Марк Хатауэй купил Кейт капуччино с шапочкой взбитых сливок, сверху сдобренных шоколадной крошкой. В этот день он был в джинсах и черной куртке неописуемой элегантности и, пожалуй, больше всего напоминал французский секс-символ. Помимо этого, он выглядел очень молодо. Не то чтобы это не нравилось Кейт, но смущало — кавалер мог оказаться совсем юнцом.

— Выглядите просто потрясающе! — сказал он, как только они оказались за столиком.

— Я бы предпочла более прозаическую беседу.

— Например?

— Например, анкетные данные.

— Что, так прямо и перечислять?

— Если вы не против.

— Конечно, нет. — Марк помолчал, в уголках его губ задрожала лукавая улыбка. — Так, что мы имеем? Рост — метр восемьдесят, вес — семьдесят шесть кило, возраст — тридцать два года. Место рождения — Хирфорд. Окончил городскую среднюю школу (внеклассные занятия — певчий в церковном хоре). Потом Оксфорд, практика, снова Оксфорд. Отец умер, мать жива. Есть один брат, женатый, имеет двоих детей. Сам я холост. Жалованье хорошее, работа перспективная. Мм… что еще? Натура беспокойная. Все. Теперь ваша очередь.

— Так… — В горле стоял комок, и Кейт сухо глотнула. — Возраст — тридцать шесть лет. Не замужем. Четырнадцатилетняя дочь. Место рождения — Оксфорд. Окончила среднюю школу. Высшее образование — нет, профессиональное обучение — никакого. Родители живы, но отношений мы не поддерживаем — они ревностные католики и не одобряют тот факт, что я невенчанной восемь лет живу с мужчиной. Есть два брата, один в Лондоне, другой дальше к северу. Рост — сто шестьдесят три, вес — сорок девять. Натура беспокойная.

— Ух ты! — сказал Марк, глядя на нее во все глаза.

Подкрепив себя глотком капуччино, Кейт храбро встретила его взгляд.

— Думаю, вы понимаете, что меня интересует прежде всего, — сказал он.

— С кем это я восемь лет живу невенчанной?

— Именно так. Восемь лет — это почти брак.

— Да.

— А почему «почти»?

— Я не чувствовала, что это будет правильный шаг.

— Правильный с какой точки зрения? Моральной? Церковной? Социальной?

— Правильный во всех отношениях.

— Вы и теперь этого не чувствуете?

— Менее, чем когда бы то ни было.

— Слава Богу!

— Джеймс много старше меня… на двадцать пять лет.

— С ума сойти! Да ведь он вам в отцы годится! Не может быть, чтобы вас… — Марк поколебался, но продолжил: — Не может быть, чтобы вас не тянуло к кому-нибудь помоложе.

— Как это ни странно, не тянуло. По крайней мере восемь лет. Джеймс — это был Джеймс, а его возраст в счет не шел.

— Вы его любите?

— Любила.

— В смысле уже нет?

— Для малознакомого человека вы задаете слишком интимные вопросы.

— Но ведь я не обязан оставаться малознакомым. Мне можете задавать любые вопросы, и чем больше их будет, тем скорее мы познакомимся.

Кейт внимательно посмотрела на него. Он улыбался, но взгляд был серьезным, почти просительным.

— Расскажите все, что считаете нужным, — смягчилась она.

— Я никогда не хотел преподавать, просто не мог себе представить расставания с Оксфордом, — начал Марк, и было видно, что это не заранее подготовленная речь, что он только теперь старается уложить мысли в слова. — Вы сама из Оксфорда и знаете, что это такое: особенный мир, царство знаний. Ну так вот, я поддался очарованию Оксфорда и остался тут насовсем. В Осни у меня симпатичный домик в два этажа, места хватает, и работа не оставляет желать лучшего. Что сказать о личной жизни? Девушка, с которой я заходил тогда в пиццерию, была больше для тела, чем для души, и вообще с настоящей любовью в моей жизни напряженно. Были влюбленности, да и те во времена бурной юности. Мои предпочтения: джаз, кино и готовка… да, и в самое последнее время рыжеволосые женщины.

— Боюсь, я не смогу так разложить все по полочкам, — сказала Кейт, против воли улыбаясь. — Мне недоступен систематический подход.

— Вот и хорошо. Не нужно для меня раскладывать все по полочкам. Предпочитаю выяснить сам. Шаг за шагом. — Марк взглянул на часы. — Большая перемена на исходе, и мне пора бежать, но… — он поймал взгляд Кейт, — в понедельник у меня полдня свободных. Вы не против снова встретиться? В смысле я прошел этот тест?

Она помолчала, раздумывая. Марк поднялся, натянул куртку и склонился к ней, уперев ладони в стол.

— Ну же, Кейт, решайтесь! Нельзя все время жить с заткнутыми ушами. Пора послушать, как шумит ветер перемен.

* * *

До Северного Оксфорда Кейт пришлось ехать в переполненном автобусе. В Мэнсфилд-Хаусе она не была целую неделю. До сих пор ей не случалось так пренебрегать своими обязанностями, и сознание этого лежало на совести тяжким грузом. Кейт была уверена, что в Мэнсфилд-Хаусе снова обретет себя — в знакомом окружении станет ясно, что переоценивать нечего, что прежняя система ценностей остается в силе. Стоило бы также объясниться с Хелен.

Если бы Кейт спросили, что такое Хелен, она бы не затруднилась в ответе: сильная личность — неутомимая, целеустремленная, яркая натура. Хелен внушала восхищение тем, кто был на ее стороне баррикад, и наводила ужас на тех, кто был по ту сторону. Вечно в работе, в борьбе за справедливость, она так и не завела детей, а муж, до отвала наевшись ее отлучек, в конце концов подал на развод, навеки поселив в ней уверенность, что мужчины в принципе не способны на серьезные отношения, что это слабый пол, с которым лучше не связываться. По натуре темпераментная, с тех пор Хелен меняла любовников, предпочитая молодых и сексуально ненасытных. Как правило, очередной любовник мнил себя тем единственным и наивно верил, что ему выпал счастливый билет. Однако увлечения Хелен не длились долго, и скоро он уже ходил в шоке, не понимая, откуда обрушился удар. Почти каждый из этих бедняг какое-то время крутился вокруг Мэнсфилд-Хауса, надеясь хоть мельком увидеть предмет своего обожания, и приставал к Кейт, вопрошая, что он сделал не так. Довольно скоро она уяснила, что прямой ответ при всей своей резкости срабатывает лучше всего.

— Извини, Мэтт (Джон, Пол и так далее), ты ее просто утомил.

— Утомил?!

— Ну да.

— Господи, да ведь она неутомима!

— Только в работе.

— То есть… в смысле… я ей надоел?

— Увы.

— Я могу пойти работать! Уже не буду болтаться без дела!

— Мне очень жаль, но это ничего не изменит. Когда Хелен кто-то надоедает, она уже не может его видеть.

— Его? Речь только о нас, мужиках? Ей не надоедают эти побитые бабы?

— Нет.

— Она что, лесбиянка?

— Нет.

— Тогда я пас!

— Давно пора. Только это тебе и остается.

Кейт относилась к Хелен с большим теплом, видя в ней прирожденного лидера, совершенно неспособного быть на вторых ролях. Сама Кейт ничуть не возражала быть ведомой, получать приказы, оставаться в тени… ну, или ей так казалось в течение пяти лет. По крайней мере она могла позволить себе роскошь являться в Мэнсфилд-Хаус только по определенным дням и даже в такие дни знала, что вечером со спокойной совестью закроет за собой дверь. Отчасти именно это понуждало приходить туда как можно чаще. К тому же это было единственное, за что Кейт себя ценила, единственное, в чем по-настоящему преуспела. У нее были для этого все необходимые качества: уравновешенность, добросердечие, мягкость в общении, а главное, неисчерпаемое терпение (ведь не так просто убедить женщину бросить все, чтобы можно было начать сначала).

— Вы не знаете, каково это! — говорила очередная подопечная. — Вы не такая, вам не дано понять, что можно ценить себя очень мало, так мало, чтобы думать: я не заслуживаю ничего лучшего.

Разумеется, Кейт не знала, каково это. Откуда ей было знать после восьми лет жизни с внимательным, великодушным человеком, который уважал ее настолько, чтобы и ей внушил самоуважение. Она просто не могла представить, что такое постоянный страх.

— Вы не поверите, но это облегчение — когда тебя наконец ударят, — сказала как-то одна из женщин. — По крайней мере больше не надо ждать, что это вот-вот случится. Ожидание страшнее всего.

Кейт никто не ударил ни разу в жизни. Хелен, понятное дело, тоже, и она часто повторяла: «Поэтому мы в долгу перед теми, кому не так повезло». И Кейт разделяла эту точку зрения — не просто разделяла, а была всей душой благодарна судьбе за то, что у нее есть шанс помочь.

Однако теперь, в автобусе, уносившем ее все дальше по Вудсток-роуд, она не чувствовала былого подъема, вообще не чувствовала ни малейшего желания снова оказаться в Мэнсфилд-Хаусе. Она по-прежнему была противницей домашнего насилия, но только разумом. Точно так же и с Джеймсом: она по-прежнему ценила его за все хорошее, но больше не умела тянуться к нему душой. «Что же это у меня с чувствами? — спрашивала она себя. — Неужели совсем умерли?! Или это просто страх… но перед чем? Перед изнанкой жизни? Нет, не может быть. Я же не боялась ее раньше, почему вдруг должна бояться теперь? Старость, вот чего я боюсь до дрожи в коленках! А почему боюсь, не знаю. Знаю только, что именно это толкает меня прочь от Джеймса».

Остановка была почти у самого перекрестка Вудсток-роуд и Сент-Маргарет-роуд. Кейт помедлила на мокром тротуаре, исполненная бессмысленной зависти ко всем тем, кто остался в автобусе и ехал теперь дальше на север, к своим ничем не примечательным жизням, в которых, однако, было куда меньше путаницы и проблем. Резкие порывы холодного ветра секли ноги крошкой гравия, бросали под них обрывки бумаги. Почему-то Кейт вспомнился Марк. Тридцать два года всего-то. В тридцать два она еще чувствовала себя молодой, она была счастлива. «Дура! — со злобой подумала Кейт. — Избалованная, неблагодарная дура!» Она поправила сумку и решительно зашагала к месту своего назначения.

Мэнсфилд-Хаус встретил ее суматохой. Один из мужей: щупленький бледный мужчина, на вид непригодный даже на то, чтобы прихлопнуть муху, явился требовать назад свое семейство. По несчастливому совпадению кто-то оставил входную дверь незапертой, и он не преминул этим воспользоваться. Жену он нашел в комнате, которую она делила с другой женщиной и ее детьми. Опять-таки очень некстати она оказалась одна — заправляла постели, держа на бедре едва начавшего ходить младшенького. Начав с клятв и заверений, муж скоро перешел к угрозам, потом стал размахивать кулаками, и вот это уже сломило сопротивление несчастной женщины. Когда он тащил ее, рыдающую, вниз по лестнице, это наконец привлекло внимание остальных. Началась потасовка. Муж вцепился в жену как клещами, и чтобы его оторвать, потребовались усилия трех женщин. Все дети при этом высыпали из своих комнат и молча наблюдали за этим жутким и до слез знакомым зрелищем. Когда худосочного агрессора наконец удалось вытолкать за дверь, старший из его маленьких сыновей, совсем растерявшись, выскочил за ним, и все началось по новой.

Кейт оказалась на месте происшествия, когда муж уже сидел на тротуаре, то изрыгая проклятия и требуя немедленно выдать его «ненаглядного сыночка», то переходя на слезливый тон:

— Выходи, Пол, папочка тебя ждет! Папочка тебя не обидит! Папочка за тобой присмотрит! Папочка тебя любит!.. — И тому подобное. — Сука! — сказал он, когда Кейт проходила мимо.

В доме продолжалась суматоха. Женщины сновали вверх и вниз по лестнице, возбужденно переговаривались, спрашивали друг друга, где же Хелен.

— Кейт пришла! — крикнул кто-то.

К ней обернулось множество лиц, полных надежды и ожидания. Она стояла у самого входа спиной к двери, и они плыли, колыхались перед ней — десятки лиц, искаженных, заплаканных, бледных. Голоса сливались в один мощный гул.

— Ну что же ты, Кейт!

Вся эта живая, дышащая масса разом качнулась вперед, словно готовясь захлестнуть мир своим отчаянием, своей жалкой зависимостью от других, оглушить его воплями о помощи. Кейт еще больше вжалась в дверь.

— Кейт! Слава Богу, ты здесь! Ах, Кейт, если бы ты только знала…

Она начала слепо шарить за спиной в поисках ручки. Нашла, повернула и выскочила в открывшуюся дверь. Выброшенный муж сидел на том же месте, она чуть было рыбкой не поплыла мимо него.

— Сука! — крикнул он в ярости.

Кейт побежала со всех ног.

Беатрис Бачелор сидела в скрипучем плетеном кресле в комнате Леонарда. Ее привела Джосс — пришла на Кардиган-стрит и заявила, что Леонард Маллоу желает видеть нового друга семьи.

— Что он собой представляет, твой дядя?

— Он мне не дядя!

— Да, конечно, — усмехнулась Беатрис, никогда не упускавшая случая поддразнить Джосс за пристрастие к деталям. — Что собой представляет дядя любовника твоей матери?

— Тощий. Ужасно старый.

— Я имею в виду, как человек?

— Ну, я не знаю… старик он и есть старик. С причудами.

— Боже, как ограничен твой лексикон! Ты едва способна изъясняться. Просто тоска берет.

Джосс стерпела это. Она все терпела от Беатрис Бачелор и втайне предпочитала ее резкость добродушию, как более занимательную. Пока хозяйка повязывала шарф, Кэт мурлыкала на коленях у гостьи, время от времени впиваясь в них острыми, как иглы, когтями.

— Уй! Ай!

— На что я не могу смотреть сквозь пальцы, так это на праздность ума, — говорила Беатрис. — Образно выражаясь, твой ум весь день валяется кверху брюхом.

— А вас это бесит, — съехидничала Джосс.

— Если все, что тебе нужно от жизни, — это кого-нибудь взбесить, то ты достигла своей жалкой, ничтожной цели.

— Только не надо из-за этого со мной ссориться, ладно? — попросила Джосс, щекой прикладываясь к широколобой кошачьей голове. — Вот с дядей Леонардом можете ссориться сколько влезет. Он это любит. Наверное, как раз для этого вас и приглашает…

Но у Леонарда и в мыслях не было затевать ссору. Он пригласил Беатрис, чтобы хорошенько изучить, потому что не мог даже представить себе личность, из-за которой над виллой Ричмонд собралась такая гроза. Джеймса он отправил за фруктами, а Джосс попробовал привлечь к приготовлению сандвичей.

— Сам готовь! — был ответ.

— Ленивое, нахальное отродье! Зачем нужен женский пол, если я буду сам делать сандвичи?

Тем не менее он заковылял на кухню, где успешно извозился в масле, а стол превратил в помойку. Результатом явилась горка чудовищных уродцев, очень похожая на домик, который обрушился на всех своих жителей. Нижняя сторона тарелки тоже оказалась в масле.

— Кулинар недорезанный! — ворчал Леонард, неся наверх плоды своих усилий.

— Какой полет фантазии! — сказала Беатрис, разглядывая свой сандвич. — Как вы готовите? Сначала мажете хлеб маслом, а потом уже нарезаете?

— Когда как, — ответил Леонард, ухмыляясь с заметным облегчением.

Потому что гостья была не красавица, это еще мягко выражаясь. Можно было смело биться об заклад, что она не отличалась красотой даже в молодости. Лечь с ней в постель было, должно быть, то же самое, что с сумкой клюшек для гольфа.

Опыт Леонарда по этой части был невелик, но в молодые годы он много фантазировал насчет интересных особ женского пола, и чем больше старел, тем больше верил, что все эти фантазии в самом деле с ним случились, что он и впрямь отведал прелестей этих грудастых, нагловатых дамочек (именно такие были в его вкусе). Потому-то он мнил себя знатоком и сейчас припомнил одну из своих пассий — на деле это была пассажирка, напротив которой он как-то сидел в поезде. До того пухленькая, что на ней трещал вычурный синий костюм с золотыми пуговицами. Она даже ни разу не взглянула на Леонарда, только все читала «Ридерз дайджест» да ныряла рукой в коробку с молочным шоколадом. Это давало возможность беспрепятственно пожирать ее взглядом, что Леонард и делал, воображая под синим джерси ее костюма красный корсет, прозрачные трусики и подвязки с бантиками. Беатрис Бачелор, конечно же, никогда не носила подвязки или корсет.

— Я надеялась познакомиться также с мисс Бейн.

— Она удалилась в приют. Вернется не раньше ужина.

— Удалилась в приют?

— Для жертв домашнего насилия. Она там работает большим ухом. И подтиралкой для обделавшихся детей.

— Очень гуманно.

Леонард вгрызся в сандвич. Все, что лежало сверху, начало валиться ему на колени.

— Умм… вам известно, что Кейт не желает узаконить свои отношения с Джеймсом?

— Нет. А это необходимо?

— А как же!

— Потому что так приличнее?

— Вот еще! — фыркнул Леонард, с отвращением отряхивая брюки. — Просто, пока они не поженятся, в этом доме не будет мира.

— Вот как? — Беатрис отказалась от мысли о сандвиче и откинулась в кресле. Леонард казался ей колоритной фигурой. — Я никогда не была замужем, а вы?

— Этого только не хватало!

— Значит, ни один из нас не разбирается в вопросах брака.

— Ха! — Леонард вперил в Беатрис насмешливый взгляд. — А в чем вы разбираетесь, если не секрет?

— В старости.

С минуту он буравил ее взглядом, потом придвинулся ближе.

— И каково ваше заключение?

— Старость — подлый предатель.

— А есть в ней, по-вашему, что-нибудь хорошее?

— Крайне мало.

— Да уж, верно, — кивнул Леонард, сникая. — Я бы сказал, старость омерзительна. И страшна. Даже на меня наводит ужас. — Он снова встрепенулся. — Кстати, как раз поэтому я вас и пригласил.

Беатрис промолчала. Некоторое время синеватые губы Леонарда шевелились беззвучно, но когда он высказался, она ничуть не удивилась.

— Я хочу поговорить об эвтаназии.

Позже Леонард подстерег Кейт на кухне. Домой она вернулась пешком. Шла и шла, через весь Порт-Мидоу в его неописуемом зимнем унынии. Это не помогло, только утомило. Домой она вернулась на грани срыва.

— Угадай, кто у нас сегодня побывал!

— Ее величество королева? — процедила Кейт, пытаясь отвлечься на прикидки, что бы такое приготовить из фунта говяжьего фарша, и опасения, что в любом случае на всех не хватит.

— Мимо.

— Папа римский?

— Мимо.

— Мэрилин Монро?

— Прямо в точку! У нас побывала несравненная мисс Бачелор!

— Оставь меня в покое, а? — устало попросила Кейт. — Впрочем, что я! Ты на это не способен.

— Могу смело заверить, что опасаться тут нечего, — сообщил Леонард, склоняясь к ней. — Это в самом деле старая кошелка, и ничего больше.

— Без тебя знаю.

— Ей не откажешь в силе духа, в интеллекте и даже в кое-какой бойкости языка. При всем при том она остается чудаковатой старушенцией.

— Знаю.

— Тогда какого дьявола ты так изводишься из-за невинной дружбы Джеймса с этой старухой?

Кейт подняла измученные глаза:

— Вот именно.

Джеймс не был из тех, кто любит пооткровенничать. Человек по натуре открытый, он, однако, не любил вдаваться в личные детали, даже в отношениях с Хью предпочитая роль слушателя, кроме тех редких моментов больших потрясений (например, смерти первой жены), когда человеку нужно выговориться, освободиться от бремени сожалений или вины. Семейные неурядицы, в глазах Джеймса, не подходили под эту категорию, и он не был расположен делиться ими даже с лучшим другом. Да и что мог он сказать? Что несчастен и растерян? Что Кейт и самой ничуть не лучше? О таком можно было говорить только с ней самой, и если она не желала (или не могла) обсуждать происходящее, оставалось только ждать. Как он тосковал по Кейт! Лежал рядом с ней в постели, сидел напротив за столом — и отчаянно по ней тосковал.

«Я же люблю тебя! — хотелось крикнуть ему. — Люблю, как любил! Неужели это уже ничего не значит? Неужели этого уже не достаточно?»

Тоска лежала на плечах тяжеленной мантией и давила, давила… Порой казалось, что это и не тоска вовсе, а настоящее, большое горе. Работая над очередной статьей, слушая ученика, выполняя привычные домашние обязанности, беседуя с Леонардом или пытаясь вызвать на разговор Джосс, Джеймс говорил себе, что никто ни о чем не догадывается, что мантия, которую он носит, никому не видна и ощутить ее дано лишь ему. Тем большим сюрпризом явилось появление Хью.

Когда они уселись в кабинете, Хью разразился долгой жизнерадостной речью. Он бурлил энергией, сыпал шуточками и сиял, как начищенный медяк. Он так быстро шагал взад-вперед по травянисто-зеленому ковру, что рябило в глазах.

— Все чудесно! — говорил он. — Жизнь идет полным ходом! Работы невпроворот. После гольф-клуба был супермаркет, потом оздоровительный центр. То и другое я осилил одной левой.

Джеймс молча слушал. Внезапно Хью резко остановился прямо перед ним.

— А теперь дело за…

— За чем?

— За тобой.

Джеймс устремил на него вопросительный взгляд.

— Хочу, чтобы ты помог мне с той задумкой, помнишь? Насчет эвтаназии. В каком-то смысле все ведь началось с твоей подачи. Продюсеру идея понравилась — да что там понравилась, он в восторге! Ждет не дождется начать. Беатрис согласна. Да, и угадай, кто еще?

— Ну кто?

— Леонард!

— Леонард?!

— Он вчера мне звонил, — сообщил Хью с довольной усмешкой. — Сказал: «Можешь считать, что я перешел в истинную веру».

— Ну да, конечно, — хмыкнул Джеймс. — Ему бы только покрасоваться на экране.

— Какая разница? Так ты поможешь? Уговоришь Беатрис сделать следующий шаг — найти других желающих, лучше всего с медицинским дипломом?

— А почему ты обращаешься ко мне? Мы столько лет знакомы, и до сих пор тебе не требовалась моя помощь.

— Почему? А ты как думаешь почему? — Ответа не последовало, и Хью сказал: — Потому что нет лучшего лекарства от тоски, чем работа.

— От какой еще тоски?

— Тебе лучше знать.

— Со мной все в порядке.

— Ну, значит, и лечить тебя не от чего. Забудем о моем предложении.

— Нет, отчего же! Это очень глубокий и… мм… увлекательный проект.

— В самом деле, но речь не об этом. В дружбе нельзя только отдавать, нужно еще и принимать, а иначе это нездорово. Увидишь, все только выиграют: у меня будет крепкий тыл, у тебя будет чем отвлечься. А в конечном счете может выиграть и Кейт.

— Кейт?.. — эхом повторил Джеймс.

Несколько минут длилось молчание.

— Короче, — наконец заговорил Хью, — с этого дня ты в нашей команде. В конце концов, терять тебе нечего.

Дом Марка в Осни, весь словно пронизанный беззаботной легкостью бытия, с первого взгляда очаровал Кейт. Он стоял на Вест-стрит, фасадом к каналу, и за узкой полосой воды просматривалась луговина, чуть заметно идущая вверх, к собору Святой Фридесвиды. Из окна все это казалось игрушечным.

Первый этаж Марк сдавал молодому индусу (тот окончил колледж в Эдинбурге и только что устроился в Оксфорде в проектное бюро), а во втором жил сам, обставив одну из спален как гостиную. Когда Кейт впервые переступила порог, там вовсю хозяйничал свет: лился в окна и, отражаясь от чего только можно, омывал теплом чистенькую ультрамодную мебель, добавлял сочности в яркие тона ковров и словно вдыхал жизнь в бронзовый бюст, увенчанный бейсболкой.

— Это Робеспьер, — сказал Марк. — Куплен на толкучке за десятку.

По стенам были развешаны оттиски с картин Дэвида Хокни, вдумчивые черно-белые фотографии городских пейзажей вперемежку с мастерски подсвеченными изгибами человеческого тела, а полки (это, как правило, незатейливое обиталище книг) были стальные, серые с ярко-алым.

— Нравится? — спросил Марк, делая общий жест.

— Да, очень! — Стоя в центре комнаты, Кейт медленно поворачивалась, вбирая взглядом краски латиноамериканских орнаментов, гладкую полировку пола, всю эту строгую и одновременно яркую красоту. Это было все равно что смотреть с балкона или с палубы корабля. — Очень! — повторила она. — Здесь столько света и так легко дышится!

— Потому я и выбрал второй этаж.

— А я никогда не обставляла дом… — Кейт запнулась, внезапно поняв, до какой степени это правда. — Я имею в виду с нуля. Просто пользовалась тем, что уже сделали другие. Это не казалось таким уж важным… раньше. — Она взяла со стола индийский подсвечник — медный, витой, приятно тяжелый. — Как, должно быть, чудесно видеть, что четыре стены постепенно становятся жильем, именно таким, какое тебе, лично тебе хочется.

— Чудесно, — согласился Марк, наблюдая за ней.

— Беда в том, что я слишком суетлива. Вечно в спешке, вечно на бегу, а за мной остается только хаос. Джеймс… — Кейт помедлила, — он однажды подарил мне настенную тарелку с надписью «Только нудные женщины аккуратны», но я бы не возражала, я бы даже хотела… если бы только выпал шанс что-нибудь обустроить своими руками!

— А где вы жили раньше, до Джеймса?

— На квартире. Снимала на паях с пятью точно такими же, как я. Никто из нас даже не попытался ничего там изменить.

— Почему?

— Просто в голову не пришло. Я, например, не задумывалась о таких вещах. Важно было только одно — Джосс.

— Кто это, Джосс?

— Моя дочь. Был у меня один тип, канадец. Стоило мне намекнуть ему, что я беременна, как его и след простыл.

— Вещи кажутся важными или не важными в зависимости от того, какой это этап жизни, — задумчиво заметил Марк.

— Когда родилась Джосс, мне было уже двадцать два.

— Да, я моложе, — спокойно согласился он, — и у меня было на десять лет больше свободы.

— Я бы никогда не променяла Джосс на свободу!

— Этого я не имел в виду. Свобода может показаться важной и в зрелом возрасте. Захочется восполнить ее недостаток.

— Свобода… — повторила Кейт, пробуя слово на вкус. Взяла с дивана подушку, ярко расшитую грубыми, самобытными изображениями птиц, и прижала к груди. — Здесь у вас свободой пропитан сам воздух.

— Правда.

— Порой… — Она сделала глубокий вздох. — Порой люди так смыкаются вокруг, что невозможно дышать. Мне всегда казалось, что выслушать, поддержать и помочь — это самое малое, что можно сделать для других. Самое малое, да… только если у тебя все в порядке. В данный момент… — Она не могла продолжать и поднесла подушку к лицу, укрылась за ней.

— Я же говорю, жизнь состоит из этапов. Никому не дано оставаться одинаковым на всем ее протяжении. Мы ведь не каменные. — Марк приблизился к Кейт и взял ее за локти. — Совсем не обязательно и дальше принимать то, что уже не устраивает. Вы можете быть второстепенным лицом в пьесе о чужой жизни, но не о своей собственной. Там вы главная героиня, и у вас есть полное право влиять на сюжет. Тридцать шесть лет — это не так уж много, и уж точно не слишком много, чтобы все начать заново.

Кейт со вздохом разжала руки, подушка упала на диван. Она пристроила ее на прежнее место.

— Я хочу лечь с тобой в постель, — вдруг сказал Марк.

— Что, прямо сейчас?

— Неплохо бы.

Кейт молча встретила его взгляд, и он был восхищен полным отсутствием в ней даже намека на кокетство.

— Я не хочу тебя отнимать или присваивать, но не хочу и просто входить в твой круг знакомых. — Он обвел взглядом гостиную. — Разве эта комната не говорит о том, что я умею быть независимым, не плести паутину и не рваться в нее? — Он со смехом раскрыл объятия. — Иди ко мне, Кейт! Обещаю, ничего страшного не случится. Мы просто получим массу удовольствия.

— Нет.

— Тебя совсем не влечет ко мне?

Кейт спросила себя, что чувствует. То, что ею владело, было влечением… но не вожделением, нет.

— Ты очень привлекательный, только…

— Еще слишком рано?

— Возможно.

— Черт, как обидно! — Марк отвернулся, сжав кулаки.

— Ты для этого меня и пригласил?

— И для этого тоже, — ответил он, не поворачиваясь. — Но больше потому, что хотел показать, как живу.

— А вот этому я рада. По-моему, тебе повезло.

Он заставил себя встряхнуться и повернулся к ней:

— Чем бы ты хотела занять оставшееся время?

— Взглянуть на Осни.

— На это хватит десяти минут.

— Тем лучше, — быстро сказала Кейт, которой не терпелось уйти.

— Вот что мы сделаем: ты побродишь по Осни четверть часа, а я пока приготовлю чай. Когда вернешься, будем его пить.

— Очень хорошо. Просто прекрасно. Спасибо.

Она почти бегом спустилась по лестнице. Индус-квартиросъемщик стоял в прихожей и говорил по телефону (единственному на весь дом) с сильным шотландским акцентом, приобретенным за годы учебы. Кейт шмыгнула мимо и выскочила на улицу, другую сторону которой так очаровательно заменял канал. По поверхности, почти не тревожа ее, скользила водяная курочка, еще какая-то птица подавала голос с противоположного берега. До него было рукой подать — до травы, уже испещренной подснежниками, и еще сонных, зимних деревьев.

Пять коротких улиц Осни Кейт обошла играючи, и чем дольше бродила, тем легче становилось на душе, тем больше углублялось чувство радостного изумления. Как же так, думала она, как можно прожить в Оксфорде всю жизнь и ни разу не заглянуть дальше станции? Не иметь понятия, что в двух шагах находится совсем другой мир, что-то вроде британской Голландии: малютка-городок на берегу канала, весь из красного кирпича и расписной штукатурки, непостижимо инородный, где даже дышится иначе, легче — эдакий островок четко выраженной индивидуальности, надежно изолированный от стандартных школ, фабрик и учреждений, хотя его отделяют от них лишь ленточка воды и треугольник травы с десятком деревьев.

Кроме жилых строений, в Осни было несколько пабов, магазинчик «Всякая всячина» (сейчас закрытый), мини-маркет и молочник (он прокатил мимо Кейт на доверху нагруженном автокаре). За стеклами окон, выходивших на узкие тротуары, виднелись прелестные занавесочки, цветущие хлорофитумы, гигантские раковины, целые семейства фарфоровых фигурок. На Саут-стрит из окошка мансарды Кейт помахал ребенок; на Ист-стрит ей попался мужчина с канарейкой в клетке и французским батоном под мышкой; по Суон-стрит, совсем крохотной и ведущей к горбатому мосту через канал, прогуливалась экзотического вида дама с белоснежной чау-чау на пурпурной шлейке.

На Вест-стрит Кейт вернулась сияющей.

— Боже мой, как же здесь красиво! Как красиво! А я знать не знала, подумать только!

Чай уже дожидался ее — китайский, в чайнике с ручкой из плетеного бамбука.

— Твой Осни так отличается от Джерико… просто небо и земля! Все здесь такое легкое, чистое: вода, краски, сам воздух! В Джерико задыхаешься.

— Да, здесь чудесно, — рассеянно согласился Марк, подумал и добавил: — Я должен попросить прощения.

— Совершенно не за что, — отмахнулась Кейт, принимая дымящуюся чашечку.

— Нет, есть. Мне не следовало упоминать о постели, по крайней мере не так сразу. И уж совсем не стоило близко принимать к сердцу отказ.

— Ничего страшного, — легко сказала она, потянувшись взглядом к окну, к воде и проворно плывущей назад курочке, за которой тянулся едва заметный шлейф следа.

— Все дело в том, — голос Марка стал глуше, — что я просто не умею быть отвергнутым. Потому и тороплю события, что боюсь отказа… ну и сам навлекаю его на свою голову.

— Я тебя не отвергала, просто… просто отложила на более поздний срок.

— Да, наверное. Тебя я и не виню, только себя самого.

Некоторое время они молча пили чай.

— Пора идти, — наконец сказала Кейт, более счастливая, чем когда-либо за последние годы. — Чай был очень хорош.

— Ты придешь еще?

— Конечно.

Она прошла к восточному окну. Внизу был миниатюрный садик, за ним другой, а еще чуть дальше виднелись задние стены домов соседней Бридж-стрит. За окнами прямо напротив молодая женщина вешала занавески.

— Марк! Посмотри-ка.

Он подошел и встал рядом.

— Видишь вон ту женщину?

— Да, и что?

— Как бы я хотела, как хотела быть на ее месте!