Жизнь в «Крематории» и вокруг него

Троегубов Виктор

Эта книга - увлекательная летопись группы "Крематорий", а огромное количество подробностей и до настоящего дня неизвестных страниц жизни группы делают издание почти энциклопедическим.

 

Предисловие автора

 

ПРЕДИСЛОВИЕ

Здравствуй, уважаемый почитатель творчества московской группы «Крематорий»! Мы уже давненько не виделись с тобой – можно сказать, что свой последний концерт в составе этой группы я отыграл 14 октября 1993 года на «Десятилетии «Крематория» в ДК им. Горбунова, хотя весной 1994 года состоялось еще несколько гастрольных выступлений «Крематория» при моем участии в Луганске, Питере и Екатеринбурге. Два года спустя, в ноябре 1996 года, на фирме «Мороз Рекордз» вышел мой второй сольный альбом – «Мастер снов» («раскручивать» который я не собирался), и с этого момента я перестал концертировать, фактически «завязав» с музыкой…

За пять прошедших с момента нашего расставания лет я не только не встречался с Григоряном, но и не сказал публично ни одного слова по поводу его персоны или группы «Крематорий». Мне казалось, что, покинув группу, а вскоре и рок-сцену вообще, я наконец-то перестану восприниматься своим соавтором по созданию «Крематория» в качестве некоего конкурента, тем более что все наши отношения – и человеческие, и творческие – остались в прошлом. Однако не тут-то было! Армен, видимо, до сих пор не может что-то поделить со мной, да и со многими прошедшими через «Крематорий» людьми. Ему мало того, что материальные плоды общего труда участников первых составов группы он сегодня пожинает в одиночку. Ему мало того, что из всех них только он один остался в настоящем и будущем «Крематория». Он хочет изменить и прошлое, а точнее – по своему сценарию переписать историю группы «Крематорий», историю не только его, но и нашей жизни…

Вы спросите: «Как можно изменить историю?».

Очень просто. Надо найти журналиста, который с твоих слов напишет нужную версию событий…

…В апреле 1997 года мне позвонила некая девушка Лада. Она почему-то решила, что сможет написать книгу про «Крематорий», хотя знала об этой группе очень мало, гораздо меньше любого крематорского фана. Но это нисколько ее не смущало, и уже через полгода она сварганила весьма объемную рукопись. В этой «книге» порой игнорировались реальные события, зато во главу угла легли бредовые фантазии и просто ложь.

Чтобы не быть голословным, приведу для примера цитату: «…Григорян вспоминает, как однажды весь вечер пропьянствовал с героем Советского Союза майором Аушевым…». Прочитав данный фрагмент, я перезвонил Ладе и рассказал ей следующее: «Действительно, когда однажды мы с Григоряном находились в ресторане ВТО, я обратил внимание Армена на частенько мелькавшего по ТВ героя афганской войны Руслана Аушева, сидевшего в компании через пару столиков от нас. Но вряд ли подобную встречу людей в ресторане (не за одним столом) можно охарактеризовать словами «весь вечер пропьянствовали вместе»! Стоит ли публиковать вранье, тем более что касается оно нынешнего президента Ингушетии?».

Не задумываясь девушка Лада парировала: «Но ведь так гораздо веселей!».

Думаю, обсуждать объективность и самого автора, и его творения бессмысленно. Да и литературное качество этого сочинения оказалось настолько убогим, что у Григоряна хватило ума не дать хода той книжице. Однако данный «шедевр», с его согласия, лег в основу истории группы, представленной на мультимедийной (CD-ROM) энциклопедии «КРЕМАТОРИЙ. Между Небом и Землей». Кстати, приведенное выше вранье о «пьянке Григоряна с Аушевым» в этом издании содержится. Но если подобные фантазии позволительны с президентом республики Ингушетия, то – вы догадались – что можно напридумывать про обычного человека…

Совсем недавно я узнал, что очередной бумагомаратель пытается слепить из материалов Лады что-нибудь более удобоваримое. Боюсь, уважаемый ценитель крематорского творчества, что читать ЭТО придется именно тебе. Увы, я не могу помочь тебе ничем, кроме моей книги, которую ты держишь в руках. В ней пересказаны события, предшествующие рождению группы «Крематорий», и подробная летопись той части ее истории, участником которой я являлся, – а это много больше половины!..

При написании этой книги автор не ставил своей задачей достижение каких-либо литературных высот, программой минимум и максимум было говорить правду, и только правду, ничего, кроме правды.

 

СКУПАЯ, НО НЕОБХОДИМАЯ ИНФОРМАЦИЯ О СОЗДАНИИ ЭТОЙ КНИГИ

Первая часть этой книги, которая называется «Невинные мемуары», написана мной по просьбе редактора легендарного самиздатовского журнала «Контркультура» Сергея Гурьева (впервые опубликована в №2 этого журнала за 1990 г.). Армен Григорян неоднократно в разговорах с разными людьми отмечал литературные и прочие достоинства данной публикации, и после моего возвращения в «Крематорий» в феврале 1991 года было решено продолжить начатый «Невинными мемуарами» эпопею и издать ее отдельной книгой. К созданию новой книги мы привлекли одного из корифеев отечественной рок-публицистики, а именно – глубокоуважаемую Маргариту Пушкину, написавшая в ту книгу несколько глав…

Наши литературные сходки всегда происходили на квартире Пушкиной. Присутствовали одни и те же: Рита, Армен и я. Всем была понятна необходимость и своевременность такой книги, и на словах наша задача легко осуществлялась. Ведь структура книги не вызывала споров, так как мы хотели, чтобы издание включило ВСЕ ПРО КРЕМАТОРИЙ. Но в течение трех долгих лет рукопись так и не была закончена. Основным препятствием, на мой взгляд, стали бесконечные коррективы Армена. На полученных от меня машинописных листах он вычеркивал мой текст и на полях писал развернутые поправки. Правил он и уже опубликованные «Невинные мемуары». Я спросил его:

– Как можно исправлять уже опубликованное? Что подумают те, кто читал первый вариант, содержавший противоположное?

– Но ведь ты писал это, будучи вне «Крематория», когда у тебя были свои интересы. Сейчас ты входишь в состав группы, а значит должен переписать все в интересах группы, – заявил мне Армен.

– Я пишу не в чьих-то интересах, а стараюсь беспристрастно рассказать о том, в чем принимал участие!

– Исправить все равно придется, – констатировал он…

Наверно, именно тогда я почувствовал, что таким способом книга не получится никогда. Во-первых, внося его пометки, я не избавлял себя от все новых претензий, которые появлялись у него при каждом очередном прочтении. Во-вторых, я понял, что написать книгу против своей совести не смогу. Но я все еще пытался достичь компромисса:

– Давай сделаем проще. Дадим в книге мою оригинальную версию прямо с твоими пометками!

– Нет, мне так не нравится…

Конец нашим общим книжным планам положило мое второе и последнее расставание с «Крематорием» в мае 1994 года. И первое, что я сделал, когда на глаза мне попались испещренные почерком Армена страницы «Невинных мемуаров»: стер все поправки, вернув рукопись в первоначальный вид. Именно в таком виде мемуары еще дважды печатались в периодических изданиях (журнал «Драйв», газета «Вакансии»), именно в таком виде они впервые публикуются в данной книге.

Во время работы по созданию в 1991 – 1994 г.г. той, крематорской книги, Армен по моей просьбе наговорил на магнитофон краткую историю группы за время, когда я отсутствовал (1988-1990 г.г.). К сожалению, я не имел права использовать данный материал в оригинальном виде; но та глава моей книги, что посвящена данному периоду, можно сказать, написана по «сценарию» Армена.

Хочу выразить признательность Александру Кушниру, любезно разрешившему мне использовать главу «Крематорий: «Кома» из своей готовящейся к изданию книги «100 магнитоальбомов советского рока».

Остальные материалы данной книги материализовались за долгие семь лет, с 1991 года по 1998 год. Для того чтобы освежить в памяти события давно минувших дней и уточнить различные детали, я встречался со многими участниками описываемых событий. Хочу выразить всем им признательность за неоценимую помощь и содействие в создании этой книги, а особо поблагодарить: Армена Григоряна (за интервью 1992 г.), Михаила Россовского (за общение по Интернету), Дмитрия Бродкина (за интервью), Сергея «Пушкина» Пушкарева, Егора Зайцева, Александра «Хирурга» Залдостанова, Андрея «Полковника» Заборских, Ольгу Жигареву, Маргариту Пушкину, Вадима Саралидзе, Михаила Оразова, Игоря Меркулова, Павла Бехтина, Александра «Змея» Портнова, Василия Гаврилова, Михаила Грушина, Андрея Богданова, Владимира Перцева, Александра Кушнира (за главу «Кома»), Александра Волкова (за компьютерную помощь), Игоря Сетунова, Юлию Толмачеву, Олега Абрамова, Кирилла Кальяна, Сергея Хорушева, Анатолия Азанова, Алексея Нешина, Михаила Гольда, Александра Волкова, Владимира Власенко, Сергея Гурьева, Александра Калагова, Максима Деева и Андрея Добрицкого. Отдельное спасибо многочисленным фотографам, профессионалам и любителям, в течение долгих 20 лет снимавшим персонажей моего повествования. К сожалению, смогу перечислить лишь тех из них, кого помню: Михаила Грушина и Анатолия Азанова, Наталью Васильеву и Константина Преображенского, Юрия Чашкина и Игоря Мухина, Бориса Неймана и Надира Чанышева, Вадима Гурьева и Алексея Нешина, И.Одинцова, а также Георгия Молитвина (дать в траурной рамке). Особую благодарность хочу выразить близким друзьям и знакомым вовремя хватавшимся за фотоаппарат.

Мой знак (0) (подпись) Виктор Троегубов

 

«НЕВИННЫЕ МЕМУАРЫ»

Виктор Троегубов Впервые опубликовано в журнале «Контркультура», N2 – 1990 г.

 

КАК МЫ ПОЗНАКОМИЛИСЬ

Это произошло 1 сентября 1977 года, совпав с первым (и единственным в том году) посещением занятий первого курса радиофакультета МАИ. В течение стартовых 10 минут семинара по некоему предмету (что-то физико-математическое) я, без сомнения, убедился, что поступил в институт, не имеющий никакого пересечения с моими жизненными интересами. Естественное желание найти причину покинуть данное помещение заставило меня оглядеться по сторонам, и… на такой же, как у меня, последней парте соседнего ряда я увидел наблюдающего за мной человека, взгляд которого чем-то смахивал на мой. Вместе с ним мы нашли замечательно-банальный предлог проветриться, и больше в 1977 году (прошу прощения за повтор) в институте нас не видали.

Армен Григорян образца 1977 года, в отличие от моей сосулькообразной блондинистости, был чернокудряв (как, впрочем, ему и положено) и своей ныне вездесущей шляпы еще не носил. На первом курсе МАИ военной кафедры еще не было, и мы имели возможность ходить с длинными волосами. Первый же разговор с Арменом, значительное место в котором занимал сейшеновый сленг и прочая атрибутика того алкогольно-пафосного момента московской истории, прояснил каждому из нас аналогию интересов и времяпровождения. Мы уже на школьной сцене (играя на танцах) вкусили запретных плодов рок-н-ролла, и обратной дороги быть уже не могло…

Те, кто хоть вкратце слышал о сети маевских общаг и о существовании легендарного «Пиночета» (название этой легендарной пивной точки возникло как созвучие первых слогов фразы «пиво напротив к/т «Чайка»), не будут гадать с трех раз, чем мы занимались несколько ближайших лет, в течение которых имели место академические отпуска, выговоры и прочая х..ня.

Видимо, учитывая нашу (Армена и мою) лень, судьба не стала затруднять нас долгими поисками друг друга, а свела нос к носу сразу, дабы не дать нам возможности не встретить – пока классного собутыльника, а в будущем и соратника по борьбе. (Надеюсь, читающим эти строки понятно, что это словосочетание я употребляю с иронией. Оговорка эта не случайна, ведь многие рокеры, находившиеся раньше в андеграунде, то ли по воле прессы, то ли преисполнившись сознанием собственной многозначительности, охотно приняли роль этаких революционеров.)

 

«АТМОСФЕРНОЕ ДАВЛЕНИЕ»

Типовое времяпровождение тех лет включало обязательное утреннее пивко с тогда еще не отошедшими от наших берегов креветками, дневной портвейн на сданные пивные бутылки и вечернюю альтернативу: своя репетиция – чей-то концерт. Армен играл тогда на бас-гитаре в хард-роковой группе с суровым названием «Атмосферное давление», моя тогдашняя команда носила не менее колоритное имя – «Монстры».

Несмотря на то, что каждый из нас по-своему занимался рок-музыкой, особого желания как-то объединить усилия у нас не было. И это вопреки тому, что почти все время мы проводили вместе, а наши музыкальные пристрастия были очень близки. Хотя, существовала некая разница при абсолютном приятии вкуса одного из нас другим. Армен больше склонялся к Hendrix'у, Doors и T.Rex, а основным жупелом считал Black Sabbath. Я всему остальному предпочитал Led Zeppelin и Deep Purple, Rolling Stones и Slade. (Я не упоминаю The Beatles, так как их лидирующее место в личном хит-параде каждого из рок-меломанов того времени было вне конкуренции.) Еще раз повторюсь, сказав, что это были не воинствующие пристрастия, каждый из нас по-своему любил индивидуальное восприятие другого. Кроме вышеупомянутого, мы торчали от следующих альбомов: «Hair of the Dog» (Nazareth) и «Firefly» (Uriah Heep), «Wish Your Were Here» и «Dark Side of the Moon» (Pink Floyd) и еще многого другого, что перечислить не хватит ни места, ни времени.

В общем, не имея еще намерений играть вместе, мы уже музыкально и мировоззренчески притирались друг к другу. Как-то, когда на субботней лекции, которую невозможно было пропустить, мы отгадывали кроссворд из субботнего выпуска «Рекламного приложения» (популярная в те времена газета объявлений, аналог нынешнего издания «Из рук в руки»). В той же газете мы нашли объявление о продаже «аппаратуры для вокально-инструментального ансамбля». Вечером Армен позвонил по указанному телефону, и… мы с ним стали компаньонами, закупив комплект самопального аппарата. Причем недостаток средств на приобретение пришлось добивать почти кинематографическим приемом: недостающую сумму мы выиграли в рулетку.

Данная коммерческая акция предопределила мое присоединение к «Атмосферному давлению», куда кроме Армена (бас, вокал) входил поющий гитарист Джон Хомяков и барабанщик Александр Севастьянов. Я стал играть на акустической 12-струнке и петь. Кстати, впоследствии Джон фрагментарно присутствовал в записи «Иллюзорного мира» (1986 год) и «Комы» (1988 год), а также несколько раз появлялся в составе «Крематория» на сцене. Александр Севастьянов записывал бонги на альбоме «Крематорий II» (1984 год), ударные на альбоме «Иллюзорный мир», и тоже пару-тройку раз концертировал с группой.

Репертуар «Атмосферного давления» на 60 % состоял из англоязычных композиций собственного производства в стиле модернизированного Black Sabbath, а до боекомплекта добивался классическими рок-хитами («Jumpin' Jack Flash» – Rolling Stones; «I Saw Her Standing There» – Beatles; «Soldier of Fortune» – Deep Purple; «Pandora Box» – Procol Harum etc.) и несколькими образцами отечественной рок-музыки, так необходимыми просыпающемуся национальному рок-сознанию. Кроме пары вещей «Машины времени» (пусть это вас не шокирует, так как наличие песен Макаревича в репертуаре тогдашних групп было стандартным), у «Атмосферки» был и свой конек: три вещи незаслуженно забытой ныне московской группы 70-ых – «Оловянные солдатики», в которых мы с Арменом впервые почувствовали силу нашего двухголосия…

…Совковых команд в те времена было не так уж много. Из Москвы наиболее интересными для себя мы считали «Високосное лето», уже упомянутых «Оловянных солдатиков», чуть позже (с 1979-го) – «Воскресение». Питерцев мы тогда еще не знали – кроме залетных «Мифов» и попавшей к нам совершенно случайно катушки Юрия Морозова, добитой почему-то концертом Ильченко (что выяснилось лишь пару лет спустя).

А пока мы выступали на любых доступных площадках: на танцах в ДК различных институтов, на свадьбах, на выпускных вечерах – везде, куда приглашали.

Кстати, я забыл упомянуть, что в 1978 году, еще до моего появления, «Атмосферным давлением» была записана фонограмма «Корабль дураков», куда входило 14 композиций на англо-марсианском языке. К сожалению (или к радости?), впоследствии эта пленка была утеряна, а не то сегодня она представляла бы огромный интерес для коллекционеров.

 

ПЕРВЫЙ БЛИН

Первое выступление «Крематория», вернее группы, называвшейся совсем по-другому, но уже исполнявшей первые «крематорские» опыты, произошло в рамках фестиваля искусств МАИ – «Студенческая весна».

Наш одногруппник, комсомольский функционер Валера Рождественский посоветовал нам с Арменом попытаться получить стипендию обходным путем – посредством участия в данном фестивале. Мы решили попробовать, хотя, поверьте, основной козырь был нематериален.

Дело в том, что внутри «Атмосферного давления» вызрело новое дитя – акустические песни-зарисовки, иллюстрировавшие наш бесшабашный быт тех дней. Эти вещи мы с применением акустических гитар, губной гармошки, флейты и двух голосов уже пели своим друзьям на наших сборищах (читай – пьянках), и вдруг появилась реальная возможность выдвинуться в один из лучших в Москве тысячных залов – зал дворца культуры МАИ.

Упоминавшиеся уже барабанщик и гитарист «Атмосферного давления» наши с Арменом новые опусы не приветствовали, поэтому мы решили задействовать людей со стороны. Ими стали: совершенно непредсказуемый альтист Дима Плетнев (кликуха «альтист Данилов»), то ли выгнанный, то ли ушедший с третьего курса училища при консерватории, и наш с Арменом сокурсник и собутыльник Андрей Пустовой, обладавший феноменальной семейной особенностью расслаблять фаланги пальцев и выстукивать ими совершенно невообразимые ритмические рисунки. Любой, кто когда-либо видел, как он это делает, сразу принимался размахивать руками, пытаясь изобразить нечто подобное. Не тут-то было, повторить то же самое было невозможно.

Но по порядку: мы с Арменом заявились в факультетский комитет ВЛКСМ и сообщили о своем желании выступить на фестивале. Предложение было принято весьма благосклонно, но последующие слова о том, что мы будем исполнять собственные песни, вызвали шок, нам тогда непонятный. Мы и сами могли бы догадаться: комсомольские кураторы фестиваля опасались, что наше выступление со своими песнями может принести им неприятности. Поэтому особое внимание устроители фестиваля уделили нашим текстам, которые рассматривались почти под микроскопом. Но после недельных мытарств с переделкой текстов наш репертуар обрубили на контрольном прогоне, заявив, что нам лучше играть инструментальную музыку.

Так что выступили мы всего лишь с двумя песнями (плюс две инструментальные пьесы). Мы должны были выступать во втором отделении большого представления, а в первом отделении показывал свою пьесу студенческий театр. Еще во время прогона мы познакомились с ними, и они попросили меня и Армена сыграть эпизодические роли, тем более что они считали наш облик идеально подходящим для этих персонажей. Итак, мы дебютировали на театральной сцене в роли двух фарцовщиков (в кожаных куртках), пришедших на свадьбу с бутылками шампанского. Правда в роли «шампуня» у нас выступал розовый портвейн почему-то называвшийся «Вермутом» литражом 0.8 литра, заблаговременно приобретенный в студенческом магазине. Оказавшись за «свадебным столом», мы разлили данный напиток в граненые стаканы и стали его потреблять, благо что остальные актеры кричали «горько!» и имитировали застолье. По ходу пьесы нас как отрицательных персонажей должны были прогнать со свадьбы. Так и случилось, но, только выйдя за кулисы, мы поняли, что забыли бутылку с «Вермутом» на столе. Однако это обстоятельство не застало нас врасплох: мы ведь являлись отрицательными персонажами, поэтому я вышел на сцену с репликой «пардон» и забрал со стола у ошарашенной свадьбы заветный портвейн. Когда началось второе отделение, ближе к концу которого наша команда должна была появиться на сцене, мы за сценой допивали остатки «Вермута» и предвкушали…

Конферансье объявил, что на сцене сейчас появится «Необычайный струнный оркестр» (так лихо нас окрестил комсомольский умник, ни разу до этого не видевший 12-струнную гитару, тем более две одновременно).

Мы вышли втроем. Слева (если смотреть в зал) расположился Армен с видом гестаповца (роммелевская кепка, широко расставленные ноги), справа – я (в его нынешней шляпе). Вообще, то ли после портвейна, то ли от волнения и долгого ожидания собственного выхода мы почему-то напряглись и выскочили на сцену дико злыми. Между нами, на куске оберточной бумаги, прикрывавшей разбитое каким-то горе-иллюзионистом яйцо, разместился двухметровый, но неимоверно ссутулившийся Альтист Данилов. Свет прожекторов отчего-то вызвал в нем нездоровые реакции. Он начал извлекать жалостные звуки из альта, одновременно пуская слюни и дико вращая глазами. Как нам позже рассказывали очевидцы, он вообще больше всего был похож на душевнобольного, попавшего в руки двух санитаров-садистов. Уже на первую вещь (инструментал группы «Guess Who») зрители в зале реагировали неоднозначно. Уловив растерянность комсомольских организаторов, мы резво начали следующую, в которой у нас был припасен коронный номер: во время довольно приятного альтового проигрыша из бокового выхода к микрофону подскочил наш четвертый, Андрюха Пустовой, и отчебучил лихой ритмический наворот. Контрапункт изощренности этого виртуозного пальцеблудия с протяжностью вытекающей слюны альтиста вызвал в публике неописуемую реакцию: половина зала кричала «браво!», «бис!», вторая – требовала скинуть нас со сцены…

В обзорной статье вышедшей на следующий день институтской многотиражки «Пропеллер» комментировались все выступления концерта, включая яйценесущего горе-иллюзиониста. Для нас у автора статьи не нашлось даже приписки «и др.».

Потом, уже позже, через месяц, в том же «Пропеллере» была опубликована большая статья о прошедшем концерте, и в ней уже другой автор признал, что самыми «свежими» были выступления джазового гитариста Семочкина и «Необычайного струнного оркестра». Хотя, если по правде, сам я этой статьи не читал.

 

«КРЕМАТОРИЙ»: «ВИННЫЕ МЕМУАРЫ»

Сейчас трудно в это поверить, но довольно долго существовал следующий парадокс – в рамках «Атмосферного давления» со сцены мы исполняли довольно сложные вещи, а те акустические песни, на базе которых впоследствии материализовался «Крематорий», пелись только для близких друзей и воспринимались нами самими как стеб, предназначенный лишь для внутреннего употребления нашей компании. Наше сознание (а тем более сознание зрительской массы) еще не было готово к исполнению вещей с подобными текстами и в столь упрощенной аранжировке. Отчасти именно непривычностью звучания объясняется то дикое сопротивление, которое встретили на своем пути «первопроходцы жанра». Суперинерционность чиновничьего и милицейского мозга (если нечто подобное существует) автоматически зачисляла все новое в разряд искореняемой нецензурщины. Позже, в конце 80-х, все это кануло в Лету, и многочисленные конъюнктурщики начали взахлеб, чуть ли не хором эксплуатировать бытовую и социальную тематику. Конечно, здорово, когда каждый может петь что угодно и о чем угодно, но когда я слышал некоторые вдруг полюбившиеся телевидением группы, то с ужасом отмечал, как, проституируя около честных, в общем-то, идей, девальвируют их чистоту и смысл. Некоего лысого «ветерана» (не буду уточнять фамилию) теледиктор представлял эдакой матерью-героиней, произведшей на свет всю актуальность андеграунда. И неинформированный слушатель «съедал» это за чистую правду, и только узкий круг любителей со стажем знал, что раньше этот дядька лепил стишата для полуфилармонических ансамблей.

Но вернемся к нашим баранам, точнее к той парадоксальной ситуации, когда песни писались, накапливались, а мы не знали, куда их употребить. Именно в этот момент в наши руки попалась магнитофонная запись четырех песен «Зоопарка», среди которых особо выделялись «Дрянь» и «Прощай, Детка!». Я помню, какое странное чувство возникло у нас, когда мы услышали, как подобные нашим акустические песни звучат в довольно выгодном саунде с магнитной ленты. Отныне нам стало ясно – нужна студия …

Надо сказать, что питерцам здорово повезло со студией Андрея Тропилло. В Москве в это время все обстояло гораздо сложнее. Количество студий было, конечно, большим, но часть из них имели столь строгий режим, что попасть в них не было никаких шансов. Другие были плотно забиты обитающими в Москве филармонистами всей страны либо писали верняк в традиционных жанрах. Так что наши поиски заняли целый год. Все же, в один прекрасный момент мы договорились со звукооператором Театра Советской Армии, где стоял шикарный по тем временам четырехдорожечный студер, и даже писанули (вдвоем) наложением четыре пробные песни («Крылатые слоны», «Снова ночью окутан мир», «Винные мемуары» и «Танец «Альфонсо»). Но, к нашему горю, на малой сцене театра случился пожар, и наш знакомый поехал дослуживать последние полгода своей срочной службы на берега далекого озера Ханка (до этого он ни разу не надевал военную форму).

Этот пожар можно считать фатальным совпадением, так как название «Крематорий» появилось чуть позже.

В конце концов студию мы, конечно, нашли; но человеку, который свел нас со студийцами, пришлось забашлять целых сто рублей. Так что в одной из записанных тогда вещей («Брюс-колдун») в самом конце есть фраза:

…Что мир мой волшебный

Давно отравлен ложью и вином,

И бородатыми спекулянтами, снующими там и здесь…

Я надеюсь, что сейчас этому чуваку (что содрал с нас 100 рублей за знакомство со звукорежиссером) хоть чуть-чуть стыдно, но тогда мы были вынуждены принять его условия…

Кстати, еще одна интересная деталь. Во время подготовки к записи нашего первого альбома мы с Арменом на целый месяц отказались от употребления всех видов алкоголя включая пиво. Весь декабрь 1983-го мы усиленно репетировали и, по нашему мнению, подготовились к записи на все сто процентов. Так что в новогодние праздники позволили себе хорошенько расслабиться. Когда один мой знакомый увидел батарею пустой посуды из под всего того, что было выпито нами за три дня новогодних праздников, он спросил: «Какой смысл было бросать пить на целый месяц, если всего за три дня вы выполнили месячную норму?»…

Итак, всеми правдами и неправдами мы нашли студию, но, увы, о многоканальной записи не было и речи – в нашем распоряжении были лишь два студийных STMа (двухдорожечный студийный магнитофон производства Венгрии, имевший скорости 19 и 38 см/мин) с простейшей обработкой. Мы готовились к многоканальной записи, так как собирались записывать наш первый альбом вдвоем. Найденная студия ограничивала нас возможностью всего одного наложения, так что в самый последний момент пришлось выбрасывать многие отрепетированные партии, оставляя лишь то самое важное, что мы физически успевали за два наложения сыграть. Поэтому многие из записанных тогда вещей, будучи интересными своим внутренним содержанием, обладали во многом несовершенной внешней формой. Может быть, именно этим усеченным вариантом мы тогда заложили одну далеко не самую лучшую «крематорскую» традицию – некоторую халявность аранжировок и качества исполнения…

Тем не менее, начало было положено, был готов первый альбом, название которому дала моя песня, завершавшая вторую сторону, – «Vinus Memoirs» («Винные мемуары»).

Начиналась же запись песней «Конформист» одного из наиболее тогда почитаемых нами отечественных авторов – Юрия Морозова. В нашем варианте песня называлась «Конформист Морозов» и содержала дописанный Арменом третий куплет. У еще одной песни альбома, «Джентльмены и леди», чужим был лишь текст. Его авторство принадлежало ученице 6-го класса с неизвестной нам фамилией. Текст для 13-летней девочки во всех отношениях неслабый. Остальные песни были свои: каждый – и Армен, и я – сам писал целиком слова и музыку. Исключение из этого правила составляет вошедшая в тот же первый альбом композиция «Я сижу в W» (Армен сочинил музыку на мои слова). Григорян на альбоме выступил как гитарист, басист и певец, а также играл на блок-флейте; мне довелось петь, играть на гитаре, бонгах, рояле и расческе. Чтобы прикрыть шумы в паузах между песнями, пришлось пойти на вынужденный шаг – сделать альбом нон-стопным, соединив песни звуковыми эффектами, которые мы почерпнули из театральных фонограмм: хрюканье, звон бьющегося стекла, шум стадиона, жужжание мухи и тому подобное. Одну фонограмму, а именно звуки рвотного процесса, мне пришлось записывать самому. В другом месте явно перетянули со стрельбой из автомата, и потом приходилось объяснять, что стреляли до тех пор, пока не поубивали всех козлов.

В конце концов за два с половиной дня был записан, сведен и в процессе производства обмыт стартовый альбом группы «…?».

 

«КРЕМАТОРИЙ»

Поиски названия заняли едва ли не больше времени, чем написание всех наших песен. Мы перерыли все закоулки памяти, чтобы найти какое-то подходящее нашему предприятию слово или словосочетание. Но все, что попадалось, оказывалось лишенным нужного смысла, либо обладающим тривиальным звучанием, либо отметалось по другим причинам. Откуда же появилось наше имя? На этот счет существует несколько версий, и сейчас разобраться точно, какая из них абсолютно правдива, уже невозможно. В основном, это вызвано тем, что на самый распространенный вопрос: «Почему «Крематорий»?», мы давали столько различных ответов, что уже запутались сами, как все было на самом деле. Но это, конечно, лишь шутка… Армен утверждает, что однажды, звоня от меня (из любопытства) по свободной линии (номер, набрав который, все набиравшие слышали друг друга; использовался, в основном, как институт знакомств), услышал ответ: «Крематорий слушает», после чего решил, что неплохо было бы назвать группу «Крематорием». По моей версии, все произошло гораздо более прозаично.

Отчаявшись придумать название, подходящее во всех отношениях, я засел за толстенный словарь иностранных слов. Все, что хоть в какой-то мере возбуждало мое патологическое воображение, я выписывал на отдельный лист. Именно так (вместе со многими другими) было выловлено слово КРЕМАТОРИЙ.

На мой взгляд, в таком названии было все – и подтекст, и мрачная красота, и необходимая доля цинизма, и вызов набившим оскомину филармоническим «Голубым ребятам» и «Веселым гитарам». Но Армену почему-то оно с первого раза не понравилось, и мы отсеяли его, склоняясь все больше к названию «Катарсис». Сейчас трудно вспомнить точно, что сдвинуло чашу весов – то ли фраза Джона Хомякова, будто катарсис звучит как сифилис, то ли наличие одноименного альбома Чеслава Немена, но постепенно Армен осмыслил весь кайф, скрывавшийся в названии «Крематорий», и даже написал одноименную песню.

Долгое время уже одно наше название служило предлогом для всевозможных газетных инсинуаций. Вершиной этого бреда являлась ругань по поводу нашей группы в материалах пленума МГК ВЛКСМ, опубликованных в газете «Московский комсомолец» весной 1986 года. Гораздо позже, к 1988 году, когда группа уже многократно доказала свою жизнеспособность и стала величиной, которую невозможно было не заметить, пресса наполнилась анонсами концертов «Крематория» и положительными рецензиями. Как это всегда бывает в совке – чрезмерная ругань сменилась неумеренным восторгом.

 

АЛЬТИСТ ДАНИЛОВ

Дима Плетнев все детство был послушным и способным ребенком. Он довольно хорошо учился и, будучи отдан в музыкальную школу, начал настолько бурно прогрессировать как альтист, что поворот его судьбы в профессиональную колею не вызывал никаких сомнений. Все так и произошло: после девятого класса он поступил в училище при консерватории, и, казалось, ему суждена стандартная траектория выпускника музыкального училища, но…

Как и многие другие, способные к творческому восприятию, люди, он обладал чувствительностью не только к красоте и гармонии, но и ко всем нарушениям таковых, так что наши повсеместные бытовые антагонизмы и социальные опухоли не оставили ему никаких шансов. Последствием этого явилась полученная к 17 годам статья 4б (шизофрения) и полная спонтанность мыслей и поступков. Так что с третьего курса училища Диме пришлось уйти, и дальше его жизнь все больше походила на парус, отданный во власть всех ветров. Пару месяцев в году он проводил в медучреждениях, занимающихся добиванием душевнобольных людей и в простонародьи называемых «сумасшедшими домами» (название, видимо, произошло от бытующего там уровня медицинского обслуживания). Еще два-три месяца, в основном после выхода из предыдущего состояния, он «притворялся» нормальным человеком, а остальное время убивалось его художественным воображением. А оно, усиленное окружающей безмозглостью, заводило его в непроходимые дебри. Например однажды он понял, что все зло нашей жизни исходит от Большого театра и в целях низвержения зла этот светоч культуры надо уничтожить. Дима освободил энергию апельсинового зернышка, и тут за ним стали охотиться агенты иностранных разведок, мечтавшие заполучить в свои руки новое столь грозное «биологическое» оружие. Только совковая «дурка» (ласковый синоним понятия «сумасшедший дом») спасла изобретателя от происков ЦРУ. Теперь вам, видимо, ясно, как по ассоциации с мистическим героем повести Орлова появилась довольно банальная, но бьющая в точку кличка «альтист Данилов». И именно этот человек стал третьим участником «Крематория», которого мы с Арменом привлекли на запись нашего второго альбома. К концертам, как вы понимаете, он не был способен из-за полной непредсказуемости состояния и поведения (выше уже описывалась его реакция на свет рампы в ДК МАИ), а прецедента с использованием его на записях еще не было. Других скрипачей поблизости не водилось, и мы, желая разбавить однообразие инструментального набора первого альбома, взяли его на запись нашего следующего альбома «Крематорий II».

В те замечательные времена (1984 год) запись альбома производилась за один, в крайнем случае два дня, и темп был весьма напряженным. Вначале записывалась сразу вся музыка, а потом уже накладывали голоса. Работа с Димой напоминала труд гипнотизера. Приходилось не только делать свою работу, но и убеждать что-то делать его, так как он не мог сконцентрироваться ни на команду «мотор!», ни на свое положение относительно микрофона, ни на что вообще. Через час после начала записи он заявил, что устал, и уже совсем перестал реагировать на окружающие предметы и события. Тем не менее, нам удалось за один день записать все песни с его участием и вообще весь альбом на 90 %.

Четвертым участником этой записи стал ударник «Атмосферного давления» Саша Севастьянов, правда судьба ограничила его инструментальный арсенал: вместо планировавшихся бонгов, условия звукозаписи заставили его выходить из положения, имея в распоряжении лишь один литавровый барабан, по которому он был вынужден стучать пальцами в странном положении, напоминающем постановку рук пианиста. И еще одна интересная особенность этой записи. Проделав большую часть работы, мы сели «выпить и закусить», но выпитые нами водка и вино странно повлияли на голос Армена, лишив его «светлого, жизнелюбивого вокала» (цитата из журнала «Аврора», N 11 за 1988 г.). Деньги за запись мы платили за полный день, так что я спел еще две незапланированные к записи вещи. Так на «Крематории II» появились песни «Пророк на карусели» и «Сидя на рейсшине». Именно эти две баллады Армен впоследствии называл «некрематорскими» вещами, но, на мой взгляд, именно наличие подобных нетрадиционных опусов придавало «Крематорию» изысканность и многомерность. А что касается пристрастий слушателей, то даже на концертах в 90-ых меня изредка просили исполнить те баллады…

Вообще этот альбом в первоначальном варианте включал 16 песен (две из которых выпали при тиражировании) и длился около 50 минут. Несмотря на отсутствие продуманных аранжировок, да и просто банальный нестрояк, этот альбом в наибольшей мере наполнен духом настоящего «Крематория». Многие любители старого «Крематория», да и сам я, считают, что «Крематорий II» является нашей лучшей записью. И уж абсолютно точно, что именно после этого альбома возник устойчивый интерес к нам как к группе.

Но, возвращаясь к герою этой главы, хочу с сожалением констатировать, что на этом его участие в нашем проекте закончилось. Вообще, мы с ним довольно часто видимся – он живет в одном доме с моими родителями; иногда говорим по телефону. С Димой, как и прежде, постоянно происходят чудеса, описать которые не хватит места даже в толстой книге. Например он долгое время работал дворником, но, спиливая обломанные ураганом сучья, отпилил и тот, на котором сидел в этот момент сам, упал и сломал левую руку, так что суперальтиста из него не получится уже никогда. Хотя он не унывает, и я порой завидую его способности увлекаться все время чем-то новым. В одном из наших последних разговоров альтист Данилов сообщил, что уже заканчивает оперу «для того света». На мою просьбу исполнить фрагмент он ответил, что в свое время я услышу ее ТАМ. И лишь мой повторный настойчивый вопрос заставил его сдернуть полог тьмы с этой тайны. Он сообщил, что в прологе шизофреники жгут костры под мостом и готовятся к перевороту. На мой вопрос, что это будет за переворот, он ответил, что это – Переворот Моста…

 

ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ ДЕБЮТ

В один прекрасный майский день 1984 года наш приятель Дима Бродкин (впоследствии первый администратор группы, а затем, вплоть до лета 1988 года, директор «Крематория») сообщил, что ушедшие в народ два альбома принесли плоды – слушатель заинтригован, а следовательно можно заряжать концерты.

К тому времени вопрос о выступлениях в крематорском качестве уже назрел, тем более что, отдыхая в 1983 году на юге, Армен через нашего однокурсника Шуру Портнова познакомился с неким Сергеем Пушкаревым, присоединившимся к нам в роли бас-гитариста, хотя на двух следующих альбомах («Иллюзорный мир» 1986 г., «Кома» 1988 г.) кроме баса он играл большинство (не все) клавишных партий. Он же привел своего приятеля – скрипача Михаила Россовского. Последнее было весьма актуально, так как альтист Данилов находился в стадии крайнего духовного и физического изнеможения, и к концертам с таким же успехом можно было привлечь муху с потолка.

Нас стало четверо…

Все мы были студентами дневных отделений различных институтов, и потому время для репетиций у каждого имелось. В результате довольно бурной подготовки к июлю была готова полуторачасовая программа. Я не оговорился: именно программа, а не набор песен.

Никакие залы нам не светили (шел 1984 год), выступать суждено было на флэтах (от английского flat – квартира), но мы не пошли по общепринятому тогда пути. В те времена на квартирных сейшенах использовались, в основном, акустические инструменты: гитара, скрипка, флейта, губная гармошка и бонги. Мы адаптировали для флэтов электрический вариант. В одну небольшую колонку с усилителем подключались бас Пушкина (прозвище Сергея Пушкарева), моя электрогитара и микрофоны. Двенадцатиструнка Армена и скрипка Россовского работали прямым звуком. Все это дополнялось бонгами, на которых играл тот, кто в данный момент был свободен. В моей песне «Винные мемуары» Армен играл на блок-флейте, в его «Крылатых слонах» я изощрялся на губной гармошке. Не считайте это саморекламой, но в объеме комнаты, пользуясь лишь примитивными техническими средствами, «Крематорий» достиг почти идеального звукового баланса. Это давало нам возможность исполнять не только песни, уже известные по записям, но и довольно заковыристую инструментальную композицию, являющуюся прологом к концертной программе. В субботу 14 июля 84 года на квартире Димы Бродкина в Красностуденческом проезде состоялась двойная премьера – мы решили не кокетничать и сыграли в один день сразу два концерта с тридцатиминутным перерывом для смены зрителей. Большинство приглашенных составляли друзья и друзья друзей, дополненные всеми, кого мы смогли сагитировать.

Вообще, выступление перед друзьями всегда более ответственны, так как, кроме дружеского расположения слушателей, существует значительная доля скепсиса и иронии. А нам очень важно было услышать не только комплименты, но и конструктивную критику.

Второй концерт перерос в пьянку, во время которой был проведен опрос подвыпивших, а следовательно более откровенных, друзей и знакомых. Большая часть оценила наш дебют как положительный, а мы старались почерпнуть из отзывов мотивы для корректировки программы. Так что, кроме разудалой внешней формы (вино, отвяз и т.п.), на флэтовых концертах присутствовала мудрая внутренняя сущность: отсутствие разделяющей артиста и зрителя сцены не давало возможности халявить и отсекало все излишества исполнения и имиджа.

Уже через неделю состоялось следующее выступление. После этого концерта мы поняли, что особого дефицита зрителей нет. Большинство из побывавших на сейшенах не только хотели попасть туда вторично, но и приводили свое окружение. Несколько трудней обстояло дело с местами для концертов. Сами понимаете, соседи смельчаков, предоставлявших квартиры под сейшена, неминуемо регистрировали сборище большого количества народа, порой двукратное (два концерта в день). Именно трудности с флэтами не позволяли устраивать наши мероприятия еженедельно. В среднем, двойной концерт происходил раз в две недели. По количеству выступлений «Крематорий» перекрывал почти все московские группы, за что в первую очередь хочется поблагодарить хозяев квартир.

Практически каждое такое мероприятие кто-нибудь из зрителей записывал на магнитофон, и вскоре по Москве разошлись многочисленные записи наших концертов. Надо сказать, что концертные записи имели даже более удачные варианты аранжировок, чем студийные (где мы были так сильно ограничены в составе). К тому же Пушкин и Россовский оказались именно теми исполнителями, которых нам с Арменом так недоставало во время студийных записей, а песни, обыгранные на зрителе, окончательно устаканились и обросли мясом, в смысле аранжировкой.

 

НЕРЕАЛИЗОВАННЫЙ ПРОЕКТ

Пусть читатель не удивляется, что в этой главе произойдет некое нарушение хронологии. Считайте это моей причудой, но сейчас мы перенесемся на 14 месяцев назад, а именно в лето 83 года…

Еще весной Армену пришла в голову идея написать цикл песен, в которых главным действующим лицом будет женщина, от лица которой и будет идти повествование. Эта мысль показалась мне очень удачной. Я ожидал, что особенно усилится действие текстов, если вложить их нонконформистский цинизм в уста с нежным девичьим тембром. Была оговорена концепция будущего альбома с условным названием «Душа проститутки», и мы начали писать «женские» песни. Параллельно со страшной силой начались поиски вокалистки. Дело осложнялось тем, что необходим был голос, универсальный для пения и речитатива. И вот тут произошла довольно забавная своими совпадениями история, которую я попытаюсь проследить в хронологической последовательности.

Летом мои родители уехали на юга, и ко мне на флэт сразу переместились все близкие (и не очень близкие) друзья. Думаю, говорить о том, что среди них был и Армен, излишне. Начался многодневный праздник, в котором было множество приколов и импровизаций, новых и забытых лиц, а также крепкий удар по алкогольным напиткам всех разрядов, так что порой обстановка напоминала ситуацию из нашей песни «Проснись! Нас обокрали»:

…А в этой квартире и утром все пьяные,

Здесь трио мужское сидит много лет.

В одиннадцать [1] Алкоголь в те времена начинали продавать лишь с 11 часов дня.
снова портвейна достанут,

И будет опять продолжаться банкет…

Армен все же ухитрился как-то вырваться из этого замкнутого круга и выехать в город по своим делам. По возвращении он сообщил, что на скамейке в скверике у метро «Лермонтовская» (ныне «Красные ворота») спьяну познакомился с некой дамой по имени Ива. Ее глубоко заинтриговала информация о существовании нашей группы, так как она уже где-то что-то пела и теперь рвалась в бой. Приехать с Арменом она по какой-то причине не смогла, и он дал ей мой телефон.

Со следующего же дня начались настойчивые звонки Ивы с предложением приехать пообщаться. Но так уж случилось, что ее телефонная активность совпала с нашей похмельной депрессией, следовавшей за особо мощным и продолжительным алкогольным апогеем. Поэтому, вконец задолбанный друзьями и подругами, я до поры до времени отразил ее, предварительно взяв телефон. Через некоторое время я все же ей позвонил, и мы встретились на тему возможной совместной работы. Почему-то встреча состоялась в метро, где невозможно было ни продемонстрировать музыкальный материал, ни оценить вокальные способности. Точно помню, что пересеклись мы на «Пушкинской». Ива явилась в сопровождении кавалера, который во время разговора прятался за колоннами на платформе метро. Наш разговор, периодически прерываемый шумом поездов, был достаточно лаконичен. Я вкратце рассказал ей об идее записи альбома и привел для примера пару текстов, вроде тех, что ей предстояло петь. В ответ я услышал фразу типа: «Такую пошлость я петь не могу!» и еще что-то непонятное и отрицательное.

Отсутствие общей идеологической платформы переводило наш дальнейший разговор в разряд бессмысленных. На прощание я поинтересовался, какие же тексты предпочитает Ива, и она зачитала мне два стихотворения. Первое повествовало о неких желтых ботинках, практически являясь среднеарифметическим переводом сразу нескольких суперрок-н-роллов. Что-то между «Blue Suede Shoes» и «Old Brown Shoe». Второе стихотворение вообще напоминало детскую считалку:

Кошки не похожи на людей,

Кошки – это кошки…

В общем наша встреча закончилась ничем. Но весной 1984 года, когда я слушал случайно попавшую в мои руки катушку некой группы «Браво», у меня появилось ощущение, будто что-то знакомое слышится мне в двух начальных песнях. Запись принес мне Саша Портнов, общавшийся с крутыми писарями андеграундной музыки, так что на коробке были написаны названия песен и состав группы. Я задумчиво скользнул глазами по имени певицы – Ивонна Андерс – и тут же вспомнил свою встречу на «Пушкинской» и прочитанные мне девушкой по имени Ива тексты… Вот так не сложилось наше сотрудничество с такой самобытной певицей, как Жанна Агузарова. Может быть, если бы мы встретились не в метро, а в другом месте, где можно было что-то спеть или сыграть, – результат встречи оказался бы другим. Но стоит ли гадать о возможных последствиях, если существует реальная жизнь?

В дальнейшем идея «женского» альбома обсуждалась все реже, пока не затихла совсем. Очень жаль, что вместе с ней умерли несколько неплохих песен, в частности один очень приличный блюз, написанный тогда Арменом…

…Через семь лет после написания последних строк и спустя 13(!) лет после описываемых событий на альбоме 1996 года «Гигантомания» (куда Армен собрал многие старые, но нереализованные песни) группа «Крематорий» впервые запишет этот блюз (с новым названием «Мата Хари блюз»), а споет его представительница нового поколения женского рок-вокала Ольга Дзусова.

 

ВЕЧЕРА НА РЕЧНОМ

Осень и декабрь 84 года были наполнены квартирными концертами. Мы уже обкатали нашу программу до автоматизма и иногда, когда квартирные условия позволяли, прогоняли до трех концертов в день (как это было 30 сентября на флэту некоего Саши в Карачарово). Конечно, случались и накладки. Но они, в основном, были связаны с неумеренным потреблением горячительных напитков, что, впрочем, соответствовало стилю нашей жизни и смыслу наших песен. Особенно в этом ракурсе запомнились два сейшена, проходивших 16 сентября 84 года на квартире нашего друга Сергея Рябцева (Кряба) на Речном вокзале. Дело в том, что мы появились дома у Кряба еще накануне, а в магазине рядом давали «Лидию» (эх, 84-й!..) и водку, так что, как пелось в известной песне, «нас утро встречало прохладой…» плюс жесточайшим похмельем. Именно поэтому к трем часам дня (начало первого концерта) я лично успел выполнить большую и насыщенную программу: утреннее пиво + чуть-чуть вина + случайное попадание в милицию. Правда, через час меня отпустили… Все остальные времени тоже не теряли, и к моменту начала первого концерта общий тонус был очень высок.

Кроме алкоголя на славу поработал над подготовкой к выступлению мой бывший одноклассник Егор Зайцев (сын известного модельера Славы Зайцева, ныне сам интересно работающий в этой области), который принимал участие в создании нашего концертного имиджа.

Мишка Россовский был представлен как матрос-анархист, и надо сказать, что бескозырка с тельняшкой гармонировали с его скрипичными телодвижениями. Мою экипировку в тот день составил банный халат Крябовой матери с пришитым на груди гербом пионерской организации (его принес Зайцев, а изображен был на нем дедушка Ильич в обрамлении алканавтского лозунга «Всегда готов!»), семейными трусами и одним носком. Вру, были еще две стилизованные наколки: на левой руке крупно – «Мавзолей», на правой щеке – самая распространенная заборная надпись. Жаль, что существует лишь плохая любительская съемка, где рассмотреть что-то возможно, лишь подходя к процессу творчески. На Армена и Пушкина шмоток не хватило, а потому Егор закрасил специальным фирменным фломастером каждому из них зубы – через один. Так что при пении Армен Сергеевич демонстрировал целое состояние.

Еще один наш приятель Сергей Губонин, ныне прочно обосновавшийся в Стокгольме, а тогда употреблявший алкогольную продукцию в Москве, выступал в роли неуправляемой декорации. Его фразеологические «репризы» и сценические «движения» подчинялись закону выключателя (уснул – проснулся, упал – встал) и придавали мероприятию свежесть настоящего алкогольного хеппенинга. Минут через десять после начала первого концерта Серега заснул прямо посреди сидящей на полу публики, так что мы видели не только живые глаза слушателей, но и «труп», валяющийся среди них. Публика, пришедшая тоже не с пустыми руками, старалась не отставать от нас и отвязывалась как могла.

Я описал фрагменты данного сейшена, чтобы проиллюстрировать бешеную энергию и выдумку концертов тех лет. И, надо сказать, в квартирниках присутствовало нечто гораздо более важное, чем пафос концертов в тысячных залах и на стадионах.

 

АЛКОГОЛЬ

Появление этой маленькой главы вызвано отнюдь не моим личным желанием почесать язык на данную тему, а отзывами некоторых друзей и знакомых на первую публикацию данных воспоминаний (журнал «Контркультура», N2 за 1989 год). При полном одобрении содержания и стиля, мнения разошлись по «алкогольному» вопросу. Армен и его жена Ира считали, что я слишком много внимания уделил крематорским попойкам. Якобы, прочитав мои мемуары, все сочтут, что мы – беспросветные пьяницы, а алкоголь – самоцель и единственное горючее, способное нас на что-то сподвигнуть. То есть: постоянно по жизни выпивать и получать от этого удовольствие – можно, а в книге (серьезном труде, что могут прочесть родственники и соседи) нужно эти свои пристрастия затушевать.

Бог его знает, может быть, они правы, и с позиции прорезающейся взрослой рассудочности более естественным было бы осудить виражи безудержной молодости или, по крайней мере, не вспоминать о них? Но нечто смахивающее на предательство присутствует в принятии новых правил игры по отношению к тому, что осталось в безвозвратном прошлом. Стоит ли этапы собственного пути заменять причесанными оценками сегодняшнего дня? И (положа руку на что угодно) о чем же вспомнить перед смертью как не о брожении сока юности, пьянящего больше, чем весь алкоголь мира . Кстати, жизнь человека вообще можно уподобить приготовлению вина: генетический набор человека можно отождествить с сортом винограда; уровень жизни семьи – с качеством почвы; воспитание приравнять к смешиванию в пропорции винных компонентов; инстинкты и поиски юности – брожение виноматерьяла; появление новых принципов и собственной линии жизни сравнимы с прессованием и отделением жмыха; зрелость – это осветление вина и выпадение осадка; и наконец после выдержки – породистый вкус мудрости, понявшей светлую сущность собственного конца, называемого смертью (употребление вина) как переход качества из одной формы в другую. Конечно, это слишком идеалистический взгляд, ведь зачастую выжирается недостоявшая брага. Так что я, пожалуй, принесу ложную респектабельность в жертву объективности, и да здравствует бесшабашное и спонтанное прошлое!

 

БЕССВЯЗНАЯ ГЛАВА

…Абсолютное большинство наших «застолий» (в которых стол присутствовал не всегда) носили, я бы сказал, импровизационный характер. Мы могли сорваться с места и направиться в черт знает какую даль, чтобы провернуть какой-нибудь авантюрный розыгрыш, или спокойно переиграть намеченные планы – словом, финал почти всегда был непредсказуем. Конечно, в этом не было ничего супероригинального, и именно так развлекались 99% нормальной (физически и умственно) молодежи, но спонтанность того загульного досуга, помноженная на нашу с Арменом открытость и контактность, раскрыла для нас множество самых разных дверей. Генеральские дачи и голые студенческие общаги, ресторан ВТО и котлетные, богема и полууголовные элементы, свадьбы и поминки, космонавты и проститутки – все контрастировало и вытекало одно из другого. Так что впечатлений и тем для песен мы набрались впрок. Да и персонажи наших опусов в большинстве своем имеют реальных прототипов (классические примеры: «Хабибулин» и «Глотатель портвейна», «Посвящение бывшей подруге» и «Безобразная Эльза»), а в «Тане» вообще суммировалось несколько реальных Татьян (конечно, не в пику великому русско-абиссинскому поэту А. С. Пушкину)…

…Итак, мы непринужденно отвязывались с героями наших будущих песен (естественно, отдавалось должное и героиням), а уже упоминавшаяся «импровизационность пития» не давала скуке проникнуть в наши сплоченные ряды…

…Несмотря на нашу алкогольную занятость, песни рождались удивительно легко, а соответствующие их духу аранжировки вообще находились «на раз». Обычно, когда Армен притаскивал новую вещь, я сразу хватал вторую гитару и, слушая песню впервые, начинал подыгрывать свой первый ассоциативный мысленный ряд. Этот первый прогон мы записывали на дохлый магнитофон «Маяк-202», и в 99 случаях из 100 первое совместное исполнение-размышление содержало основную идею аранжировки. Приблизительно так же материализовались и мои опусы. Текстовые шероховатости корректировались совместно, ведь зачастую лажа со стороны видней. Характерный пример такой коррекции: одно место в песне «Мусорный ветер». Когда Армен впервые спел мне будущий хит, слова припева выглядели следующим образом: «…и станет звездой актер бродячего театра…». Мне сразу резанул ухо лишний слог в слове «театра», который, проглатываясь, звучал как какая-то «тятра». Осознание этой ложки дегтя постоянно крутилось у меня в мозгу, и спустя несколько дней я выдал гениальный по простоте вариант: заменить «театра» на «цирка». Лишний слог пропадал, а фраза обогащалась дополнительным смыслом…

…Может быть, эта естественная легкость песен ощутима, по крайней мере наркоманы, в большинстве своем обладающие более короткими ассоциативными связями, довольно часто считают нас своими, поскольку, по их мнению, основная масса наших песен написана под воздействием наркотика, то есть спонтанно, за один раз. Не стану имитировать абсолютную девственность в данном вопросе, но необходимое для творчества состояние является наркотиком само по себе, и глупо заменять его химическим или растительным суррогатом…

 

ПОСЛЕДНЯЯ ПОДЛЯНКА МАРШАЛА УСТИНОВА

Наши частые выступления перед самой разной аудиторией слились в некий веселый, но довольно однообразный сейшен. Хотелось чего-то нового, например выступлений хоть в небольшом зале (на большой не было аппарата, к тому же за крупными залами бдительно наблюдало «хлопающее» во всех иных отношениях административное око)…

Где-то в октябре-ноябре Армен познакомился в «Ангаре» (пивняк на Лесной улице) с парой приятных молодых людей. Все тогдашние пивные разговоры в молодежной среде так или иначе касались музыкальной темы. Не обошлось без этого и на сей раз. Оказалось, что наши новые знакомцы являются участниками группы «Металлолом», а один – лидером группы и автором песен. В официальной жизни (документы, милиция, работа) он был зарегистрирован как Михаил, но все друзья называли его Мефодием. Впоследствии он создаст довольно известную группу «НИИ Косметики», а тогдашний «Металлолом» никакого отношения к «металлу» не имел – просто репетировали ребята в подвале, над которым находился «Металлоремонт». Но самым интересным было то, что подвал располагался в широко известном Булгаковском доме на Садовом кольце, и Мефодий со своими чуваками были готовы предоставить свою репетиционную базу для нашего концерта.

В первоначальном варианте это выступление должно было состояться в декабре, но неожиданно «дал дуба» (скончался) министр обороны Д.Ф.Устинов, и траурные мероприятия блокировали Садовое кольцо. По этой причине концерт был перенесен на 5 января 1985 года. Наверно, именно эти подвижки и нарушили систему, по которой народ попадал на концерт (специальные сталкеры встречали зрителей у театральной кассы вблизи метро «Маяковская» и партиями приводили в подвал). В задрипанный почти погреб набилось больше ста человек. Концерт прошел «на ура», были исполнены все наши многочисленные суперхиты. После окончания состоялся крематорско-металлоломовский банкет – если можно назвать банкетом большое количество портвейна с маленьким количеством плавленых сырков. Разъезжались в прекрасном настроении, оставив часть аппарата, за которым собирались заехать через пару дней. Но на следующий день раздался телефонный звонок, и взволнованный Мефодий попросил срочной встречи. Оказалось: придя на репетицию, «металлоломовцы» увидели дверцу родного подвала опечатанной и увешанной новыми замками, от которых у них не было ключей. Попытавшись что-то разузнать во дворце культуры, предоставлявшем «Металлолому» данный репетиционный подвал, Мефодий услышал от директрисы ДК взволнованный шепот о КГБ и о подпольном концерте запрещенного «Крематория»…

Такое сообщение Мефодия нас совершенно не обрадовало. Мы поняли, что дело приняло серьезный оборот, и начали раздавать на сохранение друзьям оригиналы записей, обложек альбомов и т.д.

Стоит ли сейчас вспоминать в деталях все, что тогда происходило? Тем более что каждый день приносил новые подробности. Я остановлюсь лишь на главном. Милиция провела нелепую и унизительную проверку паспортного режима на квартире у Димы Бродкина, после которой с ним беседовал следователь МВД. Следователь расспрашивал о группе «Крематорий», на что Бродкин сказал ему: «Зачем их искать, они сами могут к вам придти!». Но ментам, видимо, нужно было еще больше «нагнетать» обстановку, чтобы посильней напугать нас, и Диме ответили, что «время для этого еще не пришло». В то же время другой милицейский следователь склонял Мефодия к тому, чтобы в момент, когда мы будем звонить ему, назначить нам встречу и сообщить ее время и место следователю. Тогда мы решили, что надо брать инициативу в свои руки и избавлять наших друзей от неприятностей. Мы попросили Мефодия созвониться с ментами и сообщить им о времени, когда мы собираемся подъехать к подвалу за аппаратурой…

В назначенный час «Крематорий» в полном составе (я, Армен, Пушкин и Россовский) ожидал во дворе Булгаковского дома. Дворик этот всегда был тихим, хотя от людного Садового кольца отделяется лишь низкой аркой. Никого не было, и вдруг все арка заполнилась движущимися людьми. Во главе процессии шел человек в штатском, и под мышкой у него поблескивала папка для документов. На шаг позади него шли два милицейских сержанта, за ними следовали веером несколько рядовых, а сзади кучей шли пять или шесть дружинников в повязках. Все это напоминало сцену из детективного фильма или репортаж о поимке иностранных шпионов. По мере приближения к нам вся эта ватага редела. Дружинники остались у самой арки, чуть позже остановились милиционеры, и непосредственно к нам подошел лишь штатский.

– Я полагаю, вы – «Крематорий»? – спросил он и, когда мы кивнули ему, коротко бросил нам: – Пойдемте!

Мы спустились по лестнице ко входу в подвал, он отпер его своим ключом и прямо на пороге открыл свою папку. Оглядев нас всех, он повернулся к Армену как единственному, имевшему кавказские черты, и зачитал:

– Григорян Армен Степанович по кличке «Шляпа».

– Не Степанович, а Сергеевич! – поправил его Армен.

– Странно, – сказал штатский, что-то написал у себя и, повернувшись ко мне как к единственному действующему лицу с бородой, продолжил:

– Троегубов Виктор Александрович по прозвищу «Борода».

Странно, но он вторично ошибся в отчестве, и мне пришлось его поправить:

– Аркадьевич!..

Так же он зачитал данные Пушкина и Россовского, а потом отпустил Сергея и Михаила, а мне и Армену предложил:

– Хочу побеседовать с вами. Здесь грязно, может пойдем к нам? Здесь рядом.

Вскоре нас привели в ближайшее отделение милиции, где он взял у дежурного по отделению ключ от свободного кабинета, и мы втроем сели «общаться».

Следователь был молодым мужчиной всего лишь на пару лет старше нас. Им было предъявлено удостоверение уголовного розыска, но во время нашего разговора он несколько раз говорил, что его прямая работа – прослушивание и курирование самодеятельной музыкальной продукции. Мы узнали, что на нашем концерте присутствовал их осведомитель. Вообще, все, что касалось этого концерта, он помнил гораздо лучше нас – видимо, несколько раз слушал запись. Мы приводили в качестве примера разрешенного творчества питерский «Аквариум», уже тогда «взятый в телевизор». На это наш «интервьюер» ответил: «То, что возможно в Ленинграде, еще долго будет запрещено в Москве!»… Надо сказать, в этом разговоре было все: попытка втереться в доверие и что-то узнать, предупреждение и расплывчатые угрозы, да и, вообще, проще вспомнить, чего там не было.

В результате трехчасовой беседы кроме протокола, включавшего наши ответы на его вопросы, мы были вынуждены подписать и пространную бумагу, предупреждавшую нас о запрещении выступлений и недопустимости производства новых записей. Не совсем ясно было, для чего все это надо (видимо, чтобы запугать нас), но из данного общения мы поняли, что за нашими творческими успехами бдительно наблюдают. Кстати, несмотря на все перемены, происходящие сейчас, я уверен, что и по сей день этот документ подшит в надлежащую папку.

В финале разговора мы узнали о принятом партийными органами решении создать организацию, которая объединит «самиздатовские» группы. Через некоторое время такая организация появилась, и на ее учредительное собрание были приглашены все отловленные по подвалам рокеры. Официально называлась эта контора «Московской рок-лабораторией». Кем и для чего она была создана – каждый легко догадается сам. Народные острословы тут же окрестили новоявленное образование рок-блеваторией.

 

ТЕАТРАЛЬНАЯ ЭПОПЕЯ, ИЛИ «АРЛЕКИНЫ» В АРМЕНИИ

Лишь 30 апреля в общежитии Полиграфического института состоялся следующий сейшен. Опять было много народа, много вина, и все прошло в кайф. Именно перед этим концертом нами был преодолен какой-то очень важный психологический рубеж. После беседы с кагэбешником возникла туманная неопределенность: когда не знаешь утром, что может произойти до вечера, причем случится это не из-за твоего собственного пох..зма, а по чьей-то изощренной воле. Опять же не хотелось втягивать в свои запутанные дела ничего не подозревающих хозяев флэтов – а ведь мы ждали каких-то (непонятно, каких именно) провокаций и последующих репрессий. Но что будет – то будет! И опять закрутилась спираль квартирных сейшенов. Чаще мы выступали всей группой, но иногда стали практиковать концерты «на двоих» с Арменом…

…В середине августа мой сосед по дому Володя Зороастров, игравший в театре-студии «Арлекин», попал на наш квартирник. Ему так понравилось столь необычное представление, что он буквально притащил нас к своему режиссеру Сергею Мелконяну. Мы с Арменом были очарованы этим интересным человеком, к тому же он предложил нам невиданную доселе перспективу – создание спектакля по нашим песням. И все это было достаточно реально, так как наши песни идеально вписывались в сценарий Мелконяна, посвященный покойному чудо-клоуну Леониду Енгибарову. Но, как всегда это случается, для реализации каждой заманчивой мечты приходится чем-то жертвовать. Мелконян уговорил нас ехать в качестве актеров театра на гастроли в Армению. Там же планировалось закончить работу над «нашим» спектаклем. И мы впряглись в репетиционный процесс двух спектаклей, где нас заняли. Каждый день мы, привыкшие к расслабленному хипповскому провождению времени, мотались в какой-то клуб аж у метро «Молодежная», где нас пытались обучить всяческим актерским премудростям, включая сценическое движение, речь и даже основы классического танца. Взгляните на наши концертные фотографии, а потом попытайтесь представить нас одетыми в трико у балетного станка в зазеркаленном классе. Не верится? Но это было – жаль, что не сделали тогда фотографий. Наша наставница серьезно пыталась хоть чему-то выучить нас, но это было выше ее возможностей. Спасало то, что оба спектакля были богато фаршированы музыкальными фрагментами, где наши персонажи должны были петь. Так что с какого-то момента мы научились отлынивать от балетных занятий в пользу занятий вокальных, с которыми, кстати, тоже не все было в порядке. Одно дело – распевать собственные опусы, и совсем другую подготовку надо иметь, чтобы спеть арии из «зонг-оперы» (то же, что и рок-опера). А основным представлением театра являлась «зонг-опера» с «живой группой» по пьесе в стихах Павла Антокольского «Франсуа Вийон».

Нам выдали запись, и мы начали разучивать вокальные арии. Это было не так уж просто, но мне, имевшему большую практику «съема» западной рок-музыки, удалось справиться с поставленной задачей. И получилось у меня совсем неплохо, так как, прослушав мои версии, Сергей Мелконян поручил мне одну из центральных ролей спектакля, а именно роль Души Франсуа Вийона. Что касается Армена, то в нем всегда преобладал автор, а исполнение было не самой сильной его стороной. Прослушав его исполнение заданных партий, режиссер уговорил его стать в данном спектакле… осветителем. Григорян поначалу отказывался, но Сергей Андреевич Мелконян мог убедить кого угодно. Во втором спектакле, пьесе Лотара «Король-арлекин», мы с Арменом играли придворных музыкантов, но это были роли второго плана.

Итак, мы выехали на гастроли в Ереван. Конечно, с нашей стороны, этот поступок был дикой авантюрой. Во-первых, каждый больше чем на месяц бросил свою работу по распределению (после окончания института) – отпроситься не удалось, во-вторых, согласились ехать, почти не зная ролей. На самом деле, нам так хотелось поработать над обещанным спектаклем по нашим песням, что мы бросились в этот омут с головой. Но, как это часто случается, что-то изменилось в планах режиссера, и наши надежды остались надеждами. В активе (или пассиве?) был накоплен лишь опыт шестидесяти или семидесяти выходов на театральную сцену в вышеуказанных спектаклях…

Театральная семья имеет ряд специфических особенностей, при которых люди свободолюбивые неизбежно вступают в конфликты. Армену это грозило меньше, чем мне. Ведь он жил в городе на квартире у родственников, а я – в гостинице со всей труппой, и здесь царили не совсем понятные мне законы. Во-первых, нам было запрещено выходить в город без разрешения режиссера. Согласитесь, это ущемляет личную свободу. Но не это было главным, и, если говорить честно, – особого желания шляться по Еревану в середине 80-ых с длинными волосами не возникало. Но и наша гостиничная жизнь была опутана какими-то внутренними интригами, которые человек со стороны понимает не сразу. Да и с финансовой подоплекой наших спектаклей не все было прозрачно, и мы с Арменом очень скоро поняли, что деньги нам не светят. Сложилась парадоксальная ситуация: 1) нам не было особо интересно на театральной сцене, особенно в потогонном режиме двух ежедневных спектаклей; 2) за эту нелегкую работу мы не получали ни копейки; 3) наша главная цель в виде спектакля на наши песни уже стала иллюзорной. Спрашивается, для чего все это было нам нужно? К тому же я знаю за собой одну не самую удобную для окружающих черту: говорить правду чаще, чем это стоит делать. Я пару раз высказал свое мнение о царящих в труппе законах, чем нажил себе не только друзей, но и врагов…

Правильно говорят, что плохое забывается быстрее, чем хорошее, и я помню массу интересных фрагментов, связанных с нашей театральной жизнью. Я жил в одном номере с самым талантливым, на мой взгляд, актером театра Володей Власенко, которого ереванская публика наградила прозвищем «арлекин Высоцкий». Он не только был абсолютно органичен на сцене, но и довольно неплохо пел (он и его жена через пару лет споют вторые голоса на альбоме «Кома»). В финальной, кульминационной сцене рок-оперы «Франсуа Вийон» мы с ним пели вдвоем, и немало зрительских слез было пролито в эти мгновения. Но Вова был хорош не только при исполнении служебных обязанностей, погулять он был тоже не дурак, так что мы с ним быстро спелись не только на сцене… Как-то после спектакля нас пригласил в свою мастерскую местный художник-авангардист. На следующий день мы сходили к нему, попили коньячку и посмотрели его работы. На одном холсте в бурю мазков были вдавлены реальные предметы, среди которых был шприц и несколько пустых ампул, – мысль художника была предельно понятна. Когда мы вышли на улицу, Вова несколько раз в сердцах повторил: «Вот, сука, наркоман!». Власенко был родом из Грозного, где покурить травы считается чем-то абсолютно естественным, – он сам рассказывал, что у каждого двора есть своя «плантация» анаши. Да и сам Володя был не против курнуть «в легкую», так что нас с Арменом крайне удивило его волнение. «Так то – курить, а он-то колется! Вот, сука, наркоман!»…

В любой театральной семье есть доброхоты, которые рады услужить начальству любым способом, даже доносом. Так и произошло, и несколько моих свободолюбивых мнений узнала администрация театра. Продолжением стали претензии администратора театра, вылившиеся в мою с ним банальную драку. Все это случилось в двадцати метрах от машины, которая должна была отвезти меня и Армена в аэропорт. Но финал этой истории был еще более кинематографическим. В двух шагах от нашей битвы вдруг затормозили две черные «волги», и оттуда выскочили крепкие молодцы. Они заломили мне и моему противнику руки, сунули нас в машину и повезли в участок. Некоторое время я еще видел в заднее стекло машину, на которой ехал Армен со своими друзьями, потом она пропала. Наш самолет вылетал через полчаса, билет был у меня в кармане, но конвоирам на это было наплевать… Объяснение всей истории оказалось предельно простым. Начальник милиции города Еревана и его опергруппа заметили нашу драку из окна машины. Конечно, опергруппа получила приказ вмешаться. Вот таким образом я и получил шанс провести полгода на армянской зоне, так как мне пытались инкриминировать преднамеренное нападение на человека. Слава богу, что мои друзья из труппы не побоялись гнева начальства и дали показания, что драку спровоцировал мой противник. Да и Армен исчез лишь для того, чтобы сдать авиабилеты. Затем он поднял на ноги своих ереванских родичей, и им удалось родственными каналами выйти на самого начальника ОБХСС республики Армения. Вследствие действий столь многочисленных и мощных заступников, я был отпущен, и меня даже еще не успели обрить – хотя сие было уже весьма близко…

27 октября нас, только что прилетевших из ереванского лета в рубашках с коротким рукавом, московский аэропорт «Домодедово» встретил первым снегом. Единственным достижением нашей поездки стало сознание того, что театральные формы нам не подходят…

 

НА РУБЕЖАХ «ИЛЛЮЗОРНОГО МИРА»

И снова квартирные концерты: вдвоем с Арменом и «Крематория» в полном составе. Флэты, флэты, флэты…

…В ноябре 1986 года был записан альбом «Иллюзорный мир». Студия была чуть лучше предыдущей, но для музыки, которую собирались записывать, ее возможностей явно недоставало. Подготовка к этой записи происходила урывками уже около года, и многие песни («Америка», «Маленькая девочка», «Наше время» и некоторые другие) уже «засветились» на концертах. О репетиционной работе над новыми песнями для альбома я узнал не сразу. Я тогда закирял с другой компанией и на некоторое время исчез. Такое бывало с каждым из нас – мы не давали обязательств проводить наш досуг только вместе. Но когда пропадал Армен, я не начинал стремительно репетировать с Мишкой Россовским и Пушкиным свои песни, чтобы получить некий приоритет. Мне просто не приходило в голову делать что-то без Григоряна. По всей видимости, у него существовал совсем другой взгляд на данный вопрос. И он потихоньку начинал тянуть одеяло в свою сторону… Итак, я появился из каких-то «странствий», мы сидели попивали пивко, как вдруг он сообщает мне, что сегодня репетиция. Когда тем же вечером мы собрались у Пушкина (мы тогда репетировали у Сереги дома), я понял, что мой «соратник» не терял времени даром. Уже был прилично подобран репертуар, уже были определенным образом настроены остальные участники группы. Короче, Армен подгадал все таким образом, что моих песен на альбоме не предвиделось. Он и со студией договорился так, что просто не оставалось уже времени делать что-то кроме отобранных им собственных песен. Меня это обидело, но выяснять отношения с ним я не стал. Мне еще казалось, что все перемелется и мы опять заживем душа в душу…

Вообще, мне казалось, что к тому времени между нами существовали не только дружественные, но и еще более близкие доверительные отношения. Когда в 1977 году мы поступили в МАИ и познакомились, нас была целая компания из шести молодых шалопаев, которым было очень весело прогуливать занятия и отвязываться в студенческом общежитии. Витя Рыскин, Шура Щепелин, Витя Челикин, уже упоминавшийся Андрей Пустовой и мы с Григоряном – вот весь тот состав. Все, кроме нас с Арменом, были тертыми калачами и поступили в институт уже по второму разу. Правда к началу второго семестра двоих – Щепелина и Челикина – отчислили. Потом «взялся за ум» Рыскин, став отличником и постепенно отдалившись от нас. Оставшаяся наша троица продержалась вместе до конца института. Даже когда кого-нибудь из нас отчисляли в академический отпуск, судьба через некоторое время соединяла нас вместе… Другая компания была музыкальной, собственно это и была группа «Атмосферное давление». Как я уже рассказывал, и здесь мы с Арменом в какой-то момент обособились на почве нашей новой, русскоязычной музыки. Я думал, что нами руководят не только общие музыкальные интересы, но и настоящие дружеские отношения. Многие факты доказывали это, пусть и не напрямую. Однажды у родственников Армена произошла трагедия: случайность унесла жизнь сразу нескольких близких ему людей. Родители Армена и он сам срочно вылетели в Армению. Но вся беда была в том, что именно в это время «Атмосферное давление» должно было играть на выпускном вечере. При подобных обстоятельствах мы могли запросто отказаться от выступления, но всей нашей группе просто необходимо было выступить. Перед вылетом мы сидели всей группой и решали, что же нам делать. Трое из четверых – Сашка Севастьянов, Джон Хомяков и я сам – были за отмену мероприятия. И лишь Армен сказал тогда, что я смогу заменить его на бас-гитаре. Поверьте, в тот момент все чувства были обострены, и в наших глазах стояли слезы. Я никогда до этого не играл на бас-гитаре, этом не очень понятном мне инструменте. Но наша дружба не позволяла мне не поверить тогда Армену. Я взял его бас-гитару, и полдня мы с Джоном Хомяковым разучивали весь наш репертуар в необычном для меня виде… Вечером мы втроем вышли на сцену. До самого последнего мгновения мы сами сомневались в том, что сможем выступить достойно, но обратной дороги уже не было… Мы прорвались. Наверно, это был далеко не лучший концерт «Атмосферного давления», но публика была довольна, а мы втроем тогда выиграли, может быть, самый важный свой бой… Я мог бы еще много рассказать о нашем братстве. Мы вдвоем придумали группу «Крематорий» и записали два первых крематорских альбома. На альбоме «Крематорий II» наших песен было поровну, и попросту прокатить меня как автора было просто непорядочно. Между нами бывало всякое, но наверно именно перед записью «Иллюзорного мира» между нами появилась самая первая, пока еще незаметная трещина. Верней, если Армен смог тогда сделать это, значит такая трещина появилась в его душе гораздо раньше…

Студия при ДК «Серп и молот» давала возможность прописать живые барабаны. Срочно призвали Севастьянова. Появление мощной ритм-секции усилило воздействие большинства песен. Но каждая палка – о двух концах, и той же барабанной динамикой была убита пронзительная печаль одного из самых ранних наших хитов «Крылатые слоны». К сожалению, «Крылатые слоны» после этого не нашли в себе сил птицы феникс и перестали исполняться на концертах… Одной из самых сильных вещей альбома стала абсолютно нетрадиционная для «Крематория» по саунду песня «Когда кончится ночь». В ней мастерски сыграл на рояле Серега Пушкин. Вообще, он проявил себя на альбоме как наиболее зрелый в отношении аранжировок музыкант группы. А чего стоит придуманное им фортепианное вступление к «Маленькой девочке», которое с тех пор играется перед этой песней всегда, пусть и не на рояле. В песне «Танец «Альфонсо» сыграл на рояле и я, а заодно спел основной вокал. В двух вещах звучала губная гармошка, а в качестве электрогитариста выступил Портнов, хотя в блюзе «Наше время» сыграл «атмосферщик» Джон Хомяков. Нельзя не упомянуть несколько наиболее удавшихся в плане записи песен: «Когда кончится ночь», «Себастия», «Америка», «Сексуальная кошка». Конечно, новый альбом обладал неисчислимым количеством шероховатостей, однако несомненным было и присутствие чего-то нового, да и слушатели встретили новую работу с неподдельным восторгом.

Не знаю, что повлияло больше: то ли дерганая обстановка в студии, то ли полная неясность направления новых шагов, но мы чертовски устали. И друг от друга тоже. Трещина продолжала расширяться. Наверное, из-за этого и случился ряд довольно странных по составу квартирников. Я выступил вдвоем с Мишкой Россовским, Армен сыграл по отделению с Силей (Селюнин из группы «Выход»), я – с Мишкой и Папой-Лешей (хиппистский автор Алексей Бармутов). Наверное, это и были поиски черной кошки в абсолютно темной комнате.

 

ОДНОСЛОЙНАЯ ЧЕРНУХА

В марте 1986 года Армен сообщил мне, что ему позвонили из так долго бойкотировавшейся нами московской рок-лаборатории. У ее истоков стоял некий Булат Мансурмункулов, являвшийся основным двигателем первого состава рок-лаборатории. Мы подъехали в Старопанский переулок и, переговорив, согласились уже на следующий день сыграть на так называемом методическом прослушивании, проходившем на базе группы «Клон» где-то у метро Семеновской. В тот день экзаменовалось около 10 команд. Конференц-зал некоего предприятия был на четверть заполнен друзьями музыкантов и немногочисленной тогда околомузыкальной тусовкой. Была в наличии представительная комиссия, в которой среди различного рода функционеров восседали Александр Градский и Маргарита Пушкина. Вернее Градский по очереди в пух и прах разносил выступающие группы. А это были «Метро», «Институт косметики», «Грунтовая дорога» – довольно известные в те времена группы, но в тот день уничижительная критика Градского, игравшего в комиссии безусловно первую скрипку, имела под собой почву – все выступления были предельно слабыми и неинтересными. Мы были смущены и готовились к худшему. Во время десятиминутной настройки звука, не принесшей желанного баланса, мы сквозь гитарно-скрипичные звуки отчетливо слышали поставленный вокал Александра Борисовича, распекающего наши тексты, находившиеся в печатном виде у комиссии. Помню точное определение Градского: «Однослойная чернуха». Короче: ничего хорошего не предвиделось, и я даже предложил не менять наш обычный прикид на концертный. Но Армен настоял на обратном, и мы выползли на сцену.

Лишь несколько секунд понадобилось, чтобы отрешиться от полупустого зала и звукового дисбаланса, от дискомфортной ситуации – да просто от всего. Мы начали, и сразу прекратились зевки и разговоры. В тот день мы исполняли семь наших суперхитов в следующем порядке: «Крематорий» – «Житейская смерть» – «Таня» – «Посвящение бывшей подруге» – «Америка» – блюз «Наше время» – «Последнее слово» (четыре песни написал Армен, остальные три принадлежали мне). Уже во время исполнения первой песни Градский, сидевший в составе комиссии в задних рядах, вдруг вскочил и выбежал из зала в дальние от сцены двери. Я тогда подумал: «Неужели так плохо?». Но тут распахнулась ближняя к сцене дверь, Градский вошел и уселся на второй или третий ряд. Весь его вид выражал интерес, а в какие-то моменты он просто прихлопывал и притопывал в такт нашей музыке. Мне показалось, что кульминации телодвижений Александра Борисовича приходились на наши двухголосия… Как только мы закончили и прямо по маленькой лесенке сошли в зал, Градский подошел ко мне, пожал руку и сказал: «Вы отлично играли». Я был настолько польщен его похвалой, что ответил чуть нагловато: «А вы отлично хлопали!». Мы еще о чем-то говорили, но я был в состоянии такой эйфории, что запомнил далеко не все. Помню, как потом подошла ко мне и Маргарита Пушкина, которую мы тогда знали в лицо, но не знали лично. «А кто пишет тексты?» – спросила она. «Каждый, кто поет», – не растерялся я.

В общем, уже через две недели «Крематорий», по рекомендации Пушкиной и Градского, участвовал в финальном концерте Всесоюзного конкурса «Творчество молодых», проходившего в ДК АЗЛК (1200 мест). Правда мы пели всего две песни, и наши опусы в целях официальной отмазки от любых претензий были представлены как пародии на западный образ жизни. Думаю, не многие команды с текстами, подобными нашим, могут похвастаться выступлением такого ранга в том, «перестроечном», 1986-ом. И еще одно наблюдение: исполнявшаяся на концерте «Америка» была песней, к которой годом ранее больше всего придирался кагэбэшник. Вторым номером был блюз «Наше время».

 

КРИЗИС

Несмотря на то, что «Крематорий» с успехом прошел прослушивание и был принят в ряды рок-лаборатории, дальше литовки песен и участия в занудных собраниях не шло. Дело в том, что в созданной в пику уже существующим мафиозным творческим и эстрадным объединениям рок-лаборатории власть была захвачена мафией нового типа. Группы, первыми занявшие места в новой организации, быстро поняли, что «автобус – не резиновый» и всем места не хватит. Поэтому после некоторого отсева создалась (вольно или невольно) компания, которая плотно контролировала положение. Сущность взаимоотношений внутри этой тусовки лучше всего определялась поговоркой «кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку». «Центр», «Ночной проспект», «Звуки МУ», быстро ушедшая в филармонию группа «Браво», «Николай Коперник», вылупившийся из «27-го километра» «Вежливый отказ» и «Бригада С». Эта компания, добиваемая в зависимости от ее же интересов второсортными группами, в разных сочетаниях и выступала на редких, санкционированных властями и с помпой проходивших мероприятиях рок-лаборатории. Тогдашнее руководство новоявленного «москонцерта» приплясывало под их дудочку, как пидеры на вечеринке, а в отношении «Крематория» проводило следующую политику: мол, группа только для камерных выступлений – в больших залах, дескать, потеряется весь кайф.

Под предлогами подобного типа перекрывались все пути не только «Крематорию», но и многим другим. Лишь сила песен, выплеснутых в массы на записях и концертах, да энергия нашего директора Димы Бродкина дали нам возможность продержаться тогда на плаву. В условиях монополизации концертной деятельности с трудом удавалось находить возможность выступлений, так необходимых нам тогда для получения опыта. Очень запомнился экзотический концерт, проходивший 29 июня в парке имени Дзержинского (в Останкино), где мы выступали на плавающей посреди озера платформе, а на противоположном берегу, кроме прочего собравшегося люда, сидела крутая металлическая тусовка во главе с Хирургом и тащилась от впервые открыто звучавших на многотысячный парк еще вчера запретных текстов.

На следующий день состоялось отличное выступление в помещении театра-студии «На Красной Пресне». Вначале прошел спектакль «Над пропастью во ржи» по Селлинджеру, и, казалось, в зале сидела вся хипстерская тусовка Москвы. Так что наш последующий концерт был и для нас, и для публики высшей степенью отвяза, и мы сыграли тогда почти весь наш репертуар.

Но одновременно с внешним апофеозом сгущались тучи внутри группы. С тем, что было сделано (записано и сыграно), все было очевидно – в кайф! Но куда и как двигаться дальше? Ясно было лишь, что необходимы изменения в составе, а именно введение новых музыкантов, как минимум барабанщика и гитариста. Все понимали, что это предполагало: 1) последующий болезненный процесс притирки, 2) изменение лица команды, а значит и роли каждого из нас. Вот так все было непросто, тем более что внутри группы не существовало единого мнения о необходимых переменах, а самыми диаметрально-противоположными были мои с Арменом проекты будущего группы. Мы как хирурги со сверкающими скальпелями прыгали вокруг собственного детища, зная, что для спасения его необходимо вначале расчленить. Представляете, как напряглись отношения и потяжелела атмосфера?.. Когда стало ясно, что мы с Григоряном уже не понимаем друг друга и становимся врагами, я понял, что мне стоит уйти из группы. Мой музыкальный поиск находился в более далекой от стиля «Крематория» плоскости, чем музыкальные воззрения Армена. Поэтому я и решил «выйти вон из самолета» для того, чтобы дать ему шанс лететь дальше. Я вообще никогда не держался за уже вставшее на накатанные рельсы название «Крематорий». Музыкант должен всегда искать что-то новое, а для того он должен быть свободен от стереотипов восприятия публики. В отличие от моих идеалистических воззрений на творчество, Армен уже генетически был прагматиком и понимал, что, сберегая для себя название, он гарантирует себе внимание публики…

Период с августа по декабрь «Крематорий» как организм существовал без меня. Может быть, не совсем корректно давать оценку того «Крематория» именно мне, но кто лучше меня мог видеть недостатки со стороны?

Те несколько концертов, что прошли за это время, полностью отражали кризисную ситуацию в группе. Каждое из выступлений было активным поиском чего-то нового в стилистике, хотя было видно, что точного рецепта ни у кого нет, и процесс идет вслепую. И никакого результата такой поиск не дал.

На концерт в Сетуни под флаг «Крематория» были привлечены бывшие «атмосферщики» Александр Севастьянов (ударные) и Джон Хомяков (гитара), а также – в качестве солирующего певца в нескольких новых песнях – мой близкий приятель Андрей Абрамов. Андрей классно пел «Beatles», «Deep Purple», «Pink Floyd», но в «Крематории» оказался явно не на своем месте. Пушкин играл на клавишах, а Армен взял в руки бас-гитару (такое – крайне редко – случалось в «Крематории» и раньше). Кроме уникальной (составом) концертной записи, в выступлении не было ни одного плюса, что было особенно ясно всем оказавшимся в этот день на сцене. Наверное, именно поэтому на следующее выступление, совместное с группой «Укрощение Марса», группа вышла во вновь измененном составе: Армен с 12-стрункой находился у микрофона, Абрамова не было, но Джон и Севастьянов были на сцене. Мишка играл на скрипке, а Пушкину вернули бас-гитару. Даже из перечисления составов на двух этих концертах видно, какая чехарда творилась в голове у «крематорского» генералитета. Я сам присутствовал на этом концерте и впервые слушал «Крематорий» из зала. Это было настолько беспомощно и бессмысленно, что не запомнилось почти ничего. Вру, Севастьянов исполнил экспрессивное соло на ударных, но подобные номера характерны для групп с упором на музыку. Для ориентированного на смысл песен и не очень сильного инструментально «Крематория» все это было просто неестественно.

Следующее выступление уже говорило о полном отказе от предыдущих попыток воплотить в жизнь электрическую программу. В здании «Союзгипролесхоза» на Люсиновской 9 декабря крематорское трио (Григорян – Пушкин – Россовский) играло камерную акустику. Все выглядело симпатично, но в этом не было ничего нового. Потом Пушкин рассказывал мне, что после этого выступления в голове у всех участников группы витала мысль о распаде «Крематория».

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

В середине декабря (1986 года) мне позвонил Бродкин и рассказал следующее: руководство рок-лаборатории решило дать «Крематорию» возможность выступить на планирующемся первом «Фестивале надежд». Правда предварительно группа должна была продемонстрировать свои возможности на большом сборном концерте в ДК Курчатова. Сообщив преамбулу, Дима перешел к главному: все участники команды понимают, что упускать шанс выступить на фестивале, где соберется вся Москва, нельзя, с другой стороны, в нынешнем составе выступление наверняка будет неполноценным, так как все попытки заменить меня провалились. Это было сказано открытым текстом, так как не являлось преувеличением. В «Крематории» образца 1986 года одним из наиболее существенных элементов являлось наше с Арменом вокальное двухголосие. Наши голоса компоновались идеально, что отмечали все понимающие толк в этом деле. Важна была моя доля в сценическом имидже и концертном репертуаре. Но основная необходимость моего возвращения заключалась в том, что группе для нормального развития был нужен достаточный творческий противовес диктату Армена; причем он должен был быть подкреплен «крематорским» стажем, не меньшим, чем у Григоряна. Поэтому группа просит меня вернуться хотя бы на некоторое время и помочь (одновременно Бродкин намекнул, что тем самым мне дается возможность искупить «старые грехи»).

Я оказался в непростой ситуации. С одной стороны, четыре месяца вне группы были временем, когда нарушился привычный ход жизни. Поэтому очень хотелось сразу согласиться и включиться в работу. С другой стороны, я понимал, что мой уход не случаен, а скорее закономерен, и что вдвоем с Арменом мы не уживемся (вернее «не упоемся»), а возвращение – лишь временная отсрочка, и проблема встанет снова. Наверное, решающим аргументом явились жажда активной деятельности и необходимость концертных выступлений, ведь мы все наркоманы от музыки, нам и на собственных похоронах захочется выступить.

Я вернулся.

 

ЗАПРЕЩЕН К ДОМОНТИРОВАНИЮ

То ли внешнее противоборство в лице сомневающихся в нас рок-лабораторских функционеров так подстегнуло нас, то ли кризис, перенесенный без меня, был так глубок, но наше воссоединение и какая-то освободившаяся при этом энергия по-новому заставили зазвучать почти дословно восстановленные в старых аранжировках песни. На концерте 20 декабря в ДК им. Курчатова (где нас со старой байкой о камерности засунули в малый зал) мы рубились так, что в большом зале не осталось почти никого, а вопрос об участии в фестивале решился автоматически.

В новогоднюю ночь мы в числе многих рок-лабораторских групп выступали в кафе «Метелица» на Калининском проспекте (ныне – Новый Арбат), где проходила новогодняя вакханалия рок-лаборатории. Правда, как я припоминаю, наибольшего «успеха» добился выступавший тогда «Центр» – в Василия Шумова летели даже пустые бутылки. Праздник «удался». Мы прилично выпили, осмелевший Григорян пригласил на танец директора рок-лаборатории Ольгу Опрятную, и танец этот со стороны смотрелся достаточно эротично… Так «Крематорий» вступал в новый, очень важный для него 1987 год.

«Фестиваль надежд» прошел в феврале. Даже неполадки в мониторной системе (мы не слышали барабанов) не смазали впечатления от нашего выступления. Места не определялись, а лауреатские звания кроме нас получили «Альянс» и «Ва-банк», но негласное решение большинства журналистов и специалистов было единодушным – «Крематорий» оказался лучшим. Хочу вспомнить одну забавную подробность нашего выступления на том фестивале. Именно в те дни, когда проходили фестивальные выступления, Центральное телевидение повторяло двенадцатисерийный фильм Татьяны Лиозновой «Семнадцать мгновений весны». Эта кинокартина всегда была любима зрителями, и не только пожилого и среднего возраста – молодежь тоже была не прочь посмотреть ее еще раз. Ну а музыка Микаэла Таривердиева, особенно тема песни «Я прошу хоть ненадолго, грусть моя, ты покинь меня…», ставшей лирическим лейтмотивом фильма, известна в нашей стране каждой собаке. Наш басист Пушкин, как только попадал к фортепиано, сразу начинал наигрывать всевозможные шлягеры в любых музыкальных областях: от классики до «совковой» эстрады. Вот тут-то я и придумал «фишку», с которой «Крематорий» начал фестивальное выступление…

…Отыграла предыдущая команда, после чего сцена была подготовлена к нашему выходу: отстроены мониторы и инструментальные комбики, расставлены в нужном порядке микрофоны, а на левый край сцены (если смотреть из зала) выкатили и озвучили рояль. Возбужденная публика посвистывая наблюдала за сценическими манипуляциями и предвкушала традиционный «крематорский» концерт. Внезапно свет погас, и зал приглушенно загудел. В кромешной тьме вдруг вспыхнул прожектор, и его ослепительный луч высветил клавиатуру и склонившегося пианиста. Одновременно с включением прожектора зазвучало рояльное вступление вышеупомянутой песни из «Семнадцати мгновений…». Зал взорвался хохотом , в полной мере оценив розыгрыш, а на сцену выскочили остальные участники группы и вместе грянули «Лепрозорий»…

21 февраля, заняв третье место по опросу зрителей на проходившем в ДК ЗВИ «Рок-обозрении», мы впервые прозвучали по русскоязычному радио (до этого радиостанции транслировали нас лишь в программах на другие страны).

10 марта «Крематорий» участвовал в телемосте «Московская рок-лаборатория – Ленинградский рок-клуб». Тогда вообще стала модной на телевидении форма телемоста между городами и даже странами. Данный телемост объявил темой разговора рок-музыку. В Москве и Ленинграде собралось по пять или шесть рок-коллективов, каждый из которых исполнил по одной песне (под фонограмму), а присутствующие в студии музыканты, журналисты и зрители обсуждали многочисленные проблемы рок-музыки и конкретных рок-групп. Мы пели «Мусорный ветер», и это была первая, на мой взгляд лучшая версия одноименного произведения, записанная на предоставленной рок-лабораторией студии. Приглашенный на запись консерваторец Вадим Саралидзе не смог сыграть вдвоем с менее профессиональным в смысле исполнения Россовским и… впервые Миша остался в стороне: Вадим сыграл все скрипичные голоса. Кроме нас в телемосте участвовали группы: «Альянс», «Ва-Банк», «Николай Коперник», кто-то еще – почему-то помню только москвичей. Но, несмотря на то, что был отснят весьма приличный материал, руководство Останкино (или Лубянки) наложило резолюцию «запрещен к домонтированию!» и приказало размагнитить отснятые видеокассеты. Абсолютно подконтрольное столичное телевидение безоговорочно выполнило распоряжение, и лишь вольнодумное Ленинградское ТВ сохранило свою копию и в конце 89 года (песни, спустя два с половиной года – ай да гласность!) прокрутило телемост почти полностью. Правда без анонса в телепрограмме. Еще одна интересная подробность: режиссером передачи являлся Андрей Комаров, который некоторое время спустя стал известен в качестве ведущего «Музыкального лифта» (вместе с Маматовым) и тогда вспомнил о «Мусорном ветре», сняв на эту песню видеоклип.

 

ВИТЯЗИ В ЗАЙЦЕВОЙ ШКУРЕ

Я уже упоминал в одной из предыдущих частей о присутствовавшей на наших концертах металлической тусовке под предводительством Саши Залдостанова, более широко известного под прозвищем Хирург. С чего бы это металлисты так полюбили «Крематорий»? Предыстория такова: как мотыльки, летящие на свет, вылетели представители металлической и панковской тусовок на кожаные куртки и брюки, выставляемые и продаваемые в Доме моды на проспекте Мира. Большинство из этих новомодных моделей выполнил мой бывший одноклассник Егор, с которым мы постоянно контактировали и после школы (он уже появлялся в нашем повествовании). С ним вместе однажды и заявился ко мне на квартиру Хирург. Опять было лето, опять куда-то уехали родители, и у нашей компании шел многодневный праздник. Сейчас трудно установить точно, что именно Саше понравилось больше всего. Может быть, милицейская машина, дежурившая ночью у моего подъезда, а может быть, то, что пьяный Полковник (прозвище моего приятеля Андрея З.) укусил за ягодицу одну из спутниц Хирурга; но он стал заглядывать ко мне почти ежедневно (точнее сказать – редко уходил). Там ему и довелось прослушать записи «Крематория» достаточное количество раз, чтобы стать нашим сторонником.

Я не утверждаю, что лишь факт нашего близкого знакомства постоянно приводил на наши концерты металлическую аудиторию, но появление Саши (а он приходил далеко не в единственном числе) и его всегда искреннее восприятие нашей музыки всегда подогревали реакцию толпы. Кстати, именно Хирург первым после нашего расставания с Арменом сформулировал довольно часто потом встречавшуюся формулу: «Для меня «Крематорий» существовал только до тех пор, пока в нем вместе играли Григорян и Троегубов»…

Иногда металлическая тусовка выполняла и охранительные функции. Так на совместный с группой «Тяжелый день» концерт в кафе «Проспект», что находилось с обратной стороны от главного входа в спорткомплекс «Олимпийский», этом лежбище люберов, мы согласились только после моего разговора с Хирургом. Из пятисот проданных билетов около двухсот разошлось среди металлистов, предупрежденных о возможной битве. Сашу еще перед началом сейшена свинтили менты, которые хотели обезглавить антилюберскую тусовку. Его пытались упрятать в милицейскую машину, но я обратился к ментовскому майору и заявил, что Саша является участником концерта. Мол, если вы его арестуете – концерт не состоится, и кафе понесет убытки в результате действий милиции. К такому повороту событий менты не были готовы, а пока они чесали репы, я уже утащил Хирурга внутрь.

На самом концерте (мы, по просьбе «Тяжелого дня», выступали вторыми) были лишь только мелкие инциденты с люберами-одиночками, которые угрожали последующим избиением на улице. Кстати, на этом концерте с общеизвестным крематорским квартетом впервые выступал позднее игравший в группе «Дым» скрипач Вадим Саралидзе… И после этого концерта Вадим перманентно появлялся в «Крематории», в основном на самых ответственных выступлениях (например на фестивале рок-лаборатории летом 1987 года), поднимая своей консерваторской техникой общий уровень группы; а также дал огромное количество конкретных советов и помог воплотить их в жизнь. Вадим обладал фундаментальными музыкальными критериями, по которым устанавливался конечный результат в наших с Григоряном творческих спорах. Впоследствии Саралидзе записал все скрипичные партии в песнях «Мусорной ветер» и «Клаустрофобия» на альбоме «Кома». В то время он уже играл в моей группе «Дым», а потому попросил Григоряна, чтобы на обложке «Комы» не упоминалось его участие. Еще позже, в 1993 году, когда Мишка Россовский откажется продолжать запись «Двойного альбома», Вадим Саралидзе запишет скрипичные партии в одиннадцати (!) песнях…

После концерта организованная металло-панко-хипповская колонна вышла из «Проспекта» и двинулась к метро «Проспект мира». Весь путь был обрамлен милицейским оцеплением (по обе стороны нашей траектории через каждые 40 метров стояли ментовские машины), а спереди и позади толпы шли милиционеры с собаками. Напуганные такой организованностью любера осмелились на драку лишь на платформе метро, пока основные силы металлеров еще спускались по эскалатору. Для нападавших хулиганов этот набег закончился плачевно. Разбитые, они бежали, бросив павших, которых унесли в метростроевский медпункт…

Сам Хирург как-то затащил меня и Егора Зайцева в созданный незадолго до этого «клуб по интересам» – «Витязи» при ДК им. Горького. Формулировка – «клуб по интересам» – была лишь прикрытием: на самом деле под вывеской «Витязей» существовал единственный официально разрешенный в стране клуб металлического движения. В металлистах было много энергии и силы (в основном позитивной, что позволило им подавить люберецкий террор), но с идеологией было плоховато. Осознавая, что эту энергию важно пустить в полезное русло, мы с Егором таскались по разным пресс-конференциям и телевизионным встречам, где пытались объяснить, что металлист – не всегда хулиган с заклепками. Зайцеву и мне также пришлось выступить в качестве парламентеров, передавших милиции (в 108 о/м на Пушкинской) ультиматум металлической тусовки в отношении разборок с люберами. Эта история, пожалуй, заслуживает более подробной прорисовки. Для начала уточню, что 108 отделение милиции отвечает за правопорядок в районе Пушкинской площади, а это – центральное место Москвы. Естественно, что именно здесь довольно часто происходили всевозможные стычки люберов с металлистами. Милиция, появлявшаяся на месте очередного боя, воспринимала как врагов лишь увешанных цепями металлистов, которых и начинала избивать дубинками и задерживать. Гарные люберецкие парни в клетчатых штанах в этот момент преспокойно отправлялись восвояси. Когда мы с Егором впервые пришли в 108 отделение, нам необходимо было убедить милицейское руководство в том, чтобы сотрудники милиции соблюдали нейтралитет или уж «мочили» бы и тех, и других. Я думаю, что вы понимаете, какими квадратными глазами смотрели на нас начальник отделения и его политрук. Однако довольно скоро мы нашли общий язык, и немаловажную роль сыграла поднятая статистика происшествий: выяснилось, что в течение долгого времени не было ни одного правонарушения со стороны металлической братии, в то время как любера совершили целый ряд хулиганств и даже преступлений разной степени тяжести. Я не пытаюсь представить эту историю как историческую акцию в борьбе за демократию, просто рассказываю, какими необычными порой бывали методы. Еще одна смешная подробность – милиционеры подарили Зайцеву крутой проклепанный браслет, снятый с задержанного – в прошлом металлиста…

Клуб «Витязи» чем мог помогал группе. При большой помощи Булата Мунсурманкулова из ЕНМЦ (официальное название рок-лаборатории) нас аттестовали при ДК им. Горького, а я был оформлен на ставку руководителя группы при ДК. Таким образом «Крематорий» впервые получил официальную базу с приличным помещением и аппаратурой. Правда задержались мы там недолго, через девять месяцев меня уволили «по собственному желанию», а наша репетиционная база была ликвидирована. Но во время базирования в ДК им. Горького мы участвовали почти во всех мероприятиях «металлического клуба». Даже первый раз в телевизор (напомню: телемост так и не показали) «Крематорий» попал, будучи делегатом от клуба на авторскую передачу Родиона Щедрина (в 1987 году было модно кокетничать с представителями «подвальной» музыки). Так что самые стойкие фаны группы, те, кто смог перенести три часа щедрых щедринских музицирований во всех жанрах, услышали обрубок (2 куплета) блюза «Наше время», который мы исполнили в акустическом составе, так как бас-гитару включить на телевидении оказалось некуда. Но даже этот фрагмент, записанный на григорянский видак, мы считали фантастическим достижением. А для наших родителей, горевавших по поводу несерьезности выбранного нами жизненного пути и привыкших к постоянным неприятностям, это материализовавшееся видение пролилось бальзамом на душу.

 

FINAL CUT (ПОСЛЕДНЯЯ ЖАТВА)

Период с февраля по июнь 1987 года, с точки зрения концертной деятельности, был самым успешным за всю историю группы. Приведу сохранившийся список весенних концертов:

20 марта – концерт в ДК МИРЭА.

24 марта – концерт в кафе «Проспект», с группой «Тяжелый день».

1 апреля – концерт лауреатов «Фестиваля надежд» в ДК им. Горбунова.

5 апреля – концерт в ДК «Каучук».

12 апреля – концерт в ДК им. Горького.

18 апреля – концерт в ДК «Дукат».

22 апреля – концерт на предприятии.

30 апреля – концерт в ДК МИИТ.

10 мая – участие в фестивале «Акустика – 87» в ДК им. Курчатова.

16 мая – концерт в ДК им. Горького с группой «Веселые картинки». Этот концерт известен тем, что я якобы перед началом концерта «из конкурентных соображений» напоил певца «Веселых картинок» Игоря Белова. Но это совсем не так. Дело в том, что Игорь когда-то учился со мной в одной школе (на класс младше), и мы знали друг друга очень-очень давно. На настройке аппарата стало ясно, что аппаратура – полное дерьмо, и потому мы, вместо того чтобы репетировать, купили дикое количество сухого вина и сели пить его в репетиционной комнате. С нами выпивал и участник группы «ДК» Витек Клемешев, который, как и я, советовал Игорю не злоупотреблять напитком, тем более что он (напиток) никуда не денется. Но, как гласит народная мудрость, «жадность фраера погубит». Игорь этого не учел и… Последующие события с ментами и были некоторыми «независимыми» журналистами истолкованы как подножка конкурирующей группе. Они не учли главного – мы пили на равных.

17 мая – какой-то странный юбилей группы «Битлз» в ДК им. Курчатова. Одним из условий участия в этом концерте было исполнение, кроме собственных, одной вещи «Beatles» в своей интерпретации. Это была неплохая идея: любителям андеграунда было интересно увидеть любимые группы исполняющими «классику». Участвовали: «Звуки МУ» (почему-то доукомплектованные Виктором Цоем), «Бригада С», «Ва-Банк» и еще с пяток команд. «Крематорий» на этот концерт привлек в свои ряды уже упоминавшегося Андрея Абрамова, который на этом выступлении пел и играл на рояле. Среди битловских рок-н-роллов, которыми отделывались остальные, исполненная нами «The Long Winding Road» прозвучала как ностальгический гимн, и у «Крематория» не было отбоя от иностранных журналистов, сновавших за кулисами. Все мероприятие закончилось портвейном в гримерной и совместным исполнением на сцене битловского суперхита «Hey Jude». В нем опять доминировал Андрей Абрамов, который пел заглавную партию, аккомпанируя себе на рояле. Участники всех остальных присутствовавших групп подпевали и подыгрывали на своих инструментах. Слава богу, что операторы приглушили всю эту «армию», а то бы слушать это было невозможно. Единственным, кто не стал участвовать в совместном распевании «Hey Jude», был Мишка Россовский. Выходя со сцены, я спросил его: «А ты чего не вышел?». «Не хотел Андрюхе (Абрамову) мешать!» – ответил мне он… (Герой того вечера Андрей Абрамов через несколько лет нелепо погиб, сбитый автомобилем. На моем первом студийном альбоме «Для умного достаточно» ему посвящена печальная песня «Утонувший в быту»…)

23 – 24 мая – участие ( в качестве гостей) в Воронежском рок-фестивале.

26 мая – концерт в ЦДРИ.

13 июня – участие в «Фестивале рок-лаборатории сезона 1986 – 1987 гг.» (суперположительная рецензия в «Московском комсомольце»)

17 июня – концерт на предприятии.

В этот же период (восстановить даты точно не представляется возможным) прошло еще несколько концертов, среди них интересный спарринг в доме студента на проспекте Вернадского: акустический «Крематорий» (без Пушкина) – акустическое «Кино» (Цой с Каспаряном).

Первая половина 1987 года подняла «Крематорий» на ту ступень, откуда дальнейшее продвижение становится почти автоматическим. Его можно ускорить успехами или замедлить собственной глупостью и ленью, но основное сделано, и группа уже поставлена на те желанные (вместе с тем чреватые утратой чего-то самого главного) рельсы. Уже завоеван собственный слушатель, а название команды примелькалось даже в официальной прессе. В активе есть несколько разноплановых альбомов и трансляции по радио и ЦТ. Это ли не удача? Выяснилось, что это далеко не все…

Как реанимированный алкоголик спустя месяц начинает снова хлестать без продыху, так и мы, не успев окончательно воскреснуть, ударились во фракционные игры. Все понимали, что необходимо привлечь в группу новых музыкантов (мы все еще выступали под ритм-компьютер). Но выбрать что-то реальное не получалось: все кандидаты Армена отводились остальными участниками группы из-за низкого профессионального уровня; мои же протеже по разным причинам браковались Арменом, видимо считавшим, что они ослабят его влияние в команде. В результате мы сами себя довели до цейтнота. Множество новых вещей старым составом мы могли только испортить, так как ограниченность инструментария превращала серьезно задуманные композиции в претенциозные опыты, не подкрепленные исполнением. Так, на сезонном лабораторском фестивале 1986 – 87 гг., проходившем в июне 1987 года, мы исполнили пять новых песен (две принадлежали Армену, три – мне). Репетировались его и мои песни уже отдельно, потому что мы с Арменом перестали разговаривать и даже здороваться. Кстати, много позже я узнал, что такую же форму принимали отношения музыкантов самых известных западных групп, даже таких как, «Rolling Stones» и «Beatles». Но в их случае разойтись окончательно они не могли из-за связывающего их контракта. Мы же могли разбежаться в любой момент, что вскоре и произошло… На фестивальном концерте я автоматически приделывал второй голос в песнях Армена, одновременно играя что-то на электрогитаре. В моих же вещах (кстати, уже в других аранжировках эти три вещи вошли в первый студийный альбом группы «Дым» 1989 года – он назывался «Sapienti Sat», что в переводе с латыни означает «Для умного достаточно» ) Армен вообще уходил к заднику и что-то играл, хотя, по-моему, не знал даже аккордов. Всю нагрузку по сольным партиям свалили на две скрипки (Саралидзе опять был в строю). Да, «Крематорий» того состава исчерпал все, на что был способен, а договориться о дальнейшем мы не могли, да и не хотели… Между прочим, запись этого концерта очень широко разошлась по стране, ведь наряду с пятью уже известными песнями на ней присутствовало и пять абсолютно новых. Одна из песен Армена называлась «2001 год», и через девять (!) лет, в преддверии конца тысячелетия, он перезапишет ее на альбоме «Гигантомания»…

Начался странный период: я с Саралидзе и Пушкиным, добрав новых музыкантов – гитариста Андрея Мурашова и барабанщика Александра Соломатина, вовсю репетировали программу моих новых вещей (в дальнейшем этот коллектив стал называть себя группой «Дым»). Армен тоже не терял времени и работал с Россовским и Пушкиным (Серега разрывался на два фронта). Они взяли в свой коллектив в качестве гитариста нашего общего знакомого, а также нашли в группе «Танграм» барабанщика Андрея Сараева. Обе команды готовили новые программы. Но самое смешное заключалось в том, что «Крематорий» формально еще существовал. В октябре группа вместе с десятком других команд рок-лаборатории прошла тарификацию (была и такая!) Главного управления культуры СССР, и мы получили документы «профессиональных» музыкантов. О концертах в старом составе никто не помышлял, да их и не было.

Свое «затворничество» мы согласились нарушить лишь однажды – Хирург попросил нас выступить на своей свадьбе. Кроме нас, играли «Вежливый отказ» и западноберлинская группа «PND», приехавшая вместе с Сашиной невестой Мартиной. Должна была приехать подружка невесты, известная всему миру Нина Хаген, но что-то помешало ей прибыть вовремя. Все это пьяное безобразие – не сама свадьба, а выпрашивание у «бундесов» барахла и пластов самой гнусной частью тусовки – происходило в арендованном на ночь кафе где-то в Бибирево. Именно это неофициальное выступление стало последним концертом «золотого» состава «Крематория»:

Армен Григорян – музыка, тексты, гитара вокал;

Виктор Троегубов – музыка, тексты, гитара вокал;

Сергей Пушкарев – бас-гитара, фортепиано;

Михаил Россовский – скрипка.

 

ЭПИЛОГ

Так странно совпало, что буквально сразу после свадьбы Хирурга у меня начались серьезные неприятности с голосовыми связками, и врачи семь месяцев запрещали мне разговаривать. Репетиции пришлось прервать (даже с членами семьи я переписывался). В некотором роде за эти семь месяцев я даже благодарен судьбе: чем меньше мы говорим, тем больше думаем. У меня было время поразмыслить, и все, что я написал здесь, не сиюминутно.

В момент раскола предполагалось, что будет честнее, если каждая из двух групп – и моя, и Армена – возьмет себе новое название, а иногда мы сможем объединяться под нашим старым названием и давать отдельные концерты. Но, пока я болел, Григорян со своим коллективом осуществил запись альбома «Кома» (начало 1988 года), который вышел под маркой «Крематория». Эта запись оказалась более удачной, чем предыдущие, с точки зрения комфортности для среднего слушателя (впервые группа писалась на многоканальный магнитофон), но – это мое субъективное мнение – дух изначального «Крематория» на «Коме» утрачен напрочь.

Концертная деятельность команды после выхода альбома активизировалась, но спустя три месяца из «Крематория» одновременно ушли Бродкин, Лагутин, «Кондратий» и «Пушкин» (последний окончательно остановил свой выбор на группе «Дым»).

Первый концерт группы «Дым» состоялся 26 апреля 1988 года, а через год появился и студийный альбом «Sapienti Sat» («Для умного достаточно»). Из-за наличия на нем трех уже знакомых слушателям песен – с широко разошедшейся записи «крематорского» выступления на фестивале 1987 года – во многих городах России альбом фигурировал как запись «Крематория». Однажды на гастролях в Твери мне даже пришлось спорить с тамошним хиппаком по поводу авторства собственных песен. Когда я все же доказал свою правоту, он сказал: «Но это же более крематорское, чем «Крематорий»!». Что ж, ему видней. А уж умному – наверняка достаточно.

Январь – март 1990, кроме глав «Алкоголь», «Бессвязная глава»

и еще нескольких вставок, сделанных в 93 и 97 годах.

 

Интервью с Д. Бродкиным, первым директором “Крематория”

Эксклюзивное интервью с Дмитрием Бродкиным, первым администратором, а впоследствии и первым директором группы «Крематорий» (1984 – 1988 г.г.), взятое Виктором Троегубовым в июне 1998 года.

Троегубов (Т): Осенью 1987 года я серьезно заболел. Несмыкание голосовых связок на долгие пять месяцев отняло у меня возможность не только петь, но и просто говорить. Меня никто не выгонял из группы «Крематорий», но сам я уже считал себя вне ее. Я был уже без «Крематория», а «Крематорий» был без меня. Ты всегда был предельно честен со мной, в частности – никогда не скрывал, что из двух лидеров группы поддерживаешь не меня, а Григоряна, чье творчество тебе было симпатичней. Именно то, что ты, директор «Крематория», тогда занял сторону Армена, заставило меня покинуть группу. И вот вы остались без «помехи» в моем лице. Какие же задачи группа ставила тогда перед собой?

Бродкин (Б): Основной стратегической линией являлся выпуск добротного коммерческого альбома. С момента выхода предыдущей записи – «Иллюзорного мира» – прошло почти два года. За это время накопилось огромное количество нового материала. За столь длительный период постепенно были отброшены все средние и слабые песни, и альбом подбирался почти исключительно из хитов. Кстати, одну из отброшенных тогда песен – «2001 год» – сейчас активно гоняют FM-радиостанции, преподнося ее как новый шлягер «Крематория». Но мы-то с тобой знаем, что она была впервые исполнена аж в 1987 году на фестивале рок-лаборатории, после чего ни разу не исполнялась на концертах и не планировалась к записи… Новый альбом был очень нужен. И не только потому, что время приспело, а потому, что он должен был стать особенным. Он должен был стать коммерческим и хорошо распространиться. Не стихийным образом и не профессиональными каналами. Говорить в 1988 году о выпуске виниловых дисков группы с названием «Крематорий» было невозможно, а потому ставка делалась на сеть «писарей», занимавшихся копированием на магнитной ленте. Стояла задача сделать все, чтобы его «тираж» был максимальным и чтобы дошел он до максимального количества слушателей. И целей этих мы достигли.

Т: А ставились ли какие-нибудь творческие планки?

Б: Естественно, стояла задача записать этот альбом так, чтобы и уровень исполнительский, и уровень записи (то есть продюсерский) были качественно новыми по сравнению с предыдущими записями. Для этого, во-первых, требовалось пригласить новых музыкантов. Ведь в составе не было ни гитариста, ни барабанщика. Когда начали готовиться к записи, решили, что и более профессиональный скрипач не помешал бы. Хотя со всеми комплиментами в адрес Россовского я согласен, но это то, что касается манеры его концертной игры. Но в студийном плане, наверное, требовались дополнительные музыканты… Ну а все остальное, то, что Григорян пригласил саксофониста и семейную пару на подпевки, – это была его личная инициатива.

Т: Ты хочешь сказать, что все основные вопросы решались не лично Григоряном, а коллегиально?

Б: Большинство вопросов решались коллегиально!

Т: Кем?

Б: Я боюсь, что дам сейчас не самое точное определение… Решалось двумя людьми: мной и Григоряном. Все, что касается аранжировок, – в этом принимали участие все музыканты, а стратегические вопросы решались нами вдвоем…

Т: Почему все-таки на альбоме звучала дурацкая ритм-машинка? Не могли найти барабанщика? Но ведь был верный друг Севастьянов.

Б: Я даже не помню. То ли он к тому времени уже с головой ушел в бизнес, в какие-то комсомольские дела… Проще оказалось играть с компьютером, тем более что он не ошибается. Кондратий (Алексей Кондратьев являлся конструктором и программистом ритм-машинки в одном лице) ведь написал индивидуальную программу на каждую песню… А может быть, просто не хватало времени на введение в уже готовую музыку нового человека.

Т: А было известно, где будет производиться запись?

Б: Конечно, нет! Черновую, прикидочную запись сделали где-то у Кондратия, в служебном помещении при МАИ, на бытовой магнитофон и пульт «Электроника». Я в это время начал искать студию… У нас были хорошие отношения с инструментальной группой «Деревянное колесо», мы даже отработали несколько совместных концертов. Они первыми и записались на киностудии им. Горького, а также порекомендовали мне это место. Я съездил туда, познакомился со звукорежиссером Николаем Николаевичем Шестовым и обсудил с ним подробности. Но мало было найти студию, требовались и деньги на запись. У нас таких денег не было. Тогда мы договорились с рок-лабораторией, что они оплатят нам запись, а мы обязуемся отработать эту сумму концертами, получая за них лишь наши тарифные ставки в 6 рублей 50 копеек за каждое выступление. Ведь незадолго до этого мы прошли тарификацию Министерства культуры, в которой принимал участие и ты. Итак, те концерты, в которые нас «вписывала» рок-лаборатория, мы работали практически бесплатно.

Т: Еще о проблеме столь необходимых для группы музыкантов. Что ты скажешь о гитаристе Олеге Лагутине? Как он попал в группу?

Б: Гитарист группе был просто необходим, так как после твоего ухода в «Крематории» просто не осталось музыканта с электрогитарой. А Лагутина я хорошо знал, мы с ним много лет занимались музыкой, правда в большинстве своем кабацкой. Вся наша компания – я, Пушкин и Россовский – считала его весьма приличным гитаристом, хотя и не самого близкого «Крематорию» жанра. Как я уже сказал, он играл, в основном, ту эстрадную музыку, что потреблялась на танцплощадках и в кабаках. Ну и, по сложившейся среди отечественных музыкантов традиции, для себя Олег поигрывал западную рок-классику… Но вернемся к «Крематорию». В тот момент позволить себе пригласить крутого сессионного гитариста мы не могли – на это не было денег. А для того чтобы найти постоянного гитариста в группу, нужно вообще проделать адскую по своему объему работу, так как разыскать следовало бы не просто хорошего музыканта, но и единомышленника по музыкальному направлению. Конечно, Лагутин не был идеальным вариантом, но это было лучшее из того, что мы на тот момент имели. А так как вопрос записи альбома являлся неотложнейшей задачей, вопрос о вхождении Олега в группу был решен. А если говорить, скажем, о звукоизвлечении – он был лучшим из всех, кто до того работал в группе. К тому же он умел придумывать гитарные партии, и они нравились Григоряну. Кстати, на концертах он играл с драйвом и неплохо держался на сцене… Хотя, откровенно говоря, «Крематорий» не являлся музыкой Олега Лагутина.

Т: Чтобы закончить вопрос о музыкантах того состава, расскажи о появившемся в группе почти в то же самое время, но не записывавшемся на «Коме» барабанщике Андрее Сараеве.

Б: Необходимость в барабанщике была крайне острой, ведь продолжать выступать на концертах с самопальной драм-машинкой было немыслимо. Я искал барабанщика долго и планомерно. И все-таки нашел его. А точнее нашел его мой двоюродный брат Сева Гродский. Севе тогда было девятнадцать лет, ему нравился «Крематорий» – это было чисто возрастное пристрастие. Он и его друзья образовали первый неофициальный крематорский фан-клуб… В то время «Крематорий» делил с группой «Ва-банк» репетиционную базу в ДК им. Курчатова, и именно туда, на репетицию, я впервые и привез Сараева.

Т: Я знаю, что Андрей Сараев до этого играл в ритм-энд-блюзовой команде «Танграм». Но их музыка была более навороченной, чем опусы «Крематория».

Б: …Сараев получил кассету с концертным репертуаром «Крематория» и отправился разучивать песни.

Т: Вернемся к альбому «Кома». Как проходила запись?

Б: Как по маслу – никогда не бывает, однако основной проблемой стала нехватка времени. Хотя рок-лаборатория дала очень много времени, но бывает так, что какая-то конкретная вещь не идет, и все!.. Что касается готового альбома, заранее была разработана операция по его продаже. По существовавшей тогда практике, качественные мастер-тейпы с оригинала покупали так называемые «писатели» и срочно начинали тиражировать новую запись, чтобы оправдать свои затраты. Сделка происходила, чуть ли не через час после окончательного сведения записи. «Писателей» было не так уж много, и все они стремились купить запись как можно быстрее. Кстати, устаревала запись, а значит, и падала в цене, буквально день ото дня, можно сказать – по часам. Ведь каждый «писатель» начинал подозревать, что один из его конкурентов уже купил пленку и первым снял сливки. У каждого из столичных «писателей», в свою очередь, существовали региональные дилеры, покупавшие пленки для тиражирования у него. Так что, на этом неофициальном рынке царил культ экономического смысла, жестко связанный с фактором времени. Ведь чем дальше, тем больше могло случиться утечек оригинала: с самой студии, от кого-нибудь из музыкантов и тому подобное… В нашем случае этого удалось избежать, и «Кома» была успешно продана. Сейчас я уже не помню, кому была продана запись и какова была цена – какая-то смешная сумма в 200 или 250 рублей…

Т: Тем не менее, пленка все же была продана, и уж моральное удовлетворение у группы было наверняка.

Б: Удовлетворение было. Ведь существовал неофициальный прейскурант, по которому подобная тиражная копия самых крутых групп – типа «Машины времени» или «Аквариума» – стоила, предположим, 300 рублей. Я подчеркиваю, что сумма эта – абсолютно условная. Тариф средних групп был ниже, предположим – 200 рублей. Так вот, «Кома» была продана за сумму выше средней. Это был коммерческий успех, хотя покупатели еще даже не слышали записи. Все переговоры велись предварительно…

Т: Хочу задать вопрос по творческой составляющей нового альбома. Для этого я должен прицепиться к одной из сказанных тобой сегодня фраз. Ты говорил, что не спорил с Григоряном по поводу работавшей на подпевках семейной пары Власенко – Бочарова. На мой взгляд, – и это не только мой взгляд, иначе я бы не стал об этом говорить, – эти явно не-крематорские двухголосия очень мешали восприятию песен, в которых они использовались. Особенно версия «Мусорного ветра», где основному голосу Григоряна вторил некий КСП-шный вокальный ансамбль. И это притом, что, с подачи все той же рок-лаборатории, в 1987 году для телемоста Москва-Питер эта песня была записана в классной, донельзя печальной версии с привлечением второго скрипача Вадима Саралидзе.

Б: Возможно, профессиональный уровень записи был хуже необходимого, а это сразу же делало использование предыдущей версии «Мусорного ветра» невозможным. Что касается подпевок на «Коме», то мне они не нравились ни тогда, ни сейчас – хотя я давно уже не слушал «Крематорий». Это совершенно некрематорский, инородный стиль.

Т: А почему не мог спеть кто-нибудь из «крематорского» круга, например ты сам?

Б: Я не знаю. По-моему, это была навязчивая идея Григоряна. Я не стал спорить. Не было особого смысла бороться, так как «Мусорный ветер» был на тот момент хитом номер один. Кстати, рок-лабораторская верхушка во главе с Ольгой Опрятной назвали «Мусорный ветер» песней года. В каком бы исполнении она ни была записана, она все равно бы прошла на ура…

Т: Альбом записан и удачно продан. Что еще группа предпринимала в тот момент, чтобы повысить свой рейтинг?

Б: Поскольку выпуск альбома являлся стратегическим ходом, то велась серьезная подготовка не просто к записи, но и к «последствиям» этой записи. Как я уже сказал, вопрос распространения по стране был решен успешно – «Кома» попала к самым «топовым» распространителям. Время выхода альбома тоже было удачным: он не попадал в мертвый сезон, каковым является лето и отчасти весна. К тому же мы «попали в точку» с конкурсом магнитоальбомов, объявленным журналом «Аврора». Условия конкурса были предельно простыми: присылайте запись своего альбома в совокупности с анкетой группы. Победителю журнал «Аврора» – в то время крайне популярный – обещал публикацию на своих страницах. Кроме того, должен был состояться грандиозный концерт лауреатов в Питере. Подчеркну, что конкурс являлся всесоюзным: участники представляли полный географический спектр, от Владивостока до Калининграда. Нашей посылке предшествовала большая подготовительная работа, в результате чего альбом не проделывал почтового путешествия. Фонограмма с анкетой попали в руки одному из членов жюри, причем этот человек заранее был подготовлен и настроен по отношению к группе доброжелательно.

Т: Какое место заняла «Кома» в конкурсе «Авроры»? Первое?

Б: Не думаю! По-моему, первого места никому не присуждалось. Альбом «Крематория» просто оказался в числе лауреатов. Официальное письмо об этом из редакции «Авроры» пришло ко мне домой. Но в тот момент я уже сложил с себя полномочия директора группы.

Т: Скажи, это письмо сохранилось или ты выкинул его в помойку?

Б: Не помню. Ведь все это происходило уже десять лет назад… наверное, это письмо находится там же, куда пропало упоминание о моей продюсерской роли в альбоме «Кома».

Т: ???

Б: Когда мы посылали фонограмму альбома на конкурс «Авроры», в анкете группы было указано, что я являюсь продюсером альбома. Причем подобное указание не являлось сугубо моей инициативой. Весь текст был согласован с Григоряном. Однако в дальнейшем, на всех изданиях «Комы», строка о моей продюсерской роли просто-напросто испарилась, видимо также с ведома Армена…

Т: Два слова о твоей продюсерской роли. Во всем мире продюсером называют человека, который занимается обеспечением профессионального и индивидуального звучания конкретной группы или какой-нибудь из ее студийных работ. В нашей стране под продюсерством чаще подразумевают финансирование артистов. Что именно делал ты?

Б: Конечно, я не профессионал в области звучания, но мною очень много было сделано в этой области. Мы все обсуждали совместно с Григоряном, мы вместе решали: в какой последовательности будут расположены песни на альбоме, как они должны быть записаны – со звукорежиссерской точки зрения. В этом смысле Григорян и давал согласие, что я буду являться официальным продюсером альбома. Главный эксперт рок-лаборатории по фонограммам Александр Агеев именно со мной обсуждал все музыкальные достоинства и недостатки «Комы»: «Хороший ты альбом сделал. А тут что ты втиснул? А здесь запись явно провалена!..». Действительно, альбом получился неровным, а кое-что выпадало даже по качеству записи…

Т: Ты говорил, что существовало осознанное желание поднять качество скрипичной игры. Я знаю, что Григорян вроде бы предлагал Вадиму Саралидзе стать исполнителем всех скрипичных партий. Но Вадим отказался от этого, в результате сыграв лишь две песни: «Мусорный ветер» и «Клаустрофобию».

Б: Насчет всего альбома я уже не помню. Точно знаю, что кому-то из нас двоих, мне или Армену, хотелось записать скрипичный квартет в «Клаустрофобии», и для этого был необходим второй скрипач. Россовский и Саралидзе вместе должны были записывать две скрипки на одну дорожку, потом еще две – на другую дорожку, и так далее. Тем самым и пытались достичь эффекта целого скрипичного оркестра.

Т: Может быть, они должны были записывать именно так, но на компакт-диске указано, что в вышеупомянутых песнях штатный скрипач Михаил Россовский не записывался. Ваша задумка не смогла реализоваться по причине того, что «в одну оглоблю впрячь не можно вола и пламенную лань». Профессиональный скрипач камерного оркестра с консерваторским дипломом и талантливый музыкальный самородок с начальным музыкальным образованием вместе просто не зазвучали. Слишком различен оказался их исполнительский уровень, и это несоответствие очень понятно любому профессионалу… Ну да ладно, я предлагаю идти дальше. Итак, в начале 1988 года у «Крематория» все в порядке: записан замечательный альбом, его услышала вся страна, а кроме того он еще стал призером всесоюзного конкурса. Проблемы с составом решены – в группе репетирует новый барабанщик. Строятся грандиозные планы дальнейшей деятельности. Как в этот период очевидного творческого успеха складывались отношения принимавших все решения двух людей: автора песен и единоличного лидера группы Армена Григоряна и ее административно-коммерческого мозга и сопродюсера в одном лице – Дмитрия Бродкина?

Б: Прекрасно. У нас не существовало никаких проблем. Мы никогда не ссорились и даже не спорили.

Т: Тогда объясни мне пожалуйста, что же должно было произойти, чтобы ты, а вместе с тобой еще несколько музыкантов – басист Сергей Пушкарев, гитарист Олег Лагутин, компьютерщик «Кондратий» и руководитель фан-клуба Сева Гродский – покинули «Крематорий»? И что за история случилась во время одного из концертов группы, ведь именно после нее вся вышеперечисленная компания не прощаясь оставила Григоряна? Я прошу тебя вспомнить все, может быть даже поразмышлять вслух.

Б: Как ты понимаешь, я на эту тему очень долго размышлял тогда, десять лет назад. Правда последние лет восемь я об этом уже не думаю.

Т: Тем лучше, с такого солидного временного расстояния твои мысли будут еще более взвешенными, чем непосредственно после разрыва.

Б: Прежде чем я отвечу на твои вопросы, я хочу сказать следующее. Предыдущий, начальный период развития «Крематория» – по закону диалектики – являлся периодом накопления количества, которое должно было перейти в новое качество. С выпуском «Комы» или чуть раньше и произошел этот качественный скачок. Ведь одним из основных направлений моей деятельности являлась работа, проводимая для официального признания полного названия группы, уход от этого «Крема…» с тремя точечками. Вначале упоминание полного названия «Крематорий» стало возможным на афишах…

Т: Я помню опубликованное в газете письмо какого-то пенсионера, возмущенного такой свободно висящей на улице афишей.

Б: …Потом полное название группы стало изредка мелькать в наиболее смелых средствах массовой информации. К тому моменту, о котором мы говорим, название уже преодолело ханжескую недоговоренность и почти всеми стало употребляться полностью. В частности в журнале «Аврора» группа проходила уже как «Крематорий». И это тоже являлось косвенным свидетельством того самого качественного скачка. Таким образом, у группы сложились все предпосылки к мощному рывку вперед. Для успешности такого рывка нужно было решить лишь две проблемы: во-первых, повысить профессиональный уровень, который до того был крайне низким, и, во-вторых, серьезно заниматься обширной концертной деятельностью для дальнейшей популяризации команды. Ну и конечно, время от времени необходимо было выпускать новые хорошие альбомы…

Т: Ты не ответил на прямо поставленный мной вопрос. Что произошло в «Крематории»?

Б: Как конкретно разрыв произошел, я рассказывать не собираюсь. Как все произошло – не имеет принципиального значения. А почему это произошло, я расскажу. Более того, я считаю, что этот разрыв был предопределен.

Т: Но ты же говорил, что между тобой и Григоряном не было ни ссор, ни споров?

Б: Да, я еще раз подчеркиваю, что мы не ссорились, по крайней мере я этого не помню. А разрыв был предопределен, как любой разрыв, когда появляется нечто, что уже можно делить. До этого делить было просто нечего, и вдруг у «Крематория» появились некие перспективы, которые вскоре должны были материализоваться во вполне осязаемые блага. Неминуемо должен был встать вопрос, кому достанется большая доля или вообще «вся доля». Можно выразиться и по-другому: двум медведям в одной берлоге не ужиться!

Т: Я правильно понимаю: Григорян ни с кем не захотел делить грядущий крематорский урожай, в том числе и со своим постоянным союзником в твоем лице? Он нашел предлог и уволил тебя из группы.

Б: Я категорически протестую против формулировки «был уволен». Я ушел. Меня никто не нанимал на работу.

Т: А почему ты ушел?

Б: Вот это – совсем другой вопрос. До того момента, когда произошел этот разрыв, я даже не подозревал, что ситуация уже зашла так далеко, что пора уже делить то, что можно определить как лидерство, влияние или славу. А ушел я по причине того, что разрыв этот произошел в такой подлой форме, что ни один нормальный человек после этого не подает руки и просто прерывает отношения.

Т: Я все время хочу конкретизировать твои обтекаемые ответы. Значит ли сказанное тобой, что Григорян преступил некие моральные критерии, что было абсолютно несовместимо с твоими этическими принципами?

Б: Естественно, да. Я ушел не потому, что поспорил с ним: как мы будем делить власть в группе или деньги от концертов. Ничего подобного не было вообще. Просто Григорян меня оскорбил, причем сделал это публично.

Т: Но вы же могли помириться. В конце концов, он мог просто извиниться перед тобой, и инцидент был бы исчерпан. Ведь вы были не только соратниками, но и друзьями – вместе проводили свободное время. Наконец, вы вместе «выдавили» из группы Виктора Троегубова.

Б: Тем больший шок я испытал. Именно потому, что мы были друзьями и соратниками. Я не ожидал этого удара. Это сейчас мы стали взрослыми и мудрыми, сейчас говорим: «боже, избавь меня от друзей, а от врагов я сам избавлюсь». Так вот, Григоряна я всегда считал своим другом, и не ожидал подобного с его стороны. Это стало просто ударом в спину. Долгое время я находился просто в состоянии шока. Если на улице ко мне подходит шпана и говорит что-то, я могу адекватно реагировать и постоять за себя. А когда удар в спину наносит друг, просто теряешься. Вот и все. Я подозревал, что рано или поздно какие-то противоречия могут возникнуть. Но я никогда не мог даже представить, что все произойдет в такой гнусной форме.

Т: Неужели такой вроде бы прагматичный человек, как ты, мог быть столь неисправимым идеалистом?..

Б: Всегда таким был!

Т: …А Григорян оказался совсем не похожим на идеалистичную фигуру этакого «неприспособленного» героя своих песен, наоборот постоянно тянул одеяло на себя и использовал всех окружающих, в том числе и тебя? Как ты думаешь, он оскорбил тебя намеренно или случайно?

Б: Я уверен, что он делал все целенаправленно. Что это не сорвалось у него с языка сгоряча. Я уверен, что эта акция планировалась. Именно поэтому я и говорил, что абсолютно не имеет значения – как все произошло. Не окажись формального повода в тот раз, он бы нашел другой удобный случай. А потом я же видел, как он в группе, грубо говоря, «шел по трупам», начиная с ситуации с тобой и кончая еще кем-то. Видимо, только такие люди и побеждают в этой жизни, и в рок-музыке в частности. Мне было еще мало лет, не было мудрости, и я не подготовил себя к той ситуации заранее.

Т: Дима, может быть, подобные ситуации возникали из-за того, что рок-музыка была не карьерной, а святой частью нашей души, и мы не были готовы к предательству именно на этом пути?

Б: Естественно. Ведь между нами не было в тот момент никаких серьезных коммерческих отношений. Конечно, были уже деньги, и мы их как-то делили. Может быть, нам с Григоряном доставалось больше, чем остальным. Но это были не те деньги, из-за которых можно было устраивать разборки…

Т: Когда случилась вся эта история, из группы «вывалился» не только ты. Ушел твой брат Сева, директор крематорского фан-клуба, ушли Пушкин и Лагутин, ушел даже звукорежиссер (он же компьютерщик) Кондратий.

Б: Остался только Мишка Россовский и за неделю до того приведенный барабанщик Сараев.

Т: Но Мишку абсолютно такая же ситуация настигла через пять лет, в 1993 году. Кстати, а как же он тогда смог остаться, ведь ушли все его друзья, я бы даже сказал – все близкие друзья.

Б: Это я не буду комментировать. Это его личное дело, спроси у него сам. Я к Мишке не имею никаких претензий, это – его жизнь.

Т: А люди, что ушли с тобой, что руководило ими? Они разделяли мнение, что Григорян поступил с тобой нечестно (если не сказать подло), или у них существовали иные мотивы для ухода?

Б: Я думаю, у каждого были свои причины. Пушкин, безусловно, разделял мою позицию, поскольку мы были друзьями, и остаемся ими до сих пор. Кондратию – может быть – стало уже совсем неинтересно. Он уже наигрался в рок-группу, и он со своим техническим уровнем «парил» совсем в иных мирах. А может, они почувствовали, что такая судьба может в любую секунду постигнуть и их: Григорян получит от каждого то, что ему нужно, и избавится от них. Они просто предвосхитили события, и поступили мудро.

Т: Я знаю, что после расставания с «Крематорием» ты еще некоторое время занимался музыкальным менеджментом, в частности был директором группы «Нюанс». Я знаю также, что ты устраивал несколько региональных рок-фестивалей.

Б: Поскольку я был довольно глубоко погружен в рок-музыку, у меня осталось большое количество связей, контактов, проектов и даже обязательств. Уже шли переговоры о рок-фестивале в Брянске. И по инерции я продолжал заниматься этой деятельностью. Многие группы, узнав о моем «расставании» с «Крематорием», стали предлагать мне место директора. Группа «Нюанс» мне просто нравилась, хотя я знал, что это – абсолютно некоммерческая команда. И именно по инерции я стал их директором и некоторое время с ними работал. Через некоторое время я просто оставил эту деятельность и по-доброму расстался с «Нюансом». Если взглянуть на мою продюсерскую деятельность глубже, то сразу станет ясно, что я никогда не был продюсером в чистом виде. С «Крематорием» меня связывало слишком многое: и дружба с большинством участников, и любовь к этой музыке, и еще многое, что невозможно определить словами. Когда произошло расставание с «Крематорием», оборвалось большинство нитей, связывающих меня с отечественной рок-музыкой. Во время работы с «Нюансом» я понял это окончательно. Все мои эмоции были растрачены в момент расставания с «Крематорием», так что «Нюанс» – и всю музыкальную деятельность – я оставил уже без сожаления.

Т: Впоследствии тебе не приходилось слушать следующие альбомы «Крематория»?

Б: В первое время меня это еще интересовало, по-моему я даже как-то съездил на концерт. Правда инициатива этой поездки принадлежала моему знакомому, недавно приехавшему из Штатов. Была зима, концерт проходил в концертном зале в Олимпийской деревне. Я тогда уже начал зарабатывать приличные деньги, и гордо приехал на концерт на недавно приобретенном «опель-сенаторе». Правда, когда подъехал на джипе «форд-бронко» Кондратий, мой пыл поубавился.

Т: Я помню этот концерт, после его окончания Кондратий подвозил меня домой. Но это было аж через четыре года после твоего ухода из группы.

Б: …Что касается альбомов «Крематория», то специально я не интересовался ими никогда. Случайно ко мне попала кассета с альбомом «Зомби» и прокрутилась у меня в машине раз десять – есть у меня привычка не вынимать кассету после первого прослушивания. Да еще есть у меня пара компакт-дисков, подаренных то ли тобой, то ли Григоряном. Но это – старые альбомы, в частности сборник «Живые и мертвые», куда вошли несколько песен с того самого альбома «Кома». Да, еще я слышал что-то типа «Микронезии». Так вот, и «Зомби», и «Микронезия» – это совсем другой «Крематорий». Это, видимо, связано с возрастом. Плюс новые музыканты – на него всегда оказывали влияние музыканты, их уровень и мышление. Недавно я где-то прочитал, что в записи «Зомби» принимал участие джазовый гитарист. Я тут же понял, что именно профессионализм гитариста вытянул эту запись. Но это уже субъективные впечатления.

Что же касается «Крематория» как явления вообще, то когда-то все мы вместе создали его на ровном месте просто из ничего, из нескольких симпатичных песенок…

 

“Крематорий” в 1988 – 90 гг. (интервью Григоряна)

ПРАВДИВАЯ, НО СКУПАЯ ИСТОРИЯ «КРЕМАТОРИЯ» ПОСТ-ТРОЕГУБОВСКОГО ПЕРИОДА (1988-90), РАССКАЗАННАЯ АРМЕНОМ ГРИГОРЯНОМ в 1992 году.

(Это само-интервью А.Григоряна, надиктованное им на магнитофон и «расшифрованное» в печатный текст Маргаритой Пушкиной , планировалось к опубликованию в книге о группе «Крематорий» в начале 90-х. К сожалению, этой книге по разным причинам не суждено было увидеть свет. Данный документ печатается без изменений!)

Думаю, что история и правда – два понятия, совершенно несовместимых друг с другом. История пишется отдельными личностями, у каждой из которых всего-навсего два глаза, два уха, одна голова и объять все – невозможно. В истории «Крематория» – огромное количество легенд и фактов, врагов и друзей, побед и поражений, правды и вымысла, которые к тому же покрыты теперь алкогольно-временным туманом, который ни один глаз не прошибет. Писание мемуаров – дело пенсионеров, скрашивающих свои последние дни воспоминаниями. «Крематорий», на мой взгляд, еще достаточно молод, полон идей и сил, необходимых для их реализации. Вообще-то думать о смерти пока рановато. Исходя из этого, я был против всяческих мероприятий типа писания воспоминаний. Но Витя (Троегубов – прим. автора) и Маргарита (Пушкина – прим. автора) убедили меня в обратном. Хотя я предпочел бы думать о будущем.

Итак, после расставания с Троегубовым группа продолжала плодотворно работать. Мы записали «Кому» – работа была интересной. Хотя, если бы сегодня я взялся за этот альбом снова, я многое бы в нем изменил. Мы дали несколько концертов в Москве (особенно яркие эпизоды что-то припомнить не могу), съездили на фестиваль в Свердловск (здесь тоже маленький провал в памяти… Зря я в заявлении сказал о пенсионерах!), но, если говорить откровенно, о каком-то настоящем прогрессе в то время мечтать особенно не приходилось. Вся сложность ситуации заключалась в следующем: было необходимо произвести кое-какие изменения в составе. Во-первых, группа до сих пор играла с самопальным ритм-боксом (с которым, кстати, записан альбом «Кома»). В начале крематорской карьеры это был верный ход из-за невозможности озвучания барабанов, но весной 1988-го ритм-компьютер стал уже анахронизмом. Во-вторых, в «Крематории» так и не было приличного гитариста. Олег Лагутин, записывающийся на «Коме» (кроме него на альбоме работал наш старый приятель гитарист Джон Хомяков) и выходивший тогда в составе группы на сцену, был временным участником, и об этом знали все, включая его самого. Однако он был близким приятелем Сергея Пушкина (бас) и администратора Дмитрия Бродкина. Эта дружба и явилась причиной его появления в «Крематории» (а отнюдь не лагутинские гитарные способности). Составчик был еще тот! Мы начали чахнуть на глазах. Ни одной новой песни, хотя я их сочинял. Но когда я показывал свой продукт (а это было предтечей «Клубники»), они говорили: «Это мы вряд ли сможем сыграть!» – и начинался какой-то бойкот. Взрыв произошел на концерте в Зеркальном зале Эрмитажа, кажется… По-моему, мы на сцену даже не вышли… И в этом составе вообще больше не появлялись. Хотя нет, выступали. По договоренности, в Олимпийской деревне. Это считается последним официальным выступлением «Крематория» в таком виде. Стоит ли разбирать все перипетии произошедшего? Что это объяснит? Короче, в группе остались: Армен Григорян, Михаил Россовский, Александр Куницы (саксофон) и только что пришедший в «Крематорий» барабанщик Андрей Сараев. Именно в таком составе команда отработала уже «заряженные» концерты в Свердловске. … Куницын в самолете спешно переучивался на бас-гитару, так как басиста мы к тому времени еще не нашли… Приехали мы на место страшно несыгранные, сырые, отыграли 4 ужасных концерта. Худшие за всю нашу историю. Откровенно говоря, там обкакались. Совершенно. И вернулись в Москву. У меня накопилось много новых песен. Посредством прослушивания был найден бас-гитарист Сергей Третьяков и гитарист Дима Куликов. Сергей окончил училище по классу композиции и контрабаса. Лето 1988 года пролетело в неустанных репетициях. К сентябрю мы умудрились сдавать новые аранжировки ко всем старым вещам, сделали кое-какие песни с «Клубники», предварительную (черновую, по-русски говоря) запись «Живых и мертвых» и все той же «Клубнички». К основной записи приступили в конце ноября на киностудии имени Горького. Первый концерт этого состава (так и хочется напечатать «этого разлива» – прим. М. Пушкиной) проходил в СКК «Динамо» в одной обойме с «Чайфом», «ДДТ», «Звуками МУ» и пр. Потом весьма удачно «отбомбились» в Воронеже. Вообще-то нас там всегда принимают отлично – то ли потому, что там сплошь и рядом люди хорошие живут, то ли потому, что там – родина Платонова. Короче, этот город нас притягивает… Больше всего, пожалуй, запомнилась поездка в Барнаул – удивительно приятная тусовка. Панк Андрон там был, хиппи Вадим, художник Лека и еще многие, с кем мы провели гастрольные дни спина к спине, плечо к плечу, локоть к локтю и т.д. Помню, когда мы ехали в аэропорт после пышных проводов с обильным возлиянием, к нам в автобус все время подсаживались какие-то люди. Мы угощали их пивом, сигаретами, пели песни. А когда приехали в аэропорт, я спросил: «Что это так много народу входило и выходило из автобуса? Какое-то безумное путешествие!». Парень посмотрел на меня жалостливо и ответил: «Автобус-то рейсовый…». Полет тоже был еще тот – нам казалось, что самолет наш, крематорский в доску, собственность группы, и вели себя на борту крайне плохо. Нехорошо мы себя вели. До сих пор удивляюсь, как нас оттуда не выбросили. Словом, трава чуйская, дело серьезное… С тех пор я практически бросил курить. Вернулись в Москву, отдохнули немного, подышали отравленной атмосферой и двинулись в Кенигсберг, где познакомились с группой «Комитет охраны тепла». Концерты получились какие-то странные: у них в городе была программа, которая называется «Спарринг». В ней задействованы самые разные люди, представлены самые разные жанры. С нами вместе вещал прославленный священник, потом девушка играла на арфе, потом выступал какой-то инопланетянин или уфолог, группа каратистов. Потом выходила девица и демонстрировала стриптиз, а уж после этого на сцене появлялся наш «Крематорий». После одного из концертов мы устроили с «Комитетом охраны тепла» замечательный сейшен. У них была такая вещь «Герландия» и все мы оттягивались в стиле рэггей, играли и бумкали по всяческим стучалкам. Мы все время пытаемся играть джемы, но этот, с комитетчиками, был самым лучшим. Но вернемся к альбомам – «Живые и мертвые» и «Клубнику» мы записали за очень короткие сроки, причем первый альбом мы отписали сразу, а над вторым пришлось изрядно потрудиться. Вместо планируемых в начале работы 16 песен было записано, кажется, 9… Кончились деньги, а с такой бедой трудно справиться, если у тебя фига в кармане. Честно говоря, это был чистый эксперимент, который продолжался не только на репетиционной базе, но и в студии. Несколько партий гитары, несколько аранжировок для каждой песни. Но до конца мы так ничего и не сделали – «Клубника» в конечном результате получилась несколько недоделанной. Оставив все как есть, мы отправились в Питер. Когда-то мы прочитали в «Авроре» объявление о конкурсе фонограмм и отправили свою. Через некоторое время мне позвонил А. Житинский (питерский журналист, автор «Путешествие рок-дилетанта» – прим. М. Пушкиной) и сообщил, что наш альбом получил премию и нас приглашают на концерт лауреатов. Собрались и поехали. Встретили нас по-царски. Во-первых, в отличие от других музыкантов, живших где-то под Питером, нас поселили в гостиницу «Россия» в номера полулюкс. Во-вторых… «Во-вторых» не будет, не помню, что там во-вторых. Первые три дня фестиваля мы не появлялись на площадке и никого из выступавших, естественно, не слышали потому, что в буфете гостиницы продавалось пиво. На четвертый день позвонила жена Житинского, Лена, и с плохо скрываемым раздражением сказала, что пора бы явить себя народу… Мы осознали все свинство собственного поведения и отправились по указанному адресу. Куницын непонятно почему зашел по дороге в магазин и купил несколько бутылок портвейна. Кстати, хочу отметить отличие Питера от Москвы (это мое субъективное мнение) – общий дух населения там намного добрее. Может быть, они не так свободны и раскованы, но зато незлобливы и умеют отдыхать спокойно, не причиняя друг другу вреда. Во всяком случае на фестивале у меня было именно такое чувство. И здесь напрашивается сравнение с Вудстоком, хотя ни организация, ни техника ничего общего между собой не имели, но дух… Дух был из Вудстока (т.е. пары портвейна плюс радостный запах свежего сена плюс ощущение локтя друг друга? – прим. М.Пушкиной). Еще я помню, был такой момент, когда весь «Крематорий», Лена Житинская с подружкой – все мы расположились на бережку, под деревцами, недалеко от концертной площадки, и стали по-простому, по-нашему, распивать купленный Кунициным портвешок. Вдруг откуда ни возьмись появился мент. Кто-то из нас, видать, самый нервный, стал прятать бутылку, кто-то еще что-то (закусь зарывать начал, наверное), остальные застыли в ожидании дальнейшего развития событий. Но мент спокойно так говорит: «Ребята, у меня к вам просьба – когда вы все закончите, не бросайте, ПОЖАЛУЙСТА, бутылки в реку, а сложите их вот здесь, у деревца, хорошо?». Мы просто проглотили языки от такой вежливости. Это был самый культурный мент из всех, с кем мне приходилось встречаться за всю мою жизнь… На следующий день состоялось наше выступление. Перед самым выходом на сцену Житинский познакомил меня с Юрием Морозовым. Мы до сих пор считаем его нашим учителем в совке наравне с Майком и Б.Г. Мы пожали друг другу руки, сказали пару теплых слов и я побежал на сцену. С Б.Г. на этом фестивале мы не познакомились, хотя возможность была – он выступал позже. Знакомство состоялось несколько лет спустя в Москве, и наш Михаил сыграл с ним джаз. А с Майком мы, к сожалению, в этой жизни так и не встретились… Итак, на фестивале “Авроры” после нас должен был выступать Борис Борисыч, который только что вернулся из Лондона, а соскучившиеся по мэтру питерцы ждали его с нетерпением. Мы договорились с Житинским, что Б.Г. махнет мне рукой – взмах руки означал, что автобус, который должен был везти нас на Московский вокзал и на котором должен был приехать на выступление Б.Г., здесь, и по этому сигналу мы должны были завершить наше выступление. Проходит 20 минут, Житинский чешет в затылке, показывая всем своим видом, что автобуса еще нет. И мы играем. Еще 20 минут отыграли (шел мощный блок из хитов – «Америка», кажется), смотрю туда, где был Житинский, а его там нет. На краю сцены танцует человек, в котором узнаю мэтра. Знай себе пляшет… Мы отыграли «Америку», еще одну песню, закончили концерт. Тут на сцену выползает Житинский и просит сыграть на бис «Мусорный ветер». Я говорю: «Александр Николаевич, как же так? А как же Б.Г.?». Житинский мне в ответ: «Ничего страшного, Б.Г. подождет». Мы играем «Ветер», благодарим всех и принимаем предложение А. Тропилло выпустить альбом «Живые и мертвые» на ленинградской «Мелодии». В Москве мы продолжаем давать концерты, параллельно работаем над новым альбомом. Процесс был довольно быстрым – состав устоялся, создавалось впечатление, что проблем для нас нет. Первую черновую запись альбома (мы хотели назвать его «Зомби») мы сделали на нашей базе. После прослушивания материала, мы решили его полностью забраковать, потому, что появились разные точки зрения по поводу аранжировок. Дело в том, что музыкальная логика группы уже сформировалась в работе над «Клубникой» и «Живыми и мертвыми». «Зомби» требовал совершенно нового подхода, мы оставили новые песни в покое и решили заняться концертами. Я предложил ребятам поэкспериментировать над некоторыми нашими песнями, которые не входили ни в один из альбомов и не игрались на концертах («Некрофилия», «Аленький цветочек», «Люби меня», также над песнями, которые были записаны, но никогда не исполнялись «Медуза Горгона», «Реанимационная машина»). Мы попытались прокатать их на концертах, чтобы выработать новый звук. Были интересные концерты в ДК Горбунова вместе с англичанами, в ДК МЭИ с «Комитетом». Результат получился следующий: мы решили полностью отказаться от саксофона (и сообщили об этом Саше Куницыну, записав его в вечные друзья «Крематория»), стали работать над этими вещами и музыка стала прозрачнее, аранжировки более разнообразными, спектр звучания – от акустики до хард-рока. В то же время создавалось представление целостности. В смысловом плане «Зомби» был построен из 10 маленьких новелл а ля Декамерон – из жизни московских зомби. Все было готово к чистовой записи, мы ждали, когда нам выделят время на студии, но тут нам был нанесен серьезный удар – перед началом работы в студии ушел гитарист Дима Куликов. До сих пор не понимаю, почему так произошло. Мы могли бы поступить следующим образом: можно было бы отписать альбом с Куликовым, а потом он бы ушел (на это Дима был согласен). Но мы решили пригласить человека специально для записи гитарных партий, тем более, что черновик у нас был готов. Просто пригласить гитариста-профессионала для работы в студии, причем времени у нас было в обрез – срочно нужно было отыскать такого человека. Выбор пал на Витю Осипова, достаточно своеобразного музыканта, он очень быстро «въехал», внес свой вклад в аранжировку, внес что-то свое в музыку. Но все равно, прежде чем сесть на студию, мы решили обкатать вещи – чтобы они устаканились, как принято говорить. Мы отправились на гастроли в Сибирь. Первым городом был Улан-Удэ. Нет, далай-ламу нам там не показали… Мы приехали на площадку в 16.00. Аппарата нет. Главного человека, который ВКЛЮЧАЕТ СВЕТ (такой дух есть во всех ДК) – нет. Ничего нет. В 19.00 начало концерта. Аппарата все нет. В половине восьмого в зале выломали дверь, выставили ее горячими лбами – пипл требовал концерта. Наконец в 22.00 аппарат-с изволили прибыть – его быстро выставили, скоммутировали и… сожгли. Для Улан-Удэ это достаточно просто (считай, Григорян, что Улан-Удэ у нас везде! – прим. М. Пушкиной). В живых осталось только двое – портал и маленький комбик. Все включились в него и начали играть. Какой был звук… Но срыв не состоялся. После такого испытания лбов и нервов мы сказали ответственному за концерты в Сибири администратору, чтобы подобного безобразия больше не было. Он размахивал руками и повторял, как заведенный, одну и ту же фразу: «Рок без лажи не бывает!». Но после этого случая больше лажи не было. Все пошло на другом уровне. Следующим городом в нашем турне был Иркутск – он сильно отличается от других своей архитектурой и уровнем населения. У нас там очень много друзей, и в моем понимании Иркутск очень похож на Москву или Питер. Скажем так – этот город является центром «Крематория» в Сибири. Запомнились мне и три концерта в Красноярске. Последний из трех концертов оказался самым коротким в истории нашей группы. Перед нашим выходом на сцену в гримерку вломились какие-то пьяные хмыри и стали требовать с нас деньги. Администратором программы была милая тридцатилетняя женщина, у которой напор рэкетиров вызвал слезы. Тут я не выдержал, этакий Робин Гуд с гитарой. Но не успел я и слова сказать, как один из рэкетиров положил мне руку на плечо, дыхнул в лицо перегаром и спросил: «Те че надо? Ты че гонишь?». Вместо героической тирады в защиту слабых женщин я смог выдавить из себя только: «А ты чего это тут?». Хмырь удивленно посмотрел на меня и внезапно достал из широких штанин… пистолет. Тут напряжение достигло высшего накала, как пишут в плохих детективах и наших газетах. Я мысленно представил себя… в ящике, горюющих родителей и жену, детей-сироток. Могилку певца в тени раскидистого дуба. Короче, разговор получился односторонний. Но появились менты, кто-то додумался их вызвать, и рэкетиры ретировались. Однако женщина-администратор предупредила меня, что бандюги могут осесть в зале и постреливать. Какого нормального человека может устраивать такая перспектива? А народ ждал, когда же мы выйдем на сцену. Но грозное предупреждение сыграло свою роль – мы отыграли все, что положено, все песни (нота в ноту – нога к ноге), уложившись при этом вместо обычного часа лишь в тридцать минут. И нас словно ветром сдуло со сцены. На бис мы не вышли и сидели в гримерке, пока не подкатил автобус. Слух о гадких рэкетирах достиг ушей наших фэнов и нас провожала решительно настроенная толпа добровольных телохранителей тел крематорцев (кремотелохранителей). Успокоились мы только в гостинице. Вернулись в Москву. Через неделю уехали в Туапсе. Вообще-то мне не очень хотелось туда ехать. Но позвонил некто по фамилии Ушаков и доверительно сообщил, что кого-то на их широтах надо выручать. Деньги за помощь полагались не ахти какие, но мы, естественно, вникли в ситуацию и согласились облагодетельствовать своим появлением Туапсе и Краснодар. В Туапсе, после первого концерта, с нами приключилась история. В номер Сергея Третьякова, который жил на первом этаже, каким-то таинственным образом проникла дама довольно вульгарного вида. Так сказать – дама вульгарис провинциалус. Обычно мы таких женщин прогоняем, но тут… Она осталась с Витей Осиповым и Сергеем. Остальные крематорцы отправились отдыхать каждый по-своему. На следующее утро меня разбудил Юрка Спиридонов (Ю. Спиридонов – худой такой человек, поющий про Кремлевскую стену, лихо пьющий, курящий, вещающий на Эс-Эн-Си, а потом передислоцировавшийся на Радио-Максимум – прим. М. Пушкиной) и сказал с печалью в голосе: «Надо скорую, Григорян, вызвать. Сережка с Витькой ограблены и почему-то встать не могут». Приехала скорая, традиционно белая с красным крестом, отвезла отключенного врагами Сергея в больницу под капельницу. В тот день мы играли авангарднейший концерт в мире – «Крематорий» втроем. Витек, правда, под капельницу не попал, но лежал в гостинице в лежку, отмокал. Мы же мочили в составе – барабаны, скрипка и акустическая гитара. После концерта я отправился в больницу навестить пострадавшего. Врач мне сказал, что Сергея отравили клофелином, и будь этой гадости хоть каплей больше – наш Серега не проснулся бы. Цель отравительницы была банальной: кража. У ребят украли абсолютно все вещи. Нет, не все, оставили гитару и штанишки прикрыть наготу. Что, впрочем, чертовски удивительно. Милиция никого не нашла, хотя делала вид, что искала. Лицо той коварной девушки у меня до сих пор перед глазами. На следующий день нам надо было ехать в Краснодар. Мы под расписку забрали Сергея из больницы и покатили на автобусе в этот город, где должны были состояться два концерта. Кое-как усадили «больных» на сцене. Потом очевидцы расхваливали наш «имидж» – басист и гитарист сидят, это очень красиво смотрится. Когда же я посматривал на Сергея по ходу концерта, я видел ничего не выражающие глаза. Единственной его мечтой было поскорее улечься в постель… Но руки работали в обычном ритме. Второй концерт получился лучше. Вернулись мы в Москву, кстати, так и не получив гонорары за концерты. Ушаков стал прятаться от нас совершенно по школьному: когда мы звонили, нам отвечали, что его нет, он уехал, исчез, испарился… Или сам подходил к телефону и, меняя голос, нагло врал, что такой-сякой Ушаков отсутствует. В состоянии легкой ранености и обворованности можно было приступать к записи «Зомби». Психологический уровень в результате столь насыщенной событиями гастрольной жизни был достигнут… Альбом мы записали на студии в Сокольниках и очень быстро. Произошла, правда, одна накладка: как только была отписана ритм-секция, в студии сменили магнитофон. И только когда все остальные инструменты были записаны, выяснилось, что партия барабанов забракована, и Андрею без метронома пришлось накладывать барабаны на уже готовую музыку. Знающие люди знают, как это трудно сделать. Но сделано это было. Оператором у нас был Алексей Соколов, бывший звуковик Жанны Агузаровой. Все прошло нормально, и мы отдали альбом какому-то кооперативу для выпуска пластинки. Потом была презентация магнитальбома и мы отыграли с вернувшимся Троегубовым Виктором Аркадьевичем несколько концертов… Троегубов позвонил мне буквально за несколько дней до презентации в ДК МЭИ и сообщил, что проект «Дым» существует лишь чисто теоретически и он не видит себя больше нигде, как в «Крематории». Я хотел было отказать потому, что было непонятно, зачем это нужно, но потом мы все-таки встретились, посидели… И я понял – времени прошло много, люди изменились… Мы изменились. Стали мудрее, что ли. В общем, можно было опять попробовать поработать вместе. На сегодняшний день я могу сказать – больших результатов нет, но концерты и все, что я вижу, все говорит о том, что может получиться нечто интересное. По крайней мере, в ближайшем будущем мы запишем акустический альбом старых и, может быть, новых песен. Потом будем думать над новым альбомом, хотя уже сейчас материал готов… Пусть пройдет немножко времени…

 

Группа “Дым” и ее жизнь в 1988 – 90 г.г.

КРАТКАЯ ИСТОРИЯ СОЗДАНИЯ ГРУППЫ «ДЫМ» И ПЕРВОГО ПЕРИОДА ЕЕ СУЩЕСТВОВАНИЯ (1988 – 90).

Какие перспективы я имел после своего ухода из «Крематория» осенью 1987?

В моем распоряжении был классный скрипач Вадим Саралидзе, в течение последнего года выступавший в составе «Крематория» во всех наиболее важных концертах, в том числе и в главном концерте сезона – итоговом фестивале московской рок-лаборатории. Кроме того, басист «Крематория» Сергей «Пушкин» Пушкарев согласился работать в моей новой группе параллельно со своей деятельностью в «Крематории». (Через несколько месяцев Пушкин уйдет из «Крематория» и будет работать только со мной.) Таким образом, из пяти музыкантов «Крематория» в моей новой группе оказались трое (вместе со мной). Исходя из задач той музыки, которую мы собирались играть, нужно было срочно искать гитариста и барабанщика. Правда услуги своего программируемого ритм-компьютера предложил оператор «Крематория» Леха «Кондратий» Кондратьев, но играть под drum-машинку мы собирались только до тех пор, пока не найдем барабанщика. Что касается репертуара новой группы, то на фестивале рок-лаборатории летом 1987 года «Крематорий» представил три моих новых песни и две – Григоряна, так что в какой-то момент даже «Крематорий» признал некий приоритет моих опусов. Что касается их жанра, то я бы охарактеризовал его как довольно значительный шаг от андеграундного, текстового «Крематория» в сторону изощренной, почти арт-роковой музыки. Новых песен хватало, да и мои старые «крематорские» вещи я собирался переаранжировать. Правда в тот момент несмыкание голосовых связок на три долгих месяца выбило меня из работы, так как мне нельзя было даже разговаривать…

Зимой 1987-88 я через своих друзей достал телефон гитариста Андрея Мурашова. Он играл джаз с военно-морским оркестром и иногда помогал в студии группе Льва Лещенко. Мы встретились, поговорили, я передал ему кассету с заготовками новых песен, и Андрей засел за работу. Он играл очень профессионально и сразу нашел общий язык с консерваторцем Саралидзе. Как только начала вырисовываться будущая стилистика новой команды, появилось и название. Печальное слово «Дым» вполне соответствовало несколько отстраненной от действительности музыке.

К апрелю 1988 была готова часовая программа из 14 песен. Во второй половине апреля мы прошли прослушивание рок-лаборатории и тут же были приняты в ее состав. 26 апреля состоялось и первое официальное выступление группы «Дым». Вскоре мы сделали и первую (черновую) запись, которая тут же исчезла, а через некоторое время в киосках звукозаписи появился «альбом» группы «Дым» с названием «Проба пера».

Весной 1988 года газета «Московский комсомолец» объявила конкурс «неизвестных и недавно созданных групп». Определение «недавно созданная» как нельзя лучше подходило к ситуации с группой «Дым», и мы подали заявку на участие в конкурсе. Первый тур состоял из конкурса фонограмм, и его мы прошли безболезненно. После этого «Московский комсомолец» опубликовал дальнейшие условия. Все прошедшие первый тур коллективы были распределены на восемь концертов в ДК «Меридиан». После каждого концерта зрители голосовали своими билетами, бросая их в ящик с названием наиболее понравившейся команды. Группа «Дым» уверенно заняла первое место в своем концерте, опередив ближайшего преследователя по количеству поданных голосов в 2,5 раза.

Финальный тур конкурса должен был состояться в Зеленом театре ЦПКО им. Горького, а победителю обещались все мыслимые и немыслимые награды. Однако за несколько дней до финала я из хорошо осведомленного источника узнал о том, что призовые места уже распределены, больше того – первое место займет группа Крупнова «Черный обелиск». Я и до этого удивлялся участию такой известной команды, как «Черный обелиск», в конкурсе «новых» групп, и теперь мне все стало ясно. Конкурс был затеян «Московским комсомольцем» и одной продюсерской организацией для того, чтобы ее фаворит получил нужное для дальнейшей карьеры звание… Несмотря на полученную информацию, группа «Дым» участвовала в финальном концерте и стала лауреатом фестиваля.

Поучаствовали мы и в итоговом фестивале московской рок-лаборатории сезона 1987 -88 гг. «Крематорий» на этом фестивале отсутствовал, у них просто не было тогда полного состава. А «Дым» выступил отлично, концерт записывался, и вскоре данная запись уже тиражировалась всеми студиями звукозаписи.

То лето было богатым на фестивали, состоялся такой фестиваль и в городе Брянске. Правда здесь выступали только уже хорошо зарекомендовавшие себя коллективы. Каждый день проходило по два концерта, в которых выступали по две группы. В первый день играли «Небо и земля» и «Ва-банк», во второй – «Нюанс» и «Вежливый отказ», а завершением фестиваля стали совместные концерты групп «Звуки Му» и «Дым». Оба наших концерта собрали полные залы и прошли «на ура».

В сентябре мне позвонил хорошо известный в московской околороковой тусовке устроитель всевозможных андеграундных мероприятий Артур Гильдебрандт – в описываемое время он был директором концертной программы «Кино-рок-обозрение». Вел ее известный рок-критик Сергей Гурьев, и состояла она из нескольких короткометражных фильмов о рок-музыке, но в планах Гильдебрандта стояло включение в действие тридцатиминутной «живой» странички, где какой-нибудь известный рок-музыкант будет под акустическую гитару исполнять свои песни. Именно эта роль и была предложена мне. В те времена концерты группы происходили не так уж часто, так что я согласился параллельно поработать в «Кино-рок-обозрении». Мой первый выход на сцену в рамках данной программы состоялся 18 сентября 1988 года в ДК МГУ, а уже 22 сентября началась серия из 7 наших концертов в Питере. Я немного нервничал – ведь Ленинград удерживал статус столицы андеграундного рока, и реакция тамошней публики на столь необычное шоу была непрогнозируемой. Однако концерты прошли великолепно. Билеты на все семь наших выступлений в 900-местном зале Дома офицеров были раскуплены заранее, и принимала публика очень тепло…

Новая работа не мешала основной, «групповой», деятельности. В конце сентября мы нашли последнего недостающего «Дыму» участника – барабанщика Александра Соломатина. (До этого с нами работал ударник военно-морского оркестра Андрей Клейменов, но совмещать две столь разные ипостаси ему было трудно.) Александр имел музыкальное образование, больше того – он некоторое время работал концертмейстером группы ударных в симфоническом оркестре. 3 октября он впервые репетировал с нами, и мне очень понравились его мощный драйв и филигранная мелкая техника. К тому времени у нас уже была полностью готова концертная программа, часть которой мы собирались записывать на первом студийном альбоме «Дыма», но после прихода Соломатина все пришлось перелопатить по-новой, насытив музыку разнообразными ударными «фишечками». Это явно пошло на пользу материалу, и он засверкал новыми гранями. Практически именно этот вариант и будет впоследствии, в апреле – мае 1989-го, зафиксирован на альбоме «Для умного достаточно»…

«Кино-рок-обозрение» набирало обороты. 4 концерта в Загорске, выступление в Перми, 12 концертов в Свердловске, 7 концертов в Новгороде и 4 – в Пскове, 10 выступлений в Саратове: вот полный перечень наших мероприятий только осенью 1988-го. Для данной программы не требовалось какой-то особой аппаратуры, и это давало нам возможность гастролировать даже в необорудованных залах обычных кинотеатров. С группой дела обстояли сложнее, так что за то же время прошли лишь два концерта «Дыма». Первое состоялось в рамках какой-то пафосной акции, проходившей в московской гостинице «Орленок», второй концерт проходил в столичном ДК АЗЛК. От концерта к концерту Соломатин все больше сыгрывался с группой, за счет чего «Дым» звучал все профессиональнее. Правда, скептики отмечали, что музыкальный стиль «Дыма» является чересчур изощренным для страны, где примитивная ритмика и нецензурные выражения в текстах песен ценятся больше, чем умение технично играть на инструментах и качественно аранжировать музыку…

Новый 1989 год я начинал с очевидной основной задачей – записью первого своего сольного альбома: это было мечтой и необходимостью. И вправду у группы «Дым» до сих пор не было качественного представительского материала. Я везде «проходил» под маркой «бывшего крематорца», хотя мой новый коллектив играл уже совсем другую музыку…

С 3 по 8 января я – сольно – принимал участие в нескольких сборных программах в Москве, а в конце месяца выехал на шесть выступлений «Кино-рок-обозрения» в Уфу. Приехал простуженный, ужасно болело горло и поднялась температура. Памятуя о прошлогодних серьезных проблемах с горлом, хотелось отменить концерты, но подводить своих товарищей по программе не хотелось, и я поехал на первый концерт. Перед выходом на сцену я настраивал гитару в грим-уборной, как вдруг в дверь просунулась мужская голова, дыхнула перегаром и спросила:

– Ты что ли на гитаре играть будешь?

– Ну я!

– Как Юрка Шевчук?

– Нет, как я сам!..

Голова хмыкнула и скрылась, а я пошел на сцену. Уже после концерта владелец головы пришел брататься. В его арсенале была банка помидоров и бутылка водки, и, судя по его настроению, мое появление на сцене его не разочаровало…

1 февраля 1989 года группа «Дым» выступала на улице Лубянка в закрытом ДК Министерства внутренних дел (бывшего ДК КГБ). Надо же, пять лет назад они отлавливали нас и запрещали петь песни, а теперь пригласили на свое мероприятие. Странная штука жизнь, и понять ее дано не каждому!.. В конце февраля «Дым» вместе с «НИИ Косметики», под руководством Мефодия (помните историю с концертом в подвале булгаковского дома?), дали три концерта в ТЮЗе города Тверь (бывший Калинин)…

К тому времени группа «Дым» получила свой неяркий, но стабильный статус. Иногда нас стали приглашать даже солидные околофилармонические воротилы шоу-бизнеса. Так мы несколько раз играли с группой «Черный кофе», являвшейся тогда наиболее ярким фаворитом хард-роковой тусовки. Один из этих концертов явился для «Дыма» серьезным экзаменом.

Выступление в ДК ЗВИ (недалеко от метро «Добрынинская») должно было состояться 26 апреля в 19 часов. Но произошла какая-то накладка, и аппаратура прибыла на площадку лишь в 20:30. Пока ее коммутировали и настраивали, стрелка часов перевалила за девять вечера. Публика все это время бесновалась в фойе Дворца культуры. В 21:30 зрителей наконец-то начали запускать в зал, как вдруг Дмитрий Варшавский (лидер «Черного кофе») поставил условие, что его группа будет выступать первой. Для менее раскрученного «Дыма» крайне невыгодно было выступать вторыми – на месте «хэдлайнера». Тем более что у «Черного кофе» «покатило», и их отделение растянулось на полтора часа вместо планировавшихся 40 минут. Когда Варшавский со товарищи покинули сцену, в зале творилась истерика. И именно в этот орущий, разгоряченный зал предстояло выходить с нашей отточенной, но гораздо более флегматичной, а значит и более холодной программой. В той ситуации это было похоже на самоубийство. Но главное умение музыканта (да и любого артиста) состоит в том, чтобы суметь подчинить себе любой зал, независимо от его состояния.

Мы вышли, прямо при публике чуть подстроились. Пара обезумевших фанов Варшавского у самой сцены продолжали орать: «Чер-ный ко-фе!». Мы, стараясь не обращать на них внимания, начали вступление первой песни, и тут же стихли вопли, а бесновавшаяся публика во время исполнения первой же песни всецело обратилась в глаза и уши. Продуманность и сыгранность музыки захватили их, и второе отделение прошло не хуже первого…

В апреле «Дым», наконец, засел в студию у метро «Аэропорт». Работа продолжалась почти три месяца, правда мы несколько раз отвлекались на концерты (за это время состоялись гастроли «Дыма» в Алма-Ате, концерты в Зеленограде и Москве). И все же к осени стартовый альбом группы «Дым» был сведен. Музыкальная критика восприняла его достаточно приветливо. Предложу фрагмент аннотации из музыкальной газеты «Сдвиг».

«Группа прогрессивного рока «Дым» закончила работу над первым альбомом с недвусмысленным названием «Для умного достаточно». Это новое достижение В. Троегубова после его ухода из «Крематория»… 12 песен – аккуратно сотканные композиции, чисто звучащие инструменты, вкусная игра ударника и кокетливый бас. Вокал Виктора крепок и уверен и, что радует, лишен того страдальческого и нарочито-гнусавого помпеза, что делает наш отечественный рок «совковее», чем он есть… Все 40 минут звучания формула «скрипка плюс стил-гитара» работает безотказно и создает у слушателя чрезвычайно комфортное настроение. Альбом не шкрябает по нервам после трудового дня, а проглатывается как маринованный масленок… Очень слитное, вместе с тем прозрачное, звучание альбома и постоянные завитки баса делают диск отличным тестом для вашей стереосистемы… Для умного, кажется, сказано достаточно, хотя разбирать тексты и комментировать музыку альбома можно бесконечно.

Остается добавить любопытную деталь. Рок – все же явление интернациональное, поэтому чисто русской модели его пока нет. Вот и на этом альбоме проскальзывают интонации, схожие с ранним «Джетро Талл», двойное соло, писанное внакладку, как у классического «Вишбон Эш», в целом похожая аранжировка встречается на диске Гари Шерстона – но, как водится с нашими лучшими нынешними образцами жанра, «Дым» легко превосходит каноны, смело создает свое, очень уверенное и человеческое звучание…».

Несмотря на столь оптимистические отзывы, группа «специалистов» чуть огорчила меня, сообщив, что альбому «с такими текстами» выпуск пластинки на «Мелодии» «не светит». Правда известный «писарь» Александр Агеев все же дал мне телефон музыкального редактора фирмы «Мелодия» Ольги Глушковой, которая курировала выпуск современной музыки. Я позвонил ей, не имея никаких надежд, «наудачу», и подвез пленку с фонограммой. Каково же было мое удивление, когда, перезвонив ей через месяц, я узнал, что запись прошла худсовет. Это было невероятно, и я до сих пор очень благодарен всем участникам выпуска пластинки, особенно фотографу Михаилу Грушину, сделавшему эффектную обложку диска. Кстати, на лицевой стороне диска мы нагло поместили лишь две надписи: русскую – «Дым» и латинскую – «Sapienti Sat» («Для умного достаточно»). Но в магазинах эта пластинка появится лишь в марте 1991, когда группы «Дым» как таковой уже не будет существовать, а я вновь буду выступать в составе «Крематория».

Так почему же прекратила свое существование группа «Дым»?

Мой ответ на данный вопрос кому-то может показаться отговоркой. И начну я издалека. Дело в том, что в нашей стране карьера групп, пытавшихся играть более техничную музыку с инструментальным уклоном, всегда заканчивалась крахом. Может быть, такова потребность русского уха в том, что у нас называют «словом», но основная масса отечественной публики почему-то всегда с большим вниманием относилась к текстам песен, нежели к музыке и уж тем более к аранжировке. Еще в середине 70-х великолепная московская арт-роковая группа «Високосное лето», легко оттеснявшая в среде продвинутого в музыкальном отношении московского студенчества более широко известную «Машину времени» на второе место, развалилась, и ее ритм-секция в лице басиста Кутикова и барабанщика Ефремова пошла все в ту же «Машину». «Високосное лето», являвшееся новатором не только в музыкальном жанре, но и в своем концертном шоу, было известно в достаточно локальном кругу столичных меломанов, а «Машина», с ее так актуальными тогда текстами (положенными на приятную мелодику с достаточно примитивными аранжировками), «гремела» на всю страну. Кому доставалось слава и деньги, вы, конечно, догадываетесь сами. Только не воспринимайте данные размышления как критику Макаревича и его «Машины». Они играли ту музыку, что была симпатична им, а потому – честь им и хвала…

Но вернемся к нашему анализу. Оставшиеся без ритм-секции лидеры «Високосного лета» гитарист Александр Ситковецкий и клавишник Крис Кельми организуют самую известную в СССР и России арт-роковую группу «Автограф». Казалось, у этой команды было все. Десять лет последующей успешной музыкальной деятельности, пластинки и компакт-диски, концерты в дворцах спорта и гастроли за рубеж, победы на нескольких международных фестивалях и даже выступление на всемирном шоу «Live Aid». Да и поклонников у «Автографа» было предостаточно. Не было лишь любви широкого зрительского круга, попеременно готового «западать» и на «Машину времени», и на «Аквариум», и на «Наутилус». В «Автографе» появились моральные проблемы – все делалось вроде бы правильно, а результат не являлся максимальным. В попытках справиться с ситуацией группа меняла состав и даже стиль, но это ничего не дало. Феноменально, но коллектив великолепных инструменталистов с развитым музыкальным мышлением и явным композиционным талантом не добился популярности, которую обрели наиболее известные группы, строившиеся по принципу: лидер (он же автор песен) + аккомпанирующий состав. И это было проявлением российского менталитета, с его тягой к песне как идее и полным пренебрежением к форме исполнения этой идеи. «Автограф», по большому счету, не являлся «русской» группой. Как не являлся носителем понятной русскому менталитету музыки классный свердловский коллектив «Урфин Джюс», уступивший лидерство гораздо более примитивному «Наутилусу». Как не являлась «своей» для «широкого слушателя» исполнявшая почти арт-рок группа «Дым», явно менее понятная слушателю, чем игравший лобовую музыку «Крематорий»…

Как и в случае с «Автографом», появились проблемы внутри коллектива, способного сочинять и исполнять высококлассную музыку, но не сумевшего понять, почему такая музыка нужна лишь единицам? В итоге к новому, 1991, году мы подошли опустошенными. Мы сильно выросли как музыканты и оказались непонятыми массовым слушателем. Именно массовым, так как узкому кругу по-настоящему понимающих рок-музыку людей достоинства группы были очевидны…

 

Из книги Александра Кушнира «100 магнитоальбомов советского рока».

Крематорий - Кома (1988)

сторона А

Кома

Реанимационная машина

Безобразная Эльза

Африка

Клаустрофобия

Хабибулин

Кондратий

Моя деревня (Хит-парад)

сторона В

Мусорный ветер

Гимн мертвым

Пир белых мумий

Гончие псы

Харе Рама

El final de la vida

После первых акустических альбомов и напичканного боевиками "Иллюзорного мира" Григорян и команда решили записать полноценную электрическую работу. Времена изменились. Эпоха квартирных концертов оставалась в прошлом. Один из последних значительных акустических сейшенов "Крематорий" в составе: Армен Григорян (гитара), Виктор Троегубов (гитара), Михаил Россовский (скрипка) - сыграл вместе с дуэтом Цой-Каспарян в университетском общежитии зимой 87-го года. Примерно с этого же момента "Крематорий" начинает стабильно выступать с электрической программой. Концертов становилось все больше, и параллельно росло число незафиксированных на пленку новых песен. Неудивительно, что как-то после очередного выступления Григорян сказал музыкантам: "Ребята! Давайте наконец-то сделаем нормальный альбом на нормальной студии. Иначе мы просто потеряемся".

Впервые за свою пятилетнюю историю "Крематорий" начал серьезно готовиться к записи. Менеджер Дима Бродкин обеспечил финансовую сторону мероприятия, организовав перевод денег со счетов московской рок-лаборатории на счет киностудии имени Горького, в которой планировалось осуществить запись нового альбома.

Понимая, что у группы появилась реальная возможность поработать в нормальной студии, Григорян затеял предварительную демо-запись - случай для "Крематория" небывалый. К этому моменту (осень 87-го года) из-за этических и идеологических расхождений с Григоряном "Крематорий" покинул Виктор Троегубов, основавший собственный проект "Дым". Также из группы ушел барабанщик Александр "Стив" Севастьянов ("Крематорий II", "Иллюзорный мир"), оккупировавший кресло первого секретаря Ждановского райкома комсомола. Играть на барабанах в те бурные времена ему было в лом, поэтому демонстрационка и сама "Кома" записывались под ритм-бокс.

В многовековой дискографии "Крематория" подобная компьютеризация состоялась в первый и последний раз. Ритм-бокс был собран вручную сокурсником Григоряна по Авиационному институту Алексеем Кондратьевым. Кондратьев, в честь которого и была написана песня "Кондратий", был простым русским гением-самоучкой. Неудивительно, что cконструированный им фанерный чемоданчик с пожелтевшими кнопками успешно заменял фирменный ритм-бокс. Особенно эффектно у этого агрегата, внешне напоминавшего хитроумное взрывное устройство, получались многочисленные брейки и барабанные проходы. На фоне таких звуков всевозможные "Ямахи" и "Касио" просто отдыхали.

Демо-запись Григорян делал с минимальным количеством музыкантов - вплоть до того, что сольные партии на гитаре исполнял сам. Несложно предположить, что уход двух членов группы стал для него немалым раздражителем, который, подстегивая его честолюбие, усиливал всевозможные творческие амбиции.

                                                   Крематорий-86: Виктор Троегубов, Михаил Россовский, Армен Григорян

"Играть вместе с друзьями дальше было нельзя, - вспоминает Григорян. - С ними можно пить, ходить по девочкам, но для группы это означало бы тупик. Чтобы сделать серьезный альбом, в студии нужны были музыканты, а не инженеры".

Действительно, жанр и стилистика песен будущего альбома требовали участия в записи профессиональных исполнителей с самой разной специализацией. На "Коме" присутствовали энергичные рок-н-роллы ("Африка", "Реанимационная машина"), кантри ("Хит-парад"), акустический "Кондратий", психоделическая "Клаустрофобия", хард-рок "Гимн мертвым", кришнаитская "Харе Рама", а также "Гончие псы", мелодия которой представляла компиляцию сразу нескольких композиций Doors.

"Я никогда не относился к Моррисону, как к революционеру, - говорит Григорян. - Он мне нравился и без революции - как мелодист с красивым драматичным вокалом. "Гончие псы" - это такой надгробный холмик памяти Doors".

Накануне сессии Григорян пригласил в "Крематорий" гитариста Олега Лагутина, саксофониста Александра Куницына (позднее сыгравшего на альбоме "Клубника со льдом") и скрипача Вадима Саралидзе ("Дым"), впоследствии принимавшего участие в записи альбома "Дорога в облака" группы "Браво". Следующим, весьма неординарным шагом Армена стало привлечение к процессу записи актрисы театральной студии "Арлекин" Ольги Бочаровой. Несмотря на протесты продюсирующего альбом Бродкина, это было стопроцентное попадание в цель. Бочарова пела в унисон на "Мусорном ветре", исполняла мантры на "Харе Рама" и оперные вокализы на "Клаустрофобии", томно вздыхала, кокетливо мяукала и имитировала звуки любовной вакханалии на "Реанимационной машине". В соседний микрофон подпевал ее законный супруг актер Владимир Власенко. Сдвоенный бэк-вокал семейства Власенко придавал мрачным композициям "Крематория" новую окраску, которая после выхода альбома сразу же стала предметом бесконечных дебатов.

Последней из песен "Комы" была написана "Безобразная Эльза" - по горячим следам шапочного знакомства Григоряна с Венедиктом Ерофеевым. Как гласит история, их интенсивное общение переросло в глобальную пьянку, в финальной стадии которой из аквариума у реальной девушки Эльзы были съедены все рыбки, привезенные из Японии.

"Я хорошо помню, как в каком-то коридоре Армен под гитару впервые спел "Эльзу", - вспоминает Бродкин. - Когда он ее исполнил, трудно было предположить, что это будет суперхит. То, что пел Григорян, и то, во что превращалась песня в результате совместной обработки музыкантами, были два совершенно разных произведения".

Окаймляли "Кому" скрипичные зарисовки Михаила Россовского, стилизованные под старинный реквием. Примечательно, что название финальной пьески переводилось с испанского как "конец жизни", что было созвучно испанской же надписи на лицевой стороне оригинального оформления магнитоальбома: "Смерть читает список человеческих прегрешений на этой земле". Тема коматозного состояния и смерти выглядела сквозной в альбоме, претендовавшем на роль туристического путеводителя "в царство мрачное Аида". Экскурсия по королевству белых мумий стирала границы между понятиями "красота", "любовь" и "смерть", и они представляли собой нечто неразделимое: "Моя смерть разрубит цепи сна, когда мы будем вместе".

Жемчужиной "Комы" стала композиция "Мусорный ветер", написанная Григоряном под впечатлением от одноименного рассказа Платонова. Сюрреалистический сюжет о задавленном жизнью человеке послужил основой для будущего хита "Крематория". Вскоре музыканты уже записывали "Мусорный ветер" для телевизионного клипа, который буквально вытолкнул группу из квартирных апартаментов на просторы всесоюзной популярности. Интересно, что в природе существовала еще одна версия этой композиции, записанная группой во время съемок телепередачи "Рок-мост Ленинград - Москва". Но пресловутый телемост в эфир так и не вышел (по-видимому, из цензурных соображений), а сохранившуюся фонограмму "Мусорного ветра" с удивительно красивым двухголосием Троегубова-Григоряна последний использовать на альбоме не стал.

Свою каноническую аранжировку "Мусорный ветер" приобрел непосредственно в киностудии Горького, причем памятное скрипичное соло играл не Россовский, а Вадим Саралидзе. Это был показательный момент.

Михаил Россовский, один из наиболее ярких концертных скрипачей в советском роке, очутившись в студии, начинал заметно нервничать. У него периодически возникали конфликты со звукорежиссером, который требовал от музыкантов безупречной тональной стройности. Поэтому в самый ответственный момент Григорян решил не рисковать. И если на большинстве композиций партию скрипки исполнял Россовский (плюс блестящее таперское фортепиано в "Реанимационной машине"), то в "Мусорном ветре" и "Клаустрофобии" вместо него играл Вадим Саралидзе - по его же собственному желанию не указанный ни в одной из аннотаций той поры.

                                                             Николай Шестов во время записи "Комы"

"Россовский - музыкант от бога, - говорит Григорян. - Из-под его пальцев никогда не выходили прямые ноты, но всегда выходила музыка - очень своеобразная и красивая. У Саралидзе все было наоборот. Это профессиональный музыкант в галстуке, сюртуке и с нотным станом, который умеет безошибочно воспроизвести ноты. Четкие, красивые, но все-таки ноты. Главным для нас было совместить на записи дух одного и консерваторскую технику другого".

Подобная проблема - правда, менее остро - стояла в отношении выбора гитаристов. Решена она была малой кровью: ветеран "Крематория" Евгений "Джон" Хомяков переключился на ритм-гитару, а все соло импровизационного плана исполнял Олег Лагутин.

Партию баса сыграл Сергей "Пушкин" Пушкарев, дебютировавший в "Крематории" на альбоме "Иллюзорный мир". С точки зрения Бродкина, он являлся самым талантливым аранжировщиком в группе. Фортепианное соло Пушкарева в "Гончих псах" оказалось одним из украшений "Комы".

Запись альбома осуществлял звукорежиссер Николай Шестов. Это был крепкий и опытный профессионал, который уже достаточно давно записывал саундтреки к кинофильмам всех мастей. Его "клиентами" были Эдуард Артемьев и акустические составы типа "Деревянного колеса", симфонические оркестры и джазовые диксиленды. В свое время Шестов работал дирижером в оркестре классической музыки, что служило гарантией того, что традиционной рокерской халявы с ненастроенными инструментами и нечетко сыгранными инструментальными партиями на альбоме не будет по определению.

"Кома" писалась на два восьмиканальных магнитофона Tascam в огромном просмотровом зале киностудии, причем звукорежиссерская кабина находилась на втором этаже. Сигнал "Мотор!" Шестов заменял жестами из-за стекла, напоминая в эти мгновения то ли регулировщика на перекрестке, то ли матроса с флажками на мачте. Из-за того, что студийные смены перемежались с паузами, запись растянулась на несколько месяцев и была завершена лишь зимой 88-го года.

Когда сведение было закончено, Шестов с музыкантами сделали несколько версий альбома, одна из которых оказалась перегружена шумами, добытыми в фонотеке киностудии. Так, к примеру, в "Харе Рама" звучали фрагменты оригинальной мантры, в неопубликованных "Собачьем вальсе" и "Мата Хари" блюз - лязг металлических цепей и т.п. Но Григорян, хорошо помня уроки "Винных мемуаров", от этого варианта альбома отказался, оставив лишь сигналы "скорой помощи" в "Реанимационной машине".

Любопытно, что "Кома" записывалась на киностудии имени Горького параллельно с озвучиванием фильма "Маленькая Вера", звукорежиссуру в котором осуществлял все тот же Шестов. В рабочее время он занимался "Маленькой Верой", а по вечерам записывал опусы типа "Безобразной Эльзы".

"Шестов с первых дней нашего сотрудничества искренне гордился тем, что озвучивает просто ломовой фильм, которого в советском кино еще не было, - вспоминает Дима Бродкин. - Там, мол, и трахаются, и матом ругаются, и поют песни из репертуара Любы Успенской. Он прямо искрился и пыжился от гордости, что стоит у истоков нового советского кинематографа".

После записи "Комы" Шестов еще не раз сотрудничал как с "Крематорием" ("Живые и мертвые", "Зомби"), так и с другими рок-группами: от "Тайм-аута" до "Шаха". Шестов был альтруистом и записывал "Крематорий" бесплатно. Ему очень нравилось, как продвигается работа. "В вас есть живая кровь", - говорил он музыкантам.

                                                                Фото: Олег Беликов

"Мы были бесконечно благодарны Шестову, привившему нам азы культуры звука, которой мы совершенно не владели, - вспоминает Григорян. - Мы не знали, как должна звучать бас-гитара, которую втыкали до этого исключительно в усилитель "Родина". До "Комы" у нас на альбомах были только призраки аранжировок, поскольку все сессии представляли собой дикие попойки: "Глотнул - записал - упал. Проснулся - глотнул - записал". А здесь была четкая работа, во время которой мы многому научились".

"Кома" и "Маленькая Вера" увидели свет практически одновременно. На экранах тысяч кинотеатров вовсю демонстрировалось ЭТО, а попавший в официальные хит-парады "Крематорий" стыдливо именовался как группа "Крем". Такие были противоречивые времена. Что же касается "Комы", то альбом занял одно из первых мест во всесоюзном конкурсе магнитоальбомов, проводимом журналом "Аврора", и это выглядело вполне объективно. Обвинения упрямых подпольщиков и старых волосатых фанов в резком опопсении смотрелись в тот момент архаичными и надуманными. Спорить было не о чем: состоявшая из сплошных хитов "Кома" напоминала сборник из серии "The Best" и представляла "Крематорий" как вполне состоявшийся электрический проект. Альбом отличали оригинальный звук, несомненный драйв, "натуралистические" тексты (эдакие "байки из склепа"), тонкий, но не слишком, юмор. Беззлобная социальность "Мусорного ветра" уравновешивалась бытовой сумасшедшинкой "Кондратия", веселая суета "Хит-парада" и "Хабибулина" органично контрастировала с таинственной печалью "Пира белых мумий". Этот круг можно замыкать бесконечно.

В итоге "Крематорию" удалось записать чуть ли не единственный в истории советской рок-музыки 80-х идеальный поп-альбом. Впоследствии эти композиции неоднократно переигрывались, но после "Комы" вы не вспомните ни одного реального хита "Крематория". ("Зомби", "Клубника со льдом" и "Мама, не пей, мама, это яд" - не в счет.) Однако мы должны сказать спасибо не всегда последовательному Григоряну, который, словно невзначай, сам не заметив как, вложил в сорок минут "Комы" всю свою жизнь в музыке - и прошлую, и будущую. Именно из таких эпизодов и состоит история рок-музыки.

 

НЕВИННЫЕ МЕМУАРЫ (часть II)

 

Глава I. «ВТОРОЕ ПРИШЕСТВИЕ»

В один из холодных январских вечеров 1991 года мы с приятелем сидели за бутылочкой коньячка, и разговор наш каким-то образом зашел о группе «Крематорий». Сколько сейчас ни силюсь – не могу вспомнить, почему я вдруг решил тогда позвонить Армену? Ведь мы не общались уже три года. Правда мы пару раз сталкивались в метро, да однажды на пьянке у нашего общего приятеля. Но это все были встречи из разряда: «Привет!» – «Как дела?» – «Пока!». Черт его знает, но я позвонил, и сразу попал на него. Мы поболтали о том о сем и договорились, что он перезвонит мне, и мы соберемся как-нибудь попить пивка…

Через пару недель мы встретились, причем Армен приехал не один, а с нашим общим приятелем Джоном Давыдовым, который, кстати, сыграл роль Платонова в знаменитом клипе «Мусорный ветер». Помните, именно у него в конце клипа вспыхивают руки. Джон был большим специалистом по поводу доставания (напомню: в 91-м году ничего похожего на нынешнее ларьковое изобилие не наблюдалось; у дверей немногих винных магазинов толпились огромные очереди, а вход внутрь контролировался милицией) и употребления всех видов алкогольной продукции. Пива не оказалось даже в магазине пивзавода на улице Льва Толстого, и нам пришлось переориентироваться на портвейн – в огромной очереди своим умением блеснул Джон. В общем, все сложилось как в старые добрые времена…

Не стану утомлять вас описанием всего происходившего, но вскоре вино кончилось, а в результате действия принесенной Джоном «ночной» водки все окончательно размякли и потеплели. Именно в этот момент моя жена и попросила нас с Арменом что-нибудь спеть. Она понаслышке знала, что у нас идеально сочетаются голоса, и ей не терпелось убедиться воочию, точнее, «воушию». (Я уже писал в «Невинных мемуарах», что одним из козырей раннего «Крематория», явно не дотягивающего по инструментальному мастерству, являлось сочетание наших с Арменом голосов. Можно смело утверждать, что именно двухголосие двух лидеров было визитной карточкой «Крематория» на начальном этапе существования группы.) В наших руках появились гитары и …почему-то начали мы с родной нам песни замечательной московской группы «Оловянные солдатики»:

Мы летим домой,

Спит внизу земля.

А во тьме ночной

Ждет ли кто меня?

А когда вернусь -

Разольем вино,

И тяжелый груз

Упадет на дно…

Можно сказать, что все начиналось с этой древней песенки во второй раз. Еще в до-крематорский период, где-то в 80-м году, мы с Арменом играли в группе «Атмосферное давление» и частенько исполняли на всевозможных студенческих вечерах и танцах именно эту песню «Оловянных солдатиков»…

Через неделю я позвонил Армену и сделал следующее предложение. Я хотел бы вернуться в «Крематорий», но, кроме этого пожелания, у меня имелось несколько конкретных проектов, которые я без «Крематория» осуществить не смогу, но и группа без меня реализует вряд ли. Григорян ответил, что должен все обдумать и посоветоваться с командой. Через несколько дней он перезвонил и, не упоминая о нашем последнем разговоре, предложил мне выступить на квартирном концерте. Я согласился, и 17 февраля мы втроем (Армен, я и Мишка Россовский), как в старые добрые времена, лабали на флэте известного устроителя квартирных сейшенов Вовы Перцева. Гораздо позже, уже в 1998 году, Перцев рассказал мне, что буквально за пару дней до того концерта Григорян позвонил ему и по большому секрету сообщил о том, что в концерте примет участие Виктор Троегубов. Однако говорить об этом людям, которых Перцев зазывал на квартирник, Армен запретил: «Пусть это будет сюрпризом!»… Но больше всего мне понравилась реакция Россовского, который узнал о моем соучастии в мероприятии лишь в день концерта. Мишка вообще человек уравновешенный, даже чуть флегматичный, на тему моего появления он не распространялся, так что, при известной доле фантазии, можно было бы предположить, что вообще не было этого трехлетнего перерыва, – настолько все по-прежнему слушалось в крематорской акустике. По окончании квартирника, в тот момент, когда мы с хозяевами отмечали успешно прошедшее мероприятие, Армен предложил мне записать второй голос в одной из песен записывавшегося в тот момент альбома «Зомби», а также поучаствовать в презентации одноименного альбома, которая должна была состояться на концертах 22 и 23 февраля в ДК МЭИ. Планировалось, что вначале группа проиграет вещи из нового альбома, затем с поздравлениями выступят различные группы и отдельные исполнители, после чего в бой вступлю я. Спев пару песен (один под гитару), я останусь на сцене, и… вот тут-то вновь появится «Крематорий» и состоится совместное исполнение классических крематорских хитов, из которых, собственно, и состоит финал любого концерта группы. На предложение поучаствовать в концертах я согласился, а от исполнения подпевок на альбоме «Зомби» отказался – мы еще были достаточно далеки, и подобное действие в той ситуации казалось мне преждевременным и даже лакейским.

…Несмотря на то, что все старые песни сидели в моей памяти очень прочно, исполнение их на том концерте представлялось мне делом непростым. Ведь в группе работала ритм-секция (да и гитарист), которых я никогда не слышал как музыкантов и не знал как людей. По большому счету, надо было бы репетнуть всем вместе, но по какой-то причине этого не получилось, и пришлось поступить довольно нагло – вылезать на сцену экспромтом. Надо сказать, я, вообще, сильно волновался. Новое поколение крематорской публики (читай тусовки) могло не помнить ни меня, ни моих песен с ранних альбомов. Но отступать было некуда, и после вступительных слов я запел «Посвящение бывшей подруге». Реакция публики превзошла все мои ожидания. Добрая половина зала начала подпевать, и все сразу встало на свои места. В результате концерт прошел очень здорово, что в какой-то мере решало вопрос моего присоединения к группе. Хотя на предварявшей презентацию пресс-конференции на вопрос: «Навсегда ли Троегубов вернулся в «Крематорий»?» и я, и Армен абсолютно чистосердечно ответили: «Жизнь покажет!».

Небольшим пикантным дополнением может стать следующая деталь: уже после моей окончательной адаптации в группе, выразившейся в установлении нормальных отношений со всеми ее участниками, крематорцы (не считая Армена) рассказывали, что о моем возвращении и появлении на сцене в ходе той презентации они узнали непосредственно перед началом концерта. Так что слова Григоряна о том, что ему нужно посоветоваться с группой, были всего лишь отсрочкой, взятой для принятия окончательного собственного решения. Похоже, уже за годы моего отсутствия Армен окончательно «свыкся» с ролью хозяина «Крематория», и совещаться с кем-либо не собирался. К сожалению, тогда я об этом не знал и доверчиво пошел на возрождение нашего сотрудничества, тем самым нарушив бесспорную истину: в одну реку нельзя войти дважды…

 

Глава II. «КРЕМАТОРИЙ – 91»

Сразу после первого презентационного концерта «Зомби» (22 февраля 1991 г.) директор «Крематория» Ольга Жигарева сообщила мне, что вскоре состоится выступление в подмосковной Черноголовке. Сказано это было так, будто я являюсь постоянным участником группы, которого просто ставят в известность о будущей работе. Я предпочел не задавать лишних вопросов, тем более что данное развитие событий меня устраивало. А когда после второго концерта в ДК МЭИ (23 февраля) мне вручили гонорар за оба моих появления на сцене – тем самым был поставлена точка над «i», я снова был внутри «Крематория»…

Начались рутинные будни коллектива – долгие репетиции на базе группы в железнодорожном депо в районе Ленинградского рынка. Проблемы заключались не только и не столько в появлении нового участника в моем лице. Ситуация осложнялась тем, что презентационные концерты стали последними для гитариста Виктора Осипова (записавшего альбом «Зомби»). Еще на концертах в МЭИ я обратил внимание на то, что Виктор существует автономно от коллектива, причем это выражалось даже в таких мелочах, как перекуры или походы в буфет: Осипов проделывал это в одиночестве или в моей компании, в то время как все остальные как-то кучковались между собой. Оказалось, что уход Виктора уже был предрешен, причем желание расставания было обоюдным – и группа, и гитарист надоели друг другу. Этот факт казался печальным, «Зомби» как альбом мне нравился и, по-моему, музыкально был на голову выше других пластинок, выпущенных в мое отсутствие: «Комы» и «Клубники со льдом». (Пластинку «Живые и мертвые» я не рассматриваю, так как ее по большому счету следует считать сборником, хотя часть старых крематорских хитов была переписана заново.) Но приходилось принимать сложившуюся действительность, тем более что у меня существовали и собственные музыкальные проблемы: нужно было учить неизвестные мне песни. Но работа спорилась, и это было видно невооруженным глазом. Приведу в качестве примера песню «Калигула», подпевки в которой Армен на альбоме наложил сам. Он спел нормально, и на пленке зафиксировался хороший второй голос , но стоило мне пропеть те же самые строчки, как вырисовался совершенно иной ракурс – песня усилилась равноправным вторым вокалом. Вообще, наши «двухголосые успехи» в тот момент начали склонять стиль группы в акустическую сторону, чему способствовало и отсутствие нормального электрического гитариста. 16 и 17 марта мы выступали с почти акустической программой (две акустические гитары + скрипка + бас + ударные) в полуподвальном помещении некоего Театра комедии у Курского вокзала. Набилось огромное количество народа, кто-то из фанов умудрился пролезть даже в вентиляционный люк, и концерт прошел на ура. Через неделю состоялся уже упоминавшийся концерт в Черноголовке, где мы выступали в том же составе. Спустя пару дней играли вместе с группой «Браво» в Дворце культуры Института международных отношений, причем «Браво» (с Сюткиным) выступали в первом отделении. Одновременно прошли несколько квартирников в малом составе (Армен + я + Мишка). Однако играть рок-музыку без гитариста просто невозможно, и вскоре встал вопрос о поиске подходящих кандидатов. Мои бывшие сотоварищи по группе «Дым» занимались каждый своим делом, и я предложил попробовать «дымовского» гитариста Андрея Мурашова. Армену не очень импонировали участники моего сольного проекта. Во-первых, Армен при любом удобном (и неудобном) случае подчеркивал, что ему не нравится записанная группой «Дым» студийная пластинка «Для умного достаточно». Тем не менее, когда фирма «Мелодия» выпустила этот альбом, а произошло это по стечению обстоятельств именно в марте 1991 года, я на репетиции подарил пластинки всем участникам «Крематория», сказав Армену: «Тебе не нравится, значит не нужно?», на что он моментально отреагировал: «Нет уж, давай дари!». Во-вторых, он во всем пытался разглядеть некую изощренную интригу и в предложенной мной от чистого сердца кандидатуре видел моего будущего сторонника в спорах с ним (Григоряном). Но других гитаристов на горизонте не наблюдалось, и было решено попробовать поработать с Мурашовым, тем более что по странному стечению обстоятельств он получал высшее образование в МИИГА в одной группе с крематорским барабанщиком Андреем Сараевым.

Мурашов был загружен материалом для работы. На первом этапе ему предстояло ознакомиться и «снять» около двадцати песен для концертного исполнения. Во время нашего сотрудничества в «Дыме» Андрей так или иначе сталкивался с крематорским творчеством, но реакция его была однозначно негативной. Это легко объяснялось: все его до-«дымовские» музыкальные контакты происходили с профессионалами эстрадного жанра и представителями джазовой школы, где уровень инструментального мастерства (да и аранжировок) был довольно высок. Группа «Дым» в большинстве своем состояла из профессионалов, и лишь два участника – я и первый крематорский басист Пушкин – были «любителями». Кстати, именно Пушкин однажды очень метко охарактеризовал разницу между профессионалами и любителями: «Мы (любители) на подъеме настроения играем хорошо, в других случаях – как получится или плохо; а у них (профи) всегда выходит хорошо». Конечно, все вышесказанное очень условно, и уж тем более профессионализм не зависит от количества дипломов. Но, я надеюсь, вы прочли между строк то, что я имел в виду. Итак, привыкшему к определенной исполнительской культуре Мурашову пришлось отрешиться от своих былых представлений. Хочешь большего – впрягайся сам! Надо отдать Андрею должное: без нытья и противодействия он начал скрупулезно влезать в каждую песню. Поначалу успехи не были особо заметны. Ну выучил аккорды, ну играет без ошибок – что здесь такого? Сам тоже не Джими Хендрикс! Однако постепенно Мурашов набрал обороты и вскоре созрел для концертов. 3 и 4 мая 1991 года в помещении института со страшной аббревиатурой МИИГАиК близ станции метро «Курская» он дебютировал в составе «Крематория». Правда, группа опять делала акцент на акустику, но подкрепленную не только ритм-секцией, но и жесткой гитарной подкладкой. Кстати, многие из присутствовавших на этих двух концертах отметили позитивную музыкальную роль нового сценического персонажа.

Впоследствии Григорян повсюду будет повторять странную фразу: «Мы открыли для музыки классного гитариста Андрея Мурашова!». Не совсем понятно, как совместить это с зафиксированным ранее не только на магнитной ленте, но и на диске фирмы «Мелодия» альбомом «Для умного достаточно» группы «Дым».

 

Глава III. ГОЛЛАНДСКИЕ ТЮЛЬПАНЫ – НЕ ДЛЯ ВСЕХ

Немного отвлечемся от истории «Крематория», для того чтобы совершить недельный вояж в Европу, а точнее в Голландию. Дело в том, что еще во времена группы «Дым», а именно в 1990 году, я познакомился с музыкальным журналистом крупнейшей голландской ежедневной газеты «Хет Пароол» Симоном Ван Лейвеном. После крушения Берлинской стены и падения занавеса между Западом и Востоком в нашу страну устремились многочисленные неформалы: от миссионеров-сектантов до торговцев чем угодно и рокеров. С ними двигалась целая армия журналистов, которым были заказаны материалы по поводу той или иной стороны жизни неведомой России. Симон Ван Лейвен был довольно молодым человеком – около 25 лет. Когда-то он сам играл в панк-группе, но и на момент нашего знакомства имел достаточно радикальные взгляды. Так он был ярым противником американского капитализма, и реклама любого американского товара была для него сродни изощренному обману. Он говорил: «Я никогда не пойду в «МакДональдс», чтобы не обогащать своим долларом канадских капиталистов!». Кстати, в подобном неприятии западного уклада он явно не одинок. Очень многие молодые европейцы могли бы подписаться под словами Симона. Конечно, это чисто возрастное явление, лет через десять все они станут стандартными обывателями, для коих собственное благополучие превыше всего, и о своем юношеском вольнодумстве будут вспоминать с откровенным изумлением. Пожалуй, в подобной метаморфозе и заключен смысл нормального существования развитого общества… Так вот, Симону все порядки России (тогда еще – СССР) казались неким раем, где он со своими легко конвертируемыми гульденами мог позволить себе роскошную жизнь, в то время как на родине жил отнюдь не вольготно. Увы, таков парадокс. В те времена некоторые иностранцы, влачившие в своей стране жалкое существование на небольшую ренту, переезжали в Россию, где отрывались по полной программе. Правда вскоре эта лафа закончилась, а к нынешнему моменту дороговизна нашей жизни не только «подтянулась» к среднеевропейской, но местами и вовсе обогнала Запад.

Уезжая, Симон оставил приглашение мне и журналисту Владимиру Елбаеву, с которым он непосредственно контактировал по работе. В апреле 1991 года я и Елбаев, преодолев долгие мытарства по оформлению документов, поездом выехали в Амстердам.

Первый раз выезжать в другую страну всегда волнительно. Хотя мелькающая за окнами вагона жизнь сменялась достаточно плавно – в Польше вокруг железнодорожных путей валялось столько же мусора, сколько и у наших дорог. Да и строения имели такие же блеклые, словно запылившиеся, цвета. Но чем дальше мы продвигались на запад, тем современнее становились здания и машины, наряднее люди, а с цветовой гаммой происходили и вовсе чудеса. Все казалось либо заново выкрашенным, либо только что досконально отмытым. И именно по нарастающей: Восточная Германия – чистенько, но бедновато; Западная Германия – красиво как в кино; а Голландия показалась еще совершенней и праздничней. Не стану утомлять вас стандартными путевыми заметками, остановлюсь лишь на двух моментах. Главное, за чем я ехал в Европу, – легко отгадает любой музыкант: мне нужна была новая электроакустическая гитара. Послужившая наславу ленинградская двенадцатиструнка уже отчаянно фальшивила, и ее настройкой перед концертом или записью занималась вся группа. А новый приличный инструмент купить в те времена даже в Москве было непросто, да и цена была запредельной. Так что вояж мой преследовал вполне меркантильную цель. Всеми правдами и неправдами я насобирал и назанимал 1000 гульденов (приблизительно 650 долларов), которых, по моим подсчетам, должно было хватить.

Сколько музыкальных магазинов в различных районах Амстердама я тогда облазил, знает только Володя Елбаев, вынужденный повсюду шляться со мной. Уже в первом мюзик-шопе я понял, что на нормальную гитару уйдет вся моя наличность, так что на всем остальном приходилось отчаянно экономить. У Володи, грезившего в тот момент небывалой для «совка» редкостью – компакт-диск-проигрывателем, такая покупка также досконально опустошала карман, так что по городу мы передвигались исключительно пешком, лишь в момент крайней усталости обращаясь в транспортных «зайцев». О такой роскоши, как кружка пива, мы могли, увы, только мечтать.

Думаю, многих могут удивить мои последние слова. Что за проблема в покупке кружки пива?.. Объясняется все крайне просто. Сегодняшние туристические поездки за рубеж – обыденность, доступная многим. Все уже информированы, ездили, отдыхали, знают цены. В 1991 году не существовало даже фирм, занимавшихся иностранным туризмом. Что касается кружки пива, то таковая в Амстердаме в те времена стоила ровно столько же, сколько ящик пива в Москве. Да и не было у нас свободных гульденов.

В нашем распоряжении было лишь шесть дней, раскачиваться было некогда, поэтому уже через три дня после приезда я остановил свой выбор на гитаре фирмы «Yamaha». Елбаев приобрел желанный CD-плейер, так что наши музыкальные, а одновременно материальные задачи были выполнены. Но была еще одна важная причина поездки, совсем иного характера. Дело в том, что уже в течении года шли (правда крайне вяло) переговоры о выступлении группы «Дым» в паре амстердамских клубов. Правда, в те времена интерес к России и всему российскому во всем мире уже сходил на нет, но кое-какие шансы на поездку в Голландию были. Однако к апрелю 91-го группы «Дым» – по понятным читателю причинам – не существовало. И абсолютно естественно, что во время поездки я пытался перевести все стрелки на «Крематорий». Однако Симон, прослушав привезенные мной записи «Крематория», сказал: «Если мы повесим в Амстердаме афишу группы с именем «Крематорий», на этот концерт придут только оголтелые панки и металлисты. Когда они услышат скрипку и акустическую гитару, их реакция будет резко негативной. Они сочтут, что их попросту надули. Такое выступление мы организовывать н