их для меня, В дар за довольно незначительную операцию, в которую входило и освобождение его сына – он был захвачен в плен молуккскими террористами. Каждый пистолет, как видите, снабжен двумя бойками, которые при нажатии на курок срабатывают одновременно, опускаясь на капсюли особых гильз, набитых мощными зарядами; те, в свою очередь, рассеивают множество пуль, каждая по полсантиметра в диаметре. Каждый вид оружия в этой комнате предназначен для использования в определенной ситуации. Это, в частности, незаменимо при стрельбе с близкого расстояния, в темноте или для того, чтобы, ворвавшись в комнату, полную сильных, вооруженных мужчин, в одно мгновение уложить их всех на месте. На расстоянии двух метров от прицела пули ложатся, поражая окружность диаметром в один метр.

Зеленые, точно старинное стекло, глаза Хела остановились на Даймонде:

– Вы намереваетесь провести вечер, беседуя со мной о достоинствах оружия?

– Нет. Я полагаю, мисс Стерн обратилась к вам с просьбой помочь ей уничтожить сентябристов в Лондоне?

Хел кивнул.

– И она, конечно, была уверена, что ваша помощь ей гарантирована, поскольку вы были дружны с ее дядей?

– У нее были такие надежды.

– Ну и каковы же ваши намерения?

– Я собираюсь выслушать ваши предложения.

– Мои предложения?

– Разве не так ведут себя обычно торговцы? Ведь они предлагают свою цену?

– Я бы, пожалуй, не назвал это предложением.

– А как бы вы это назвали?

– Я назвал бы это демонстрацией ответных акций, частично уже запущенных в действие, частично готовых к запуску в том случае, если вы окажетесь настолько неразумны, чтобы вмешиваться.

Глаза Хела чуть сощурились в улыбке, которая, однако, не затронула губ. Он мягко повел рукой, как бы приглашая Даймонда продолжать.

– Признаюсь вам, при других обстоятельствах ни Компания, ни интересы арабов, с которыми мы связаны, не были бы ни в малейшей степени обеспокоены судьбой этих, одержимых манией убийства, маньяков из ООП. Но сейчас наступили другие времена; ситуация в арабском мире изменилась, и ООП теперь стала чем-то вроде знамени, под которым объединились все проарабские силы; в наши дни это скорее вопрос общественных отношений, чем личного вкуса. Именно по этой причине Компании и поручено защищать их. А это значит, что вам не позволят вмешиваться и вставать на пути тех, кто собирается угнать самолет из Лондона.

– Как же мне помешают?

– Надеюсь, вы не забыли, что у вас имелось несколько тысяч акров земли в Вайоминге?

– Я полагаю, употребленное вами время не является результатом грамматической небрежности?

– Совершенно верно. Часть этой земли находилась в округе Бойл, остальная – в Кастере. Если вы свяжетесь с чиновниками из контор в этих округах, вы обнаружите, что не осталось никаких записей о том, что вы когда-либо приобретали эту землю. В действительности все документы указывают на то, что территория в течение уже многих и многих лет принадлежит одному из филиалов Компании. В недрах ее нашли уголь, и теперь там планируется начать горнодобывающие работы.

– Должен ли я понимать это так, что в том случае, если я соглашусь с вами сотрудничать, земля будет возвращена мне?

– Вы не совсем правы. Земля, представляющая, по сути дела, большую часть того, что вы приберегли себе на старость, отобрана у вас в наказание за то, что вы осмеливались вмешиваться в дела Компании и вставать на ее пути.

– При этом идея наказания исходила именно от вас. Моя догадка верна?

Даймонд чуть-чуть склонил голову набок:

– Не стану скрывать, я имел это удовольствие.

– А вы порядочный стервец, а? Вы хотите сказать, что, если я откажусь от этого дела, земля останется нетронутой и никто не станет ее ковырять?

Даймонд оттопырил нижнюю губу.

– О, боюсь, я не смогу дать вам и таких заверений. Америка нуждается в своих натуральных ресурсах; это сделает ее независимой от иностранных источников.

Он улыбнулся, повторяя эту истасканную фразу правящей партии.

– К тому же вы ведь не положите красоты природы в банк.

Даймонд явно любовался сам собою.

– Я не могу вас понять, Даймонд. Если вы намереваетесь забрать землю и испоганить ее, независимо от того, как поведу себя я, тогда какой же рычаг остается у вас, чтобы как-то влиять на мои действия?

– Как я уже объяснил вам, конфискация земли – это нечто вроде предупредительного выстрела в воздух. И наказание.

– А, понимаю. Личное наказание. С вашей стороны, За брата?

– Совершенно верно.

– Он заслужил свою смерть, это вы знаете. Меня пытали три дня. Даже теперь лицо мое еще недостаточно подвижно, и это после всех операций.

– Он был моим братом! А теперь давайте перейдем к тем санкциям и взысканиям, которым вы подвергнетесь в случае отказа от сотрудничества. Под ключевой группой К-443, кодовый номер 45-389-75 у вас имелось приблизительно полтора миллиона долларов в золоте в Федеральном банке в Цюрихе. Это составляло почти все денежные сбережения, отложенные вами на старость. Попрошу вас снова обратить внимание на употребление мною прошедшего времени.

Хел немного помолчал.

– Швейцарцам тоже нужна нефть?

– Швейцарцам, как и всем остальным, нужна нефть, – словно эхо, откликнулся Даймонд. – Эти деньги вновь появятся на вашем счету в банке через семь дней после того, как сентябристы успешно справятся с угоном самолета и дочиста ограбят его пассажиров. Так что, как видите, в ваших интересах держаться подальше от Лондона и не строить никаких планов насчет того, чтобы убрать их; гораздо полезнее для вас будет сделать все, что в ваших силах, чтобы их операция прошла благополучно.

– И мои деньги, по всей вероятности, придержат ради вашей личной безопасности?

– Вы угадали. Случись что-нибудь со мной или с моими друзьями у вас в гостях, и эти деньги исчезнут, в результате бухгалтерской ошибки, досадной небрежности банковских служащих.

Хел внимательно всматривался в раздвижные двери, выходящие в японский садик. Дождь наконец пошел, шурша в гравии дорожек, легкой, чуть заметной тенью пробегая по серебристо-черным купам деревьев.

– Это все?

– Не совсем. Нам известно, что у вас, по всей видимости, имеется пара сотен тысяч, разбросанных там и сям на всякий пожарный случай. Психологическая характеристика, выданная на вас “Толстяком”, дает нам основания предполагать, что вы вполне способны поставить такие вещи, как преданность умершему другу и его племяннице, выше любых расчетов и личной выгоды. Мы подготовились и к такому возможному безрассудству с вашей стороны. Во-первых, британские MI-5 и MI-6 уже предупреждены; они будут наблюдать за вами и арестуют вас в ту минуту, когда вы ступите на землю Англии. Для того чтобы помочь им в выполнении этой задачи, Французским международным силам безопасности поручено неусыпно следить за тем, чтобы вы не покинули пределы вашего непосредственного местонахождения. Описания вашей внешности розданы всем сотрудникам. Если вас заметят в какой-либо деревне, за исключением вашей собственной, вас пристрелят на месте. Теперь вот что. Я ознакомился с перечнем операций, проведенных вами в совершенно невероятных условиях, когда у вас, казалось бы, не было ни малейших шансов на успех, и, конечно, понимаю, что все предпринятые нами действия могут показаться вам скорее досадными неприятностями, чем серьезными помехами. И все же мы не можем сидеть сложа руки. Компания должна показать всем, что она делает все от нее зависящее, для того чтобы защитить от вас лондонских сентябристов. Если же это ей не удастся – а я почти надеюсь, что так оно и будет, – Компания – опять же на глазах у всех – должна определить вам меру наказания – причем наказания настолько сурового, чтобы оно могло удовлетворить наших арабских друзей. А вы знаете, каковы вкусы этих людей. Для того чтобы утолить их жажду мести, нам придется придумать что-нибудь особенное, требующее богатого воображения и выдумки.

Хел помолчал с минуту.

– В начале нашей беседы я сказал вам, что у меня есть к вам вопрос. Вот он. Почему вы здесь?

– Это должно быть очевидно.

– Возможно, я не совсем точно расставил ударения в вопросе. Почему вы лично приехали сюда? Почему не послали посредника? Для чего было самому показываться мне на глаза, рискуя, что я могу вас запомнить?

Мгновение Даймонд пристально смотрел на Хела.

– Я буду честен с вами…

– О, бога ради, не отказывайтесь ради меня от своих привычек!

– Я хотел лично сообщить вам о том, что вы потеряли свою землю в Вайоминге. Я хотел лично продемонстрировать вам все те карательные меры, которые я определил для вас на тот случай, если вы окажетесь настолько безрассудны, чтобы ослушаться Компанию. Я сделал это в память о моем брате.

Равнодушный, непроницаемый взгляд Хела остановился на Даймонде, который стоял перед ним набычившись, изо всех сил стараясь показать свое пренебрежение к опасности; на глазах его от напряжения выступили слезы, выдававшие глубоко затаившийся в нем страх. Он нырнул на опасную глубину, этот купец. Он вышел из-под защиты законов и структур, за которыми привыкли находить себе укрытие подобные винтики общественной системы и из которых они обычно черпают свою силу, и он пошел на риск, решившись оказаться лицом к лицу с Николаем Александровичем Хелом. Даймонд подсознательно ощущал свою безликую зависимость, бесцветную анонимность, свою жалкую, незавидную роль общественного насекомого, отчаянно карабкающегося наверх, в надежде ухватить побольше денег и успеха. Как и другие люди подобной породы, он находил утешение в мифах о бесстрашных героях-одиночках.

В этот момент Даймонд, без сомнения, воображал себя мужественным ковбоем, который, нащупывая в кобуре кольт, широким, размашистым шагом шагает по пыльной улочке, воссозданной на голливудской площадке для съемок. Для американской культуры весьма характерно, можно даже сказать, что это обнажает ее сущность, что ее главный герой – ковбой – грубый, неотесанный фермер, переселенец Викторианской эпохи, в действительности же роль Даймонда в этот момент была довольно смешна и нелепа: этакий Том Микс большого бизнеса лицом к лицу с “йоджимбо” и его садом. В распоряжении Даймонда была самая широкая компьютерная сеть в мире; у Хела – допотопная картотека. Даймонд мог считать, что правительства всех индустриально развитых стран Запада у него в кармане; у Хела было всего лишь несколько друзей-басков. Даймонд олицетворял собой атомную энергетику, мировые поставки нефти, военно-промышленный комплекс, коррумпированные и коррумпирующие правительства, избранные Толпою, Посредственностью, освобождающей себя. таким образом, от какой-либо ответственности за свою собственную судьбу; Хел олицетворял шибуми – смутное, исчезающее понятие не поддающейся определению красоты. И все же не оставалось сомнения, что у Хела значительные преимущества в любом поединке, который может возникнуть между ними.

Хел отвернулся от Даймонда и слегка покачал головой:

– Как это, должно быть, неприятно – быть вами.

Даймонд молчал; ногти его глубоко впились в ладони. Он кашлянул.

– Что бы вы там ни думали обо мне, но я не могу поверить, что вы пожертвуете оставшимися вам годами жизни ради одного жеста, поступка, который не оценит никто, кроме этой жалкой, невзрачной клецки, пышногрудой дурочки, абсолютно ни на что не годной дочки зажиточных родителей, которую я видел сегодня за обедом. Думаю, вы и сами знаете, чем рискуете, мистер Хел. Поразмыслите над этим дельцем на досуге, и вы придете к выводу, что горстка арабских садистов не стоит этого замка и той жизни, которую вы создали для себя здесь; вы поймете, что никакой долг чести не связывает вас с безумными надеждами тяжелобольного, одурманенного наркотиками человека; и в конце концов вы примете решение отступиться. Одной из причин, которая побудит вас совершить это, будет то, что вы сочтете для себя унизительным делать пустой, никому не нужный жест мужества и отваги только чтобы произвести впечатление на меня – человека, которого вы презираете. Так вот, я не жду, что вы объявите мне о своем отступлении прямо сейчас. Это, конечно, было бы для вас слишком унизительно, чересчур глубоко затрагивало бы ваше драгоценное чувство собственного достоинства. И все-таки в конце концов вы это сделаете. По правде говоря, я почти желал бы, чтобы вы продолжали настаивать на своем. Мне жаль будет, если та чаша, которая вам назначена, минет вас. Однако, на ваше счастье, Председатель Компании непреклонен – он требует, чтобы сентябристы остались целы и невредимы. Мы собираемся провернуть одно мероприятие, которое будет называться Кэмп-Дэвидскими мирными переговорами, в результате чего Израиль, подчиняясь нажиму, будет вынужден оголить свои южные и восточные границы. В качестве побочного результата этих переговоров Организация Освобождения Палестины будет выведена из ближневосточной игры. Они уже сыграли свою роль катализатора и раздражителя. Однако Председатель хочет, чтобы палестинцы сидели смирно, пока этот ход не будет сделан. Так что, как видите, мистер Хел, вы плаваете в глубоких водах, и вам придется иметь дело не только с пистолетами типа дробовиков или с очаровательными, оригинальными садиками, в стиле… гуков.

С, минуту Хел молча смотрел на Даймонда. Потом отвернулся, глядя в сад.

– Наш разговор окончен, – произнес он спокойно.

– Понятно, – Даймонд достал из кармана свою визитную карточку. – Со мной можно связаться по этому телефону. Через десять часов я буду на месте, в своем офисе. Как только вы сообщите мне, что решили не вмешиваться в это дело, я приступлю к размораживанию ваших швейцарских вкладов.

Поскольку Хел, казалось, не замечал больше его присутствия, Даймонд положил карточку на стол.

– На данный момент нам больше нечего обсуждать, а потому я удалюсь.

– Что? Ах, да. Надеюсь, вы найдете дорогу обратно, Даймонд. Хана подаст вам кофе, прежде чем отправить вас и ваших лакеев назад, в деревню. Пьер за последние несколько часов наверняка успел подкрепиться несколькими стаканчиками вина, так что он, должно быть, сейчас в хорошей форме и сделает вашу поездку незабываемой.

– Хорошо. Но сначала… Я так и не задал вам один вопрос.

– Да?

– То розовое вино за обедом, Что это все-таки было?

– “Тавел”, разумеется.

– Я так и знал!

– Нет, вы не знали. Вы полагали, что знали.

* * *

Тот изгиб сада, который протянулся к японскому домику, был создан для того, чтобы слушать дождь. Каждый дождливый сезон Хел босиком, в одних лишь промокших шортах, подолгу работал здесь, настраивая свой сад словно тонкий музыкальный инструмент. Канавки и водостоки бесконечно прочищались, и им придавалась определенная форма, растения высаживались в землю и вновь пересаживались, песок и гравий распределялись с определенной толщиной слоя, поющие камни перекатывались в ручье, пока, наконец, певучая гармония дождя, ведущего партию сопрано, басы капель, стекающих на широкие листья растений, тонкий резонанс трепещущих листьев бамбука, контрапункт журчащего и льющегося потока не сливались в стройную, звучную мелодию, в которой – если сесть точно посреди комнаты, покрытой татами, и слушать, – ни единый звук не преобладал над другими. Сосредоточившись, слушатель мог, по своему желанию, извлечь какой-либо тембр из этого слитного многоголосья или позволить ему вновь раствориться в этой чуть колышущейся глади – ему стоило только чуть-чуть иначе сфокусировать свое внимание, как если бы он – то извне, то проникая внутрь механизма – слушал бессонное тиканье часов. Усилий, которые требовались для того, чтобы постоянно поддерживать правильный настрой этого сложного, многоголосого инструмента, было вполне достаточно, чтобы успокоить душу, очистить ее от повседневных забот и тревог, однако наслаждаться этим, присущим саду, свойством утешать и успокаивать отнюдь не являлось главной Целью садовника, который всего себя должен посвятить созданию сада и самозабвенно творить его, а не пользоваться им.

Хел сидел в Оружейной, но лишенный того внутреннего покоя, который необходим, чтобы слышать музыку дождя. Было во всем этом деле плохое “аджи”, и это волновало его. Оно не вытекало из самого дела, и оно было предательски… личным. Хел обладал своим методом игры: он всегда играл против той ситуации, которая складывалась на доске, а не против противников, живых, из плоти и крови, зачастую непоследовательных, руководствующихся не логикой, а чувствами. Сделанные сейчас ходы не будут вытекать из логических предпосылок; между причиной и ее следствием будут стоять фильтры из человеческих эмоций. От всего этого за милю несло страстью и потом. Хел медленно, сквозь зубы, выдохнул. – Ну? – произнес он. – И что же вы из всего этого вынесли?

Ответа не последовало. Хел ощутил, как аура находящейся где-то рядом женщины отчаянно пульсирует и трепещет, точно разрываясь между желанием сейчас же убежать и страхом шевельнуться. Он отодвинул дверную панель, закрывавшую вход в чайную комнату, и поманил девушку пальцем.

Ханна Стерн стояла в дверях; волосы ее были влажными от дождя, промокшее насквозь платье липло к ногам и торсу. Ей было стыдно, что ее поймали за столь неприглядным занятием, как подслушивание, но держалась она вызывающе, даже и не думая извиняться. По ее мнению, важность того, что сейчас происходило, значительно перевешивала какие-либо соображения о приличиях или правилах хорошего тона. Хел мог бы объяснить ей, конечно, что в конечном счете именно эти “маленькие”, “незначительные” достоинства и добродетели и являются единственно важными в жизни личности. Вежливость куда надежнее и внушает куда большее доверие, чем такие расплывчатые, слезливые добродетели, как сочувствие, отзывчивость и сострадание; точно так же, как честная игра несравненно важнее такого абстрактного понятия, как справедливость. Большие добродетели имеют способность распадаться, мельчая под влиянием соответствующих, как правило, весьма выгодных их обладателю размышлений. Но хорошие манеры остаются хорошими манерами, и никакие житейские бури и штормы не в силах ничего с ними сделать.

Хел мог бы сказать все это Ханне, но он вовсе не собирался заниматься ее духовным воспитанием, и у него не было ни малейшего желания украшать то, что нельзя улучшить. В любом случае, она, вероятно, поймет только слова, их внешнюю оболочку, а если бы ей даже и удалось проникнуть в их смысл, какую пользу могли бы принести заставы и крепости хороших манер женщине, чья жизнь пройдет в каком-нибудь Скарсдэйле или другом подобном местечке?

– Так что же? – спросил он опять. – Какие выводы вы сделали из всего этого?

Она покачала головой.

– Я даже представить себе не могла, что они так… хорошо организованы, так… жестоки и хладнокровны. Теперь у вас большие неприятности из-за меня, да?

– По-моему, вы не несете никакой ответственности за то, что произошло. Я всегда знал, что рано или поздно закон кармы, закон воздаяния за содеянное должен вступить в действие. Не надо забывать, что моя работа шла вразрез со всеми принятыми в обществе нормами, а значит, нельзя было исключить из нее вероятности некоторого количества неудач. Но неудачи обходили меня стороной, а долг кармы, соответственно, рос, увеличивалась тяжесть возмездия, ждущего своего часа. Вы – не более чем орудие кармы, средство для восстановления нарушенного равновесия, но я не могу считать вас причиной. Вы поняли что-нибудь из того, что я сказал?

Ханна пожала плечами:

– Что же вы теперь будете делать?

Дождь прошел, оставив после себя влажный, порывистый ветер; налетев из сада, он заставил Ханну вздрогнуть и поежиться в своем мокром платье.

– В этом сундуке есть теплые кимоно. Снимите с себя все это.

– Да нет, все нормально.

– Делайте, как я сказал. Трагическая героиня, страдающая насморком, – что может быть смешнее и нелепее?

То, с какой легкостью Ханна расстегнула молнию и спокойно перешагнула через упавшее к ногам платье, прежде чем удосужилась поискать себе сухое кимоно, вполне сочеталось с ее чрезмерно короткими шортами и полурасстегнутой рубашкой. У Ханны всегда вызывало удивление (по всей видимости, искреннее), как недвусмысленно мужчины реагировали на нее. Она никогда не признавалась самой себе в том, что пользуется определенными общественными преимуществами благодаря своему телу – столь желанному и казавшемуся таким доступным. Но если бы даже молодая американка и дала себе труд подумать об этом, она, вероятно, просто назвала бы свои бессознательный, непреднамеренный стриптиз чем-нибудь вроде здорового восприятия собственного тела или же отсутствием “устаревших предрассудков”.

– Так что же вы собираетесь делать? – снова спросила она, заворачиваясь в просторное кимоно.

– Правильнее было бы спросить, что вы собираетесь делать. Вы все еще настаиваете на том, чтобы продолжать? Хотите спрыгнуть с волнолома в бурное море в надежде, что я прыгну вслед за вами?

– А вы согласны? Прыгнуть вслед за мной?

– Не знаю.

Ханна, не отрываясь, смотрела в темноту сада, кутаясь в уютное, теплое кимоно.

– Не знаете… Я и сама ничего не знаю. Еще вчера все казалось так ясно и просто. Я знала точно, что должна сделать, знала единственно верный путь.

– А теперь?

Пожав плечами, она покачала головой:

– Вы бы, конечно, хотели, чтобы я уехала домой и забыла бы обо всем этом, правда?

– Да. И это может оказаться не так просто, как вы думаете. Даймонду о вас известно. Потребуются некоторые усилия для того, чтобы доставить вас домой в целости и сохранности.

– А что будет с сентябристами, которые убили наших спортсменов в Мюнхене?

– О, они умрут. С каждым в конце концов это случается.

– Но… Если я просто уеду домой, ведь тогда гибель Аврима и Хаима окажется бессмысленной!

– Это верно. Это была бессмысленная гибель, и тут вы ничего не можете изменить.

Ханна шагнула к Хелу и подняла на него глаза; на лице ее были написаны сомнения и растерянность. Она хотела ощутить поддержку, хотела, чтобы ее успокоили, утешили, сказали бы ей, что все в конце концов будет хорошо.

– Вы должны принять решение достаточно быстро. Пойдемте в дом. До утра еще можно подумать.

* * *

Они нашли Хану и Ле Каго на террасе, где было прохладно и сыро. Гроза оставила после себя порывистый ветер; воздух был свежий, омытый дождем и все еще пропитанный влагой. Хана поднялась им навстречу и ласково, с присущей ей чуткостью, взяла Ханну за руку.

Ле Каго раскинулся на каменной скамье; глаза его были закрыты, стакан с остатками коньяка выпал из беспомощно свесившейся руки; его тяжелое дыхание время от времени прерывалось легким храпом.

– Он заснул на полуслове, рассказывая очередную свою историю, – объяснила Хана.

– Хана, – сказал Хел. – Мисс Стерн уедет завтра, еще до наступления вечера. Не могла бы ты проследить, чтобы ее вещи к утру были уложены? Я хочу отвезти ее в домик в горах.

Он повернулся к Ханне:

– У меня есть хорошее место в горах, где можно укрыться. Вы можете пожить там, вдали от всех опасностей, пока я не найду способ доставить вас к вашим родителям в целости и сохранности.

– Я еще не решила, хочу лия ехать домой.

Вместо ответа Хел поддал ногой подошву ботинка Ле Каго. Грузный баск вздрогнул, открыл глаза и несколько раз причмокнул губами.

– Где я остановился? А…Я рассказывал вам об этих трех монахинях из Байонны. Ну так вот, я встретился с ними…

– Нет, ты решил не рассказывать об этом, принимая во внимание присутствие дам.

– О? Ну что ж, ладно! Видите ли, моя маленькая девочка, история вроде этой могла бы разжечь вашу страсть. А я хотел бы, чтобы вы, когда придете ко мне, сделали это по собственной воле, не ослепленная вожделением. Что случилось с нашими гостями?

– Они уехали. Вероятно, назад, в Соединенные Штаты.

– Я хочу сказать тебе кое-что с полной откровенностью, Нико. Мне не понравились эти люди. В их глазах видна трусость; и это делает их опасными. Тебе следует собирать у себя более приятное общество, иначе ты рискуешь лишиться моего покровительства. Хана, чудная, очаровательная женщина, не хотите ли вы отправиться в постель вместе со мной?

Она улыбнулась:

– Нет, благодарю вас, Беньят.

– Я восхищен вашим самообладанием. А как насчет вас, малышка?

– Она устала, – сказала Хана.

– А, ну ладно, возможно, это и к лучшему. И все же в моей постели будет теперь, пожалуй, слишком тесно. Она очень пухленькая – эта португалочка из кухни. Итак! Я скорблю о том. что вынужден оставить вас без того блеска и обаяния, которые только мое присутствие может внести в общество, однако великолепный механизм, каковым является мое тело, требует немедленного облегчения и сна. Доброй ночи. друзья мои!

Он с кряхтеньем поднялся на ноги и сделал уже несколько шагов по направлению к дому, как вдруг заметил кимоно, надетое на Ханне.

– Что это? Что случилось с вашей одеждой? О, Нико, Нико! Ненасытность – большой порок! Ну ладно… Спокойной ночи.

* * *

Нежно, легонько, кончиками пальцев постукивая по спине и по плечам лежавшего на животе Николая, Хана сняла с него напряжение, накопившееся за день; теперь она массировала ему затылок, тихонько потягивая его за волосы, пока он не расслабился, покачиваясь на волнах наплывающей дремы. Она вытянулась на нем, прижав колени к его ягодицам, положив свои ноги на его ноги, и руки – на его руки, теплой тяжестью своего тела защищая его от всего на свете, успокаивая, утешая, вбирая в себя его усталость.

– Неприятности, да? – прошептала она. Он пробормотал нечто невнятное, но утвердительное.

– Что ты собираешься делать?

– Не знаю, – выдохнул он. – В первую очередь, увезти отсюда девушку. Они могут решить, что с ее смертью исчезнет и мой долг перед ее дядей.

– Ты уверен, что они не найдут ее? В этих долинах невозможно что-то сохранить в тайне.

– Только горцы будут знать, где она. Они мои друзья и не станут связываться с полицейскими, нарушая свои обычаи и традиции.

– А что потом?

– Я еще не знаю. Мне надо подумать.

– Хочешь я доставлю тебе удовольствие?

– Нет. У меня слишком натянуты нервы. Позволь мне побыть эгоистом. Позволь мне доставить тебе удовольствие.

 

ЛЯРЕН

Хел проснулся на рассвете и два часа до завтрака проработал в саду; он завтракал вместе с Ханой в комнате, устланной татами, глядя, как морской гравий, который он только что разровнял, серебристой струйкой сбегает к кромке воды.

– Со временем, Хана, это будет очень неплохой сад. И я надеюсь, тогда ты приедешь сюда, чтобы насладиться им вместе со мной.

– Я обдумала все это, Никко. Эта мысль не лишена привлекательности. Прошлой ночью ты был самим совершенством.

– Просто я хотел избавиться от стресса. В этом все дело.

– Если бы я была более себялюбива, я бы пожелала, чтобы ты всегда испытывал такие стрессы. Николай хмыкнул.

– Будь, пожалуйста, так добра, позвони вниз, в деревню, и закажи билет на следующий рейс до Соединенных Штатов для мисс Стерн. Это будет По – Париж, Париж – Нью-Йорк, Нью-Йорк – Чикаго.

– Так, значит, она уезжает?

– Пока нет. Я не хочу подставлять ее под удар. Но заказ будет передан в компьютерный банк воздушных сообщений, а оттуда он немедленно поступит в распоряжение “Толстяка”. Это собьет их со следа.

– А кто такой “Толстяк”?

– Компьютер. Главный враг. Он вооружает разных тупиц полезной информацией.

– Ты говоришь сегодня с такой горечью!

– Да. И даже с жалостью к самому себе.

– Я не хотела обращать внимание, но это слишком заметно. Таким людям, как ты, не подобает отчаиваться.

– Я знаю. – Хел улыбнулся. – Ни один человек в мире не осмелился бы сделать мне подобное замечание, Хана. Ты – чудо.

– Это моя роль – быть чудом.

– Верно. Кстати, а где Ле Каго? Что-то не слышно его громыханья.

– Он ушел около часа назад вместе с мисс Стерн. Он собирается показать ей покинутые деревни. Надо сказать, она была в прекрасном настроении.

– На мелководье и волны не велики. Невозможно ушибить подушку. Когда они вернутся?

– К ленчу, я думаю. Я пообещала Беньяту зажарить баранью ногу. Ты сказал, что увезешь Ханну в домик в горах. Когда ты хочешь ехать?

– Когда стемнеет. За мной следят.

– Ты останешься с ней там на ночь?

– Хм-м. Думаю, да. Мне не хотелось бы возвращаться по этим дорогам в темноте.

– Я знаю, тебе не нравится Ханна, но…

– Мне не нравится ее тип – этакая мелкобуржуазная кошечка, ищущая острых ощущений и щекочущая себе нервы играми в террористов и революцию. Ее существование и так уже дорого мне обошлось.

– Ты собираешься наказать ее там, наверху?

– Я не думал об этом.

– Не будь таким жестоким. Она славный ребенок.

– Ей двадцать четыре года. Она не имеет права быть ребенком в таком возрасте. И ее нельзя назвать славной. В лучшем случае, она “пикантна”.

Хел понимал, что имела в виду Хана, говоря о “наказании” девушки. Иногда он вымещал свою досаду на молодых женщинах, которые раздражали его, вынуждая себя любить их, и использовал всю свою изощренную технику, все необычные, экзотические приемы, которыми он владел, для того чтобы дать такое наслаждение, которого женщина никогда уже не сможет достигнуть вновь и будет тщетно искать его, меняя мужей и любовников, до конца своей жизни.

Хана не чувствовала ни малейшей ревности по отношению к Ханне; это было бы просто смешно. За те два года, что они с Хелом прожили вместе, оба – и она и Николай – были совершенно свободны и могли при желании пускаться на небольшие авантюры в поисках сексуальных развлечений, удовлетворявших их физическое любопытство и разжигавших их вкус к любви, так как, сравнивая, они начинали еще больше дорожить тем, что имели. Хана как-то раз пожурила Николая, шутливо пеняя ему на то, что он находится в лучшем положении, поскольку опытный, хорошо обученный мужчина может достигнуть блаженства, даже имея дело со старательной, полной желания дилетанткой; в то время как самая одаренная и искушенная женщина испытывает трудности, пытаясь хоть что-то извлечь из такого грубого и неуклюжего инструмента, каким является ничего не смыслящий в любви мужчина, и только напрасно дразнит себя, мучаясь с ним. Тем не менее она время от времени получала удовольствие, встречаясь с мускулистыми, спортивного вида молодыми людьми из Парижа или с Лазурного Берега, воспринимая их, главным образом, как красивые, радующие глаз игрушки; так, что-то вроде куклы или плюшевого мишки, с которым хорошо спать.

* * *

Они ехали по петляющей меж горными склонами дороге, уже темной в наступающих сумерках. По левую сторону долины горы резко взмывали вверх, громоздясь бесцветными и плоскими геометрическими формами, в то время как справа они точно клубились теплыми розовыми и золотисто-янтарными глыбами в горизонтальных лучах заходящего солнца. Когда они выехали из Эшебара, Ханна, переполненная впечатлениями, без умолку болтала о том, как интересно она провела сегодня день с Ле Каго, бродя по заброшенным деревням в нагорьях. Она обратила внимание на то, что часы на каждой деревенской церкви были без стрелок, их предусмотрительно сняли уехавшие крестьяне. Ле Каго объяснил ей, что снимать стрелки с часов считалось совершенно необходимым, поскольку в церкви не оставалось никого, кто мог бы вовремя подтягивать гири, а люди не могли допустить, чтобы Божьи часы шли неточно. Суровый, несколько даже мрачный тон примитивного баскского католицизма был выражен в надписи, высеченной на колокольне одной из покинутых церквей: “Каждый час ранит, последний – убивает”.

Сейчас девушка молчала, потрясенная печальной красотой гор, круто вздымавшихся по краям узкой долины и, казалось, угрожающе нависавших над нею. Дважды Хел, нахмурившись, бросал на нее короткий взгляд, встречая в ответ тихое сиянье ее глаз и мягкую улыбку, чуть касающуюся ее губ. Его привлекала и удивляла яркая, необыкновенно чистая и светлая насыщенность ее ауры, довольно странная и неожиданная в этой смазливенькой, дешевой пустышке, от которой он с пренебрежением отмахивался. Он отчетливо различал глубокие, теплые тона ее спокойствия и внутреннего мира. Хел уже собирался спросить Ханну, что она решила в отношении сентябристов. когда внимание его привлекла приближающаяся сзади машина, у которой были включены только боковые фары. В голове у него мелькнула мысль, что Даймонд или его лакеи из французской полиции могли узнать о том, что он решил увезти девушку в более безопасное место. Руки его крепче сжали руль, и он стал быстро перебирать в уме все повороты и изгибы дороги, прикидывая, где лучше приотстать, заставив машину обойти его, а затем столкнуть ее в ущелье. В подобных случаях он всегда атаковал первым, а потому предпочитал водить тяжелые, громоздкие автомобили, вроде этого трижды проклятого “вольво”, незаменимого в таких вот экстренных ситуациях.

Дорога нигде не шла прямо, то и дело поворачивая и изгибаясь, так как следовала вдоль русла реки, протекавшей по дну ущелья.

Тут не было ни одного отрезка, где можно было бы свободно произвести обгон, но это соображение, конечно, не остановит шофера-француза, чья безрассудная страсть к игре в догонялки уже вошла в легенду. Машина, шедшая сзади, неуклонно приближалась, пока, наконец, между нею и задним бампером “вольво” не осталось и метра. Сверкнули фары, и машина, посигналив, рванулась вперед на узком слепом повороте.

Хел облегченно вздохнул и снизил скорость, пропуская машину. Гудок и вспыхнувшие фары говорили о том, что их не пытаются преследовать. Ни один профессиональный убийца не станет подавать подобные сигналы, предупреждая о своем приближении. Это просто один из ребячливых, жизнерадостных французских шоферов.

Хел по-отечески добродушно и снисходительно покачал головой, глядя, как слабосильный “пежо”, натужно урча мотором, пытается обойти его; водитель отчаянно сжимал руль; костяшки его пальцев побелели от напряжения, глаза вылезали из орбит – он мучительно старался вырваться вперед.

Хел по опыту знал, что только пожилые американские водители, путешествующие обычно на дальние расстояния, по прекрасным дорогам и на отличных, надежных автомобилях, привыкли смотреть на свою машину как на игрушку и как на признак респектабельности. Инфантильное безрассудство французских шоферов всегда раздражало его, но еще хуже, по его мнению, был типичный для итальянского водителя взгляд на автомобиль как на продолжение собственного пениса и привычка британцев использовать машину в качестве своего заместителя.

Выехав из ущелья, “вольво” еще с полчаса взбирался наверх, к Лярену, по разбитой, корчившейся, точно змея в предсмертной агонии, дороге. Некоторые участки ее были настолько узкими, что автомобиль не мог на них развернуться; чтобы одолеть такой поворот, ему приходилось подавать то назад, то вперед, так что гравий летел из-под колес, когда “вольво” буксовал на самом краю ненадежного, осыпавшегося обрыва. Они ехали очень медленно; дорога так круто уходила вверх, что, поднимаясь, они оставляли внизу ночь, уже затопившую долину, и въезжали в перемежающиеся, то вспыхивавшие последним светом, то гаснувшие сумерки горных вершин: блеск ветрового стекла, слепивший глаза, когда они поворачивали на запад, сменялся глухим мраком, когда скалистые уступы закрывали от них заходящее солнце.

Однако даже и эта примитивная дорога в конце концов пропала, и они продолжали подниматься по слабой, еле заметной тропе, исчезавшей в поросших травою альпийских лугах. Закатное солнце превратилось теперь в громадный багровый шар, нижний край его сплющивался, плавясь и растекаясь по мерцающей линии горизонта. Снежные вершины пиков над головой словно раскалились, сияя сначала розовым, затем лиловым и, наконец, пурпурно-фиолетовым светом в черной вышине неба. На востоке, где было уже совсем темно, мерцали первые звезды, тогда как на западе мглистая голубоватая дымка все еще обвивала кроваво-красные края погружающегося во мрак солнца.

Хел, развернувшись, остановил машину у гранитного выступа, поставив ее на ручной тормоз.

– Отсюда нам придется идти пешком. Это еще два с половиной километра.

– Вверх? – спросила Ханна.

– В основном вверх.

– О боже, этот ваш домик и в самом деле в стороне от всех дорог.

– Для этого он и предназначается.

Они вышли из машины, и Хел, повозившись, достал из багажника рюкзак Ханны, ощутив, как обычно, свою беспомощность перед дьявольским коварством запора. Они прошли метров двадцать, прежде чем он вспомнил, что не совершил свой обычный обряд морального удовлетворения. Не желая возвращаться, он просто поднял с земли острый обломок камня и запустил им в машину, да так метко, что попал прямо в заднее окно; пуленепробиваемое стекло тут же расползлось паутиной трещин.

– Что бы это значило? – поинтересовалась Ханна.

– Так, просто символический жест. Человек против системы. Пойдемте. Держитесь ближе ко мне. Я чутьем нахожу тропинку.

– Сколько времени я пробуду здесь, наверху, совершенно одна?

– Пока я не решу, что с вами делать дальше.

– Вы останетесь на ночь?

– Да.

Они еще с минуту шли молча, прежде чем она сказала:

– Я рада.

Он старался шагать как можно быстрее, так как мгла неумолимо сгущалась. Девушка, молодая и крепкая, не отставала от него; она шла молча, захваченная прелестью тончайших оттенков сумеречного света, опускающегося на горы. Хел снова, как и прежде в долине, уловил удивительно яркий и чистый тон в ее ауре – тот быстрый, негромкий сигнал, который ассоциировался у него с состоянием медитации и душевного покоя, но уж никак не с резкими, бесцеремонными нотами западной молодежи.

Внезапно она остановилась; они шли в это время через последний альпийский луг, раскинувшийся перед узкой лощиной, ведущей к коттеджу.

– Что случилось?

– Посмотрите! Цветы! Я никогда не видела таких раньше.

Она наклонилась поближе, рассматривая нежные, золотистые, как пыльца, колокольчики, покачивавшиеся на гибких, но крепких стебельках и еле видные в бледном, исходящем от земли, сиянии.

Хел кивнул:

– Они растут только на этом лугу и еще на одном, чуть подальше.

Он указал рукой на запад, в сторону “Стола Трех Королей”, уже неразличимого во мраке.

– Мы сейчас на высоте тысячи двухсот метров над уровнем моря. Эти цветы растут только на такой высоте. Местные жители называют их “Глаза Осени”; большинство людей никогда их не видели, потому что они цветут очень мало – всего лишь три или четыре дня.

– Чудесно! Но ведь уже почти темно, а они все еще открыты.

– Они никогда не закрываются. Про них говорят, что век их так короток, что они не осмеливаются закрыться, боясь пропустить хотя бы миг.

– Это грустно.

Хел пожал плечами.

* * *

Они сидели за маленьким столиком, напротив друг друга, заканчивая ужинать и глядя через прозрачную, вырезанную из цельного стекла стену на круто уходящую вниз, узкую лощину, служившую единственным подходом к дому. При обычных обстоятельствах Хел чувствовал бы себя весьма неуютно, сидя перед стеклянной стеной так, что силуэт его, освещенный пламенем керосиновой лампы, четко выделялся на фоне темноты. Но он знал, что эта прочная, изготовленная из двух стеклянных пластин стена пуленепроницаема.

Коттедж был построен из местного камня; все в нем было очень просто: одна большая, просторная комната внизу, и наверху в мезонине – спальня. Как только они вошли в домик, Хел первым делом показал Ханне, что и как в нем устроено. Ручей, бравший начало в вечных снегах на вершинах, протекал прямо под полом, так что воду можно было доставать через люк, не выходя наружу. Громадный резервуар, вмещавший четыреста литров горючего, необходимого, чтобы топить плиту и обогревать помещение, был облицован тем же камнем, что и дом, так что ни одна пуля не смогла бы пробить его. Единственную дверь можно было закрыть ставнем, сделанным из толстого листа железа. Кладовая была вырублена в гранитной плите, служившей одновременно одной из стен коттеджа, и в ней хранился запас продуктов на месяц, В стеклянной стене из пуленепробиваемого стекла виднелась маленькая пластинка, которую в нужный момент можно было выбить, чтобы через образовавшееся отверстие стрелять вниз, в узкую лощину, по которой пришлось бы пройти каждому, кто хотел приблизиться к дому. Обрывавшиеся вниз стены ущелья были совершенно ровные и гладкие, все выступавшие из них когда-то булыжники убрали и скатили вниз.

– Боже милостивый, да здесь можно целую вечность сдерживать наступление целой армии! – воскликнула Ханна.

– Ну, положим, не армии и не вечность; но это действительно весьма выгодная позиция.

Хел взял с полки полуавтоматическую винтовку с оптическим прицелом и протянул девушке.

– Вы умеете обращаться с таким оружием?

– Ну… Я думаю, да.

– Ясно. Ладно, самое главное – вы должны выстрелить, если увидите, что кто-то идет по ущелью к дому и у него нет xahako. Неважно, попадете вы в него или нет. Звук выстрела разнесется по горам, и через полчаса к вам прибудет помощь.

– А что такое… кса… ха?..

– Xahako – это мех для вина, наподобие вот этого. Все пастухи и контрабандисты в этих горах знают, что вы здесь. Они мои друзья. И у них обязательно будет xahako. А посторонним xahako не нужен.

– Мне действительно угрожает такая опасность?

– Не знаю.

– Но зачем им убивать меня?

– Я не уверен, что они собираются это сделать. Но нельзя совсем исключить такую возможность. Они могут решить, что, если вас не станет, мое участие в этом деле закончится, так как я уже ничего не сумею сделать, чтобы выполнить свой долг перед вашим дядей. Глупо, конечно, на это рассчитывать, поскольку, если они убьют вас, пока вы здесь, под моим покровительством, я просто вынужден буду нанести ответный удар. Но мы имеем дело с купцами и с дубовым менталитетом армейских чинов, а тупость – их единственная форма мышления. Теперь давайте посмотрим, как вы будете со всем этим управляться.

Он научил Ханну зажигать плиту и обогреватель. Проверил, сумеет ли она достать воду через люк, ведущий к ручью, и вставить обойму в винтовку.

– Да, кстати, не забывайте, пожалуйста, принимать каждый день вот эти минеральные таблетки. Вода в ручье образуется от таяния снегов; в ней нет никаких минеральных солей, и со временем вы почувствуете их недостаток в вашем организме.

– О, боже, сколько же я здесь пробуду?

– Не могу вам сказать точно. Неделю. Может быть, две. Как только эти сентябристы угонят самолет, вы будете вне опасности.

Пока Николай готовил ужин из консервированных продуктов, хранившихся в кладовой, Ханна бродила по всему дому, дотрагиваясь до вещей и думая о чем-то своем.

И вот теперь они сидели за маленьким круглым столиком напротив друг друга, отделенные от ночи только стеклянной стеной, и пламя свечей отбрасывало тени на нежное юное лицо девушки, еще не тронутое следами житейского опыта. Во время ужина она молчала и пила больше вина, чем привыкла это делать обычно, и теперь глаза ее были влажными и затуманенными.

– Я хотела бы сказать, что вам не стоит беспокоиться обо мне. Теперь я знаю, как мне поступить, Сегодня рано утром я решила, что уеду домой и постараюсь навсегда забыть обо всей этой злобе и… мерзости. Все это не для меня. Больше того, теперь я поняла, что все это – не знаю, как бы это сказать, – все это не имеет никакого значения.

Ханна рассеянно играла с огоньком свечи, проводя над ним пальцем так быстро, что он не успевал обжечь ее.

– Прошлой ночью со мной произошло нечто странное. Сверхъестественное. Но удивительно прекрасное. Сегодня я весь день хожу под впечатлением этого чуда.

Хел вспомнил о неожиданно ярких и чистых тонах ее ауры.

– Я не могла заснуть. Тогда я встала и вышла погулять в темноте возле вашего дома. Потом я прошла в сад. Воздух был прохладным, а ветра совсем не было. Я села у ручья и стала смотреть, как темная вода в нем серебристо поблескивает. Я сидела и просто смотрела вот так, ни о чем не думая, и вдруг, внезапно я… это было такое чувство, которое я почти что помню, оно приходило ко мне, когда я была еще маленькой. Совершенно неожиданно, в одно мгновение, вся тяжесть, и смятение, и страх словно улетучились. Они растворились в пространстве, и я ощутила необыкновенную легкость. Мне показалось, будто я перенеслась куда-то, где я никогда не была раньше, но это место я тем не менее очень хорошо знаю. Там было солнечно и тихо, и вокруг меня колосились травы, и я чувствовала себя так, словно все понимаю. Почти так, как если бы я была… Не знаю, как это можно выразить… Ой!

Она отдернула руку и пососала обожженный палец.

Хел рассмеялся и покачал головой; Ханна тоже засмеялась.

– Глупо было это делать, – сказала она.

– Конечно. Я думаю, вы хотели сказать, что чувствовали себя почти так, как если бы и вы, и трава, и солнце были одним, нераздельным существом, его неразрывно связанными частями.

Она пристально, удивленно смотрела на него, все еще прижимая палец к губам.

– Как вы догадались?

– С другими тоже происходит нечто подобное. Вы говорите, что помните подобные ощущения, что это случалось с вами в детстве?

– Ну, не то чтобы ясно помню. Нет, вообще не помню. Просто, когда я была там, я не чувствовала, будто все это совсем новое или незнакомое. Словно все это уже происходило со мной когда-то, но на самом деле я не помню, чтобы это и правда со мной бывало. Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Думаю, да. В вас, должно быть, открылись атавистические…

– Я знаю, как это было! Ой, простите, я не хотела перебивать вас. Но я на самом деле могу сказать, что это напоминало. Так бывает, когда накуришься “травки” или чего-нибудь такого и блаженствуешь – настроение прекрасное, и кажется, что все замечательно и все идет именно так, как нужно. Это, конечно, не совсем так, потому что невозможно же перенестись в то место под кайфом, но все-таки вам кажется, что вы вот-вот туда попадете. Вы понимаете?

– Нет.

– Вы никогда не курили марихуану или что-нибудь вроде этого?

– Нет. Мне это было не нужно. У меня есть внутренние ресурсы, и они остались нетронутыми.

– Понятно. Ну, в общем, это нечто похожее.

– Я понимаю. Как ваш палец?

– О, прекрасно. Так вот, прошлой ночью, когда это ощущение прошло, я обнаружила, что сижу в вашем саду, отдохнувшая и словно бы очистившаяся. Не было больше ни смятения, ни путаницы. Я поняла, что не имеет никакого смысла пытаться покарать сентябристов. Насилие – это тот путь, который никуда не ведет. Оно бессмысленно. Теперь я, пожалуй, хочу просто вернуться домой. Подумать, разобраться в себе. Затем, может быть… Не знаю. Оглядеться вокруг, посмотреть, что происходит. И что можно с этим сделать, как жить с этим.

Она налила себе еще вина и выпила его залпом, потом дотронулась до руки Хела:

– Я, наверное, доставила вам массу хлопот и неприятностей.

– Мне кажется, у американцев есть для этого свое выражение: “воткнуть иголку в зад”.

– Мне бы хотелось что-нибудь для вас сделать, как-нибудь загладить свою вину.

Хел улыбнулся – интересно было наблюдать, как она косвенно, окольными путями продвигается к своей цели.

Ханна налила себе еще вина.

– Как вы думаете, Хана ничего не имеет против того, что вы здесь?

– С какой стати?

– Ну, я имею в виду… вам не приходило в голову, что ей может быть неприятно, если мы проведем эту ночь вместе?

– Какой смысл вы вкладываете в эти слова?

– Какой? Ну… Что мы будем спать вместе.

– Спать вместе?

– В одном и том же месте, я хотела сказать. Вы же понимаете.

Он смотрел на нее, не произнося ни слова. Испытанное ею ощущение транса, мистического перенесения, даже если оно и было вызвано нервным перенапряжением и отчаянием, а не душевным равновесием и миром, придавало ей значительность и ценность в его глазах. Но в его новом отношении к ней проглядывал и оттенок зависти; ведь эта дешевенькая пустышка смогла достичь того состояния, путь к которому он потерял уже много лет тому назад и, возможно, навсегда. Николай понимал, что это мелкое, ребячливое и недостойное чувство, но ничего не мог с собой поделать.

Ханна нахмурилась, глядя на огонек свечи и пытаясь разобраться в своих переживаниях.

– Я должна вам кое-что сказать.

– Вот как?

– Я хочу быть с вами совершенно откровенной.

– О, не утруждайте себя.

– Нет, я буду говорить искренне. Еще до того, как я увидела вас, я часто думала о вас… мечтала, грезила. Все эти истории, которые мой дядя так часто о вас рассказывал… Я в самом деле очень удивилась, когда увидела, как вы молоды… То есть, как молодо вы выглядите. И теперь, когда я анализирую свои чувства, я думаю, что в них есть что-то от восхищения дочери, когда она смотрит на своего сильного и доброго отца. И вот вы здесь, передо мной, величайшая легенда во плоти. Я была испугана, я запуталась, и вы защитили меня. По-моему, можно ясно увидеть все те психологические побуждения, которые толкают меня к вам, как по-вашему?

– А вам не приходила в голову такая возможность, что вы – просто молодая, не обремененная комплексами женщина, испытывающая вполне здоровое и несложное желание достигнуть оргазма? Или, с вашей точки зрения, этой мысли не хватает психологической тонкости?

Она взглянула на него и кивнула.

– Вы отлично умеете развенчать человека в его собственных глазах. Вы срываете с него все покровы, оставляя голым и беззащитным.

– Вы правы. Может быть, это было не слишком вежливо с моей стороны. Прощу прощения. Вот что я думаю о том, что сейчас происходит с вами. Вы чувствуете себя одинокой, всеми покинутой, вам тоскливо, и вы не знаете, как выйти из этого положения. Вам хочется, чтобы кто-нибудь пожалел вас, приласкал, утешил. Вы не знаете, как попросить об этом, потому что воспитаны в западных правилах и традициях; поэтому вы начинаете торговаться, предлагая свое тело в обмен на утешение и ласку. Этот торг вполне обычен для женщины Запада, В конце концов, ей ведь приходится иметь дело с западным мужчиной, чье понятие о социальном обмене довольно-таки ограничено, и поэтому ему требуется задаток в форме секса, так как только такой вид сделки может его удовлетворить. Мисс Стерн, вы можете, если хотите, спать сегодня ночью со мной. Я поддержу вас и успокою, если вы в этом нуждаетесь.

Глаза ее увлажнились от благодарности и слишком большого количества выпитого вина.

– Да, с удовольствием.

* * *

Однако животное, таящееся внутри каждого человека, редко удается укротить хорошими намерениями. Когда, откликаясь на ласки Ханны, Николай ощутил исходящие от нее яркие и светлые пульсирующие волны, свойственные сексуальному возбуждению, ответ его не был продиктован одним лишь желанием защитить девушку от одиночества и страха.

Вся она была необыкновенно чуткой и чувствительной – живой комок нервов, отзывающийся на каждое прикосновение. Она была еще очень юной, а потому ему стоило некоторых усилий увлажнить ее лоно, сделать его скользким и гладким, но, несмотря на это маленькое, чисто техническое неудобство, ему без особого труда удалось довести ее до оргазма.

Глаза ее опять закатились, она умоляюще простонала:

– Нет… пожалуйста… Я не могу больше! Я умру, если это повторится еще раз!

Но она уже не могла сдерживаться; судороги, все убыстряясь и усиливаясь, сотрясли ее тело; она задыхалась и билась в четвертом оргазме, а Хел все длил и длил его до тех пор, пока ее ногти не впились в ворс пледа, яростно разрывая его.

Николай вспомнил предупреждение Ханы, ее просьбу не отравлять жизнь девушки, заставив ее потом вечно сравнивать и мучиться от этого сравнения; сам он не ощущал настойчивой необходимости достигнуть кульминации, а потому бережно опустил ее, на подушки, ласково поглаживая, успокаивая, чувствуя, как каждая мышца на: ее ягодицах, на животе и на бедрах дрожит от напряжения после многократных, следовавших один за другим оргазмов; она лежала неподвижно, в невыразимо сладком забытьи, чувствуя, как тает и плавится ее тело.

Вымывшись ледяной талой водой, Хел поднялся в мезонин, в свою спальню.

Через некоторое время он ощутил ее тихое, молчаливое приближение. Он подвинулся, давая ей поудобнее устроиться в своих объятиях, сжав ее ноги между своими ногами. Уже засыпая, она сонно пробормотала:

– Николай!

– Пожалуйста, не называйте меня по имени, – прошептал он.

На мгновение она умолкла.

– Мистер Хел! Вы только не пугайтесь, потому что это скоро пройдет. Но сейчас, в эту минуту, я влюблена в вас.

– Не будьте дурочкой.

– Знаете, чего я хотела бы?

Он не ответил.

– Я хотела бы, чтобы скорее наступило утро, и я могла бы выйти и собрать для вас букет цветов… Этих “Глаз Осени”, которые мы сегодня видели.

Он хмыкнул и еще крепче обнял ее.

– Спокойной ночи, мисс Стерн.

 

ЭШЕБАР

Было уже позднее утро, когда Хана услышала всплеск камня, упавшего а ручей. Выйдя из дома, она увидела Николая, передвигающего поющие камни; штаны его были закатаны до колен, с рук стекала вода.

– Получится ли у меня когда-нибудь что-нибудь из этого, Хана?

Она покачала головой:

– Только ты сможешь узнать об этом, Никко. Как Ханна? Все в порядке? Ты хорошо устроил ее там, наверху?

– Да. Я думаю, девушки уже нагрели воду. У тебя нет желания принять ванну вместе со мной?

– С удовольствием.

Они сидели лицом друг к другу, по обыкновению ласково переплетя ноги; глаза их были закрыты, тела стали словно бы невесомыми.

– Надеюсь, ты был добр к ней, – пробормотала Хана сонно.

– Да.

– А ты? Как это было для тебя?

– Для меня? – Он открыл глаза. – Мадам, есть ли у вас сейчас какие-нибудь срочные дела по расписанию?

– Мне нужно заглянуть в мой camet de bal<Бальный блокнотик (франц.) – книжечка, в которую девушки записывали кавалеров, заранее пригласивших их на танец>, но есть вероятность, что я найду минутку и для вас.

Вскоре после полудня, когда возникла хоть какая-то надежда, что местная телефонная связь заработает, Хел заказал разговор с Соединенными Штатами по тому номеру, который оставил ему Даймонд. Он решил сообщить Компании о том, что Ханна Стерн приняла решение вернуться домой, не трогая сентябристов. Он предвидел, какое удовлетворение доставит Даймонду мысль, что он напугал Николая Хела и вывел его из игры, но, так же как похвала этого человека не могла быть Хелу приятной, так и его насмешка не могла смутить его.

Хел знал, что пройдет больше часа, прежде чем медлительная и старчески неповоротливая телефонная сеть соединит его с нужным номером, и решил провести это время, осматривая свои владения. Он чувствовал себя беспечным, как мальчишка, ощущал необыкновенную доброжелательность ко всем и ко всему, наслаждаясь тем блаженным чувством легкой, беспричинной радости, какое охватывает человека, когда он только что столкнулся лицом к лицу с опасностью и счастливо избежал ее. Было множество неясных, но от этого не менее важных причин, по которым он очень боялся браться за дело, таившее в себе столько личностных напластований.

Он пробирался сквозь заросли бирючины на лужайках в восточной части сада, когда наткнулся на Пьера, как обычно пребывавшего в самом благостном настроении, созданном винными парами, смягчавшими резкость окружающего мира. Садовник поднял голову и, посмотрев на небо, изрек:

– Ах, месье. Скоро начнется гроза. Все приметы говорят об этом.

– О?

– О да, без всякого сомнения. Маленькие утренние облачка сбились в кучу на склоне ahunemendi. В полдень первый ursoa пролетел вверх по долине. Sagarra развернула свои листья по ветру. Это верные признаки. Гроза будет непременно.

– Это уж слишком, Нам хватило бы и маленького дождика.

– Что правда, то правда, месье. Но взгляните! Сюда идет месье Ле Каго. Как красиво он одет!

Ле Каго шел к ним через лужайку; он был все в том же помятом театральном костюме, что и позапрошлым вечером. Как только он подошел поближе, Пьер засеменил прочь, бормоча, что есть тысяча вещей, которыми ему немедленно надо заняться.

Хел поздоровался с Ле Каго.

– Что-то тебя давно не было видно, Беньят. Где тебя носило?

– Уф-ф! Я был в Ларро; проводил время с вдовушкой – помогал ей тушить пожар внизу живота.

Николай сразу заметил, что Ле Каго сам не свой, его шутка прозвучала без всякого выражения, точно он сострил по обязанности.

– Когда-нибудь, Беньят, эта вдовушка поймает тебя в ловушку, и тебе придется… В чем дело? Что случилось?

Ле Каго положил руки на плечи Хела.

– Плохие новости, мой друг. Случилась ужасная вещь. Эта девушка с пышной грудью… Твоя гостья…

Хел закрыл глаза и отвернулся. Помолчав немного, он тихо спросил:

– Убита?

– Боюсь, что так. Один из контрабандистов услышал выстрелы. К тому времени, когда он добежал до твоего коттеджа, она уже умерла. Они стреляли в нее… много, много раз.

Хел сделал медленный, глубокий вдох и задержал воздух в груди, некоторое время не выдыхая; затем он выдохнул его до конца, осознавая случившееся и оправляясь от первого удара, не разрешая себе поддаться мгновенному, ослепляющему и затуманивающему рассудок гневу. Стараясь ни о чем пока не думать, он направился обратно к замку; Ле Каго шел за ним, уважая молчание, которым, словно броней, окружил себя друг, и не пытаясь его разрушить.

Минуть десять Хел молча сидел на пороге комнатки, покрытой татами, глядя на сад; Ле Каго тяжело опустился рядом с ним. Наконец взгляд Хела снова стал собранным и твердым; он спросил ровным, без всякого выражения голосом:

– Ладно. Скажи мне: как они проникли в коттедж?

– Им и не нужно было этого делать. Они нашли ее на лугу, ниже ущелья. Она, по всей видимости, собирала цветы. Когда пришли контрабандисты, они увидели, что в руке у нее большой букет полевых цветов.

– Глупышка, – сказал Хел, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на нежность, – Известно, кто это сделал?

– Да. Сегодня рано утром внизу, в деревне Лескюн, видели двух иностранцев. Их описания совпадают с внешностью того amerlo из Техаса, которого я встретил у тебя здесь, и этого жалкого арабского недоноска.

– Но как они могли узнать, где она? Только наши люди знали об этом.

– Здесь есть только один ответ. Кто-то сообщил им.

– Один из наших людей?

– Я узнаю это. Узнаю! – проговорил Ле Каго сквозь стиснутые зубы. – Я уже расспрашивал по округе. Рано или поздно я найду того, кто это сделал. А когда найду, то – клянусь пророческими яйцами Иосифа в Египте, – острый клинок моей макилы вонзится в его черное сердце!

Ле Каго был вне себя от стыда и гнева, что один из горцев, один из басков, так запятнал и унизил весь их народ.

– Что скажешь, Нико? Не следует ли нам заняться этим amerlo и арабом? Хел покачал головой:

– В этот момент они уже летят в Соединенные Штаты. Но их время еще придет.

Ле Каго с такой силой стукнул кулаками один о другой, что ободрал кожу на костяшках пальцев.

– Но почему, Нико?! Зачем убивать такую пышечку? Что плохого она могла сделать, эта бедная невинная дурочка?

– Они хотели помешать мне сделать кое-что. Они думали, что избавят меня от долга перед дядей, убив племянницу.

– Они, конечно, просчитались?

– Конечно.

Хел выпрямился; мозг его заработал в другом направлении.

– Ты поможешь мне, Беньят?

– Помогу ли я тебе? Воняет ли твоя моча, когда ты поешь спаржи?

– Все Французские международные силы безопасности в этой части страны поставлены на ноги. У них есть приказ уничтожить меня, если только я попытаюсь выйти за пределы этой области.

– Уф-ф! Единственная прелесть Сил безопасности состоит в их полнейшем, вошедшем в легенду идиотизме.

– И все же они попытаются помешать мне. И им это может удаться. Нам нужно нейтрализовать их. Ты помнишь Мориса де Ландэ?

– Человека, которого они называют Гном? Да, конечно.

– Мне надо связаться с ним. Мне понадобится его помощь, чтобы спокойно проникнуть в Англию. Сегодня ночью мы перейдем через горы в Испанию, в Сан-Себастьян. Потом мне будет нужна рыбацкая лодка, чтобы проплыть вдоль побережья до Сен-Жан-де-Лу. Ты сможешь это устроить?

– Станет ли корова лизать соляной столб, в который превратилась жена Лота?

– Послезавтра я вылетаю из Биаррица в Лондон. Эти ублюдки будут наблюдать за аэропортами. Но их сеть слишком редкая, ее ячейки слишком велики, и это нам на руку. Я хотел бы, чтобы начиная с этого дня к местным властям поступали сведения, будто меня видели в Олороне, в По, в Байонне, в Сен-Ан-грасе и в До – везде в одно и то же время. Нужно создать невообразимую путаницу сообщений из разных концов, так, чтобы сообщение, которое поступит из Биаррица, прозвучало незаметно в этом потоке информации. Можно это устроить?

– Можно ли это устроить? А может ли… Я не могу припомнить никакой старинной поговорки для этого случая. Да, это можно устроить. Снова вернулись старые времена, а?

– Боюсь, что ты прав.

– Ты, разумеется, возьмешь меня с собой?

– Нет. Такие вещи не для тебя.

– Ола! Надеюсь, что седина в моей бороде не может обмануть тебя. В этом теле живет юноша, мальчик! Самый что ни на есть юнец, в полном смысле этого слова!

– Не в этом дело. Если бы нужно было ворваться в тюрьму или убрать сторожевые посты, никто не смог бы помочь мне лучше, чем ты. Но здесь речь идет не о мужестве, не об отваге. Это дело тонкое, тут нужна только ловкость – и ничего больше.

Как Ле Каго обычно делал, находясь вне дома, на открытом воздухе, он отвернулся и расстегнул брюки, чтобы облегчиться, не переставая в то же время повторять:

– Ты считаешь, что я не способен на хитрости, на уловки? Да я – сама хитрость, само коварство! Я, как хамелеон, могу слиться с окружающей обстановкой!

Хел не мог сдержать улыбки. Этот, сам сотворивший свой образ, народный герой, ослепительный в своем помятом вечернем костюме конца девятнадцатого века, с хрустальными пуговицами, сверкавшими в солнечных лучах на переливающемся всеми цветами радуги парчовом жилете, с беретом, низко надвинутым на темные очки, со своей ярко-рыжей, со стальными проблесками, бородой, закрывавшей чуть ли не весь его шелковый шарф, – этот человек с гордостью заявлял, что он необычайно хитер и ловок и обладает абсолютно неприметной внешностью, не привлекающей к себе внимания окружающих. При этом он стоял в комичной позе, зажав под мышкой старую, побывавшую в боях макилу, и водил рукой, разбрызгивая струйки, точно школьник.

– Нет, я не хочу, чтобы ты ехал со мной, Беньят. Ты больше поможешь мне, если устроишь все то, о чем я тебя просил.

– А после этого? Что я буду тут делать, пока ты там будешь развлекаться в свое удовольствие? Молиться и бить баклуши?

– Я скажу тебе, что ты будешь делать. Пока меня не будет, ты можешь заняться приготовлениями к исследованию пещеры. Переправь вниз все остальное необходимое нам оборудование. Водонепроницаемые костюмы. Баллоны с воздушной смесью. Когда я вернусь, мы попытаемся пройти пещеру от начала до конца. Ну как?

– Это, конечно, лучше, чем ничего. Но все же не слишком много.

Из дома вышла служанка и сообщила Хелу, что его хотят видеть в замке.

Он нашел Хану в буфетной; она стояла, держа в руке телефонную трубку и прикрывая ее ладонью.

– Это мистер Даймонд: тебя соединили по твоему заказу.

Хел посмотрел на трубку, затем опустил глаза, глядя в пол.

– Скажи ему, что я скоро увижусь с ним.

* * *

Они закончили свой ужин в комнате, устланной татами, и теперь молча глядели, как вечерние тени, наплывая, сгущаясь, то и дело изменяясь, окутывают сад. Николай сказал Хане, что должен уехать приблизительно на неделю.

– Это связано с Ханной?

– Да.

Не было смысла говорить ей о том, что девушка умерла.

Помолчав немного, она сказала:

– Когда ты вернешься, срок моего пребывания здесь будет почти на исходе.

– Знаю. К тому времени ты должна будешь решить, хочешь ли ты и дальше жить вместе со мной.

– Да.

Она опустила глаза, и впервые, с тех пор как он ее знал, на щеках ее вспыхнул легкий румянец.

– Никко? Это было бы очень глупо, если бы мы решили пожениться?

– Пожениться?

– Нет, ничего, не обращай внимания. Сама не знаю, что это мне вдруг взбрело в голову. Не думаю, чтобы мне действительно этого когда-нибудь захотелось.

Чуть коснувшись подобной возможности, она тотчас отпрянула, робко ускользая от его ответа, не дожидаясь, пока он произнесет первое слово.

Несколько минут Хел сидел, глубоко задумавшись.

– Нет, это совсем не глупо. Если ты решишь посвятить мне целые годы своей жизни, то мы, без сомнения, должны сделать что-то, чтобы твое будущее было обеспечено материально. Поговорим об этом, когда я вернусь.

– Я больше никогда не скажу об этом ни слова.

– Я понимаю, Хана. Но я напомню тебе.