Операция «Купюра»

Тронина Инна

Январь 1991 года. В Ленинграде, как и во всей стране, проходят мероприятия по обмену крупных денежных купюр. Преступные группировки стремятся обменять наличные средства через декларации частных лиц, которые официально имеют большой заработок. В это же время погибает художник Фёдор Гаврилов – он задушен в своей мастерской. Группа, состоящая из сотрудников КГБ, ОБХСС и отдела борьбы с организованной преступностью, пытаются обнаружить и перекрыть каналы незаконного обмена денег. Расследование убийства Гаврилова, связанного с преступниками, выводит их к цели…

 

Глава 1

По сравнению с сырым мраком подъезда пасмурный день малоснежной зимы казался даже слишком светлым. Глаза долго привыкали к темноте – на лестнице, накануне перегорела последняя лампочка. Грачёв освоился первым и увидел на облупленной батарее, под которой высыхала грязная лужица, двух полосатых кошек; те, как положено, гуляли в январе. Тут же, на полу, валялись вонючие бумажки, на которых кошкам из разных квартир выносили еду.

– Видно, крысы жильцов зажрали, – тихо сказал Барановский. – Того и гляди растянешься здесь – ни зги не видно…

– Оформишь производственную травму и, наконец, отоспишься. – Грачёв уже отчётливо видел лестницу с выщербленными ступенями, которая вела наверх. – И это ещё самое лучшее из того, на что мы тут можем рассчитывать.

– Не каркай, и так тошно! – Барановский, близоруко щурясь, вцепился в рукав Грачёва. Включив подсветку, он глянул на часы. – Половина третьего. Ничего, время есть.

– А ты уверен, что Гаврилов нас ждёт, и никуда не смоется? Надо было как-то по-другому с ним встречаться, а не на чашку чая приходить. Ты мог ему повестку послать, чтобы как-то посолиднее было? – Всеволод Грачёв задумчиво пожевал нижнюю губу.

– А на каком основании? Этот Гаврилов – отпетый деморосс, и лучше с ним не связываться. Поднимет скандал – якобы мы тут репрессии устраиваем в отношении него. Наши подозрения к делу не пришьёшь. Да, агентура сообщила, что он бандюкам деньги меняет. Но это пока вилами на воде писано…

Они поднимались по крутой широкой лестнице старого дома, и Барановский крепко держался за отполированные миллионами ладоней перила. Окна выходили во двор колодцем, где грохотала и рычала припозднившаяся мусоровозка. С Большого проспекта Петроградской стороны доносились сигналы машин, визг тормозов.

– По-моему, бояться его нечего – пусть он нас боится, – раздражённо возразил Всеволод. – Его политические взгляды нам до фени. Важно, что подозрения нехорошие в воздухе порхают, и уже кое-какие доказательства получены. То, что Гаврилов ярый демократ и либерал, не даёт ему права бандитам литерить. Чего ты с ним, как с благородным, в самом деле? Ну, скажет про тридцать седьмой год, так об этом сейчас только покойники не говорят. Если всё было так, как утверждает Вениамин Баринов, ему полновесный срок светит. В лучшем случае Гаврилов менял не только свои деньги. А в худшем – вообще не свои…

– А вдруг свои, Сева? – Вячеслав Барановский остановился у подоконника между четвёртым и пятым этажами. – Баринову тоже нельзя на сто процентов верить – он ведь сидел уже. Возможно, хочет отвести подозрения от себя и перенаправить их на Гаврилова. Я вообще не понимаю, как судимому такую должность доверили…

– Ну, он же при «совке» сидел, а это сейчас очень ценится, – вздохнул Грачёв. – Где мастерская Гаврилова? Здесь или выше?

– На шестом этаже, он сказал. На чердаке студия. Нужно ещё два марша пройти, а там – по железной лестнице…

– Не сказал бы, что Гаврилов очень состоятельный, судя по его мастерской. – Всеволод осмотрел грязные стены, заплёванный пол и свежую протечку на потолке. – У него в декларации девяносто четыре тысячи рублей – неужели все свои? – Грачёв достал из кармана куртки пачку сигарет «Монте-Карло», протянул Барановскому. – Кури, а то потом некогда будет.

– Однако ты с шиком живёшь! – Барановский осторожно вытянул сигарету. – Зажигалка есть у тебя? А то я последнюю спичку истратил – дома газ зажечь нечем. Спасибо! – Вячеслав склонился к язычку синеватого пламени, который вырвался из кулака Грачёва. – Давай объективно смотреть на вещи. Вижу, тебе художник не симпатичен, но и Баринов – фармазонщик ещё тот. И в то, что он нам сегодня чистую правду сказал, я сильно сомневаюсь.

– Может, и не чистую, а грязную. Но всё-таки доля истины в его словах, как ни крути, есть. Он назвал фамилию Гаврилова, даже не задумываясь. А ведь мы его в лоб спрашивали, и соображать некогда было…

– Мог и заранее заготовку сделать. Баринов – жук ещё тот, и жабры у него скользкие. – Барановский с наслаждением вдыхал дым «Монте-Карло». – Я заметил, ты только эти куришь. Интересно, почему? Вроде, снобом никогда не был, парень простой…

– Да уж, проще некуда, – хмуро согласился Всеволод. – Мы в Сочах такие – примитивные. А сигареты эти отец любил, у фарцовщиков покупал в гостиницах и ресторанах. И мне, когда я их курю, кажется, что отец рядом. – Грачёв бросил в окно короткий «бычок». – Он бы сейчас мигом из Гаврилова всё вытряс, как на духу. Честно говоря, я о таком художнике ничего слышал. Но это не довод – я вообще от искусства далёк. Надо у Сашки Минца поинтересоваться, который с моим братом вместе работает. У него сестра – художница, и соврать не даст. Но это мы сделаем чуть погодя, а пока подумаем, как оно могло быть. Моё мнение такое – Гаврилов попал на заметку кому-то, кто хочет рассредоточить свои «бабки» по декларациям легально высокооплачиваемых граждан. За те дни, что меняли деньги, таких случаев было уже много. Несколько заведующих отделениями Сбербанка попалось, в том числе и Баринов. Он работает недавно, принят, несмотря на судимость. Значит, за ним стоит кто-то очень мощный, а такие люди даром покровительствовать не станут. Не мне тебе рассказывать, короче. – Грачёв расстегнул куртку. – Ну, пошли, времени мало…

– Чаще всего сумма подавалась как выручка магазинов. – Барановский выпускал дым между грязными рамами. Из окна тянуло мозглой зимней сыростью. – Правда, в последнее время они сменили тактику.

– О репутации наших торговых точек уже и говорить не стоит. Она давно ниже плинтуса, и потому серьёзные люди не свяжутся с торгашами. Они прекрасно знают, что там будет особенно свирепствовать ОБХСС, то есть вы. А на богемного художники никто и не подумает. Кстати, расчёт верный, как считаешь? – Всеволод задрал голову вверх, шагнул к последнему маршу. – Если бы не Баринов, хрен мы нащупали бы его сегодня. Кстати, Вениамин сказал, что Гаврилов недавно продал несколько картин. Но я сомневаюсь, что на очень большую сумму…

– Сева, мне кажется, что ты, даже не познакомившись, уже возненавидел этого Гаврилова. А я думаю, что сперва надо разобраться, его выслушать. Он имеет точно такие же права, как и Баринов. К тому же, он не судим.

– Да какая разница, как я к нему отношусь? – Грачёв смотрел на окно, и в его длинных чёрных глазах отражались перекрестья рамы. – Тут может быть два варианта. Либо Баринов просто догадывается, что художник связан с серьёзными людьми, но наверняка не знает. Либо он полностью в курсе, но нам всего говорить не хочет, а просто осторожно намекает. Разумеется, с Фёдором Авксентьевичем нужно побеседовать – вдруг он быстро «поплывёт»? Надо же о нём мнение составить – в любом случае пригодится. Кстати, Слава, он очень удивился, когда ты попросил о встрече? – Грачёв двумя пальцами снял соринку с пальто Барановского. – Как тебе показалось, он заволновался? Или, может, рассердился?

Вячеслав почесал пальцем свой вздёрнутый, в мелких веснушках, нос.

– В том-то и дело, что не удивился и не разозлился! Он как будто ожидал моего звонка. То есть знал, что им займутся… Похоже, ты прав, и рыло у художника в густом пуху. Но я не могу сказать, что Фёдор Авксентьевич был спокоен. Скорее всего, он испугался, но отказываться от встречи не стал…

– Ну, испугаться он мог просто потому, что мы из карательных органов, – предположил Грачёв. – А эти демократические активисты только на словах такие смелые…

– Сева, у меня сложилось впечатление, что он даже хотел бы с нами увидеться. Но, в то же время, явно кого-то опасается. Просит, что бы не приезжали на казённой машине, зашли не с Большого, а с Пушкарской. Значит, не хочет, чтобы нас у него застали, или хотя бы заподозрили в чём-то. Похоже, за ним действительно могут следить, иначе кого художнику бояться? Он не сидел, «по понятиям» не жил. И клятв никому не давал – по крайней мере, до последнего времени.

– Ладно, пошли! Заговорились мы с тобой… – Грачёв стал быстро подниматься лестнице. – Не знаю уж, как его заарканили. Я слышал, по-разному подъезжают к таким людям, которые могут легально много «бабок» отмыть. Кому в долг дают, кому обещают солидную комиссию, с кем просто в дружбу входят. Хотелось бы, конечно, спросить у него, как на удочку попался…

Барановский достал расчёску, прилизал вьющиеся штопором рыжие волосы. Он согнал с лица смешливое, даже плутоватое выражение и надел скучную, казённую маску. Всеволоду забавно было смотреть на это превращение, и сейчас губы его дрогнули в улыбке.

Но внезапно благодушное настроение сменилось тревогой, даже опаской. Если у Гаврилова такие связи, как намекал Баринов, не нужно было идти к нему вдвоём, да ещё без оружия. С кем он работает – с рэкетирами, скокарями, спекулянтами? А вдруг они и сейчас там, а Гаврилов заманивал «легавых» в западню? Славка – следователь из ОБХСС, и «ствол» ему не положен. А вот он мог бы прихватит пистолет, и не только табельный…

Ещё никто не знал, что Грачёв совсем недавно сам совершил правонарушение – приобрёл в личное пользование итальянский пистолет. Продавец сказал, что оружие с ртутными пулями. Но что это значит, сам толком объяснить не мог. Вроде бы они при выстреле становятся ядовитыми, потому что ртуть сильно нагревается. Что там изобрели итальянские мафиози, трудно сказать, но выбора особого не было. Этот пистолет стоил дешевле пятитысячного «Бульдога», и Всеволод взял его.

Ему давно уже надоело ходить по улицам без защиты. Но пока ещё оружие с собой ни разу не брал – опасался. Ни одна живая душа про пистолет не знала. А ведь на него ушли все сочинские переводы, которые посылала мать. Он давно просил помочь деньгами, потому что питаться приходилось в основном с рынка. Тех продуктов, что выдавали по талонам, хватало всего на несколько дней.

Мать и старшая сестра Оксана в Сочи не бедствовали – имели сад, огород, торговали на базаре, летом пускали курортников. Конечно, они при случае захотят узнать, какую же обновку захотел для себя Севочка, раз попросил сделать солидный перевод. Машина, «Жигули» пятой модели тёмно-фиолетового цвета, перешла к нему от отца. И он с неё каждую капельку стирал, берёг, по гайке перебирал, потому что это было память, а не просто «тачка».

Женщинам, конечно, про пистолет говорить нельзя – всё равно не поймут. Надо сказать, что деньги пошли на кооператив – в конце концов, правдоподобно. Если он будет жив, тем дело и кончится – сколько можно жить из милости у чужих людей? Несмотря на то, что в четырёхкомнатной квартире напротив «Ленфильма» Всеволод был законно прописан, он даже в мыслях не собирался её разменивать. Площадь эта должна принадлежать семье Ковалевских-Ольхиных, которая из поколения в поколение проживала здесь – и во время революции, и в блокаду.

Всеволод жил там с мачехой, её матерью и сводной своей сестрой – Дарьей. А раньше было их пятеро – пока отец не погиб в авиакатастрофе. Интеллигентная семья пригрела ребёнка, которого другие не пустили бы на порог. И он помнил их доброту, не посягал на то, что по праву ему не принадлежало. Пусть Дашка остаётся здесь, а он найдёт возможность отъехать. Может, в третий раз женится удачно, на женщине с жилплощадью…

Мачеха, Лариса Мстиславна, её мать Валентина Сергеевна – родные ему люди, пусть и не по крови. А о Дашке и говорить нечего – они буквально на одно лицо. Пусть все будут счастливы, и не думают о его проблемах. Два брака Грачёва распались отчасти и потому, что негде было жить. А он не хотел стеснять мачеху, и уходил сначала к одной жене, потом – к другой.

А в первом браке, ясное дело, тесть и особенно тёща, лезли с нравоучениями. Всеволод, в свою очередь, особой церемонностью не отличался, и разговаривал с ними так, как было принято в Сочи на базаре. Во второй раз не повезло по другой причине – отец жены, настоящий глава семьи, погиб на рыбалке, и дальше всё пошло наперекосяк. На память о тех славных днях в его паспорте остались четыре штампа – по два о браке и о разводе. Вот у Славки Барановского супруга нормальная, самостоятельная, родителям своим в рот не смотрит. Они живут в смежной «двушке» на Омской улице вместе с двумя детьми – и сами себе хозяева…

– Ну вот, его дверь! – Вячеслав тронул рукой в перчатке железную ручку. – Надо позвонить, он откроет. Глянь, я не вымазался? Тоже мне, обитель искусства – шаг в сторону, и ты по уши в дерьме!

– Ничего не вижу, – признался Грачёв. – А у меня как? Порядок?

– Ты даже слишком нарядный для этой трущобы, – сделал ему комплимент Барановский.

– Интересно, художники специально такие места ищут для мастерских? Им это стимулирует творческий процесс? – Грачёва передёрнуло от отвращения. – Слав, звони, и говори с ним сам. Думаю, у тебя это лучше выйдет.

– Только ты не горячись, не пугай его, – предупредил Барановский. – А то язык проглотит, и хрен потом восстановишь контакт… Даже если он действительно с бандитами или спекулянтами работает, не стоит в стену его вмазывать. Прижали, наверное – они это могут…

– Прижали! Тоже, барышня непорочная! – процедил Грачёв. – Сообщать надо, куда следует!..

Барановский позвонил, и за дверью раздалось дребезжание. Внизу, у входа, раздались чьи-то гулкие шаги и кошачий вой. Вячеслав давил на кнопку, но дверь никто не открывал. После второго звонка в мастерской залаяла собака. Вернее, она даже не столько тявкала, сколько выла, и от этих звуков Всеволод с Вячеславом насторожились.

– Слушай, чего псина воет? – Грачёв наморщил лоб и прищурил глаза. – Ты замечаешь, что она очень странно скулит? Если собака там одна, то где хозяин?

– А ты как в воду глядел, – признался Барановский. – Получается, Гаврилов назначил встречу, а сам сбежал? Мы договорились на три, и сейчас остаётся всего одна минута. Но он не может надолго собаку оставить – её кормить, выводить надо. А на короткое время смываться – только себе вредить…

– Говорил я тебе – нечего сопли разводить! – как всегда, с пол-оборота завёлся Всеволод. – Презумпция невиновности – голубая мечта, нечто вроде коммунизма. Надо исходить из реальных обстоятельств, и не доверять таким типам!

Грачёв теперь позвонил сам и долго не отпускал кнопку. Собака бегала с той стороны деревянной двери, совсем близко, потому что слышно было царапанье её когтей. Она возмущалась вяло, больше выла и скулила, почти плакала.

Грачёв побелел от бешенства, и скулы его прорисовались чётче. Откинув со лба прядь иссиня-чёрных волос, он присел на корточки, попробовал заглянуть в замочную скважину. – Ни хрена не видно… Чего делать будем? Не зря же шли сюда, правильно?

– Меня этот вой беспокоит, – признался Барановский. – У нас на даче, в Горьковском, так пёс выл, когда сосед умер. Будто отпевает – замечаешь?..

– Ну-ка! – Всеволод прислушался. – А и правда – что-то замогильное… Тогда нужно дверь ломать – другого выхода нет.

– Того ещё не хватало! – Барановский даже приоткрыл рот. – Мы на такой квас нарвёмся с этим! Надо хотя бы участкового позвать, понятых, как положено…

– А мы что, на помойке себя нашли? – окрысился Всеволод. – Я представляю КГБ, ты – МВД. Имеем право в экстренных случаях действовать оперативно. Вдруг там что-то происходит сейчас? А мы, пока за участковым бегать будем, упустим бандитов?!

– Да если в печать просочится, что мы вот так, самовольно, дверь ломали… – начал Барановский.

Грачёв топнул ногой и оскалил зубы:

– Ну, тогда давай, сбегаем на Исаакиевскую и спросим разрешения, можно ли дверь сломать в мастерской демократа. А то вдруг мы тут государственный переворот произведём и диктатуру установим – в отдельно взятой трущобе? Бандюг они за нас ловить будут, эти апостолы свободы?

– Они, похоже, вообще против того, чтобы бандитов ловить, – грустно сказал Барановский. – Право совершать преступления священно и неприкосновенно. – Он опять подёргал дверь за ручку. – Ну, допустим, мы решились. А как это сделать? У тебя инструменты есть? Тьфу, как домушники какие-то…

– А вот мой инструмент! – Всеволод ещё раз топнул ногой. – Значит, ты согласен? Тогда отойти!

Барановский, махнув рукой, отступил назад. И Грачёв, даже не разбегаясь, ударил блестящим остроносым ботинком в дверь повыше замка. Раздался грохот, завизжала собака, и тут же залаяла ещё одна – в квартире ниже этажом.

– Ох, про псину-то совсем забыли! – всполошился Барановский. – Ну, ничего, вроде, отскочила…

Коричнево-чёрная такса даже не удивилась тому, что двое чужих вошли в мастерскую столь необычным способом. Собака уже не лаяла и не выла, не попыталась она и напасть за непрошеных гостей. Отбежав к распахнутым дверям, в тёмный, большой зал, где стояли подрамники с натянутыми холстами, она выжидательно посмотрела на вошедших, словно приглашая их пройти дальше.

– Славка, я сейчас дверь на место поставлю, чтобы вопросов не было, – сказал Грачёв. – А ты глянь, что там. Похоже, тут нет никого, кроме таксы. У хозяина, наверное, есть инструмент – тут уже одной ногой не обойдёшься…

* * *

Труп Гаврилова Барановский увидел с порога. Грузный мужчина кучей лежал на полу, лицом вниз, около одного из подрамников, а собака своей длинной мордой тыкалась в его откинутую руку. В нескольких сантиметрах от пальцев Гаврилова лежала кисть, и на щетине её поблёскивала ещё свежая краска.

Вячеслав, на цыпочках, стараясь не наследить, подошёл к лежащему, повнимательнее присмотрелся. Руками он, как и положено, ничего не трогал, но этого и не требовалось. Даже при свете пасмурного зимнего дня было ясно видно, что художника задушили чёрным, в синий ромбик, галстуком, от чего лицо его приобрело неаппетитный лиловый цвет, а язык вывалился наружу. Чей это галстук – художника или убийцы, Вячеслав определить не мог, и оставил этот вопрос на потом. Ясно было только одно – Гаврилов расстался с жизнью не добровольно. Самоубийцы оставались совершенно в других позах, практически никогда не использовали галстук, и не устраивали вокруг себя разгром.

Фёдор Авксентьевич был одет по-домашнему – фланелевая ковбойка, дублёная душегрейка, вельветовые потёртые брюки, заплаченные в валенки. С таким костюмом галстук обычно не носят, но убийца мог залезть в шкаф, взять его со спинки стула. Впрочем, никакого шкафа здесь нет, и стульев тоже – одни табуретки…

Барановский на всякий случай проверил у Гаврилова пульс, окончательно убедился, что тот мёртв, правда, недавно, и прошёлся по мастерской, даже в пальто поёживаясь от холода. А художник, видно, полнокровным был, жарким – только ноги берёг. По полу здесь сквозняк гуляет, и батарей нет ни одной, отметил Барановский, поглаживая несчастную собаку. Та, видимо, всё про своего непутёвого хозяина поняла, и теперь хотела приткнуться около живого, тёплого человека.

Итак, сразу видно, неряхой покойник был первостатейным, сделал первый вывод Барановский. Помещение грязное, запущенное; по углам пыль и паутина. Таким же неразборчивым, видимо, Гаврилов был и в своих контактах. Кроме того, падок был на эротику – все три начатые картины изображали голых женщин в разнообразных позах и интерьерах. У двух дам лица было не написаны, зато всё остальное изображено с величайшей тщательностью, любовно и вдохновенно. Если бы Гаврилов так свою мастерскую холил, или почти так – здесь бы блестело всё, и было тепло…

Грачёв, который всё это время возился с выбитой дверью, закончил работу и пришёл в мастерскую. Он давно всё понял, поэтому особенно не торопился и понадеялся на наблюдательность Барановского. До перехода в ОБХСС тот работал милицейским дознавателем, и около трупов провёл не один час. Знал, что нужно делать, какие факты принимать во внимание, а какие – игнорировать как несущественные.

Всеволод смахнул с рукава паутину. С сожалением осмотрел свои испачканные перчатки и подумал, что мыть здесь их нельзя, чтобы не смазывать картину. Да, похоже, и раковины нормальной у Гаврилова не было – по крайней мере, на глаза она не попадалась. А вот ящик с инструментами, к удивлению, нашёлся быстро, и Грачёв начерно приладил дверь к косякам. Потом её всё равно опечатают, но пока пусть всё будет пристойно – чтобы не было лишних вопросов.

– Следы борьбы налицо, – тихо сказал Барановский, указывая на разбросанные по полу тюбики с краской. Они частью были завинчены, частью – открыты; и один, с ультрамарином, оказался прямо под ногами Вячеслава. – Кисть в этой краске, видишь? – Он кивнул на тюбик. – Когда Гаврилова начали душить, он работал. Значит, не ожидал нападения, был спокоен. Галстук набросили сзади, но сразу дело закончить не удалось – жертва отчаянно сопротивлялась. Вон, подрамник опрокинут, беспорядок кругом…

– Да тут, наверное, особого порядка сроду не наводили, – фыркнул Всеволод, хоть ему было совсем не весело. – С чем и можно нас поздравить, Слава! Одно хорошо – он не сбежал и нас не надул. А в таком виде открыть дверь никто не смог бы… – Грачёв тяжело вздохнул, посмотрел на часы. – Но мы не зря сюда сходили, потому что первыми оказались на месте происшествия и увидели здесь всё, как было на тот момент. Кроме того, мы уже точно знаем, что Фёдор Авксентьевич не себе деньги менял. – Быстро работают ребята, ничего не скажешь! Только мы на него вышли, те сразу же подтёрли за собой. Значит, так будут поступать и с другими своими менялами, и это надо иметь в виду.

Они оба в присутствии покойного сняли свои пушистые зимние шапки, и сейчас держали их в руках.

– Что скажешь, следователь? – Всеволод зорко осмотрел мастерскую, потом глянул на Барановского. – Какие будут предложения?

– Нужно скорее вызвать милицию и объяснить, как было дело, – медленно, задумчиво предложил Вячеслав. – А то слишком подозрительно выходит – дверь выбита, хозяин задушен. Кто засвидетельствует, что это не мы? Она? – Барановский опять погладил таксу между ушами.

– Ты бредишь, Слава? – Грачёву показалось, что он ослышался.

– Ничуть! Сейчас такой психоз в народе, что поверят любому навету. Не забывай, что ты – кровавая гебня, а они все – изверги рода человеческого. Да и я – враг нынешним триумфаторам. Как же – мешаю людям бизнесом заниматься, деньги зарабатывать. Сейчас, прикинь, никто не ворует – все работают. Так это у них называется…

– Да, кстати, как раз собака – самый лучший здесь свидетель! – Грачёв тоже приласкал испуганную таксу. – С ней невозможно договориться, а убийц своего хозяина она и близко бы к себе не подпустила. Раз она с нами приветлива – мы Гаврилова не убивали. Впрочем, всё это работает, когда люди действительно хотят разобраться. А настоящие убийцы Гаврилова сделают всё, чтобы свой грех на других спихнуть, и олухам головы заморочить. – Грачёв надел шапку, и Барановский сделал то же самое. – Поэтому давай поступим так. Времени у нас мало, а работы ещё много. Поэтому, если ты чего-то опасаешься, я возьму ответственность на себя, тем более что я и ломал дверь. И что эти шизики с Исаакиевской мне сделают? В газетёнках своих ославят? Да это для меня такая честь, что ты и представить не можешь. А на большее они не способны – слабоваты, хоть и крикливы.

Барановский тем временем взял с табуретки газету, мельком осмотрел её, зачем-то понюхал, и положил обратно – «Невское время», сегодняшнее. Выписано издание на адрес Гаврилова – видишь пометку почтальона? Ящики тут внизу, так что туда, по крайней мере, Гаврилов сегодня спускался. Выходил ли он на улицу, точно неизвестно. Жаль, что на нём нет часов – как правило, по ним можно установить время смерти. Если при ударе о пол остановятся, конечно… Но тому не больше часа – краска даже не успела засохнуть. Убийство предположительно совершено для того, чтобы Гаврилов не успел встретиться с нами. А, значит, всё делалось в спешке, подручными средствами, без предварительной подготовки. Но своего они, как ни крути, добились – Гаврилов уже ничего нам не расскажет…

– Слав, смотри, какая краля! – Грачёв мотнул головой в сторону картины. – Покойник был эротоманом и фантазёром. Короче, человеком не совсем нормальным, живущим в своём собственном мире. Такие легко становятся добычей криминала.

На холсте была изображена начисто обнажённая девица в венке из роз, которая соблазнительно раскинулась на диване красного дерева. Ультрамарином Гаврилов как раз начал делать фон, и уже успел наложить несколько мазков.

– Видишь, кистью проехался до самого подрамника? – Барановский указал на холст. – В этот момент его и начали душить.

– Тогда, получается, здесь находилась натурщица?.. – Грачёв щёлкнул пальцами. – Странно. При посторонней бабе никто человека убивать не будет. Или уж тогда и её бы заделали до кучи, им это нетрудно. Но раз труп всего один, значит, девушка – из их среды. Да оно и видно – такие часто в бане с бандюками резвятся. Но я ей всё равно не завидую – сейчас не зачистили, потом опомнятся…

– Вон, видишь, диванчик этот стоит? – Барановский указал в угол. – Ну, тот, что на картине изображён!

– Давай-ка мы ещё раз всё осмотрим, пока другие не приехали. Больше всего мне хочется девушку найти, если она жива ещё…

– Понравилась, вижу? – понимающе усмехнулся Барановский. – Она как раз в твоём вкусе, правда? И столковаться с ней, думаю, просто, без долгих прелюдий.

– Сказал бы я тебе пару ласковых, да времени жалко! – отмахнулся Грачёв, но смуглые его щёки подозрительно загорелись. – Мне сейчас дело надо раскручивать, а не хренью всякой заниматься. Она что-то знать может – хотя бы о том, чем жил Гаврилов, с кем общался. Потому я и боюсь, что эту ниточку тоже обрежут, а то приведёт нас, куда им не надо…

– Вот, смотри, кавалер! – Барановский руками в кожаных перчатках взял со столика, на котором стоял телефонный аппарат, перекидной календарь. – Может, заберём? Здесь много чего интересного может быть. Да, прямо на сегодняшнем листочке что-то чиркнуто, лопни мои глаза! Лиля, 12–00. Видимо, эта дива Лиля и есть. Ага, – Барановский наклонился и вытащил из-под столика затрёпанный алфавит. – Держи, пригодится. А то ещё неизвестно, кому всё это в руки попадёт. И календарный листочек оприходуем. – Барановский сунул находку в карман пальто.

– Значит, в двенадцать часов Гаврилов был жив, как мы и думали. Сколько времени он писал свою богиню, неизвестно. Но где-то около двух его уже прикончили. – Грачёв сосредоточенно листал алфавит. – Да мы ничего противозаконного и не делаем, – на всякий случай успокоил он Славу. – Нам так и так этим делом заниматься. Гаврилов был связан с Бариновым, а он уже давно в вашей картотеке. Никуда мы от него не денемся, и всё равно придётся искать натурщицу. А, значит, лучше это сделать как можно скорее… – Грачёв замолчал на секунду, а потом вдруг хлопнул Барановского по плечу. – Славка, ты гений!

– Это почему? – подозрительно спросил тот.

– Потому что алфавит нашёл! Вот, гляди – Лиля Селедкова, как с куста. И номер её телефона. Похоже, пилить мне сегодня куда-то в Купчино…

– Да, скорее всего, нужно поторопиться, – поразмыслив, согласился Слава. – Похоже, Лиле действительно угрожает опасность. Сразу её не прикончили, чтобы не просматривалась связь между какими-то событиями, которую убийцы хотели бы скрыть. Даже если она из «малины», всё равно постараются от бабы избавиться, чтобы языком не мела…

– Надо ковать железо, пока оно горячее, – воодушевленно сказал Грачёв. Он терпеть не мог долго топтаться на одном месте. – Значит, сейчас я иду домой, благо мне тут близко, и пробиваю адрес Лили Селедковой. А ты оставайся здесь и принимай представителей власти. Разумеется, про алфавит и календарь молчи. Дверь мы сломали потому, что боялись упустить время. Ведь хозяин мог быть ещё живым, правильно? Пока будешь участкового искать и понятых, человека потерять можно. Скажи, что мы стоны слышали. Потом всё на собаку свалить можно, тут сам чёрт ногу сломит.

– Милорадову будешь докладывать? – Барановский уже прикидывал, как будет водить местных коллег за нос.

– Ну. А куда ж я без него? – Грачёв шутливо развёл руки в сторону. – На кого угодно можно плюнуть, но на непосредственного начальника – ни-ни! Кроме того, что это вообще неприлично, так ещё и помощь, скорее всего, потребуется. А с Захаром Сысоичем Горбовским мне договариваться не по рылу – это дело Милорадова. А уж если Захар заедаться начнёт, и опять Лазаря петь, тогда придётся через ихнего генерала на него давить. Всё равно никуда Горбовский не денется – организованная преступность в наличии, а у него – главные специалисты. Если замешан Баринов из Сбербанка, да и с Гавриловым оперативно расправились, как только его имя прозвучало – это не уровень коммунальной кухни. Вениамин Артёмович ведь наедине разговаривал с нами, а ТЕ откуда-то уже узнали, что он сказал. Похоже, «жучки» у Баринова в кабинете стоят, и долго ему не жить. – Грачёв тщательно застегнул зимнюю куртку, щёлкнул пряжкой пояса. – Одного они не учли, и это их погубит…

– Чего не учли? – Барановский уныло оглядывал мастерскую, где ему предстояло торчать ещё довольно долго.

– Что мы дверь сломаем так быстро. Думали, позвоним и уйдём, решим, что Гаврилов просто сбежал. А, пока разберёмся, труп завоняет, картина изменится. И непонятно будет – кто его, за что. Мы выиграли время, и нужно этим пользоваться.

– Это точно, чего уж там! – Барановский подошёл к телефону. – Тогда я звоню, а ты с Милорадовым утрясай. Участие сотрудников Шестого управления очень нам поможет. Кстати, не мешало бы галстук проверить – чей он, Гаврилова или убийцы. Это Лилия может знать…

– О'кей! – Грачёв рванулся к двери. – Обязательно спрошу и про галстук. Только ты не мычи, не мнись, а веди себя уверенно, даже нагло. Надо ещё узнать, были ли у Гаврилова родственники. Если были, пусть проверят, не случилось ли ограбления. Но это потом, главное – Лиля!..

– Как ты на батю своего похож! – восхищённо сказал Барановский. – Вот сейчас – особенно…

– Спасибо за комплимент, – улыбнулся Грачёв.

– Только солидности бы побольше, важности этакой, – добавил Барановский. – Чтоб в авторитете быть, нужно держать себя соответственно.

– На детях гениев природа отдыхает, – с горечью сказал Всеволод. – А солидность – дело наживное. Мне ведь тридцати ещё нет.

– Это я знаю, – заметил Вячеслав. – Всё ещё впереди – прекрасный возраст! К Селедковой на своей машине поедешь?

– Конечно, так будет быстрее. Да и номера служебные ни к чему там демонстрировать. Моя красавица у цветочного магазина сейчас запаркована – в гараж гонять далеко. Ну, пока, я побежал! Вечером созвонимся, я расскажу, чем дело кончилось. А что касается двери, она и так на соплях была. Я чуть мордой о пол не грохнулся, когда выбивал – думал, труднее пойдёт. Приложил больше силы, чем надо было. Там трухой всё засыпано, можешь посмотреть. Такие деньги имел, а жил, как свинья, прости, Господи! – Всеволод оглянулся на мёртвого хозяина.

– Только ты не это… Не очень горячись, – предупредил Барановский. – А то погоришь, как твой отец в Вырице. Я этот случай очень хорошо помню, потому что тогда ещё в милиции работал. Кто ему «спасибо» сказал за то, что четырёх опасных рецидивистов в одиночку обезвредил? А сколько народу спас! За блестяще проведённую операцию его чуть не уволили из органов, помнишь? И уволили бы, да он раньше погиб. Гранату, видите ли, без разрешения в избу кинул! А они и не разрешили бы никогда…

– И меня пускай увольняют! – сверкнул дикими чёрными глазами Всеволод. – Я всё равно буду делать только то, что считаю нужным. Тут ведь не только убийц Гаврилова найти надо, а ещё и каналы нелегального обмена денег отыскать. Меня, собственно, для того к вам и прикомандировали. – Всеволод надвинул колонковую ушанку до бровей. – С кем Гаврилов был связан – вот вопрос! Ну, всё, Слава, ни пуха…

– К чёрту! – отозвался Барановский и стал набирать номер.

Всеволод же, прыгая через две ступеньки, спустился во двор и осмотрелся – там всё было тихо. Шагая через лужи, прошёл на Большую Пушкарскую, и всё время косился назад, по сторонам, стараясь не упустить ни одной мелочи.

Несмотря на то, что с крыш текло, снег раскис и почти весь сошёл, в воздухе уже веяло близким морозом. Поднялся северный ветер, который сейчас был, по счастью, в спину; и сразу стало зябко. Грачёв вышел на Кронверкскую, стараясь дворами срезать путь. Жил он неподалёку – на углу Кировского проспекта и улицы Братьев Васильевых.

Около сберкассы, волнуясь и гомоня, выстроилась огромная очередь – преимущественно из старух. Грачёву она напомнила гигантскую жирную змею с неряшливой, наполовину содранной шкурой. Публика в платках и кацавейках, похоже, имела, что менять – у каждой пенсионерки в руках была набитая купюрами сумка или наволочка.

Всеволоду пришлось сойти на проезжую часть – очередь заняла весь узкий тротуар. Из интереса он заглянул через окно в зал сберкассы. Там как раз очередная бабуля выгребала вышедшую из употребления наличку из алюминиевого бидона. Грачёв между прочим подумал, что многие из этих ветеранов тоже меняют не свои деньги – за долю малую. Ну, не могло у них, живущих в городе, не торгующих на рынке, скопиться так много налички. И об этом тоже нужно сказать Милорадову, чтобы имел в виду – в любом случае не помешает.

С этими мыслями Всеволод подошёл к своему знаменитому дому, в котором до сих пор стеснялся жить. Краем глаза он проверил, велика очередь в салон мужских причёсок, и понял, что сегодня ему ничего не светит. Прикидывая, что сказать своему начальнику подполковнику Милорадову, он вошёл в подъезд.

Дома была мама Лара – так Всеволод уже давно называл свою мачеху. В последнее время никто нормально не работал – люди или меняли деньги, или стояли в длинных продуктовых очередях, или дежурили на Невском – в Гостином и в Пассаже. Туда в первую очередь завозили товары. В пятом часу вечера, из школы вернулась и Дарья, а бабушка давно уже была на пенсии. Сейчас, правда, она как раз и поехала на Невский – в доме закончились мыло и стиральный порошок. Собрав все имеющиеся талоны, Валентина Сергеевна решила купить на них что-нибудь стоящее, импортное.

Мачеха смотрела на Грачёва встревоженно, как на родного сына – возможно, из-за того самого сходства с покойным мужем, о котором сегодня говорил Барановский. Надо её предупредить, что сегодня он вернётся поздно, пусть не волнуется – просто много работы. Всеволод и до этого не баловал домашних своим присутствием, а теперь и вовсе из дому пропадёт, Но так надо, и нечего ныть. Теперь, похоже, и по ночам отдыха не будет – до тех пор, пока задание не выполнишь. А сколько времени уйдёт, один чёрт знает.

Грачёв раздумывал, брать с собой к Лиле пистолет или нет; в конце концов решил, что оружие там не помешает. Мало ли кто окажется у доступной дамы на квартире, как отнесётся к появлению чужого мужика! И хорошо ещё, если она сама жива, а то ведь с Гавриловым вон как всё вышло…

Лариса встретила пасынка у порога и взглянула на него испуганно, тревожно. В последние дни она вообще сильно нервничала, пила снотворные таблетки, всё время мёрзла и куталась в огромный серый пуховый платок.

– Сева, что с тобой? Ты весь мокрый, взъерошенный… Очень спешил? У тебя какие-то неприятности?

– Да ничего, мам Лара, обычные дела. – Он сбросил шапку и куртку на стул у двери. На вопросительный взгляд мачехи ответил: – Я сейчас снова уезжаю, причём надолго. Короче, если задержусь – не волнуйся. Мне бы только поесть немного…

– Сейчас разогрею, Севочка! – заторопилась Лариса. – Я же не знала, когда ты придёшь…

Она внимательно взглянула на Грачёва, хотела что-то спросить, но передумала. Тонкая, деликатная женщина дворянско-интеллигентского происхождения ненавидела соваться в чужие дела, выматывать людям душу своими вопросами. Но в то же время она не могла равнодушно относиться к людям, особенно к близким.

Всеволод прошёл в ванную, умылся, причесался. На всякий случай поводил по щекам электробритвой. Как он и предполагал, сестра Дарья уже вернулась из училища, и сейчас доводила до блеска первую балладу Шопена. Завтра она выступала на сцене Консерватории и очень из-за этого психовала.

– Я по твоим талонам мясо выкупила сегодня – свинину. Сварила гороховый суп, – сказала из кухни Лариса. – Симпатичный кусочек попался в нашем магазине. Месяц кончается, нужно было отоварить.

– Значит, у нас талонов больше нет? – Всеволод пытался настроиться на деловой разговор с начальником, но ему мешали звуки рояля.

– Всё подчистую истратили. – Мачеха виновато развела руками, и Всеволод только сейчас увидел, как сильно она постарела.

Ему захотелось обнять Ларису, сказать ей что-нибудь приятное, нежное, успокаивающее. Например, пообещать привезти мясо с рынка, потому что кое-какие деньги от перевода из Сочи у него ещё оставались. Но Грачёв не любил болтать попусту и решил просто взять и съездить за покупками, сделать маме Ларе сюрприз – лишь бы осталось на это время. А вот с ним, похоже, в ближайшие дни будет напряжёнка…

Всеволод уселся за свой стол, позвонил Милорадову, так и не составив никакого плана. Ладно, как пойдёт, так и ладно – начальник сам разберётся. Главное – доложить о случившемся в мастерской Гаврилова и высказать свои соображения. Лишь бы Милорадов на месте был, а то в последнее время часто в город выезжает.

Грачёву сегодня опять повезло, и шеф оказался у себя. Более того, Павел Андрианович выслушал доклад своего сотрудника молча, благожелательно, не прерывая уточняющими вопросами – значит, ему всё было ясно. Более того, его даже не пришлось просить обращаться к Горбовскому, потому что шеф сам захотел это сделать.

– Будем Шестое управление подключать – это их епархия, – быстро, как только Всеволод закончил, сказал Милорадов. – Горбовский сейчас на месте – я в столовой его видел. Если только не сорвётся куда-нибудь, поговорю с ним. В любом случае без них не обойтись, да и руководство не позволит. А ты как думаешь?

– Так же, как и вы, Павел Андрианович, – с облегчением вздохнул Грачёв, несмотря на то, что вскоре ему предстояло ехать на не проверенный адрес, где могло случиться всякое. – Убийство совершено профессионалом – раз. Гаврилова уничтожили вскоре после того, как прозвучало его имя в нашем разговоре с Бариновым – два. Таких возможностей у обыкновенных урок нет, а, значит, должны работать люди Горбовского. Ведь не один же Гаврилов им деньги отмывал, а, значит, могут появиться новые трупы. У нас в этой среде агентов нет, а без них здесь не обойтись…

– Ну, ясно, Всеволод, ты не против, – перебил его Милорадов, которому, как обычно, было некогда. – А сам что делать думаешь?

– Я хочу натурщицу найти, о которой сейчас упоминал – Лилию Селедкову. Она или присутствовала при убийстве, или ушла от Гаврилова незадолго до развязки. Но преступники, надеюсь, не знают, что мы вышли на её след. Если только они «жучки» в мастерской Гаврилова не оставили. Но это вряд ли, такая техника больших денег стоит…

Всеволод, если говорить начистоту, хотел сначала найти Селедкову и переговорить с ней, а потом уже доложить начальству. Но раз тот спросил о планах, скрывать их не следовало – мог разразиться скандал. Как и всякий начальник, Милорадов не терпел, когда действовали без совета с ним, самостийно, и пресекал такие поползновения в зародыше.

– Ты пробил её адрес? – Начальнику не пришлось ничего объяснять. – Говорил, что номер телефона взял из алфавита…

– Сейчас пробью – не проблема! – Всеволод достал из ящика стола бумагу и ручку. – Только бы с ней ничего до тех пор не сделали, а остальное-то просто. Они с Гавриловым сегодня виделись – факт. И нужно выяснить, что известно натурщице насчёт связей художника. Женщины любят всякие сплетни слушать и другим их пересказывать…

– Поезжай, Всеволод, пока след не остыл, – окончательно одобрил его планы Милорадов. – Так, сейчас у нас без десяти пять. К восьми, если всё сложится нормально, сумеешь подвезти её на Литейный? Если девушка видела каких-то знакомых убитого, она поможет составить их фотороботы. Ну, ты и сам всё знаешь, так что действуй. Подгонять тебя не надо, а придерживать я сейчас и сам не хочу. Я договорюсь с Горбовским, и до тех пор он успеет собрать ребят. Ясно?

– Так точно! – по-военному ответил Грачёв.

– Выполняй! – И Милорадов положил трубку.

* * *

Грачёв, записав на листочек бумаги адрес Лилии Николаевны Селедковой, ещё немного подумал и достал из маленького сейфа пистолет в кобуре. Потом пристроил кобуру под пиджак, поверх джемпера, и подмигнул сам себе в зеркало. Эх, знал бы Милорадов! А что делать – и о себе подумать надо. Будем надеяться, что «ствол» не пригодится, но с ним как-то спокойнее. Тем более что он там, на проспекте Славы, где живёт Селедкова, будет один, и страховать его некому…

Внутри у Всеволода, как всегда в такие минуты, словно дрожала и пела невидимая струна. Ехать, конечно, довольно долго, но всё же не на окраину, не за город. Хорошо, что видел портрет Лилии – если только это действительно она, а не другая натурщица. Знать бы, что она за птица, как поведёт себя, узнав, зачем к ней пожаловал сотрудник КГБ. Сейчас народ кругом отвязанный, может из вредности замкнуться – и не разговоришь её по-доброму. А может и испугаться – наверное, её тоже предупредили, чтобы не болтала лишнего. Жизнь каждому дорога, и потому лучше прикинуться чайником. Скажет, что ничего не видела, не знает; и придётся отваливать не солоно хлебавши.

Лариса поставила на стол глубокую тарелку с супом, сама села напротив пасынка. Придвинула к нему сухарницу с хлебом, плотнее завернулась в свой необъятный платок. Грачёв посмотрел на неё внимательнее и заметил седину в рыжих крашеных волосах, морщинки под глазами, обиженно опущенные вниз уголки когда-то свежих, сочных губ. Руки у неё были тонкие, с косточками, как у девчонки. И сейчас, как всегда, на левой – тонкое обручальное кольцо, а на правой – старинный перстень-роза чернёного серебра…

– Кушай, Сева. – Лариса сказала это машинально, не подумав, потому что уговаривать его не приходилось. Он ел так, словно голодал неделю. – Тебя с купюрами загоняли?

– Угу, – кивнул Грачёв с набитым ртом. – Я много рассказывать не буду, потому что сам ничего не понимаю. Сегодня к трупу приехал, а хотел ведь с человеком по делу пообщаться. Теперь к свидетелю надо ехать, причём срочно. Я потому и порю горячку – боюсь, что это не последнее убийство…

– О, Господи! – испуганная Лариса сжалась в комочек на табуретке. – Уже убивать начали из-за этих денег? И зачем только вообще реформу провели, не понимаю…

– Значит, нужно было. – Грачёв подчистил хлебом тарелку. – Хотели отсечь наличку, скопившуюся в теневом секторе. Так они теперь ищут людей, которые под свои декларации им деньги поменяют, не вызвав подозрений. Этот художник, которого сегодня убили, считался высокооплачиваемым. Он большую сумму мог отмыть разом, а потому, вроде, ценить его должны были. Но, видимо, рассудили, что безопасность дороже.

– Севочка, ты только будь осторожен, когда к свидетелю поедешь! – вконец перепугалась Лариса. – Прошу тебя… И не торопись, когда ешь. Ты глотаешь горячее, плохо пережёвываешь. Испортишь желудок себе, как папа. Тот тоже за всю свою жизнь нормально ни поел ни разу…

– «Кто долго жуёт, тот долго живёт!», говорит баба Валя, – напомнил Грачёв. – А я вот не считаю, что нужно гнаться только за количеством прожитых лет. О качестве тоже иногда думать надо, как ты считаешь? Вот отец до пятидесяти семи не дотянул, но разве это его как-то порочит?..

Лариса промолчала, и Всеволод пожалел о своих словах, увидев в её глазах слёзы. Он принялся за второе блюдо, рассеянно прислушиваясь к бормотанию радио на стене, и тут же опять разозлился. Сам тон передачи показался ему наглым, хамским, вызывающим, словно журналист любой ценой хотел нарваться на скандал. Ничего не понимая в сути проходящей денежной реформы, он комментировал действия правительства будто бы только для того, чтобы побольнее укусить премьер-министра, которого считал своим политическим противником.

Всеволод хотел встать и выключить весь этот бред, но постеснялся тянуться к приёмнику через голову мачехи.

Поэтому он, сморщившись, будто от зубной боли, попросил:

– Мама Лара, придуши радио!

– А что? – удивилась мачеха, вытирая глаза маленьким платочком. – Разве тебе мешает?

– Слушать уже не могу! Тут бегаешь, язык высунув, на трупы натыкаешься, сам по лезвию ходишь, а эти уроды только издеваются. Теперь вот, как я слышу, против совместного патрулирования агитируют. То бандиты всё заполонили, и по улице не пройти, то не смейте ограничивать свободу. Конечно, сами они уже в «Мерседесах», так зачем им патруль? Охраной обзавелись, и ладушки. А остальных пусть перережут всех – была печаль! Казалось бы, если сам ты закон не нарушаешь, чем тебе патруль плох?

– Сева, но ведь действительно армия не должна охранять общественный порядок! Ну, милиция – понятно. А солдаты там зачем? – Лариса понимала, что говорит это зря, и пасынка всё равно ни в чём не убедит. Но всё-таки она не могла промолчать.

– А картошку армия должна копать? А дороги строить? А завалы разбирать? По-моему, всё равно, кто тебя от бандюгана спасёт – мент или солдат. – Грачёв оставил пустую тарелку. – Спасибо, мама Лара, всё было очень вкусно. Я теперь заправился до ночи. А там, когда приду, сам себе разогрею. Ты не встречай меня, не вставай…

– Да я всё равно глаз не сомкну – у Даши же концерт завтра, – вздохнула мачеха. – Первый раз выступает перед полным залом… А вдруг провалится? Она же такая самолюбивая – как ты. Вы одинаковые совсем, не находишь? – Лариса, по новой моде, перекрестила пасынка. – Ни пуха тебе, ни пера! Будь же благоразумнее, думай сначала, а потом уже делай. Тебе же почти тридцать – научись себя сдерживать…

Всеволод улыбнулся, представив себе, что сказала бы Лариса, узнай она о сегодняшней авантюре с дверью Гаврилова. Не мешало бы, конечно, позвонить Барановскому и узнать, что сказал приехавший к трупу следователь, но времени совсем не оставалось. Всё-таки далековато жила эта сучка Лиля Селедкова; да ещё неизвестно, как долго придётся её искать.

Грачёв снова оделся, поправил под курткой пистолет. Потом придирчиво осмотрел себя в зеркале, проверяя, не выпирает ли кобура. Убедившись, что всё в порядке, он уже хотел выйти на лестницу, но сзади скрипнула дверь.

– Ты что, опять сливаешься? – Дарья, с распущенными чёрными волосами, в плюшевом халате своей бабушки, стояла в дверях. Говорила она своим обычным, по-детски капризным голосом, в котором уже пробивались новые, женские нотки.

– Тебе не всё равно? – Грачёва теперь раздражала любая заминка.

Сестра скрестила руки на груди и вздёрнула подбородок.

– Ты же клялся, что будешь завтра на моём выступлении! Или опять окажется, что у тебя дела?

Всеволод щёлкнул одним замком, потом другим:

– Не клялся, а обещал, – ворчливо поправил он. – Я не клянусь, когда речь идёт о разной ерунде. А раз обещал – выполню, коли буду жив и здоров. В чём, впрочем, сильно сомневаюсь…

Не дослушав Дашкиной гневной тирады, он выбежал на лестницу и скатился вниз, к машине. Итак, несколько дел уже сделано. Милорадов в курсе, план его одобрен, насчёт привлечения Горбовского и его ребят у них мнение общее.

Теперь вот Селедкова – кто она, что из себя представляет? Просто шлюха или преступница? Это имеет большое значение, как и то, сидела она или ещё нет. По виду, ей лет двадцать пять. Она – блондинка со стандартной фигурой, правда, изумительно красивая. Вспоминались почему-то светлые глаза с поволокой и тонкие длинные чёрные брови. Приятная, конечно, мордашка, но такими часто бывают мошенницы и воровки на доверие. Так что раскисать ещё рано.

На улице уже совсем стемнело, и на Кировском засветились окна домов, налились белым шары фонарей. Очередь у сберкассы ничуть не уменьшилась – даже, скорее, наоборот, вытянулась далеко в сторону улицы Скороходова. Другой «хвост», чуть поменьше по размерам, волновался около молочного магазина – там давали сладкий творог. Вспомнив, что Валентина Сергеевна ещё не возвращалась с Невского, где её, конечно, затолкали и заругали, Грачёв почувствовал всегдашнюю неловкость, но сделать ничего не мог. У него не было ни одной свободной минуты, чтобы хоть чем-то сейчас помочь семье.

Всеволод перебежал через узкую улочку Братьев Васильевых, подошёл к своей машине. Он открыл дверцу, достал зеркало и «дворники», заботливо расправил медвежью шкуру на водительском сидении. Отец незадолго до гибели где-то достал её, и даже не говорил, сколько отдал за неё. Настоящий белый медведь, не шуточки, и потому мама Лара всё время боится, что взломают дверцу машины, а шкуру украдут. Но, похоже, её принимают на искусную подделку и особенно не интересуются.

Всеволод включил фары и стал, оглядываясь через плечо, задним ходом выруливать на Кировский. Тот район, где проживала Селедкова, он знал весьма приблизительно. И потому собирался сначала доехать собственно до проспекта Славы. А там уже или спросить местных, или разобраться самому. Судя по всему, это уже «спальный» район, где все дома типовые, и люди каким-то чудом находят среди них свой собственный. Всеволод с двумя жёнами жил в таких районах, но привыкнуть не сумел. Он уже был избалован неповторимой архитектурной центра, и потому в крошечных клетушках блочных строений чувствовал невыразимую тоску.

Радио Всеволод включать не стал, потому что знал – ничего толкового не услышит. Он ткнул пальцем в клавишу магнитофона, попал на кассету Мирей Матье, которую оставил здесь неделю назад. Съезжая с Кировского моста, он торопливо закурил «Монте-Карло» и ещё раз подумал, что пистолет нужно подальшне прятать – не так от мамы Лары, как от сестрицы Дашки. Та, в отличие от своей матери, обожает рыться в чужих вещах, особенно если ей это запретить. Но Грачёв привык так жить – ещё в Сочи, на родине, он повадился всё прятать от родной матери, которая, не моргнув глазом, обшаривала карманы у мужа и у сына.

Грачёву приятно было жить среди культурных, образованных людей, и он изо всех сил стремился стать таким же. Непонятно только было, откуда взялась в его душе эта тяга к прекрасному, Родился и вырос он в обычной хате, где на задах кудахтали куры и гоготали гуси, а рядом хрюкал поросёнок, и копошились в клетках кролики. Мать и сестра целыми днями то хлопотали по хозяйству, то стояли за прилавком на рынке, то тараторили с соседками на лавочке, перемывая кости каждому, кто проходил мимо.

Что касается младшего сына, то Надежда Никодимовна Грачёва относилась к нему сложно. В раннем детстве она просто обожала своего угрюмого младенца, но потом пришла к выводу, что в голове у него не всё в порядке. На базар его не загонишь, по дому работает с неохотой, хоть руки из плеч растут. Ладно бы только в детстве бредил детективами, а то ведь и потом решил идти по опасной дорожке. Где бы получить прибыльную специальность, семье помогать, а потом выгодно жениться, он захотел работать в уголовном розыске, как отец. Не для того она сына рожала и растила, чтобы он погиб за непонюшку табаку! Но ведь перед глазами пример сумасшедшего папаши, который, хоть и поседел наполовину, так и не стал взрослым.

Может быть, мама Надя и отговорила бы сына идти в органы, но с тринадцати лет он с ней не жил. На суде, когда родители разводились, пожелал остаться с отцом. Мать когда прямо из здания суда отправили в больницу по «скорой» – она никак такого не ожидала. Да и отец тоже выглядел озадаченным – он уезжал в Ленинград на площадь жены и тёщи и не знал, как те отреагируют на желание взбалмошного Севки. Лариса Ковалевская была уже три месяца беременна, нужно было срочно оформлять отношения, а Михаил Иванович чувствовал себя виноватым – и перед одной семьей, и перед другой.

На суде Всеволода долго уговаривали одуматься, но он, как выражалась мать, «упёрся рогом» и настоял на своём. Без героического отца мальчишка не мыслил своей жизни. Кроме того, он очень хотел попасть в Ленинград, где не было базара, огорода, курортников и скотины в загоне за хатой. Кроме того, оттуда и до Москвы недалеко – на самолёте всего час; да и в поезде можно съездить на выходные. Это же сказка – такая возможность один раз в жизни бывает! А в Сочи что? Ну, море, пальмы, набережная, горы… Пока маленький был, этого хватало, а потом захотелось большего.

С матерью шерстью обрастёшь, отупеешь, себя загубишь. Только работай в огороде да ворочай корзины на базаре, пока она с другими торговками скандалит. Хватит, дудки, пора нормальную жизнь начинать. А у матери Оксана есть, которая не к мужу в дом ушла, а его привела к тёще жить. Вот ей и мужик готовый, чтобы хозяйство в порядке содержать. А у зятя семья многодетная, в хате и так не повернуться…

Отец тогда переводился из сочинской милиции в Ленинградское УВД, но что делать с сыном, не знал. Лариса и её мать, понятно, от такой перспективы в восторге не были, так ещё ведь и квартира была коммунальная! Две комнаты из четырёх занимали соседи, которые пришли в ужас от дурных манер приезжего мальчика. Он понятия не имел, как надо себя вести не только в культурном обществе, но и просто в городе, и потому много раз был обруган и осмеян.

Правда, Лариса с матерью приняли его тепло, за что и были неожиданно вознаграждены. Осенью семьдесят четвёртого года родилась Дарья, и их стало пятеро. Потом, одна за другой, освободились две комнаты. Из одной соседи уехали в отстроенный кооператив, а в другой умерла одинокая соседка. Отец переговорил, с кем надо, и вся квартира перешла к их семье, стала отдельной, как в незапамятные уже времена. Каким образом отцу удалось решить вопрос, Всеволод тогда даже не думал. Но потом понял, что без взятки там не обошлось. Михаил Иванович чувствовал свою вину за то, что притащил в Ленинград сына, и всемерно старался отблагодарить жену с тёщей.

Мачеха пленила пасынка сразу – культурой, тактом даже необычной, благородной внешностью. Она работала ассистентом режиссёра на «Ленфильме» – это тебе не базар! Только дорогу перейти – и вот он, волшебный мир кино. Бабушка Валя преподавала в музыкальной школе, тоже рядом с домом – её и окончила Дашка два года назад. В доме никаких курортников. Все свои – чего ещё надо?

Отец тоже был доволен таким поворотом в судьбе, и долго не верил в свою удачу. Он познакомился с рыжеволосой девушкой случайно, когда забежал на пляж искупаться после дежурства. Было очень жарко, пришлось разнимать жестокую драку с участием кавказцев, а это всегда было чревато лишними рисками. А молодая ленинградка, оказывается, всё видела, когда обедала в столовой, и обратила внимание на стройного чернявого майора, который так лихо завернул руки назад главному буяну, и выбил у него нож…

И надо же было случиться, чтобы тем же вечером они встретились на пляже! Наверное, это была судьба – по крайней мере, оба так считали. Целый год они переписывались на «до востребования», а потом Михаил Иванович несколько раз съездил к Ларисе в Ленинград. Говорил, что это обычные командировки, и семья ему верила – пока не состоялся главный, самый тяжелый разговор.

ВВсеволод понимал, что отцу, как и ему, осточертела такая жизнь. Надежда по вечерам ходила на вокзал и автобусную остановку, приводила домой проезжих – кому нужно было один раз переночевать. С этого она тоже имела дополнительный доход, от которого ни за что не хотела отказываться. Не все постояльцы попадались порядочные, захаживали и воры. Один раз увели сахарницу, где мать и Оксана прятали свои украшения, а потом – приёмник «Спидола» и отцовскую кожаную куртку. После этого Надежда стала осторожнее, но ненадолго – жадность взяла своё…

За воспоминаниями Грачёв не заметил, как проехал по Невскому, потом свернул на Лиговский. Время, конечно, было неудачное – час пик, у каждого светофора столпотворение людей, машин и общественного транспорта. Да ещё всё это в темноте питерского бесснежного вечера, в мороси и тумане. А погода менялась с каждой минутой – пока Грачёв добрался до Волкова кладбища, дождь сменился мокрым снегом, и хлопья залепили ветровые стёкла. «Дворники» монотонно качались перед глазами, сгребали бликующие капли, и от этого мельтешения заболел лоб над правой бровью.

«Жигули» пробивались сквозь снежную кашу дальше, по Бухарестской улице, до проспекта Славы. Здесь пришлось окончательно отбросить посторонние и мысли и максимально мобилизоваться – иначе можно было проскочить нужный дом. Дома были какие-то длинные, чуть ли не в полквартала, все одинаковые, да ещё без номерных знаков. Фонари светили тускло, во дворах их не было вообще, и поэтому даже с орлиным зрением Грачёва трудно было различить, какой именно корпус перед ним – второй или третий.

Наконец, ещё раз сверившись с адресом, Всеволод облегчённо вздохнул – он прибыл на место. Теперь главное, чтобы Селедкова оказалась дома, и желательно одна – без пьяной компании или чересчур любопытных родственников. Грачёв давно уде действовал на автомате, и раздумья не мешали ему двигаться чётко, быстро, бесшумно. В мгновение ока он снял «дворники» и зеркало, кинул всё на заднее сидение машины, прикрыл чехлом и запер дверцу.

Нужная дверь была распахнута, и по лестнице гулял ветер. Грачёв взбежал на крыльцо, прикрыл за собой створку и проверил, на каком этаже находится нужная квартира. Делать нечего – придётся вызывать лифт, хотя, конечно, и на седьмой этаж можно подняться мешком. Пока, вроде, всё спокойно, вокруг никого нет, и можно позволить себе некоторый комфорт.

В кабине Всеволод оказался один и тут же воспользовался этим обстоятельством. Пока поднимался, проверил пистолет, убедился, что всё в порядке, и сунул его в карман. Возможно, конечно, что делал это он зря, но всегда лучше подстраховаться – здоровее будешь. Так или иначе, но девушка эта была причастна к убийству человека, а, стало быть, требовала к себе особого внимания.

Выйдя из лифта, Грачёв быстро нашёл нужную квартиру и придирчиво осмотрел дверь. Ну, что можно сказать – жильцы не бедные, но и не зажиточные. Достаток средний – на двери хороший кожзаменитель, блестящие кнопки-гвоздики, красивая резная ручка и кнопка звонка в виде клавиши от рояля. У двери чисто, не наблёвано, не валяется мусор, не лежит пьяный – а что ещё надо для счастья? Площадка чисто выметена, даже, вроде, вымыта, лежит липкий зелёный коврик – значит, натурщица эта не бухает и не ширяется. Более того, она любит чистоту и порядок, а это уже хорошо.

За дверью явно был ребёнок – и. кажется, даже не один. Оттуда слышался топот, визг, грохот и плеск воды; похоже, дети просто играли, дурачились, потому что то и дело смеялись – звонко, от души. Получается, голышом позировала художнику не безбашенная девица, а мать, по крайней мере, двоих детей. И это тем более интересно, потому что семейные дамы редко становились моделями, даже если сохраняли фигуру после родов. Ни один нормальный муж не мог относиться к такому занятию равнодушно – значит, мужа у Лили Селедковой нет. Но это уже не имеет отношения к делу…

Грачёв позвонил, вспоминая сегодняшний визит к Гаврилову. Конечно, в этой квартире вряд ли лежит труп, раз там беззаботно резвятся малыши. Но они могут и не открыть, особенно если одни дома. И тогда придётся ждать Лилию то ли на лестнице, то ли в машине. Конечно, она не бросит ребят одних на ночь, вернётся, но вот только когда? А Милорадов просил привезти её сегодня к Горбовскому, потому что нужно как можно скорее узнать подробности о деле Гаврилова. Выйдет это, или придётся звонить начальнику и оправдываться, ссылаться на обстоятельства? Всеволод очень этого не любил, и потому решил добиться своего любой ценой.

Трель ещё не смокла, как замок щёлкнул – причём из-за двери никто ни о чём не спрашивал. На пороге стоял мальчик лет шести – симпатичный, темноглазый, с льняными кудряшками. Одет он был чисто, аккуратно – в разноцветный спортивный костюмчик, из чего Грачёв сделал вывод – Лилия о своих детях заботится, не обижает их. Но почему не научила ребёнка вести себя с посторонними, спрашивать, кто пришёл? Так и бандита, и маньяка какого-нибудь пустить недолго…

– Вы к маме? – буднично спросил ребёнок. Он грыз костяшку указательного пальца, и оттого несколько шепелявил.

– Твою маму зовут Лилия? – Грачёв не хотел, чтобы ребёнок его испугался, и потому говорил как можно более приветливо.

– Да… А вы чего так рано-то? – Мальчика, похоже, занимало только это.

Рано? Вечером? Значит, парень ждал кого-то к ночи? Но он ведь видит, что дядька незнакомый. А, стало быть, как можно ждать того, кого не знаешь? Наверное, принимает его за кого-то другого. Может, они водопроводчика приглашали или кого-то в этом роде?

– Почему рано? – Грачёв, поняв, что ребёнок его не боится, прошёл в квартиру и запер дверь. – В самый раз! Ну, давай знакомиться. Как тебя зовут?

– Костя, – серьёзно ответил мальчик и посмотрел на Грачёва уже более приветливо. – А вас?

– Меня – Всеволод Михайлович, – солидно представился Грачёв. – А мама дома?

– Нет, в магазин пошла, – Костя озадаченно смотрел на него. Грачёву казалось, что они друг друга не понимают. – Я ж говорю, что вы рано. К нам все на ночь приходят…

Пошевеливая длинными чёрными бровями. Грачёв смотрел на пацана и пытался вникнуть в смысл его слов. К ним все приходят ночью? Ну, конечно, криминальные компании гудят, как правило, до утра. Значит, эта красотка, наплевав на детей, развлекает здесь всякую шваль? Но Костя не похож на забитого и запуганного – не жмётся к стене, не дрожит, ведёт себя прилично. В то же время не крутится вокруг, не подлизывается, не напрашивается на подношения – сразу видно, нормальный мужик из него вырастет. Если, конечно, мамаша раньше его не угробит.

– Костя, мне твоя мама нужна, – объяснил Грачёв, снимая куртку и шапку. – Можно, я её у вас дома подожду?

– Заходите. – Костя толкнул дверь в большую комнату. – Она сказала, что скоро придёт.

Грачёв, войдя, по въевшейся привычке оценил обстановку, потому что это, как правило, помогало в работе. Итак, мебель стандартная, но достаточно дорогая, на полу ковёр, посреди комнаты – полированный тёмный стол. Никаких следов гулянок и пьянок – всё чисто прибрано; только валяются на полу детские игрушки. Почему-то вспоминалась Верка-Модистка из «Места встречи» – похоже, здесь такая же ситуация. С той только разницей, что Лилия Селедкова явно не бедствовала, имела какой-то солидный источник дохода – хотя бы в недавнем прошлом. Но бандиты вполне могут похаживать к ней для разных развлечений – вон и ребёнок давно привык.

Всеволод услышал за спиной возню и увидел, что на диване сидит ещё один малыш – лет двух или около. Он был похож на брата – такой же черноглазый, только с более тёмными волосами. В руках он держал игрушечную моторную лодку и смешно надувал толстые щёки. Этот бутуз был в голубом вязаном костюмчике с аппликацией на груди.

– А это – Яшка! – указал на него Костя. – Братишка мой. Он ещё плохо говорит…

– Ясно! – бодро сказал Грачёв. Почему-то он чувствовал себя неловко, хоть и пытался это скрыть. Чтобы немного остыть, он прошёлся туда-сюда по комнате, постоял у окна, глядя в тёмную пропасть двора. Там действительно почти не было огней – только летел снег.

Странная история – дети так привыкли к визитам посторонних мужиков, что и маленький не боится, даже не волнуется. Смотрит спокойно, даже заинтересованно, но, в то же время, как и старший, не лезет на руки, не напрашивается на ласку и внимание. Скорее всего, их маманя устроила бордель на дому, и дети давно с этим смирились. Вернее, не смирились даже, а просто считают, что так и надо…

Тем временем Костя, уже не обращая внимания на Грачёва, занялся с братом. Он придвинул к дивану полиэтиленовый таз, взял у Яшки лодку, завёл её и пустил по кругу. Маленький пришёл в неописуемый восторг – он пронзительно орал, хохотал и колотил ладошками по воде, от чего во все стороны летели брызги.

– Костя, а что, дядьки сюда к вам часто ходят? – не удержался от щекотливого вопроса Грачёв. Конечно, ему до этого дела нет и быть не может, но сейчас была важна любая мелочь.

– А каждый день, – невозмутимо ответил мальчик. – И двое бывают тоже. Сначала один с мамой спит, а потом и другой приезжает. Она нас на ключ запирает в комнате…

– Интересно, – вполголоса сказал Всеволод и потрепал Яшку по голове. – А запирать-то вас зачем?

– Чтобы не бегали тут и им не мешали, – обстоятельно разъяснил Костя.

Грачёв хотел ещё что-то добавить, но в это время услышал, что в замке входной двери поворачивается ключ. Костя уже хотел броситься в переднюю, но Всеволод взял его за локоть и остановил.

– Погоди-ка… Посиди пока здесь.

– Почему? – Мальчик, тем не менее, подчинился. Он держал в руках лодку, и с неё на ковёр капала вода.

– Костик, сумку возьми! – приятным звонким голосом крикнула женщина из прихожей. – Ты где там застрял?

Грачёв, опередив мальчишку, вышел из комнаты, и женщина испуганно вскрикнула. Этого человека она явно не знала и не ждала на ночь, и потому в панике чуть не выскочила обратно на лестницу. Продуктовую сумку мать семейства уронила на пол, но, похожа, там ничего не разбилось.

– Спокойно, гражданка, всё в порядке! – весело сказал Грачёв и достал удостоверение. – Никто вас не скушает. Наоборот, я хочу вам помочь – чтобы это не сделали другие…

Лиля Селедкова на портрете была очень похожа – только эта, живая, была одета. В «дутом» светлом пальто, в шапке из чернобурки и коротких итальянских сапожках, она выглядела не жрицей разврата и не хозяйкой притона, а самой обычной, измученной женщиной из очереди. Такие тысячами бегали по улицам города и нацело сливались с пейзажем.

Она не сразу смогла взять удостоверение, а и потом быстро вернула, лишь скользнув по нему взглядом. Приоткрыв малиновые блестящие губы, Лиля смотрела на нежданного гостя пустыми глазами, и никак не могла сообразить, что теперь делать.

Зато Костя, с интересом наблюдавший за происходящим, очень удивился:

– Так вы чего, не спать пришли?

– Возьми сумку и отнеси на кухню! – Лилия наконец вышла из столбняка. – Кефир поставь в холодильник. Мне… раздеться можно?

Всеволод взял у Кости слишком тяжёлый для него баул – чёрный в красную клетку, помог выгрузить нехитрые покупки. Потом вернулся в прихожую и представил, КАК Лиля может раздеться. Но очень быстро справился с собой и опять стал серьёзным.

– Конечно, раздевайтесь, Лилия Николаевна. У нас с вами долгий разговор будет…

Селедкова, услышав, что гость знает её имя-отчество, посерела лицом и закусила губу. Ага, значит, уже горячо, и она боится сказать лишнее. Не ожидала, что её так быстро вычислят, не успела приготовиться, посоветоваться с дружками – вот глаза и забегали. Сразу видно, ей есть, что скрывать, и эту золотую жилу нужно разработать немедленно. Интересно вообще-то, какая Лилия в боевой раскраске? Не в таком же виде она клиентов принимает…

– Вас сын впустил? – отрывисто спросила хозяйка.

Она сняла пальто и шапку, разулась, надела симпатичные домашние тапочки и прошла в комнату, сильно ссутулив плечи. Обрадованный Яшка тут же бросился к матери, вскарабкался на неё, как на дерево, заверещал, обнимая за шею. Лилия, покосившись на Грачёва, опустилась на диван, прижала к себе ребёнка – будто защищалась.

– Да, Костя даже глазом не моргнул. Привык, говорит, к гостям. А вообще-то неправильно так поступать, гражданочка. Может ведь не недобрый человек зайти, сделать детишкам плохо. Вы бы научили Костика спрашивать, кто там – пригодится в жизни. Душа нараспашку – это не всегда здорово.

Селедкова всё поняла, уловила иронию и криво усмехнулась. Всеволод отметил про себя, что такая гримаса очень ей не идёт.

– Одна я. что ли, такая? Не в отелях же ошиваюсь, а в своём доме, и никому при этом не изменяю. Другие бабы приличным мужьям рога ставят – или скучно им, или новую шубу хочется или кольцо с бриллиантом. А мне что делать прикажете? Бывший мой муж – молдаванин, сбежал отсюда к себе на родину. Теперь его век не выцарапаешь оттуда, а, значит, алиментов не жди. Там ведь Советской власти нет уже – всем Народный фронт заправляет. А вы на него очень похожи, между прочим. Ну, прямо копия – даже не думала, что такое бывает. Я, когда вас увидела, перепугалась страшно. Думала, он явился деньги просить. Мне же родители немного дают, на внуков, вот он и нацелился. Как я только вышла за него, за козла такого – теперь сама себе удивляюсь! Конечно, девчонкой была, жизни не знала. Мы же тогда, в хорошие времена, такие были доверчивые…

– Да вы и сейчас мало чему научились, – грубовато перебил Грачёв. – Значит, вы приняли меня за бывшего мужа? Получается, испугались его, а не сотрудника КГБ? Странно в наше время – сейчас страшнее чекиста зверя нет. Вас не удивляет, что я приехал сюда?

Лилия растерянно оглянулась, подкидывая на руках Яшку, и в это время в комнату вошёл старший мальчик. Она поспешно протянула ему маленького.

– Костик, возьми Яшеньку, и поиграйте у себя. Нам с дяденькой поговорить нужно по делу. Не мешайте нам, ладно? А потом убери тут, а таз в ванную отнеси. И так сыро в квартире, а ты ещё лужу налил! Сколько раз говорила – лодку в комнате не запускать…

– Ладно, – всё так же спокойно, терпеливо сказал Костя и увёл братишку за руку из большой комнаты, прикрыл за собой дверь.

– Закурить не найдётся? – произнесла Лиля ту сакраментальную фразу, с которой начиналось большинство любовных приключений и смертельных драк.

Грачёв протянул пачку «Монте-Карло», и Лиля с уважением взяла одну сигарету.

– Богато живёте в органах! – заметила она, наклоняясь к зажигалке Грачёва. – У меня ни один знакомый таких не курит. Так вы по какому поводу приехали? – Лилины глаза снова забегали. – Муж бывший что-то натворил? Или, может, друзья мои нашалили?

Всеволод выпустил дым из ноздрей и поинтересовался:

– Фёдор Авксентьевич Гаврилов был вашим другом?

– В смысле?.. – Лилия сдвинула к переносице соболиные брови. Маленький рукой с длинными малиновыми ногтями она пробежалась по пуговицам кофты из козьего пуха.

– Ну, в каком смысле может быть друг? – удивился Грачёв. – У вас были с ним… м-м… близкие отношения?

– Да что вы! – Лилия рассмеялась – снисходительно и весело. – Федя же полный импотент, старый пенёк. Он голых баб только рисовал, потому что больше ничего не мог. Ну, за коленку там возьмёт, грудь потрогает… А больше ничего. Сам, конечно, весь в поту, и глаза масляные. У него было много натурщиц – меня подруга привела. Тем, видно, Федя и удовлетворялся. Впрочем, каждый развлекается, как может, – философски заметила Лилия и стряхнула пепел с сигареты. – А почему им КГБ занимается? Он что, Родине изменил? Вообще-то Федя мог – он отмороженный такой демократ. Говорил, что при Брежневе сидел, но я не верю…

– Сидел? – Грачёв хмыкнул. – Интересно. Это, кстати, легко проверить. Впрочем, сейчас оказалось, что все кругом сидели, боролись против Советской власти, верили в Бога и имели дворянские корни. Не поймёшь, куда все Шариковы подевались…

Лиля явно читала Собачье сердце», потому что согласно кивнула.

– А люди – они такие. Что надо, чо и говорят…

– Лилия Николаевна, вы были сегодня у Гаврилова в мастерской? – перешёл непосредственно к делу Грачёв. – Я имею в виду, на Большой Пушкарской?

– Да, была. Там что-то случилось? – насторожилась Селедкова.

– Давайте так договоримся – я спрашиваю, вы отвечаете. Все свои вопросы зададите потом. Хорошо? Только говорите в режиме «блиц» – сразу и коротко.

– Да, пожалуйста, – пожала плечами Лилия.

– Когда вы пришли к нему? В каком часу?

– В двенадцать.

– А ушли когда?

– В два или без десяти два. Я тогда на часы не смотрела – торопилась очень. Детей приходится надолго оставлять, так душа за них болит. Всеволод Михайлович, прошу вас, скажите – что с Федей? Неплохой мужик, платит прилично, а другие такие жмоты. Вы не представляете! Несколько часов сидишь голая, замёрзнешь, так они даже рефлектор не включают. Дорого, видите ли! А потом огребут за эту картину, как положено, и про натурщицу забудут. Федя так не делал никогда…

– Он один в мастерской оставался? И как себя вёл? Ничего не боялся, не жаловался?

– К нему парень с бородой пришёл. Не знаю, кто такой, да и не до него было. Хотела ещё в магазин забежать, оставшиеся талоны отоварить…

– Вас не удивило, что я узнал ваше имя, адрес? – зашёл издалека Всеволод.

– Так Федя, наверное, сказал! – Лиля или действительно ничего не знала, или искусно прикидывалась.

– Он ничего не мог мне сказать, к сожалению, – чётко, внятно произнёс Всеволод. Лиля даже подалась назад, испугавшись выражения его лица. – Федю вашего убили. Сегодня, в три часа дня. Мы нашли его труп. Его задушили галстуком прямо в мастерской, у мольберта. На календаре было записано ваше имя, и там стояло время – двенадцать часов, как вы и сказали. Сначала я подумал, что вы присутствовали при убийстве…

Лилия вскрикнула так, что в комнату влетел Костик с ночным горшком в руках.

– Мам, ты что кричишь? – Он подозрительно взглянул на Всеволода и понял, что тот его мать не бил. – Почему плачешь?

Селедкова рыдала, вытирая раскисшую тушь платочком. На сына она слабо махнула рукой, и он убежал к себе, поняв, что лишний в этой комнате. Всеволод посмотрел на часы – назначенное Милорадовым время неумолимо приближалось.

– Федю убили? – Лилия подняла мокрые, но всё равно прекрасные глаза. – За что? Кто его убил? – Она снова всхлипнула.

– Вот об этом я и хочу спросить, – подхватил Всеволод. – Значит, не при вас дело было?

– Да вы что! – Лилия смотрела на Грачёва, как на помешанного. – Разве я не позвонила бы, не рассказала? Только меня оттуда живой бы не выпустили. Конечно, свидетелей никто оставлять не будет. Я убежала около двух из мастерской, а они там остались. Я ещё позировала, когда в дверь позвонили. Федина собачка, Геллочка, почему-то так зло разлаялась, а ведь она – добрейшее существо! Никогда ни на кого не бросалась, а тут прямо за штаны хватала этого бородатого. Перед тем, как Федя открыл, я быстренько накинула халатик, а потом вообще ушла за ширму, где одежду оставила. Федя с ним поболтали у двери шёпотом, чтобы я не услышала. А потом Федя велел мне домой идти – сказал, что на сегодня хватит. Ему, мол, некогда, и фон он без меня наложит. Когда надо будет расплачиваться, позвонит. У него в алфавите мой номер был, так что я не переживала. Ну, оделась скоренько и помчалась к детям…

– Этого парня вы не знаете? – полувопросительно, полу-утвердительно произнёс Грачёв.

– Федя его Серёгой называл, а больше ничего не знаю.

– Они на повышенных тонах говорили или спокойно?

– Не скандалили, точно. Но и спокойным этот разговор назвать нельзя… – Лилия прищурила глаза и наморщила лоб, вспоминая. – Мне показалось, что Фёдор очень нервничал. Никак не мог дождаться, когда я уйду. Прямо-таки выпихнул меня на лестницу, и сапоги я уже у подоконника застёгивала. А там такой кавардак, что чёрт ногу сломит! Этот хмырь убил, да? Очень может быть – он амбал здоровый. Когда я спускалась, мне навстречу попался ещё один. Этот, похоже, грузин – с усами. Ну, короче, с Кавказа кто-то.

– Он тоже к Гаврилову шёл? – уточнил Грачёв.

– Мне показалось, что да. Там уже и квартир-то других нет, – объяснила Лилия, и Всеволод ясно вспомнил грязную тёмную лестницу. – А грузинчик-то нарядный такой был, среди этой помойки! Куртка расстёгнута, рубашка белая, галстучек пёстрый, брюки со складочкой…

– А вы расцветку галстука не помните? – опять вклинился Грачёв.

– Точно не помню, но, кажется, общий тон – чёрно-синий. Геометрический какой-то рисунок…

– Галстук чёрный в синий ромб? – гнул своё Грачёв.

– Ой, правильно! – Лилия даже хлопнула в ладоши. – А откуда вы знаете?

– Им Гаврилова задушили, – коротко объяснил Всеволод.

– Значит, он? – Женщина мелко задрожала. – Он ведь… и меня мог запросто прикончить! А детишки ждали бы… Ужас какой!

– Успокойтесь и соберитесь с силами – нам ещё много чего предстоит, – сурово предупредил Грачёв. – А в том, кто это сделал, мы обязательно разберёмся. Кто и почему – вот два главным вопроса на сегодня. Значит, всё произошло в течение одного часа. Вы не помните, как вёл себя этот Серёга? Он смотрел на час или не обращал внимания? Хотя вы, возможно, очень торопились…

– Не думаю, чтобы Серёга этот мной интересовался. У Фёдора всё время натурщицы толкались – уже как мебель были. Выпроводил он меня – и ладушки. Чего засматриваться-то?

– Ну. А грузинчик? – напомнил Грачёв.

– Эти всегда на баб палятся, – сердито сказала Лилия. – Правда, он ничего мне не сказал, только посторонился, пропустил…

– Лилия Николаевна! – Грачёв кончиками пальцев притронулся к её рукаву. – Я вас очень попрошу сейчас проехать со мной на Литейный. У меня во дворе машина – отвезу вас туда и обратно.

– Но у меня же дети ночью дома остаются одни! – Лиля с отчаянием смотрела на Грачёва. – А мама болеет, и живут они далеко отсюда…

– Ваши дети не очень пугливы, как я заметил, – настаивал Грачёв. – Скажите им, что это очень нужно. Надо поймать преступников, а без вас сделать это будет очень трудно. Действительно, вы поможете составить фотороботы этих двоих – Сергея и «грузинчика». Зрительная память у вас – дай Бог каждому, если вы даже галстук запомнили. Вам же не всё равно, что Гаврилов погиб, как я понял…

– А что такое фоторобот? – Лиля, похоже, смирилась со своей участью.

– Ну, здравствуйте! – удивился Грачёв. – Вы что, детективов не читали и не смотрели в кино? Из отдельных фрагментов составляется лицо человека. У нас имеете множество макетов с изображением глаз, носов, губ, ушей, овалов лица, причёсок. Всё это существует в разрозненном виде, а мы пытаемся подобрать среди них наиболее соответствующую оригиналу. Таким образом, и получается приблизительный портрет преступника, вернее, подозреваемого…

– Ещё сигаретку можно? – Лиля устало затянулась, пошевелила тонкими длинными пальцами и вдруг вздрогнула: – А меня не прирежут за такое?

– Будем надеяться, что нет. Во-первых, о том, что я к вам поехал, почти никто не знает. Во-вторых, как только вы составите портреты, не будет никакого смысла избавляться от вас. Так что нужно поторопиться…

– Ладно, я поеду! – твёрдо сказала Лилия. – А мне за это не помогут мужа найти? Видите, дети маленькие – одному семи ещё нет, а другому – год и девять месяцев. Если со мной что, позаботиться некому.

– А ваши родители? – удивился Грачёв. – Вряд ли они у вас очень старые.

– Они инвалиды, болеют всё время, – быстро сказала Лилия, и Грачёву эта торопливость не понравилась. Но к делу вопрос отношения не имел.

– Как фамилия мужа? – на всякий случай спросил Всеволод.

– Петкун. Георгиу Петкун. Впрочем, шиш с маком его найдёшь, даже через КГБ. Ещё немного, и они вообще отделятся – в своё государство. А потом – в Румынию, к своим господам. – Лилия тоже поднялась. – Надо найти этих гадов, которые Федьку убили! Жалко его – добрый, весёлый мужик был, особенно когда под балдой. Они, художники, почти все алкаши…

– А у Гаврилова есть семья? – Грачёв, не теряя времени, направился к двери.

– Он – вдовец, а сын с невесткой отдельно жили. У них квартира на Народной улице, у Володарского моста.

– С этим ясно, – Грачёв, несмотря на показное спокойствие, всё-таки переживал за безопасность свидетеля и думал, какие меры принять во спасение. – Вы сейчас быстро наденете нарядное платье, накраситесь, и мы поедем – якобы гулять. Тем более что я похож на вашего мужа, а сейчас темно. Подумают, что явился жену с детьми проведать, ну а потом вы в ресторан отправились, как положено…

– Идея! – Лилия рванула к шкафу, распахнула дверцу и стала выбирать наряд. – На Литейный, говорите? Я недавно там в «Волхове» отдыхала. Если кто спросит, скажу, что пригласили…

– Вот и ладушки! – Грачёв увидел на подзеркальнике телефон. – Можно позвонить?

– Разумеется! – Лилия наконец вытащила платье – очень красивое, блестящее, зелёное, с пышной юбкой и розой на груди. – Я только детям кефир налью и булки отрежу – ужин готовить некогда. – Она насухо промокнула глаза.

Всеволод, направляясь к телефону, сделал заодно несколько упражнений на разминку. Он думал, что Лилия уже ушла на кухню, но ошибся. Хозяйка стояла в дверях и, улыбаясь, смотрела на него.

– Извините за любопытство, а сколько вам лет? – робко спросила она. – Вы ещё такой молодой, а уже начальник!

– Не такой уж я молодой – мне почти тридцать. Родился аккурат в тот день, когда Гагарин полетел в космос. Кроме того, я не начальник. Моего шефа вы сегодня увидите на Литейном.

– А меня жизнь как следует побила, – с горечью призналась Лиля. Она доставала из холодильника пакет с кефиром. А из хлебницы – сдобный батон. – Мне в мае двадцать семь, а выгляжу старше. Меньше тридцати пяти никто не даёт. Конечно, истаскалась – кого такая жизнь украсит? Моя сестра-двойняшка такая вся свежая, как цветочек! Не вышла за Петкуна, не родила в девятнадцать лет, вот и сохранилась. Она ещё и меня отговаривала. А я решила, что Герке просто завидно. Он такой красивый, чёрный был, а я блондинка. Думала, что он принцем моим будет на всю жизнь. А Петкун оказался пьяницей и тунеядцем. Сейчас он от своих дружков скрывает, что женат на русской. А мы с ним не разводились даже – он алиментов боится. Вдруг да найдут, чего доброго? Так что официально я замужняя, никаких льгот и скидок мне не положено. Петкун здесь прописан, и приходится за него платить по «жировкам». Такие вот дела… – Лилия поняла, что слишком заговорилась. – Вы звоните, звоните! Просто наболело – сил нет никаких!

По коридору протопал Яшка, потом, кажется, упал, заревел, и Лиля бросилась туда. Всеволод с третьей попытки прорвался к Милорадову и доложил, что через сорок минут, если ничего не случится, они со свидетелем будут на Литейном. Конечно, немного опоздают, но что поделаешь – надо куда-то маленьких детей на вечер пристроить…

После этого, дожидаясь, когда Лиля переоденется и накрасится, Всеволод поймал Барановского и узнал, что к трупу Гаврилова выезжал следователь Подболотов из Петроградской прокуратуры, и он тоже будет сегодня на Литейном, при составлении фотороботов. С Милорадовым и Горбовским это уже согласовано, так что ждут только их со свидетелем и держат пальцы крестиком – чтобы визит не сорвался.

На лестнице Лилия несмело взяла Грачёва под руку, потому что нужно было изображать влюблённую пару. Тот не стал протестовать, с удовольствием принял игру, но потом подумал, что дама может всё это неправильно понять. Галантность и заинтересованность она от собачьей своей жизни приметза искреннее чувство, и потом придётся долго и тяжело, прямо-таки с кровью, отдирать её от себя.

С мужиками иметь дело всегда легче – полная свобода, никаких церемоний, недомолвок и намёков. Хочешь – матом, хочешь – в зубы, и не нужно ломать голову, выбирать выражения, болеть душой. А тут, кроме всего прочего, надо ещё и то учитывать, что на мужа Лилии похож, на отца этих детей. И не будешь говорить всех и каждому, что не всякий брюнет – бабник, которому всё равно, у кого остаться на ночь. Вот Сашка Минц – это да, он сейчас, к бабке не ходи, за Лилией увяжется. Но, может, это и к лучшему – выручит друга по старой памяти…

– Воротник поднимите, – тихо сказал своей спутнице Грачёв. – И шапку надвиньте пониже. Особенно когда на Литейный приедем и пойдём по коридору, нужно соблюдать осторожность – там ведь тоже всякие личности крутятся. Бывает, что и на бандитов работают.

– Ой, правда? – со смехом, уже не боясь, удивилась Лилия. Она, оказывается, всё это время болтала о каких-то пустяках, и много смеялась, как будто в истерике, но Всеволод ничего не слышал. – Ну ладно, замаскируюсь. Господи, интересно-то как!..

Вот, пожалуйста – только что плакала по Гаврилову, боялась покушения, беспокоилась о детях – а теперь ей просто интересно. Наверное, всё же надеется поближе сойтись с таким добрым молодцем, как Грачёв. И эти прозрачные намёки – очень похож на мужа, а того она считала красавцем, принцем, рыцарем. Значит, понимай так, что всё это относится и к сотруднику КГБ. Вроде, и лести никакой нет, и не навязывает себя Лилия, а на самом деле – всё наоборот…

Грачёв усадил свою пассажирку назад, и они выехали со двора – в тёмный вечер, в снегопад, в метель. «Хвоста» не было – ни на Бухарестской, ни на Лиговском, ни на Невском. Когда въехали на Литейный, Лиля перестала смеяться и болтать, стала с интересном озираться по сторонам – будто бы раньше никогда здесь не бывала…

 

Глава 2

В половине шестого вечера Захар Горбовский вернулся от Павла Милорадова и, как всегда, долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Отбрехаться опять не получилось, «контора» заручилась согласием милицейского генерала, и ему оставалось только взять под козырёк. Оба ведомства с самого денежной реформы работали вместе, но сначала только номинально – во всяком случае, к Горбовскому пока никто не обращался, зная, как сильно загружен отдел. Но сегодня положение изменилось, и Захар Сысоевич понял, что крупно влип.

В присутствии генерала Милорадов заявил, что его сотрудник Всеволод Грачёв, кстати, сводный брат знаменитого Миши Ружецкого, через заведующего отделением Сбербанка Баринова, типа весьма скользкого и даже судимого, вышел на след опасной группировки, специализация и состав которой пока не ясны. Понятно только то, что мочат они, не задумываясь, и, как минимум, уже один труп за последнее время на себя повесили.

Ведут они себя нагло, ни перед чем не останавливаются, людей не жалеют. В частности, задушили художника Фёдора Гаврилова, который, по словам Баринова, по своей декларации менял для бандитов наличку. Причина расправы точно не известна – то ли об оплате за услугу не договорились, то ли пронюхали, что Баринов назвал имя Гаврилова, и поспешили зачистить концы. В любом случае, налицо работа серьёзной группировки с большими возможностями, которой именно сейчас потребовалось менять деньги, а, значит, ненадолго выйти из тени. Вот тут-то и должны подключиться люди Горбовского – выяснить, кто же это озорует не по-детски.

Уже есть кое-какие зацепки – например, Грачёв установил личность и адрес женщины, натурщицы Гаврилова, которая встречалась с художником сегодня в его мастерской. Ей было назначено определённое время – двенадцать часов дня, а в три часа Фёдора Авксентьевича уже нашли задушенным. Всеволод уже выехал к этой женщине домой, обещал привезти её к восьми или чуть попозже, чтобы выяснить, не знает ли она чего-нибудь интересного. Так что, как бы ни было трудно со временем, Захару Сысоевичу нужно вникнуть в дело, а то потом будет гораздо сложнее.

Горбовский сел за стол и уже собрался попросить секретаршу принести ему стакан крепкого чаю, как без стука открылась дверь, и широким шагом вошёл Милорадов. Захар посмотрел на него глазами побитой собаки, всем своим видом показывая, что хотя бы полчаса отдыха ему надо дать – не машина ведь. Да и та без перерыва долго работать не может, ломается, сгорает.

– Я на минутку! – Павел уселся за стол для совещаний и пальцами потёр свой мощный подбородок с глубокой бороздкой. Через его голубые глаза, казалось, можно было рассмотреть извилины головного мозга. Сейчас Милорадов, который рано облысел и очень из-за этого переживал, в который уже раз с завистью посмотрел на густую шевелюру Горбовского.

– Чаю хочешь? – вяло спросил Захар и нажал кнопку селектора.

– Хочу! – с готовностью отозвался Милорадов. – И покрепче.

– Мариночка, чаю два стакана и цукеру… сахару! – Захар понимал, что никакого удовольствия от такого чаепития не получит, потому что придётся говорить о деле.

– Одну минуту, Захар Сысоевич, – сказала стройная черноволосая женщина в милицейской форме и, щёлкая каблучками, вышла из кабинета.

– Ничего, потом ты у меня чаю выпьешь – я же не халявщик, – успокоил Милорадов. – Совместим приятное с полезным.

– Да кабы это было главной проблемой! – махнул рукой Горбовский. – Хоть весь самовар выхлебай – мне не жалко. Ребят у меня свободных нет – все по макушку заняты. Ты хоть своего сокола, то есть грача, отдай мне на это время – всё лишние руки…

– О чём речь! – Милорадов взял у Марины стакан в начищенном подстаканнике. С удовольствием отпил глоток. – Вот это да, что надо! Как я сам не догадался чаю выпить – весь день голова кругом. Всеволод отправился в отделение Сбербанка на Васильевском – просто с Бариновым побеседовать, да и Барановский из ОБХСС за ним увязался. А потом понеслось – Баринов назвал фамилию Гаврилова, сказал, что тот меняет деньги для бандитов. Всеволод, как всегда, взял с места в карьер. И захотел немедленно встретиться с художником. Уж как там получилось, я не знаю, но через час они уже нашли труп с петлёй из галстука на шее. Дальше всплыло имя Лилии Селедковой, той самой натурщицы, и Сева бросился её искать. Боюсь, как бы и её не прикончили, раз такие дела…

– Понятно. – Захар залпом выпил полстакана чаю, запустил пальцы в волосы. – Значит, Всеволода мне отдаёшь?

– А без него всё равно не обойтись. Да и работник он огневой – день и ночь пашет. Ты, думаю, в претензиях не будешь – парень весь в своего отца…

– Да уж знаю – у меня в отделе есть другой такой парень, – Захар имел в виду Михаила Ружецкого. – Вот пусть и поработают вместе. Я, как на фронте, родственников не разлучаю. Курить будешь?

– Давай. – Милорадов, покончив с чаем, принялся за сигарету. – Захар, да не смотри ты на меня так! Всё знаю, понимаю, сочувствую, но сделать ничего не могу. И без меня твоё начальство сделало бы точно такие же распоряжения. Не вольны мы выбирать себе дела – они сами нас выбирают. Да тут ещё Подболотов поприсутствовать хочет – следователь из Петроградского района, который на труп Гаврилова выезжал. Зачем ему это надо, без понятия. Захочет – сам скажет. Может, у него какие-то соображения есть. Теперь подумай, кого выделишь в помощь братьям – одни они не справятся. Нужны, по меньшей мере, ещё двое – практик и аналитик. Если кто-то потребуется от меня, обязательно помогу. И перед начальством будем отчитываться только вместе, – успокоил Милорадов, внимательно разглядывая струйку дыма, тянущуюся вверх от его окурка. – За один день и так много успели, и даже вчерне команду сформировали. Поразмыслишь на досуге, пока все не собрались?

– А куда ж я денусь? Пока не подохну, буду размышлять…

Захар расстегнул пиджак – после горячего чая ему стало жарко. Лицо горело, нос заблестел, и захотелось вообще скинуть с себя, к чёртовой матери, и джемпер, и рубашку с галстуком – вообще остаться в одних трусах. Андрианыч, конечно, прав – сейчас все силы брошены на обмен крупных купюр и на наблюдение за криминальными элементами, которых денежная реформа сильно потревожила. Если через это дело удастся прихватить мало-мальски известную в городе группировку, уже будет большая удача. Ну а если несколько банд попадётся в сети, можно вертеть дырки под новые звёзды. Значит, надо действовать, потому что всё равно никто за них работать не станет.

– Ну, не надо так, Захар, ты ещё молодой, – попенял ему Милорадов. – Который тебе год?

– В ноябре сорок один исполнился, – грустно сказал Горбовский.

– Тьфу, мальчишка! – прищурился Милорадов. – Мне пятьдесят, а я ещё пожить хочу. По каждому поводу не напомираешься. Лучше подумаем, кого у тебя ещё можно взять. Давай этого, который мне в Москве, в «Шереметьеве-2» помог. Красавец такой усатый…

– Тенгиз Дханинджия? – догадался Горбовский. – Ну, допустим. Он как раз закончил со своими земляками работу, только вчера приехал из Поти. Туда из Питера главарь сбежал, так Тенгиз по своим каналам его вычислил. А если ты уже об аналитике заговорил, бери Саню Минца. Он с прошлого года всё болеет, так что я стараюсь оперативной работой его не перегружать. Но если нужно будет, он, конечно, включится по полной программе.

– Это пианист и полиглот, который с покойным Веталем враждовал? Валяй, пригодится! В крайнем случае, на рояле сыграет – снимет стресс музыкой. Ну ладно, Захар. Спасибо за угощение! – Милорадов поднялся из-за стола. – Всех троих вызови на восемь, а Всеволод там по-любому будет. Михаила – обязательно. Думаю, он вместе с братом поработать не откажется. И я буду спокойно спать, потому что золото этот парень.

– У тебя – один брат, у меня – другой, всё по справедливости, – заметил Горбовский. – Хорошо, Павел, я тебя понял. Сделаю.

– В восемь я зайду к тебе вместе со следователем, – предупредил Милорадов. Он тоже обмахивался кожаной папкой, которую держал в руке, и смотрел на тёмное широкое окно. – Чует моё сердце, что дело это целиком к тебе перейдёт. Госбезопасности в таких случаях отводятся вторые роли, хотя я предпочёл бы играть первые. До встречи! – И Милорадов вышел, чётко, по-военному, повернувшись через левое плечо.

Горбовский встал, подошёл к столику с графином, выпил со злости два стакана холодной воды, а потом снова закурил. Стоя у окна, он смотрел на заснеженный, уже пустеющий Литейный проспект, и представлял, что сейчас придётся услышать от ребят. Но должны же они, чёрт побери, понять, что не по своей прихоти Захар вешает на них дополнительную нагрузку, да и Милорадов ни в чём не виноват. Сейчас бандитов ловить – всё равно, что лить воду в дырявую бочку. Обстановка в стране такая, что криминал победно шествует по городам и весям, потому что никакие герои-одиночки переломить общую тенденцию не могут…

Как всегда в конце дня, голова распухла от усталости и плохо соображала. Но деваться было некуда – до восьми вечера следовало переговорить хотя бы с Ружецким, а это всегда отбирало у Захара массу сил и нервных клеток. Павел Андрианович не в курсе взаимоотношений внутри отдела Горбовского, и потому спокойно отнёсся к перспективе совместной работы Ружецкого и Минца. Конечно, Захар сам предложил Сашу, а мог бы этого и не делать. Но, во-первых, Милорадов просил подключить аналитика, интеллектуала – а такая репутация была только у Минца. Во-вторых, Захар трепетно заботился о том, чтобы в послужном списке Сани было больше дел – пригодится в дальнейшем для построения карьеры.

Но, как говорится, «гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Если работа сразу же не заладится, на несколько недель начальнику обеспечен дурдом в его отделе. Михаил, конечно, приказу подчинится, но Саньку будет истязать по полной программе. А тут ещё Геннадий Петренко на больничном – подхватил какой-то тяжёлый грипп; и некому приструнить буяна. Впрочем, надо и свой характер показать, стукнуть кулаком по столу, если будет нужно. Психология, конечно, дело важное и нужное, но нечего слишком уж ею увлекаться. Дано конкретное задание, и надо его выполнять. Никто мужиков не просит любить друг друга – они просто должны сообща работать.

Захар набрал номер, заранее чувствуя дрожь в пальцах и коленях. Ему показалось, что от окна сильно дует, хотя днём была слякоть. Может, ещё и похолодает, думал он, пережидая длинные гудки. Солнце – на лето, зима – на мороз. Конец января, Татьянин день, а он даже сестру не поздравил с днём ангела…

– Ружецкого ко мне! – коротко сказал он взявшему трубку Гагику Гамбаряну. – Срочно.

– Есть! – сказал Гагик, и Захар придавил рычаги. Он долго смотрел, как качаются под ветром фонари над Литейным, как ползают страшные тени по сырым стенам домов напротив.

– Разрешите? – Михаил Ружецкий приоткрыл дверь, и Захар подумал, что у них с Севкой Грачёвым одинаковые голоса.

– Заходи, садись. – Горбовский сделал над собой усилие, чтобы повернуться и взглянуть в лицо Михаилу.

Начальник не признавался сам себе в том, что откровенно боится этого парня с пронзительными чёрными глазами. Ну, если не боится, то как-то стесняется, тушуется перед ним. И прекрасно видит, что Ружецкий его презирает, хотя внешне держит себя безупречно вежливо. Михаил всё время помнит, чей он сын – пусть и побочный. Да и сам имеет уже достаточно заслуг, богатую биографию. Не каждый может работать каскадёром, а вот Ружецкий долго этим занимался, и много раз был травмирован. Наверное, головой когда-то сильно ударился, и с тех пор его заносит…

Ружецкий был в точности такой же, как Всеволод Грачёв – если бы тому осветлить волосы. Захар никогда не видел его мать, но догадывался, что та была блондинкой – такие очень нравились покойному патрону. Правда, Всеволод ростом повыше, а в плечах поуже, но это всё мелочи. А так – одно лицо, и взгляд у Михаила, как у отца. Глаза, будто тёмные омуты, и туда затягивает так сильно, что отнимается язык.

Михаил двигался, будто хищный зверь – бесшумно и плавно. Он уселся напротив Захара, гораздо ближе, чем недавно сидел Милорадов, и положил на стол свою папку из крокодиловой кожи. Немного отодвинув стул, Ружецкий закинул ногу на ногу, давая понять Горбовскому, что чувствует себя в его присутствии свободно, и руководителем своим считает постольку-поскольку.

– Минц и Дханинджия сейчас на месте? – без нужды перекладывая на своём столе бумаги, спросил Захар.

– Им было приказано вернуться к восьми, – спокойно ответил Ружецкий. – Пока их нет.

Горбовский вспомнил, что Милорадов обещал позаботиться о том, чтобы сотрудники собрались вместе к нужному времени. Значит, Павел уже всё устроил, организовал, и за это можно не беспокоиться.

– Тогда я тебя в курс дела поставлю, чтобы времени не терять, – сказал Захар, стараясь не заикаться от волнения. – Потом всё им объяснишь. Дело-то непростое, «верхние этажи» им тоже занимаются – только что у меня был Милорадов. Наш генерал в курсе, всё одобрил, так что надо работать…

Горбовский излагал суть дела, Михаил внимательно слушал, и на первый взгляд всё выглядело вполне пристойно. Но Захару всё равно почему-то казалось, что за начальственным столом должен сидеть Михаил и отдавать ему приказания. Скорее всего, сказывался тот факт, что слишком уж похож был Мишка на своего папу, и тот был шефом Горбовского. До самой смерти полковник Грачёв был отчаянным гулякой, и на Литейном редкую женщину не соблазнил. Все об этом знали, но смотрели сквозь пальцы, потому что были люди взрослые, а супруга Лариса заявлений в партком не писала.

Впрочем, Мишка родился задолго до этого – ещё в пятьдесят восьмом. Мать его училась на одном факультете с легендарным сыщиком, И, хотя тот уже был женат, закрутила с ним бурный роман. Плодом грешной любви и оказался тот самый франт в клетчатом пиджаке и блестящих полуботинках, что сейчас развалился перед Захаром на стуле. Он пробивался сам, работал много и тяжело, и с Грачёвым познакомился достаточно поздно. Если кто и двигал Михаила по службе, так это сослуживцы его отчима Николая Ружецкого, который в своё время усыновил внебрачного сына своей супруги Галины. До тех пор Мишка носил фамилию Смирнов и очень переживал, что у него нет папы.

Дочка сельской учительницы, вдовы погибшего фронтовика, Галя Смирнова поставила себе цель покорить Москву, для чего и поступила в тамошний университет на юридический. Но оттуда она вернулась в родные края не со славой, а с позором – то есть с ребёнком на руках и без печати в паспорте. Правда, университет она окончила на «хорошо» и «отлично», и потому неплохо устроилась в родных местах – стала судьёй, уважаемым человеком, которому окрестные кумушки уже боялись припоминать прошлое.

Галина никогда не связалась бы с женатым, если бы знала об этом. Но лихой краснодарский парень сказал ей, что холост. Они жили в общаге практически одной семьей, и лишь на пятом курсе выяснилось, что у Миши Грачёва есть жена Надя и дочка Оксана – когда они приехали из Сочи, чтобы повидать главу семьи и передать ему гостинцы. Удар был такой силы, что Галина едва не отравилась кислотой – лишь в последний момент у неё вырвали из рук бутылку. Она ведь уже видела любимого своим законным мужем, отцом ребёнка, которого носила под сердцем, а теперь приходилось начинать жизнь заново, с нуля, и снова добиваться успеха.

Она всё-таки вышла замуж – за ленинградского опера Колю Ружецкого, приехала к нему и прописалась в коммуналку на Лесном проспекте. Общих детей у них не было, и Николай очень любил приёмного сына, поддерживал в нём желание идти работать в милицию. Но в семьдесят пятом году, когда Мишке исполнилось семнадцать, Николай погиб прямо в собственном подъезде – разнимал пьяную драку, и его сзади ударили кирпичом по голове. Парень не отказался от своей мечты, только немного задержался с её исполнением – поработал несколько лет каскадёром.

И только потом, когда Ружецкий учился в школе милиции, и к ним на занятия приехал подполковник Грачёв из уголовного розыска, чтобы присмотреться к ребятам и, возможно, отобрать для себя самых лучших, Галина призналась во всём. Она хотела, чтобы родной папаша хоть что-то сделал для Миши, и потому больше не стала скрывать правду. Как поладили между собой отец и сын, Горбовский точно не знал, но, судя по всему, отношения у них сложились ровные, без обид и упрёков.

Они стоили друг друга – оба никого и ничего не боялись. Отец был героем войны, орденоносцем, подпольщиком, лучшим стрелком, узником гестапо. Сын, прежде чем прийти в милицию, многократно тонул и горел, падал с крыши, скакал на лошади. Оба большую часть своей жизни провели в разных больницах, но потом всегда возвращались в строй и никогда не жаловались на здоровье. Им не было износа, и Михаил Иванович, наверное, до сих пор работал бы здесь – если бы, заходя на посадку, не упал тот злосчастный самолёт…

– Товарищ майор, мне всё ясно! – Ружецкий с трудом дождался, пока Захар кончит говорить. – Вернее, почти всё. Разрешите вопрос?

– Давай! – Горбовский покрылся испариной, и сердце его беспомощно затрепыхалось в груди.

Да что с этим разбойником делать-то, непонятно! Он знает себе цену, да и все её знают. Михаил скромностью никогда не отличался и позволял себе многое. Даже Андрей Озирский никогда так не лез на рожон…

Михаил поставил папку ребром на стол и очень серьёзно спросил:

– А для чего, собственно, в состав группы включён Минц? Вроде, все свои, и переводчик нам не требуется…

– Михаил, опять заводишься? – Захар мысленно отметил и Милорадова, и себя и, конечно же, Ружецкого. – Я считаю, что Минц должен участвовать в оперативно-следственных мероприятиях. Подчёркиваю – следственных…

– А-а, конечно! – Михаил уселся поудобнее. Он прекрасно видел реакцию майора и не мог отказать себе в удовольствии позлить его. – Мишень Саня только в очки видит, как оперативник он – тьфу, одни понты. Но вот со следственной частью без него мы ни за что не справимся, и нечего стараться. Товарищ майор, может быть, замените Минца Гамбаряном? Или Москвиным из моей группы – тоже вариант. Мне будут нужны ребята для чёрной работы. А в па и пируэтах я не нуждаюсь.

– Михаил, бесполезно, – Захар вздохнул и посмотрел на часы. – Изволь выполнять приказ старшего по званию. Сказал, что Минц будет работать, значит, будет. Когда ты станешь здесь начальником, будешь сам командовать.

– Да вряд ли я при своих-то замашках начальником стану, – с притворным сожалением заметил Ружецкий. – Скорее Саня на ваше место сядет – он умеет начальству угодить.

Увидев, что Захар доведён до нужной кондиции и уже ловит ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, Михаил поднялся и застегнул свой клетчатый пиджак. Майора раздражало в нём всё – и модная стрижка, и запах дорогой туалетной воды, и сияющая обувь. Ни разу Ружецкий не явился к начальству грязный и встрёпанный, но Захару от этого легче не было.

– Да, я понимаю – Сане нужен послужной список для представления в Интерпол. Он спит и видит, как бы там оказаться со своим идеальным английским. Но, товарищ майор, я ведь спрошу с него на полную катушку, загоняю до десятого пота. Пока он со мной будет работать, ни к одной бабе не подползёт…

– Ружецкий! – крикнул Захар противным фальцетом, приподнимаясь за своим столом. – Ты забыл, с кем разговариваешь?..

– Да разве тут забудешь? – Михаил сверкнул белозубой улыбкой, и Захар снова вспомнил покойного своего начальника. – Я готов по вашему приказу в огонь и в воду. Хозяин – барин, а мы – его холопы. Значит, в восемь часов у вас. Я могу идти? Дханинджия и Минца предупрежу.

– Да, конечно! Только исчезни, ради Бога! – взмолился Захар, с ужасом представляя, что будет дальше.

Не нужно было Саньку привлекать, всё верно, но сейчас мосты уже сожжены. Если пойдёшь у Мишки на поводу, изменишь состав группы, он первый и воспрезирает на веки вечные. И так уважения никакого, но тогда придётся совсем худо. Теперь придётся терпеть – сам виноват, действительно мог хоть Гамбаряна назначить, хоть ещё кого – и всё было бы спокойно.

Захар положил под язык таблетку валидола, мутными глазами посмотрел на часы. Начало восьмого, так бы уже домой поехал, а тут придётся до ночи сидеть. Нужно, пока тихо, позвонить Лике и предупредить, чтобы не волновалась – смена у неё кончается в девять…

* * *

Когда Всеволод Грачёв и Лилия Селедкова, немного опоздав, вошли в кабинет Захара, наполненный галдящими мужиками, тотчас же наступила тишина. Дама была ослепительная – натуральная блондинка с серо-голубыми глазами, в том замом платье с розой на груди и тончайшей серебряной шали, накрашенная профессионально и вместе с тем аккуратно, она моментально произвела впечатление на всех собравшихся, даже на начальников, которые весело заулыбались.

Тенгиз отвесил челюсть и всплеснул руками:

– Севка! Дорогой! Ты где нашёл такое чудо? Ты зачем сюда её привёл, а? Здесь ей скучно будет, такой очаровательное девушке… Надо в ресторан с ней идти – тут недалеко…

– Да знаю я, где ресторан, – устало отмахнулся Грачёв. – Только и без него голова гудит. Мы по делу пришли. Лилия, проходите, пожалуйста. Садитесь вон на тот стул. Где проектор? – Грачёв повертел головой.

– В соседней комнате, – тотчас же ответил Саша Минц, пожирая глазами Лилию. Она одарила его благосклонным взором и важно прошествовала на своё место.

– Нет, Севка, ты чего-то спутал, правда! – переживал Тенгиз, провожая Лилию восхищёнными глазами. – По делу в таких нарядах не ездят. С этой девушкой о службе говорить просто грех. С ней о любви говорить нужно, цветы ей дарить! Я б хоть вот сейчас женился, да не могу – уже женатый!..

– Батоно Тенгиз, помолчи! – прикрикнул на него Горбовский и приветливо посмотрел на Селедкову. – Вот Нанули узнает, она тебе вставит свечу в одно место! Извините, – Захар тоже не привык принимать у себя таких красавиц. – Добрый вечер. Милости просим! Всеволод Михайлович объяснил вам, что требуется от свидетеля?

– Да… – прошептала Лилия, с восторгом глядя на Горбовского. Она видела по телевизору легендарного борца с мафией и депутата Верховного Совета России, а вот сейчас встретилась с ним лично.

Горбовский тоже был доволен – после перепалки с Михаилом благоговение Лилии вернуло ему уверенность.

Лысый плотный Милорадов тоже привстал за столом:

– Позвольте представиться, я – начальник и наставник Всеволода. Только вы не волнуйтесь, устраивайтесь поудобнее, и не бойтесь тут никого. Наверное, наслушались жутких сказок про «Большой Дом»? Вижу, что да. Так вот – всё это враньё, и человеческую кровь тут не пьют. Сева, позволь узнать, почему дама одета так шикарно? Действительно, будто в ресторане…

– А для конспирации! – Всеволод улыбался так же ослепительно, как и Михаил. – Мало ли – соседи увидят, всякие сплетни начнутся. Да и другие всякие люди заинтересоваться могут, – Грачёв имел в виду разных соглядатаев. – А так – пошли в ресторан, и никаких вопросов. Вон Лилия говорит, что я на её мужа очень похож…

Грачёв ещё не успел пожать всем руки, и сейчас как раз приветствовал брата. Михаил вальяжно развалился на стуле, обмахиваясь бланком протокола допроса. Тонкий, гибкий, как ивовый прутик. Саша Минц виновато улыбался, глядя то на Михаила, то на Захара – он понимал, что первая перепалка уже состоялась, а дальше их будет ещё много.

– Между прочим, молодец, правильно поступил, – заметил Милорадов. – Ну, давайте приступим, поздно уже!..

Грачёв очень быстро заметил, что из-за Лилии в рабочую колею быстро войти не удастся. Тенгиз без передыха балагурил, все остальные хохотали, а Минц уже начал раздувать ноздри, глядя на Лилино декольте и светлые локоны. Ружецкий покосился на него, покачал головой и повертел пальцем у виска, махнул рукой.

Всеволоду отчего-то стало смешно, и он едва не фыркнул. Тут же кто-то сзади дёрнул его за рукав, потянул к себе – это оказался Слава Барановский, рядом с которым сидел незнакомый толстяк в очках. Это и оказался тот самый следователь Подболотов из Петроградского района, который выезжал на убийство Гаврилова. Сейчас ему, как и всем остальным было жарко; в качестве веера Подболотов употреблял скоросшиватель. Он совершенно зря надел под пиджак свитер, и потому очень страдал.

– Родные Гаврилова галстук не опознали, – на ухо Грачёву сказал Барановский. – Не его вещь.

– Уже знаю, выяснил. Тут многое постепенно всплывает…

– Позвольте узнать, – начал Подболотов, придвигаясь поближе вместе со стулом, – что там за история с выломанной дверью?..

– Так, посторонние беседы прекращаем! – громко сказал Горбовский. – А если по делу, то говорите не по секрету, а всем. Значит, Лилия, вы хорошо запомнили обоих мужчин, которых сегодня видели в мастерской?

– Я не знаю… – испугалась Селедкова. – Кое-что, конечно, могу перепутать. Я же их впервые видела и не знала, что придётся давать показания.

Она, как примерная школьница, сложила руки на коленях. Всеволод, чтобы не обсуждать вопрос о выбитой двери, устроился рядом с братом, жестами дав понять Подболотову, что всё объяснит после.

– Тогда мы сейчас перейдём в другую комнату, где находится проектор, и попробуем восстановить их внешность. Саня, будешь составлять вместе с Лилией фотороботы. В паре с такой красавицей трудиться – одно удовольствие…

– Она замужем, Львович! – лениво бросил через стол Ружецкий.

– Уже разошлась, – шёпотом сообщил ему Всеволод.

– Ну, тогда пусть идёт, – разрешил Михаил. – Только, чую, ничего у них не получится…

– Прошу вас! – Саша церемонно открыл перед Лилией дверь в смежную комнату. Красавица стрельнула глазами в его сторону и кончиком языка провела по губам.

Ружецкий как в воду глядел, потому что первый фоторобот Саша с Лилей составляли очень долго. То ли свидетельница, убегая из мастерской, плохо запомнила Серёгу, то ли всё-таки волновалась и боялась последствий этой своей поездки на Литейный, но дело не спорилось. Нетерпеливый Всеволод занервничал первым – он уже успел несколько раз перекурить, прогуляться по длинному коридору и вернуться обратно. Михаил, как более выдержанный, лишь барабанил пальцами по подставке проектора.

Наконец и ему надоело попусту терять время:

– Львович, мы что, всю ночь тут из-за тебя торчать будем? Не дыши свидетелю в ухо – ты человека от работы отвлекаешь. Думаешь, начальству угодил, так теперь особые права имеешь?

На счастье, Горбовский с Милорадовым ушли покурить и поразмяться, иначе вспыхнул бы новый скандал – уже при даме. Никто другой с Ружецким спорить не решался, да особенно и не хотел.

Саша поднял от картотеки голову с тонким аккуратным пробором:

– В чём дело, Михаил? Не хочешь сидеть здесь – пойди, прогуляйся. Фоторобот быстро не составляется, даже если люди хорошо знакомы. А тут совсем другой случай.

– Ты бы лучше сам прогулялся, Львович – там начальник без тебя тоскует. А я попробую составить побыстрее. Это тебе делать нечего, а у нас дома дети, хозяйство. Жёны, в конце концов…

– Считаешь, что у тебя лучше выйдет? – Минц тяжело вздохнул.

Лиля, до этого с лёгкой улыбкой смотревшая на него, сначала удивилась, а потом помрачнела и отвернулась. Саша понял, в чём дело, скрипнул зубами и полез за сигаретами. Ружецкий словно бы увидел всё это затылком и недобро ухмыльнулся.

– Иди, иди, Минц, в коридор дымить! А ты, Лилия, попробуй сосредоточиться. Не может быть, что не запомнился тебе этот хмырь бородатый! Только не бойся ничего, не воображай, что дальше будет, и всё пойдёт путём. Мы своих людей не сдаём, если они сами глупостей не делают…

Селедкова, как по волшебству, стала собранной и аккуратной, когда там, за её спиной, оказался другой человек. Парень, почти такой же молодой, как и предыдущий, вёл себя иначе. Для своего возраста он был даже слишком серьёзен, говорил только о деле. И уж, тем более, не касался, будто бы ненароком, её плеч, коленей и груди. Постепенно она углубилась в работу, ради которой и приехала сюда.

Правда, натура иногда всё же брала своё. Лиля тайком оглядывала собравшихся и про себя удивлялась. Какие же мальчики в ментовке работают – один лучше другого! Все чёрненькие, высокие, стройные – как на подбор! Миша, правда, светлее шевелюрой, и несчастный весь какой-то, будто обиженный…

Несмотря на разочарование в бывшем муже, вкусу своему Лилия не изменила, и теперь с интересом рассматривала освещённые фонарём проектора лица сотрудников. Между делом она отметила, что Михаил и Всеволод очень похожи между собой – ну прямо как братья. Но потом, вспомнив напутствия Ружецкого, она выбросила из головы посторонние мысли и постаралась, чтобы Серёга получился похожим на себя.

Иногда ей казалось, что уже убранный фрагмент больше подходил к оригиналу. И тогда Лилия трогала Михаила за рукав, просила вернуть назад брови, нос, глаза, причёску. В конце концов, она, удовлетворившись, повернулась к Ружецкому.

– Вот, кажется, такой…

Уже вернулись с перекура Горбовский и Минц, а Милорадова вызвало к себе его начальство – прямо от двери. Увидев, что первый портрет готов, Захар решил не делать Михаилу выговор при посторонних, тем более что тот оказался прав.

Майор первым оглядел получившийся портрет, поцокал языком, покачал головой в сомнении. Потом взял Минца за рукав и подвёл к экрану.

– Не узнаёшь такого?

– Нет, даже не видел никогда, – уверенно сказал Саша.

– Вот и я не припоминаю, – разочарованно сказал Захар. – Размножай его по-быстрому и разбрасывай по райотделам. Пусть проверят, не наследил ли где. И у нас обязательно нужно поглядеть – вдруг где-то завалялся? Его Сергеем звать? А, Лиля?

– Да, Фёдор так его называл, – сдержанно ответила Селедкова.

– Значит, это всё, что мы имеем? Сколько ему лет? Тридцатник, не больше? – прищурился Захар.

– Похоже, что так, – опять согласилась свидетельница. – Я же внимательно-то не присматривалась. Но мне всё же показалось, что парень молодой, только спившийся.

– Лилия, вы очень устали? – спросил Грачёв, торопясь перейти к другому портрету. – Чтобы на завтра не оставлять, нарисуем второго? Я всё понимаю, про детей помню, но – надо…

– Я постараюсь, – с готовностью отозвалась Лилия. – Как там мальчишки, ночью-то, одни? Страшно им…

– Вы уже наловчились, так теперь быстрее дело пойдёт! – успокоил Всеволод.

Минц тем временем переснял портрет бородатого Серёги и ушёл в лабораторию. Ружецкий на круглой высокой табуретке крутанулся к картотеке.

– Начали, Лиля, будь внимательнее. Вспоминай его хорошенько, ничего не путай. Тут каждая деталь важна – а то невиновного сцапать можно…

На сей раз дело спорилось, и через сорок минут на экране появилась изображение человека средних лет, кавказской наружности. Тенгиз сразу же заволновался, вытянул шею, начал дёргать себя за усы и притопывать каблуками. Остальные смотрели на него и молчали, понимая, что сейчас что-то может и проясниться.

– Захар, это Квежо Габлая! У него ещё брат был, Мамука – убили в прошлом году, в разборке…

– Точно? Не путаешь? – загорелся Захар. Сразу опознать хотя бы одного из двух подозреваемых уже считалось большой удачей.

– Обижаешь, начальник! – скорчил печальную физиономию Тенгиз. – Не знаю, как остальные, а я всех своих наперечёт помню. Только Квежо в Питере не бывал никогда – он всё по югам ошивается или в Москве гуляет. И Мамука тоже никогда здесь не появлялся. Впрочем, всё течёт, все изменяется, – эффектно завершил тираду Тенгиз.

– Ну, батоно, ты у нас, как компьютер! – восторженно сказал Горбовский. Михаил тоже улыбался – открыто, по-доброму.

– Не я один такой, – счёл нужным поскромничать Дханинджия. – У нас вообще так принято. Земляков знать нужно, как членов своей семьи. Я на каждого, если хочешь, досье выдам прямо сходу, в подробностях – где родился, с кем сидел, чем занимается…

– И откуда он родом? Где сейчас живёт? – продолжал Горбовский, делая Саше знак отснять и Квежо Габлая.

– Он из-под Батуми, а сейчас в Москве, наверное, гужуется. Часто бывает в «Колхети».

– Это ресторан? – уточнил Грачёв.

– Кооперативное кафе, – ответил Тенгиз. – А у тебя, девушка, не память, а чудо! Тебе бы только у нас работать, – повернулся Дханинджия к Лилии. – Ну, точь-в-точь Квежо! Как будто фотограф делал…

– Я тебе верю, батоно, но на всякий случай мы просмотрим картотеку, – виновато признался Горбовский. – Так уж принято, и не там менять порядок. Чем Квежо раньше занимался?

Захар так и так наклонял голову, изучая портрет Габлая, и будто бы хотел получше запомнить его.

– Да, в основном, «гонцов» казачил. Знаю, что он рэкетирами руководил. Сейчас тоже этим занимается, только ранг уже имеет повыше. Я последний раз слышал о нём прошлой осенью. Говорили, что Квежо собирал в Парке Горького дань с торгашей и проституток. Но, вроде, хотел заняться иностранцами – это жирнее…

– А каким образом? Что он с иностранцами делает? – подал голос Минц.

– На него несколько таксистов работают. Подсаживают в «Шереметьево-2» тех, кто побогаче, везут якобы в Москву, а на самом деле – в укромный дом запирают. Фирмачи, чтобы в живых остаться, всё отдают…

– А чьих «гонцов» он делал? – спросил Всеволод.

– Это ещё во времена позднего застоя, – охотно объяснил Тенгиз. – Были такие специальные люди, которые взятки наличманом возили в Москву. Чаще всего с Кавказа и из Средней Азии. Вот Квежо их и… того… Бывало, что и мочил, если упрямые попадались.

Ружецкий слез с круглой табуретки, прошёлся по тесному кабинету, разминая ноги.

– Батоно, а он, случаем, не связан с чеченской общиной? Ты не в курсе?

– Какие-то дела они вместе проворачивали, скорее всего, – задумчиво ответил Дханинджия. – Но Квежо над собой никаких начальников не терпит. За то и брата убили. Кстати, говорят, что чеченцы. Может, не поделили чего, я поспрашиваю в Москве у наших. Похоже, сейчас им потребовалось денежки менять. Думаю, что и пропало много. Время обмена сильно ограничено, а купюры у них мешками лежали в подвалах, даже в банках стеклянных закатаны были. Недаром такой гвалт в прессе стоит – явно «братва» проплатила…

Всеволод покусал янтарный мундштук, которым пользовался очень редко – просто носил его в нагрудном кармане.

– Интересно, а Серёга тоже с чеченцами связан?

Случайно взглянув на Лилию, он увидел, что та сидит с закрытыми глазами, и лицо её блестит от пота. Да, жарко здесь, душно, да и накурено – пусть мужики и в коридор выходили. Надо женщину пожалеть – устала она очень, да и не заработала сегодня…

– А это мы узнаем, когда установим личность, – отозвался Захар. – Если его в наших архивах нет, будет гораздо сложнее разбираться. Но всё равно – прорвёмся, верно?! – Майор подмигнул собравшимся и вытянул вперёд онемевшие ноги. – Тенгиз, займись своим Квежо. Пусть Дзюблик его фотки тоже проявит, и как можно скорее. Потом ты свяжешься с Москвой и согласуешь свой визит. Надо чтобы и там имели время тебя принимать, и не свалился ты, как снег на голову. Да, Габлая лично мочит?

– Сколько угодно! – Тенгиз, поднявшись со стула, переставил его поглубже под столешницу.

– Даже «селёдкой» работал? – удивился майор.

– Всё может быть. Он универсал – что под рукой есть, то и использует. И ребята такие же в их банде – на все руки мастера. Взрывные устройства хорошо делают – с гайками и резаной проволокой. Им РГД-5 в «лимонку» переделать – что мне высморкаться…

– Ну, ничего особенно нового тут нет. – Ружецкий тоже встал и с шумом задвинул стул в угол. – Художник менял деньги для банды, а потом чем-то не угодил. Как только связался-то с ними, интересно? Лилия, Гаврилов при тебе ничего об этом не говорил?

– Да нет, не припомню. – Она пожала узкими плечиками, и шаль заиграла серебром, как струи водопада. – Впрочем, вряд ли Федя стал бы со мной откровенничать. Зачем? Каждой натурщице о своей личной жизни докладывать? Раздевайся, одевайся, расчёт получи – и всё.

– Михаил, оформи всё, как положено, и отправь свидетеля домой! – распорядился Горбовский. – Да, Владимир Григорьевич, – вспомнил он о тихо сидящем в углу следователе Подболотове. Тот как раз осторожно кашлянул. – Вы, вроде, хотели о чём-то спросить свидетеля?

– Лучше бы завтра, – предложил тот. – Вы с утра зайдите, часиков в десять. И там, в спокойной обстановке, поговорим. Если в субботу работаете, выдадим оправдательный документ.

– Хорошо, я приду. Дайте только адрес, пожалуйста. – Лиля смотрела на всех полузакрытыми, сонными, манящими глазами.

– Конечно, вот адрес! Я уже приготовил. – Следователь протянул ей листочек из блокнота. – Не потеряйте только.

– Да что я, маленькая? – Лилия проворно спрятала листок в ридикюль и взглянула на Грачёва, словно интересуясь, что делать дальше.

– Эх, и гульнули же мы в «Волхове»! – выдохнул Всеволод, разминая плечи, с хрустом потягиваясь. – Прошу прощения на испорченный вечер, Лилия. Надеюсь, что больше такое не повторится.

– А, между прочим, мне очень даже понравилось! – неожиданно возразила Селедкова. – Кабаки обрыдли уже, а тут – новые ощущения…

– Тогда пройдём в соседний кабинет – я долго не задержу. – Ружецкий распахнул перед женщиной дверь.

– Значит, договорились? – уточнил Подболотов. Он свинтил свою малахитовую, с золотыми прожилками, ручку, спрятал её вместе с бумагами в «дипломат». – Завтра в десять я вас жду. Отдохнёте, и на свежую голову – ко мне.

– Да, конечно, я обязательно буду! Лиля обвела взглядом лица собравшихся, особенно задержавшись на Грачёве.

Тот кивнул ей, чтобы подбодрить, успокоить. А сам подумал, что до завтрашнего дня Лильке ещё дожить надо. Ей, конечно, розыскная романтика нравится, но ведь нужно домой доехать, не попавшись в засаду, и завтра до Подболотова добраться. Если что с ней случится, как с Гавриловым, век с себя вину не снимешь. Двое детей, причём очень симпатичных – так и стоят перед глазами. Жалко их, маленьких, хрупких – того и гляди, жизнь раздавит.

А Сашке она если и нужна, то только на ночь. Он и свободных-то женщин за себя не берёт, а уж с двумя детьми ему и подавно не в масть. Интересно, какую супругу он себе выберет, если когда-нибудь решится на женитьбу? Наверное, такую, что все ахнут…

– Дзюблик размножает фотки, сейчас принесёт! – Минц, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами, влетел в кабинет. Увидев, что Лилии тут нет, заметно поскучнел, но постарался это скрыть. – Да, Захар Сысоевич, не отвертишься – наш вопрос. Купюры хотя бы потому менять следовало, что это подняло со дна всякую муть. И мы сможем, если повезёт, жирную рыбу в этой воде выловить!

– Не сглазить бы, Саня! – Горбовский, тем не менее, был настроен оптимистично. – Что, Лилю ищешь? – От начальника не укрылась разочарованная гримаса фаворита. – Понравилась? Но, по-моему, они с Севой лучше смотрятся…

– Захар Сысоевич, да вы что! – Грачёв возмущённо дёрнул плечом. – Я ещё от тех двоих не отдохнул. Уж увольте, пожалуйста! – И поспешно вышел в коридор, чтобы, оставшись наедине, разобраться в своих чувствах.

Минц шутливо закатил глаза и шепнул Захару:

– А Сева-то уже неровно дышит, хоть и скрывает! Он не привык вот так, сразу, и отца своего за это осуждал. Но здесь, я считаю, даже он не устоит. Серебряная женщина, настоящая сказка! Осчастливила нас после трудов праведных. Теперь всю ночь мне сниться будет.

– Ты для начала с Севкой объяснись, а то непонятки начнутся, – предупредил Захар. – Он – черкес на четверть, а они дюже ревнивые.

– Да уж кто-кто, а я это знаю, – улыбнулся Минц. – Только таких женщин не ревнуют испокон веков…

– Проституточка, думаешь? – Захар поцокал языком. – Да, похоже.

– Не похоже, а точно, Захар Сысоевич! – Саша, поставив каблук полуботинка на перекладину стула, обнял своё колено. – Правда, трудно мне будет с ней договориться. И не только из-за Всеволода, между прочим. Его брат свято блюдёт мою нравственность…

Дверь распахнулась, и быстро вошёл приземистый бородач в запотевших очках – тот самый фотограф Дзюблик.

Он откашлялся, поискал глазами Минца и сказал басом:

– Сашура, готово.

– Сейчас иду…

В коридоре он лоб в лоб столкнулся с Грачёвым, который шёл забирать Лилию, уже одетый и какой-то слишком мрачный. Саша поглядел на давнего приятеля с откровенной завистью – яркая будет у него ночь сегодня. Сам он никогда не упустил бы такой случай, мгновенно оказался у Лилии в постели, и потому не представлял, что другие могут поступить иначе. Саша давно уже подыскивал себе временную подружку, потому что недавно расстался с прежней. Та всё время требовала жениться.

– Да, чуть не забыл! – Всеволод хлопнул себя по лбу. – Помнишь, что мы завтра в Консерватории Дашку случаем? Она нас всех извела в конец, и сама истеричкой стала. Скорее бы отыграла свой концерт…

– Конечно, помню! – Саша, по своему обыкновению, сладко улыбнулся. – Как ты мог сомневаться? Прямо не дождусь, когда хорошую музыку можно будет послушать! На радио теперь – сплошной бардак и бичарня. То ли пылесос включили, то ли ансамбль заиграл – не поймёшь. А тут – Шопен, да ещё в исполнении Даши… Она очень волнуется, говоришь?

– Да всё ей не так и не этак, – проворчал Грачёв. – А тебе-то что за нужда? Сел за рояль и сам всё сыграл. Ты же куда лучше Дашки умеешь…

– Сам – это не то чувство, – мечтательно сказал Минц. – Можно, конечно, спеть самому, а всё равно хочется послушать великих певцов.

– То – великих, а то – Дашку, Ей великой не быть – только зря время и нервы тратит, – раздражённо сказал Всеволод. – У меня создаётся впечатление, что ей самой это не очень-то и нужно. Мама с бабушкой заставляют, а Дашка в ответ издевается над ними. Да и мне перепадает, когда дома бываю…

Над ними мигала, щёлкая, перегорающая лампа дневного света. За окном застыла ледяная темень, и Грачёв даже поёжился.

– Ладно, иди, тебя Дзюблик ждёт. А вот и Лилия наконец-то освободилась! Мы поехали, и тебе счастливо добраться до дома. Завтра в одиннадцать у «Горьковской» встречаемся. Я буду на колёсах, так что свою «тачку» не бери.

– Ладно, – Минц взглянул на Лилю так проникновенно, что она даже покраснела. Рядом стоял Всеволод, и он мог всё заметить. – Пока. Привет Даше, и пусть не переживает. Всё будет в порядке.

– Пойдём, Лилия, совсем поздно уже! Как бы Костик ещё кого-нибудь не пустил в квартиру…

– Я ему велела никому не открывать! – Лилия, уже в «дутом» пальто и меховой шапке, уже не выглядела так шикарно. Её маленькие ножки в сапожках на «шпильках» еле виднелись из-под длинного подола. Заметив взгляд своего спутника, она вымученно усмехнулась. – После кабака, даже если ёрш, лучше себя чувствуешь. Ну и работёнка у вас… Да ещё каждый день кокнуть могут. И как только вы можете – каждый день вот так?

– Кто-то должен, – пожал плечами Грачёв. – Хотя я согласен – врагу не пожелаешь.

– Всеволод… – Лилия, садясь в машину, вдруг резко повернулась к нему. – Давай на «ты» будем.

– Как хочешь, мне всё равно. – И всё-таки ему было приятно, что Лилия хочет продолжить знакомство. Опять вспомнились её несчастные, заброшенные дети, и острая жалость кольнула в сердце.

Они теперь ехали обратно, и фонари на проспекте горели через один. Лилия смотрела вбок, на нечётную сторону Литейного, и по её лицу метались синеватые отсветы. Снег уже не падал, сильно подморозило, и на небе заиграли звёзды.

Грачёв вспомнил, что все ключи от кабинетов уже были у дежурного, когда он сдавал туда свои. Значит, уходил последним, и неизвестно ещё, когда придётся лечь. А другим-то хорошо, дрыхнут, сопят в подушки – вот, ни одно окно не горит…

– Сева, – опять заговорила Лилия, выводя Грачёва из задумчивости. – А твой брат… Он старше тебя?

– Какой брат? – Всеволоду показалось, что он ослышался.

– Ну, с которым мы фотороботов составляли.

– Откуда ты знаешь, что Мишка – мой брат? – Грачёв от удивления даже притормозил, и под колёсами скрипнул песок с солью.

– Да это же без очков видно! – Она мелодично рассмеялась. – Вы – как мои архаровцы. Тот всё-таки постарше, да? Более светлый, а ты – потемнее. И разница такая же? Наверное, мои, когда вырастут, такими же станут.

– У нас разница поменьше – три года без месяца, – нехотя сознался Грачёв. – И он действительно старший. Верно заметил Тенгиз – тебе только в милиции работать.

– А у него есть семья? – зачем-то спросила Лилия.

Всеволоду это совсем не понравилось – кто её знает, ведь всё-таки как-то связана с бандитами. Впрочем, если те захотят, так и без неё всё узнают. А, может, всё гораздо проще, и Лилия интересуется Мишкой как клиентом?

– У него жена и сын, девять лет. Сразу предупреждаю, что Михаил – верный муж. Для таких дел лучше Сашку бери – у него уже слюни текут…

– Да я просто так спросила, – испугалась Лилия. – У меня ведь и простые, житейские интересы могут быть. Я тебе про свою семью рассказала, могу и про твою что-нибудь узнать. Не с ножом же к горлу лезу, правильно?

– Ну, прости, если чем обидел, – примирительно сказал Грачёв. – Ты нам сегодня очень помогла, и потому имеешь право…

– А как твоего племянника зовут? – тут же поинтересовалась Лилия.

– Богдан. – Грачёв, до боли в глазах вглядываясь вдаль, ехал по тускло освещённой Лиговке.

– Сева, ты знаешь, мне почему-то так жалко его стало, брата твоего. Даже сама не понимаю, почему. Он такой стильный, спортивный, энергичный – а в глазах боль, страдание. Что с ним случилось, можешь рассказать? У вас родители-то живы?

– Наш отец погиб в авиакатастрофе три с половиной года назад. Он раньше возглавлял подразделение, которым сейчас заведует Горбовский. Захар Сысоевич был у него заместителем.

– Значит, вас папа сюда устроил? – Грачёву показалось, что Лилия сказала это с осуждением.

– Ты сама сказала, что работа у нас – хуже некуда. Честно говорю – твоим детям я такой доли не желаю.

– Да я же просто так, Сева! Ты, наверное, очень устал, и потому всё время обижаешься. – Лиля успокаивающе погладила его по плечу. – А мама ваша?..

– У нас разные матери – это сводный брат. – Грачёву уже надоел этот ласковый допрос, но он не хотел сейчас обострять отношения.

– Вот как?! – похоже, Лилю этот ответ озадачил.

– Да, вот так. Обе матери, не сглазить бы, живы. И вообще, у нас всё в порядке. Можешь не беспокоиться.

Всеволод всё это время не переставал искать «хвост», но и сзади, и спереди всё было чисто. Правда, у Волковского кладбища привязался белый «Жигулёнок», но на углу Бухарестской и Бассейной отстал. С облегчением выдохнув, Грачёв одной рукой поискал сигареты, понял, что выкурил «Монте-Карло» до последней, и достал запасные – «Столичные». Глаза слипались, огни на трассе сливались в одну ровную линию, и белые сугробы на тротуарах навевали сон.

Давно уже не было так тяжко, так тошно – а ведь нужно ещё ехать и ехать! Сначала – к Лиле домой, потом – назад, на Кировский. Как бы за рулём не заснуть – ведь такой сумасшедший день выдался, и сколько удалось сделать! Гаврилова убили в третьем часу дня, а сейчас, в двенадцатом ночи, они уже знают имена двух предполагаемых преступников, и имеют их портреты.

И завтра, дьявол его в печёнку, выспаться не придётся. В одиннадцать нужно Сашку ждать у метро, в двенадцать – слушать Дашкин концерт. Там, правда, можно немного поспать, потому что в классической музыке он всё равно ничего не понимает и никакого наслаждения не испытывает. Тем временем, наверное, установят личность Серёги – если он, конечно, успел где-то наследить. А если не успел, придётся ждать ареста Квежо Габлая – тут вся надежда на Тенгиза. А-а, ладно, нечего сейчас об этом думать. Золотые слова написала Маргарет Митчелл: «Впереди ещё завтрашний день…»

– Сева, – еле слышно спросила Лилия. – А у тебя есть дети?

Грачёв уже понял, что в этой ситуации ему лучше разговаривать – меньше вероятности заснуть за рулём и врезаться в столб. И потому он прореагировал на вопрос куда более благосклонно, чем раньше.

– Нет. У первой жены родился мёртвый ребёнок. Она гриппом переболела в тяжёлой форме, её в больницу отвезли. А там услышали, что у ребёнка нет сердцебиения. Сделали кесарево. Это Марина, а Алла детей не хотела. Да, если честно, некуда было бы и кроватку поставить. Я у неё жил, в «хрущёвке», в «распашонке» – с тестем, тёщей, свояченицей, бабкой и дедом. Сама понимаешь, какая это радость.

– А у вас тогда… – Лиля всхлипнула. – Сын должен был родиться?

Странные люди эти бабы – им бы только слезу пустить, подумал Грачёв. Ведь не бездетная – такие хлопцы растут! А мамаша их в комнате запирает, чтобы клиентам не мешали…

– Нет, девочка, восьмимесячная. Маринка чуть не помешалась с горя, даже у психиатра наблюдалась.

– Сева, ты снова жениться не собираешься? – Лиля, похоже, никак не могла удовлетворить своё любопытство.

– Нет, накушался, – резче, чем нужно ответил Грачёв. – Кроме того, так даже лучше. Для преступников нет лучшего оружия против оперов, чем их семьи. Себя-то не жалко, знали, на что шли, а вот шантаж с катушек срывает. То и дело угрожают похитить и убить ребёнка, в очередь изнасиловать жену… Чаще это просто голый трёп. Но, бывает, и до дела доходит. Это уж на кого нарвёшься – бандиты тоже все разные. Вот мы с Сашкой Минцем – самые удобные в этом смысле кадры. Готовы к выполнению практически любого задания, и отвечаем только за себя. Правда, относимся мы к разным министерствам, но работаем в одном здании…

– А за матерей не боитесь? – Лилия поёжилась под пальто, хоть в машине и работала печка.

– Матерей, тьфу-тьфу, как-то не трогают. – Грачёв сплюнул через плечо. – Кроме того, моя мать живёт в Сочи, а Сашкина умерла. Так что… – Всеволод не договорил, с трудом подавляя зевоту.

– А Сашка – красивый мужик! – с улыбкой, покачивая длинными серьгами, сказала Лилия. – Я-то его за «чурку» приняла, а он «абрамчик» оказался. Он, говоришь, холостой?

– Да, и никогда не был женат. У него какой-то сдвиг на этом – ждёт свою принцессу. Но если так, перекусить – тогда без проблем.

– Он прямо как восточный принц! – восхищённо сказала Лилия. – Ему бы чалму с пером, халат и шальвары.

– И гарем не помешало бы! – не сдержался Грачёв. – Интересная история – я ведь его родителей знаю обоих. В кого он такой чёрный, не могу понять…

– Никогда не думала, что увижу в натуре Горбовского! – продолжала делиться впечатлениями Лилия. – А по телевизору пару раз слушала его, в газете портрет был напечатан. Конечно, никогда не исключала, что попаду в милицию – профессия такая. – Лилия совершенно не стеснялась, и говорила даже с некоторым вызовом. – Но собиралась куда-нибудь в райотдел, в «обезьянник»…

– Да что ты! – искренне возмутился Грачёв. – С твоей-то внешностью нужно сразу в Главк!

– Я тебе правда нравлюсь? – Лиля кокетливо склонила голову на бок и поиграла глазами.

– Ты красивая – это факт. А с очевидным не спорят. – Всеволод завертел руль вправо, и машину въехала во двор.

Лилия, щёлкнув замком, открыла дверцу и изящно выбросила ножку на асфальт. Грачёв, выбравшись наружу, запер дверцы, подошёл к Лиле сзади. Она, подняв голову, смотрела на свои окна.

– Спят, мазурики. Свет не горит…

На холоде голова стала ясной, и Грачёв жадно вдохнул воздух.

– Вот и зима пришла… Ну что, пойдём? Провожу тебя до дверей, чтобы спокойным быть. Ты где работаешь?

– А вот там, в школе! – Лиля указала куда-то в темноту. – И в нашей детской поликлинике.

– Кем? – удивился Грачёв.

– Уборщицей. Детей же надолго одних не бросишь, а в ясли и в садик не хочу их отдавать. Они там только болеют, с ними надо сидеть – никакого заработка. Старший совсем самостоятельный стал, даже газ зажигает. Ну, а я тем временем кручусь, как могу – позирую, ещё кой-чего. Жизнь дорожает, и никому до нас дела нет. На всё один ответ: «Не мы вам детей рожали!» А я не хочу, чтобы Костик с Яшкой были одеты-обуты хуже, чем другие. И Жорка Петкун пусть не воображает, что мы без него пропали. Мне, может, и противно бывает клиентов брать, особенно к себе домой. А я вспоминаю, что Петкуну изменяю – развод-то не оформлен! Вроде, и на душе легче…

Они вошли в подъезд, вызвали лифт. И Грачёву опять показалось, что Лиля чего-то ждёт от него, но первая заговорить боится.

– Не понимаю, как ты можешь этим заниматься! – Всеволод всё же дал волю эмоциям. – Любой урод может снять. Садист, ворюга, да и просто психический. А у тебя ещё и дети дома. Не только собой рискуешь, но и ими тоже…

– А это – как судьба, – тихо ответила Лилия и первой вошла в спустившийся лифт. – От жизни детей всё равно не спрячешь. Весь век дома не просидишь. И там со всяким сбродом встретиться придётся. А что касается клиентов… – Лилия вышла из кабины, потянула за собой Грачёва. – Они всегда «пузырь» ставит, для тонуса. Вденешь стакан-другой, вроде и рожи его не видишь…

– Ну, всё, завтра к Подболотову пойдёшь. – Они остановились у дверей квартиры, и Лиля умоляюще взглянула на своего спутника. – Вроде, он ничего дядька, работящий – по субботам вплотную сидит. А ты всё-таки будь поосторожнее. Детей надолго одних не оставляй. Или хотя бы пусть они кому попало двери не открывают. По крайней мере, сейчас ты должна быть очень осторожна. Если жить не на что, я тебе одолжу – без отдачи.

– Ты разве такой богатый? – Лиля рассмеялась своим особым, мелодичным смехом. – Да не надо, зачем? Даже если бы ты у меня сейчас остался, я бы «бабки» с тебя не взяла. Может, зайдёшь всё-таки? – Она смотрела почти со слезами.

– Нет, Лиль, честное слово, не нужно. Вышел у нас деловой контакт – и слава Богу. Не знаю, как другие, а я после этого самого на женщину какими-то другими глазами смотрю. Не могу уже с ней на равных общаться. Вроде как она не человек уже, а моя вещь, собственность…

– Вот потому и не можешь ужиться в браке, – грустно сказала Лиля. – Бабы это чувствуют.

– И потому не будем делать глупостей, – назидательно сказал Грачёв. – Вот тебе моя визитка, с телефоном. На всякий случай предупреждаю – прячь подальше.

– Спрячу, не бойся! – с досадой ответила Лилия и достала брелок с ключами.

* * *

Как добрался до Кировского и припарковал машину, Грачёв уже не помнил. Он не спал почти сутки, всё время был то на ногах, то за рулём, и потому чувствовал, что скоро потеряет сознание. Он шёл, как бухой, шатаясь от стены к стене, а потом никак не мог попасть ключом в замочную скважину. С третьей попытки дверь открылась, и Всеволод ввалился в прихожую, запер оба замка и навесил цепочку.

Домашние спали, и в коридоре стояла тишина. В кромешной тьме Всеволод прошёл в ванную, умылся, а побриться решил, естественно, утром. С мокрым лицом, чтобы хоть немного освежиться, он влетел в свою комнату, зажёг там свет. Позёвывая, он снял пиджак, потом – кобуру с пистолетом, и подошёл к сейфу, чтобы спрятать туда оружие.

Когда запирал дверцу, случайно поднял глаза и встретился взглядом с отцом. Тот, как живой, смотрел на него из чёрной рамки. Михаил Иванович Грачёв был снят в белой рубашке, с галстуком, но без пиджака; и за его спиной свисали белые гроздья сирени. Снимок был любительский, не очень качественный, и почти половина отцовского лица ушла в тень. Но почему-то именно его Всеволод выбрал из всех, куда более приличных, профессиональных, и вставил в обтянутую крепом рамку ещё три года назад.

На этом снимке отец казался ещё смуглее, чем был в жизни. И, может быть, поэтому ярче сверкали его глаза – длинные, чёрные, как у всех детей. Всеволод коснулся пальцем холодного стекла, улыбнулся, вспомнив и Мишку Ружецкого, и сестёр, и ещё многих детишек, которых доводилось случайно увидеть около Главка, на майских и ноябрьских демонстрациях. Сам Всеволод старался не смущать своим излишним вниманием счастливых мам и их отпрысков, но про себя отмечал – значит, и эта тоже, и эта, и вон та. Сегодня, нет уже вчера, он сказал Лилии, что Сашке Минцу нужен гарем. Так вот, то же самое говорила мама Лара про отца, и никогда никуда не жаловалась…

Стоя около портрета, Грачёв вспоминал, когда же был сделан этот снимок. Вроде бы, весной восемьдесят шестого, на даче генерал-майора Зольникова, когда обмывали его первую большую звезду. А вечером все вернулись в Ленинград и продолжили праздновать в «Кавказском». И никому когда не могло прийти в голову, что главари местной мафии, существование которой тогда официально отрицалось, решились на изощрённое убийство. Тогда они сплавляли за рубеж драгоценности, антиквариат, предметы культа, драгметаллы, и отцовский отдел повис у преступников на хвосте. Михаил Грачёв схватился с Ювелиром, у которого было множество фамилий; звали его Семёном Ильичом.

Всеволод переоделся в спортивный костюм и лёг, натянул одеяло до подбородка, но к этому времени совершенно расхотел спать. Более того, он ощущал, что в комнате не один, и волновался, нервничал, ворочался с боку на бок, понимая, что завтра утром не сможет нормально встать, поехать в Консерваторию. Но поехать надо, потому что Дарья – тоже дочь его отца, и очень на него похожа.

В «малине» Грачёва-старшего звали по-разному – Абреком, Черкесом, Стрелком. Но незадолго до гибели его стали шифровать как «Сириуса» – по имени самой яркой звезды, какая только есть в видимой части Вселенной. Этим они признали заслуги человека, который всю жизнь вёл с ними непримиримую борьбу, и ни разу не дал повода подозревать себя в чём-то постыдном. Почётную кличку дали, но одновременно решили уничтожить, забыв, видимо, что не им гасить такие звёзды…

А весной и ранним летом восемьдесят шестого в городе творилось ужасное. Оперативники и следователи, хоть как-то причастные к расследованиям афер с «золотой контрабандой», или сходили с ума, или погибали странным, загадочным образом. Всем им с ходу ставили самоубийства, и даже самая тщательная экспертиза не могла заподозрить что-то иное. Не было никаких оснований сомневаться, что они сами наложили на себя руки. В то же время все они не производили впечатления душевнобольных или не удовлетворённых жизнью. Да и предсмертной записки никто из них не оставил, не попробовал даже ничего объяснить родственникам и коллегам.

Они вешались, стрелялись, кидались из окон, прыгали на рельсы метро. В последнем случае остались свидетели, которые сказали, что человек долго шатался, как пьяный, а потом вдруг оказался внизу, на рельсах. От него пахло спиртным, но не сильно, и одет он был аккуратно, даже нарядно – в таком виде обычно ходят в ресторан. И под поезд самоубийца не упал, а именно прыгнул, и всё время оглядывался назад – будто за ним кто-то гнался. Психиатры заподозрили галлюцинации, возникшие, вероятно, в состоянии алкогольного опьянения. Но парень этот был спортсменом, соблюдал режим, имел самую здоровую психику. Никогда не пил запоем, и в тот день всего лишь побывал на свадьбе у друга…

Отец занимался этими случаями лично, неделями пропадал на службе, и ночами, в этой вот квартире, подолгу не ложился. Он ходил по кабинету, курил, сидел за столом, шелестел листами актов, протоколов, справок, докладных записок, медицинских заключений, но очень долго не мог схватить змею за хвост.

Общее у всех пострадавших было только одно – накануне или в тот же день они посещали кафе и рестораны, а, значит, имели алкоголь в крови. Многие из них незадолго до этого выезжали на место происшествия, когда кончал с собой или безнадёжно сходил с ума кто-то из коллег. Более ничего общего между жертвами не было – только причастность к делу о «золотой контрабанде» и какое-нибудь торжество, в семье или на службе.

Люди уже боялись выезжать на такие происшествия, потому что знали – они будут следующими. Угроза расправы носилась в воздухе, выползала из щелей, мерещилась в тяжёлом жарком сне. Сотрудники не выдерживали и подавали рапорты об увольнении из органов – а до этого не боялись ни пуль, ни ножей, ни яда. Нервы сдавали и у их близких. Жёны в ультимативной форме требовали от мужей уволиться, наплевав на всё, и забыть об этой проклятой работе. Само собой, что прекратились всякие праздники, посиделки, дни рождения и свадьбы, потому что после них кто-то всегда сводил счёты с жизнью…

Всеволод до сих пор не знал, как всё произошло тогда, в «Кавказском». На том банкете был и Захар Горбовский, который до сих пор старался не вспоминать о случившемся – ему было и страшно, и стыдно. Мало кто предполагал, что бандиты осмелятся поднять руку на милиционеров с большими звёздами, тем более что особой нужды в том не было. Но Ювелир и его дружки, видимо, почувствовали кураж, с которым не могли совладать. И решили показать свою власть не только всякой мелочи, но и «полканам», и генералам, не говоря уже о майоре Горбовском. Если бы после этого банкета покончил с собой какой-нибудь большой начальник, Ювелир мог торжествовать окончательную победу.

Отец рассказывал потом и Всеволоду, и Михаилу, что во всех случаях подкупленные официанты добавляли в спиртное сильнейший яд-алкалоид. Сам по себе он не являлся смертельным, и в организме не обнаруживался по причине растительного происхождения. Но, вкупе с водкой, коньяком или винами он действовал на определённые центры мозга, вызывая ужасающие галлюцинации и смертельную тоску, из-за чего люди и погибали.

Никто из них, даже оставшихся в живых, не могли потом ничего рассказать и тем самым дополнить картину преступлений – они просто делались слабоумными. И во всём городе, а, может, и на всей земле ещё целый год жил человек, который, погрузившись в эту бездну, смог вернуться оттуда и всё объяснить другим. Мало того, он спас своего заместителя, который едва не выбросился с балкона, вызвал «скорую» себе и ему, а в больнице их положили под капельницы, вывели токсины из организма и тем сохранили жизнь. И звали этого человека – «Сириус»…

После этого самоубийства и помешательства прекратились. «Крёстные отцы» сочли уместным прекратить войну нервов. Более того, они стали относиться к Грачёву с подчёркнутым уважением. Всеволод точно знал, что отца сгубили не воры и не бандиты, а коллеги, сотрудники, даже друзья. А вот Ювелир, последний, с кем схватился Грачёв и кого победил, узнав о гибели ментовского начальника, снял шляпу. Он сказал, что таких легавых больше не будет никогда, и оказался прав.

Отцу удалось выяснить, что все эти препараты изготавливал человек из семьи потомственных травников, который занимал одну из первых ступеней в криминальном мире Питера. А раньше, когда жил в Казахстане, аптекарь этот был наёмным убийцей и отличался особой жестокостью. Всеволод по отрывочным слухам знал, что бандит этот жив до сих пор, но предпочитает особо не светиться, всё делает тихо и толково. Сашка Минц очень этой личностью интересовался, пытался что-то нарыть на него и даже посадить, но не преуспел в этом и остыл. Но что-то Сашка про типа этого знает, правда, говорить о нём не хочет. Ходит с таинственным видом, как маленький, и гордится своим секретом. Впрочем, ляд с ними со всеми…

Сквозь наползающий сон Всеволод слышал вой ветра, и по лепному потолку метался свет уличных фонарей. Потом о стекло окна заскреблась снежная крупка, загрохотало железо на крыше, и сквозь щели в комнату потёк морозный воздух. Надо бы заделать, конечно, но всем некогда. Пока собирались, половина зимы прошла, а теперь, вроде, и до весны дотерпеть можно.

Но забыться до конца Грачёв не мог – то и дело его будили то автомобили, проезжающие по Кировскому проспекту, то ветер, то лай бездомной собаки. Перед закрытыми глазами снова и снова возникали подрамники, серый тусклый свет, воющая такса, труп Гаврилова на полу мастерской. А потом – проспект Славы, унылый пейзаж зимних новостроек, двор Лили Селедковой, её несчастные заброшенные дети.

Всеволод переворачивался на другой бок, натягивал одеяло на голову, но видения не уходили, только вместо одних всплывали другие. Теперь он находился на Литейном, смотрел на составленные Лилией фотороботы, и даже в дрёме пытался понять, чтобы это всё могло значить.

Кто такие Серёга и Квежо Габлая? Что им нужно было от Гаврилова, и почему они решились на убийство? По второму-то точно есть материал, Тенгиз в таких делах не ошибается. А вот на первого? Почему-то казалось, что вот-вот зазвонит телефон, и от напряжения начинало стучать в голову. Всеволод знал, что у брата злокачественная гипертония, но Мишка очень злится, когда ему об этом напоминают. Может быть, это у них наследственное? Отец тоже никогда не жаловался, но мама Лара уверяла, что он страдал тем же недугом. И оба опасались, даже боялись не пройти медкомиссию, потому что без этой страшной, грязной, опасной работы не мыслили своей жизни.

Раньше Всеволод считал, что гены здесь не причём – просто жизнь у отца сложилась очень непросто. Мальчишке не было и тринадцати, когда он вместе с несколькими другими подпольщиками оказался в краснодарском гестапо после провала одной из явок. С самого начала оккупации родного Приморско-Ахтарска Мишка Грачёв был связным, курсировал между партизанскими отрядами, проникал в город, и ни разу тогда не попался. А немного позже он взял в руки снайперскую винтовку, когда в бою погиб его друг. И понял, что это – его дело, его работа, его призвание. Черкес по матери, казак по отцу, он с детства тянулся к оружию, и запросто обходился без наставника. Он будто с роду знал, что и как нужно делать, и потому очень быстро прочертил на своей винтовке первую насечку, потом вторую, третью…

Его ровесники тогда разве что в школе учились, на полях работали или у станков стояли, что, конечно же, тоже достойно уважения. Но угодить в гестапо, да ещё потому, что сдали тебя свои же – страшнее ничего быть не может. А уж выбраться оттуда живым, не предав, не сломавшись, и вовсе казалось нереальным. На возраст там скидок не делали, тем более что один из задержанных на явке, чтобы задобрить немцев, сразу сообщил им главное. Щупленький чернявый подросток оказался партизанским снайпером, а им пощады уж точно ждать не приходилось.

Всеволод несказанно гордился тем, что его отец имеет орден Отечественной войны первой степени и несколько медалей. А сам герой очень долго не хотел надевать их, даже на День Победы, потому что на него сразу же начинали орать исключительно бдительные граждане.

– И не стыдно тебе, шантрапа этакая, запросто отцовские награды на себя вешать? Люди за них кровь проливали, а ты играться надумал! Сколько тебе тогда лет было? Подумал бы головой, хвастунишка бессовестный!..

И было не доказать этим тёткам и дядькам, что проливал он кровь, и причём там, откуда, как правило, возврата не было. А потом отец всю жизнь скрывал, давил припадки, горстями глотал таблетки, делал себе уколы – лишь бы посторонние ничего не заметили, не догадались, что с ним не всё в порядке. И очень не любил отец рассказывать, как швыряли его в подвал с высокой лестницы, били головой о кирпичную стену, спускали на него овчарок, морили голодом и жаждой, ставили на раскалённые кирпичи. Из другого давно дух вон, а этот парень выжил, да ещё получив пулю в грудь. Да и умер потом не своей смертью. Сколько было ему отмеряно, никто уже не скажет. Может быть, очень много, да не сбылось, не случилось…

Всеволод в очередной раз проснулся и услышал, что по коридору в кухню прошла Валентина Сергеевна. Интересно, купила ли она что-то на Невском, куда привыкла ездить за дефицитным товаром ещё давным-давно? А позавчера весь день провела в сберкассе, где должна была менять деньги. Потом долго не могла успокоиться – прямо при ней старуха грохнулась у окошечка после скандала с кассиршей. Приезжала «скорая», но ничего сделать не смогли – бабуля отдала Богу душу.

Тут же, конечно, начался митинг против денежной реформы, набежали журналисты, какие-то типы с листовками и газетами, стали брать у всех интервью. Валентина Сергеевна ничего говорить не стала, чтобы не повредить Всеволоду по службе, но сама была того же мнения, что и большинство народу в очереди. Все эти реформы, начиная с послевоенной сталинской, народу принесли одно только горе, а поводились они, должно быть, в интересах кучки заинтересованных лиц.

Грачёв не собирался спорить с уважаемой дамой, благодаря которой он сейчас жил в Ленинграде. Он только спросил, из-за чего получился скандал, закончившийся столь трагично.

– Да бабушка эта девять тысяч на обмен принесла, а можно было, ты знаешь, только двести рублей на нос. Или нужно представить документы о том, что зарабатываешь много. А откуда у старухи девять тысяч взялось, да ещё не на книжке? Вероятно, заподозрили её в чём-то, – кутаясь, как и дочь, в платок, но только в оренбургский, ответила баба Валя. – С её официальной пенсии таких денег не скопить – это ясно. Так ей девушка и сказала, потом ещё и заведующую позвали. Бабуля кричала, что всю жизнь копила похоронные, но ей не поверили. Сзади стали напирать, что она всех задерживает. Люди с работы отпросились, а ей, бездельнице, столько внимания за чужой счёт. Да ещё заведующая добавила: «Тут люди по пятьсот рублей получают, а за всю жизнь столько не накопят! Надо ещё проверить, откуда у вас такие деньги! Пусть в милиции разбираются, как при пенсии в семьдесят рублей девять тысяч скопить можно. Даже если не есть и не пить, да ещё голым ходить, не выйдет. Так что отойдите в сторону, а я сейчас позвоню…» Ну, бабушка зашаталась, взмахнула руками и рухнула на пол, – закончила Валентина Сергеевна.

Она поправила перед зеркалом свою безупречную укладку на седых, отливающих фиолетовым, волосах. Потом важно, горделиво направилась к выходу с кухни. У порога обернулась, вздохнула и махнула узкой, благородной ладонью.

– Конечно, и кассиров понять можно. Народ валом валит, и у всех далеко не по двести рублей. Кругом кричат, что народ у нас бедно живёт, особенно пенсионеры. Мне вчера другая старушка – беззубая, рваненькая – сказала запросто: «Вот, милая, полторы тысчонки под полотенцем завалялись. Сегодня нечаянно нашла, а тут не меняют. Куда жаловаться, не скажешь? Ты учёная, сразу видно!» Нам бы так жить, Сева, чтобы по полторы тысячи под полотенцем завалялось! – с горечью закончила Валентина Сергеевна. – И никогда такого в нашей семье не было, каждая копейка всегда на счету. Какой-то секрет они знают, или как?

Грачёв, помнится, что-то ответил про спекулянтов, про торгашей; потом вспомнил свою родную мать, у которой, конечно, тоже сейчас проблемы. Потом он опять заснул, и открыл глаза только тогда, когда в коридоре опять разоралась Дарья. Мать уговаривала её говорить потише, чтобы не мешать Севе отдыхать, но сестрица, как всегда, думала только о себе.

Кажется, опять какие-то проблемы с концертным платьем, над которым они втроём колдовали целый месяц, и это после того, как привезли его от портнихи. Грачёву так осточертели разговоры про Шопена и платье, что он не только нырнул под одеяло, но ещё и закрыл оба уха подушкой. Ну что за люди эти женщины – одни тряпки на уме да косметика, а Шопен – это уж в нагрузку от старшего поколения. Да, Дашка уже выросла, и стала такая же, как все. Ничего гениального и даже талантливого в ней нет, и музыкантша она никакая – просто баба. Ещё немного, и замуж захочет – опять маме Ларе проблемы…

Под подушкой стало жарко, но зато притих надрывный Дашкин голос. Всеволод снова подумал, что такая дочь – не ровня своему отцу. И, как всегда, вспомнил, что знал о чудесном воскрешении Миши Грачёва, которое случилось зимой сорок третьего. Когда советские войска ворвались на окраины Краснодара, они обнаружили в яме трупы заключённых городской тюрьмы, которых расстреляли прямо из пулемёта всего час назад.

Тела хотели сразу же закопать, но прибежали женщины с детишками, попросили позволить им глянуть, нет ли среди казнённых их родных. И одна из зарёванных вдов, которая уже нашла труп своего мужа, вдруг крикнула, указывая на окровавленное, закопчённое тело: «Идите сюды, хлопец живой – зараз шевельнулся!»

Потом оказалось, что пуля прошла всего в пяти сантиметрах от сердца, но жизнь, висящую на волоске, отнять не смогла. Когда раненый очнулся, уже в военном госпитале, навалилась новая беда – от страшной боли он ослеп и три года жил в молочно-белом тумане. Доктора объяснили его матери, что ему нужно сузить зрачки, а сделать это можно только в Москве. За своего связного просил партизанский командир, да и во всём городе знали Мишку Грачёва как героя и мученика. А потому организовали эту поездку, добились того, что к делу подключился один из лучших специалистов-офтальмологов – и парень прозрел, снова удивив всех и растрогав…

Всеволод сегодня почему-то особенно ярко, живо вспоминал своего отца и думал, как несправедлива бывает судьба. Его не смогли убить ни оккупанты, ни бандиты, а вот свои затравили, едва не опозорили перед всем честным народом. «Зависть богов» – сказал Сашка Минц ещё тогда, и потом Всеволод понял, что его приятель имел в виду. После истории с таинственными самоубийствами, особенно после очередного триумфа подполковника Грачёва зауважали враги, но возненавидело начальство. Каждому казалось, что этакий супермен долго не будет прозябать даже в полковниках, обязательно полезет дальше, и бороться с ним будет очень трудно.

Тогда и начался третий бой Михаила Грачёва, в котором он погиб. Сражаться со своими всегда гораздо труднее, даже чисто психологически. А уж когда они – начальники, и в их руках твоя судьба, это почти что невыносимо. Но он всё-таки так ни разу и не сорвался, не показал, что переживает, что сердится или недоумевает. Вместо того чтобы наградить отличившегося сотрудника и повысить его в звании, как давно уже собирались, его начали травить. Всем этим паркетно-кабинетным генералам и полковникам нужно было избавиться от опасного, сильного, яркого соперника – и тут годился любой повод.

После возвращения с Кавказа, из командировки Михаил Иванович должен был идти на собрание, где решалась сего судьба. Вернее, даже не собрание это было, а судилище, и вопрос о служебном соответствии полковника решался именно там. Но отец простился с семьёй, как всегда, и сказал, что после Новороссийска завернёт в Сочи, к Надежде, Оксане и внукам. У старшей сестры тогда как раз родился третий сын – Валерка, после Михаила и Олега.

Всеволод сейчас вспомнил, как августовским утром восемьдесят седьмого года провожал отца в «Пулково». Лето уже становилось похоже на осень, и день намечался серенький, прохладный. Туман, правда, рассеялся, и взлёт дали сразу. С отцом тогда летел и Тенгиз Дханинджия – оба они сначала направлялись в Одессу. Другой бы, на месте Грачёва-старшего, плюнул бы на всё и написал рапорт, ушёл со службы, чтобы предотвратить готовящуюся расправу; уж, по крайней мере, не поехал бы в эту командировку.

Но отец оставался самим собой, и потому работал, не обращая внимания на интриги и козни. После Одессы они с Тенгизом собирались летать в Новороссийск, а уже оттуда Михаил Иванович планировал добраться автобусом до Сочи. Он очень хотел увидеть младшего внука, но не успел. Смерть оказалась во сто крат милосердней жизни – увела, спрятала, не дала опозорить светлое имя. И. к своему ужасу, Всеволод понимал, что это бы был лучший на тот момент выход…

К этому времени уже больше года собирались сведения о загулах знаменитого сыскаря, о его пьянках и превышении полномочий. Да, не откажешься, и это в жизни отца было тоже. Но не из сочувствия к Ларисе Мстиславне вытащили эту грязь на свет Божий. И сейчас, спустя три с лишним года после катастрофы, Всеволод был благодарен мачехе за такт и терпение. Лариса не желала разбирательств, всегда отвечала отказом на вкрадчивые намёки и не собиралась вовлекать в их семейные дела посторонних людей.

Тогда всё это только начиналось, а сейчас расцвело пышным цветом. Торжествующая серость душила любого, кто хоть как-то выделялся из общей массы. И чем отчётливее ощущались враги Грачёва своё ничтожество, свою несостоятельность, тем с большим рвением они набрасывались на жертву. Раз всё познаётся в сравнении, значит, нужно убрать этот сияющий эталон! Но убрать не просто так, а ещё и оправдать свои действия – и в собственных глазах, и в чужих, чтобы не сосал потом где-то под сердцем червячок, не мучила по ночам совесть…

Терпимость к злу, попытки выдать справедливый гнев за жестокость, попустительство – за великодушие, предательство – за благоразумие – всё пошло в ход на той необъявленной войне, тихой и коварной, подлой и вероломной. И если в бою Всеволод закрыл бы собой отца от пуль, от осколков, но в той ситуации ничего поделать не мог. Он даже толком не знал, кто руководит травлей, и почему люди, ещё вчера доброжелательно настроенные к отцу, вдруг присоединялись к его врагам.

А тогда, в аэропорту, как вспоминал сын, на отце был тёмно-синий макинтош в мелкую чёрную клетку. Белоснежная сорочка, узкий чёрный галстук, густые тёмные волосы, седые виски – таким впечатался в память Всеволода самый дорогой человек и остался там навсегда. В руке Михаил Иванович держал новенький «дипломат», найденный потом среди сгоревших обломков «АН-24», на который Тенгизу даже через воинскую кассу не удалось достать билет.

Дханинджия пришлось заночевать в Одессе, а утром он с ужасом услышал о катастрофе самолёта рейса «Одесса-Новороссийск». Тенгиз и позвонил на Кировский, к шефу домой, сообщил о случившемся. И долго просил прощения за то, что остался жив, хотя никто его в этом не упрекал…

Мутным утром, три с половиной года назад, Всеволод и Тенгиз встретились в том же аэропорту, где совсем недавно расстались. Горе было огромным, давящим, непобедимым, и оба боялись этой встречи. А когда они взглянули друг на друга, разом вспомнили о чём-то и неожиданно улыбнулись, потому что поняли – судилища не будет. Скорее всего, Михаил Иванович согласился бы с ними. Смерти он не боялся никогда, а вот позор был для него страшен.

Вместо того чтобы клеймить Грачёва на собрании, гонители собрались в траурно убранном зале. Там, на возвышении, стоял красный закрытый гроб, внутри которого был ещё один – цинковый. Провожающие несли и несли цветы, венки; играла скорбная музыка. И те, кто совсем недавно собирался изгнать Грачёва из своих рядов, кто клеймил его садистом и развратником, теперь говорили тёплые, проникновенные речи, и целовали руку Ларисе Мстиславне.

Всеволод стоял рядом с ней, тоже принимал соболезнования, потому что так полагалось по протоколу. Он держался долго, насколько хватило сил, и смотрел на подушечки с отцовскими наградами – в том числе и военными. Поднимал глаза и видел его портрет – в милицейской форме, с чёрно-красной ленточкой в углу. Потом переводил взгляд на фуражку, лежащую на крышке гроба, и чувствовал, как пол качается под ногами. И лишь когда заговорил, глотая слёзы, один из зачинщиков того самого собрания, Всеволод повернулся и вышел из зала, чтобы сгоряча не сломать церемонию. Будь эти «товарищи» сейчас откровенно счастливыми, он ненавидел бы их куда меньше.

Всеволод всё-таки начал засыпать, но опять увидел то, что четвёртый год мучило его ночами. В ирреальном, зловещем свете белый самолёт падает на правое крыло, и дымный шлейф тянется за ним в южном небе, над пляжем и морем, а кругом сверкают молнии…

Формальным поводом для преследования подполковника Грачёва стал тот самый эпизод в Вырице, о котором вспомнил вчера Барановский. Там, в одном из окраинных домов, засели четверо бежавших из колонии убийц-рецидивистов. Они были вооружены автоматами с дополнительными рожками, и на каждого из них приходилось ещё и по пистолету.

Хозяев сразу же убили – супружеская пара и трое детей были потом найдены в залитых кровью постелях. Все они были зарезаны – изверги берегли патроны, хотя имели их в достатке. Эта изба была выбрана именно потому, что стояла на пригорке и занимала очень удобное положение. Все подходы просматривались бандитами, и по любой движущейся точке они сразу открывали огонь.

Все четверо были ранее приговорены к расстрелу, но позже казнь заменили длительными сроками заключения. И тем погубили ни в чём не повинных людей, которые в противном случае были бы живы. Кроме того, при операции погибли трое сотрудников милиции, а остальным пришлось лежать в огороде – без всякой надежды на успех. Поднимать голову было смертельно опасно – бандиты оказались меткими стрелками и практически не промахивались.

Грачёв выехал в Вырицу не сразу, а лишь после того, как операция зашла в тупик. Более того, местное начальство, знавшее о его боевом прошлом, слёзно просило помочь, потому что в посёлке могли погибнуть другие люди, если бандиты вдруг надумают прорываться из окружения.

Он в бинокль осмотрел место действия и сразу же сообразил, что без больших потерь взять беглых преступников не получится. Конечно, полковник уже чувствовал травлю и понимал, что может попасть в западню, и в любом случае окажется виноват. И потому он решил, что нужно сделать главное – уничтожить тех, кто засел в избе, чтобы они не разбежались по улицам, не стреляли из окон и с чердака. Единственное, что останавливало в тот момент Грачёва, была мысль о хозяевах и их детях, которые могли пострадать. О том, что все заложники мертвы, он тогда ещё не знал.

Перелом произошёл в тот момент, когда один из бандитов показал в окно майку хозяина и ночную рубашку его жены – с густыми, жирными пятнами крови. И тотчас же щёлкнул одиночный, но безупречно меткий выстрел, сразивший бандита наповал. Этого не ожидал никто – ни преступники, ни милиционеры, и потому на какой-то момент растерялись.

Другой зэк, поняв, что случилось, швырнул в окно «лимонку», но не выдернул чеку. Видимо, он тоже был в шоке. Покорные, пугливые, дрожащие менты вдруг решились на радикальные действия. А далее последовал второй, вернее, уже третий акт трагедии. Михаил Иванович, незаметно пробравшись в огород, перехватил гранату, выдернул чеку и швырнул её обратно в избу…

Все бандиты при взрыве погибли, и никаких сообщников в округе у них не было. Как потом оказалось, оружие они захватили в воинской части, и там тоже были жертвы – два человека. Эксперты установили, что хозяева дома и их дети погибли намного раньше взрыва, и ни один осколок их даже не задел. Но с авторитетным мнением злопыхатели не посчитались, обвинили Грачёва в самоуправстве и превышении полномочий. А полковник, вместо того, чтобы покаяться в соответствии с веяниями времени, сказал, что зря их помиловали. И добавил ещё несколько слов из ненормативной лексики, когда какой-то чересчур перестроившийся представитель Главка заявил, что на зло нужно отвечать добром, а жизнь каждого человека священна.

После этого его участь была решена. До авиакатастрофы оставалось около трёх месяцев.

* * *

Всеволод всё-таки заснул, причём так крепко, что не слышал, как ушла Дарья. Он раньше обещал, что проводит её, поддержит морально, но сейчас сил не было даже пошевелиться. Вот так всегда получается – то не заснуть, то не проснуться, и всё время на душе противно.

Лариса осторожно постучала, вошла в комнату, но её пасынок смог лишь что-то промычать из-под подушки. Она на цыпочках прокралась к не зашторенному окну и посмотрела вниз, на Кировский проспект.

– Севочка, смотри, сколько снегу ночью выпало! Наверное, машину тебе теперь откапывать придётся. По радио передали – сейчас минус шесть, а потом будет понижаться. И немудрено – ветер сильный, северо-восточный. Ты вчера когда вернулся?

– Уже сегодня – во втором часу, – промычал Грачёв, с невыразимым трудом раздирая глаза. Голос мачехи казался ему сейчас неприятным и гулким.

– И как дела? – с интересом спросила она.

– Да пока никак, мам Лара! Дашка ушла?

Всеволод сел на постели, спустил ноги на пол. Хорошо, что он был в нежно-голубом немецком костюме и даже в шерстяных носках, а то получилось бы некрасиво.

– Ушла, – эхом отозвалась Лариса. – Сердце всё за неё изболелось.

– Наверное, обиделась на меня, – предположил Грачёв. – Но, сама понимаешь, никак не встать было. Концерт – это, конечно, важно, но служба всё-таки важнее.

– Она ничего об этом не говорила, – успокоила Лариса. – По– моему, как в каком-то трансе. Очень боится выступать. Всё-таки это не экзамен, а настоящий концерт. Ведь если Даша сейчас провалится, всю репутацию себе испортит. Вовеки потом не отмоешься, одними сплетнями изведут…

– Ну и что? Проживёт и без этих концертов. Надо ещё себе проблемы создавать, когда их и так вагон с тележкой. Мне никто не звонил?

– Нет. – Лариса всё глядела на летящий вкось снег. Рыжие её волосы падали на воротник зелёного стёганого халата. – Но ты всё-таки поедешь в Консерваторию? Я понимаю – служба, усталость…

– Раз обещал – поеду. Тем более что Сашку нужно туда везти – мы договорились вчера вечером…

– Ладно, не стану тебя стеснять, – спохватилась мачеха. – Ты с Сашей где встречаешься?

– У «Горьковской». Через… – Всеволод взглянул на настенные часы. – Короче, в одиннадцать. Не выспался, конечно, но что ж делать?

– Я завтрак разогрела, – сказала Лариса, выходя из комнаты. – И костюм тебе приготовила для концерта – ты просил…

Бриться, мыться и собираться пришлось в темпе вальса, и времени хватило в обрез. Без пятнадцати одиннадцать Грачёв вышел из своего подъезда, опять заглянул в парикмахерскую, снова убедился, что дело глухо – и отправился откапывать «Жигули». Мама Лара оказалась права – Грачёв поработал, как заправский дворник, и его концертный костюм, конечно, теперь здорово помялся.

Сегодня его раздражало всё – и слишком быстро отрастающие волосы, из-за чего их постоянно нужно подравнивать, и крепкая, как проволока, щетина на щеках, с которой опять пришлось как следует повозиться. Да ещё этот снег, из-за которого пришлось помахать лопатой и скребком – теперь придётся перед концертом поправлять пробор. К тому же давно не надёванный костюм стеснял движения, а крахмальный воротник сорочки натирал шею.

Но куда денешься – мама Лара никогда не отправила бы его на концерт в будничном виде. «Там такие люди, Севочка, а ты в джинсах!» – с укоризной говорила мачеха, и пасынок сразу вспоминал, откуда он родом. Да, всё правильно, не нужно совсем-то опускаться. Тем более что Лариса тоже будет в зале – подъедет прямо перед Дашкиным выходом.

Наконец мотор прогрелся, и Грачёв выехал на Кировский проспект. Конечно, нужно было Дашку отвезти, но здесь ему повезло. За сестрой обещала заехать приятельница, у которой отец водит «Волгу». Кажется, зовут её Мила Вишневская, но к знаменитой певице она никакого отношения не имеет.

Хорошо, что они сейчас встретятся с Сашкой, а то вчера не договорили там, в коридоре. Вдвоём, всё наверстают – благо в дороге время найдётся. Заодно можно прикинуть, что по делу предпринимать дальше. Похоже, начальство всех сегодня вытащит на службу, ладно если не из Консерватории…

И снова нахлынули воспоминания – почему-то сейчас они были особенно навязчивыми, яркими, даже пугающими. Здесь, у музыкальной школы, тоже зимой, шесть лет тому назад, Всеволод узнал, что у него есть сводный, уже взрослый брат. Они сидели с отцом в этой вот машине, и Михаил Иванович негромко, даже как-то виновато объяснял, что произошло у него в Москве с сокурсницей Галей Смирновой.

Мишку Ружецкого к тому времени Всеволод видел несколько раз, но только мельком, и не обратил на него особого внимания. Если что и было интересного в новом сотруднике отцовского подразделения, так это его богатая экстремальными событиями жизнь. Про Ружецкого говорили, что он был каскадёром, снимался во многих известных картинах, а потом, после травмы, оставил опасное поприще. Правда, в милиции жизнь мёдом тоже не казалась – даже тогда, как теперь говорят, «во времена застоя».

Михаил Иванович выглядел в тот вечер очень плохо, и в глазах его, наверное, впервые в жизни, сын заметил слёзы. Отцу действительно было стыдно – ведь он не привык обманывать доверившихся ему людей, и даже в гестапо никого не выдал. А вот тогда, с Галей, получилось очень скверно. Плотная грудастая блондинка очень понравилась молодому студенту юридического факультета, и он, втайне страдая, скрыл от неё то, что был уже женат и даже имел ребёнка. Если бы Галя знала о семье, никогда не отметила Михаилу взаимностью; и он взял грех на душу.

Тем летом они проходили практику в Курске, в городском суде. По недосмотру коменданта тамошнего общежития, который не спросил у молодых людей паспорта, их поселили, как супругов, в одной комнате. Потом Михаил признался Галине, что задобрил начальство бутылкой водки и некоторой суммой «в ассигнациях». Он с рождения жил на Кавказе и привык именно так решать щекотливые вопросы.

Честная и правильная Галя, разумеется, не ожидала от героя войны подобного вероломства. Она представить себе не могла, что можно спокойно жить с девушкой, спать с ней в одной постели, имя дома красавицу-жену и трёхлетнюю дочку. Чернобровая, тонколицая, чем-то похожая на козочку Надя Двосько, певунья, плясунья и рукодельница, очень нравилась матери Михаила Крыхман Чесебиевой, и потому он не мог с ней развестись, даже если бы очень захотел…

Всеволод так задумался, что даже проехал Сашку Минца. Тот стоял на тротуаре, подняв руку, будто «голосуя». И очень удивился, когда «Жигули» проскочили мимо. Но краем глаза Грачёв всё-таки заметил Минца, остановился, дал задний ход. Тому всё равно прошлось пробежать метров десять, прежде чем удалось обменяться рукопожатием.

– Ты что, не проснулся ещё? – Сашина улыбающаяся физиономия появилась за открытой дверцей. Он как-то странно, даже непристойно смотрел на давнего приятеля, и тот не сразу понял, почему именно. – Из дома едешь?

– А откуда же? – Грачёв дождался, пока Минц сядет рядом и захлопнет дверь. – Прости, действительно, в голове шумит после вчерашнего. Толком не удалось выспаться, и сейчас еле встал. Если кочан разболится, то я вообще не работник.

– Значит, под утро домой пришёл? Не в форме оказался? – Сашка сочувственно покачал головой.

Они ехали по Кировскому мосту. Поднялась пурга, и за хлопьями снега пропала даже Петропавловская крепость.

– Ну что ты кривляешься, в самом деле? – вяло возмутился Грачёв. – Домой я вернулся в начале ночи, как только освободился. Устал, говорю, и до сих пор ещё не в себе. Ну, что ты так паскудно улыбаешься?

– Я просто завидую тебе, Сева, – серьёзно ответил Минц.

– Не понял. – Тот мысленно проклинал Дашку с её концертом, из-за которого не удалось ещё немного поспать. А потом вызовут на службу, и ещё неизвестно, когда получится придавить подушку.

– Да всё ты понимаешь! – Минц опять заулыбался. – Знает кошка, чьё мясо съела…

– Перестань паясничать и говори толком! – начал кипятиться Грачёв. – Тоже, нашёл, кому завидовать!

– Ух ты, дитенька! – Саша вытянул губы вперёд, будто хотел поцеловаться. – Ещё скажи, что провёл безгрешную ночь!

– Дятел ты, – как-то сразу остыл Всеволод. – Наконец-то я сообразил. Такая глупость и в голову не придёт, особенно в больную. Ты на Лилию намекаешь?

– Ну! Наконец-то! – обрадовался Минц. – Ты ведь спал с ней?

Увидев, что Всеволод отрицательно помотал головой, Саша от удивления щёлкнул замком, едва не открыв дверцу на полной скорости.

– Крыша съехала, что ли?! – заорал Грачёв, и тормоза машины оглушительно взвизгнули. – Ладно, что сзади никого не было, а то аварию бы устроил, ко всем прочим радостям! Это ты готов пилиться со всем, что движется. А для меня она – свидетель Селедкова, и всё. Понял или повторить? – Всеволод почувствовал, что правая бровь задёргалась. – Хочешь – сам к ней поезжай, если так приспичило!

– Значит, нет? – Минц облегчённо вздохнул, будто бы и не заметив вспышки ярости. – А я всю ночь за тебя радовался. Вот, думаю, повезло другу…

– То завидовал, то радовался, – проворчал Всеволод. – Кот ты затруханный!

– Существует такое понятие, как «белая зависть», – возразил Минц.

– Лечиться тебе надо, – подвёл итог Всеволод. – А для меня высшее наслаждение – победно завершить операцию «Купюра». Но, кстати, я Лильке тебя порекомендовал. Могу и телефончик её оставить – созвонитесь…

– Правда? – оживился Саша и тут же помрачнел. – Да нет, неудобно вот так звонить. Надо было нам вчера на Литейном договориться, да твой братец всё время вмешивался. Хотя Михаилу-то что – не его женщина. Да, – вспомнил Минц немного погодя и достал из своего «дипломата» сложенную вчетверо газету. – Хотел тебе одну статью показать. Сейчас читать некогда, так что бери домой. Только потом верни – у меня всего один экземпляр…

Они проскочили Невский, и опять почти ничего не смогли увидеть – снег валил и валил. «Дворники» метались по лобовому стеклу в бешеном темпе, едва успевая сгребать липкую кашу. На Садовой машина двумя колёсами попала в лужу, и грязный фонтан окатил её до самой крыши.

– Верну, разумеется! – Всеволод опять разозлился из-за этой истории, да и вообще из-за сегодняшнего бестолкового дня. – А про что статья-то?

– Да так, общественно-политические темы, – серьёзно ответил Минц. – Но дело даже не в содержании статьи, а в авторе…

Саша шевельнулся, и Всеволод только сейчас заметил в его руках букет, аккуратно завёрнутый в желтоватую бумагу.

– Где отоварился? – Грачёв кивнул на свёрток. – Для Дашки, что ли?

– На Андреевском рынке. А ты как думал? Если Дарьюшка выступает, разве могу я не преподнести цветы?

– Да, здесь ты всем сто очков вперёд дашь! А что за автор?

Они остановились у светофора, и Грачёв развернул газету. Рядом со статьёй величиной в полстраницы была напечатана фотография молодой женщины в чёрном банлоне. Всеволод, взглянув на неё, между прочим подумал, что не хотел бы попасться к ней «на перо». Уж лучше на бандитское – там хоть в живых остаться можно.

– Крутая красавица! – Он уважительно покачал головой. – Эта уж никому спустит.

– Это сразу заметно? – вскинулся Минц и сначала рассматривать портрет с таким интересом, словно до сих пор его не видел. Его лицо вспыхнуло любовью и нежностью, глаза засияли и повлажнели. Саша облизал пересохшие губы и еле слышно сказал: – Вот её я и жду…

– Это и есть твоя Инесса? Значит, она сейчас в газете работает?

– Да, но её очень редко печатают. Она всегда плывёт против течения. Ты почитай статью – увидишь. – Минц взглянул на светофор и спохватился: – Зелёный, поехали!

Сзади им уже сигналили, и Грачёв поспешно рванул с места.

– Мне кажется, что она – женщина очень властная и жёсткая, – немного погодя сказал Всеволод. – К гадалке не ходи – тебе звону даст, даже если ты и дождёшься. Тихой мышкой сидеть не кухне – не её стиль.

– Да, верно, – ничуть не удивился Минц. – Все считают, что у Инны тяжёлый характер. А для меня никого лучше так и не нашлось.

– А как по бабам шляться от неё будешь, подумал? – иронически осведомился Грачёв. – Сковородой по башке получить не боишься?

– Для меня и это будет счастьем! – страстно, с придыханием, ответил Саша.

– Ничего себе, любовь, – с оттенком уважения заметил Всеволод. – Ты говоришь, что давно с ней знаком?

– С детского сада. Вернее, с тех пор лично я помню, а так ещё наши коляски рядом стояли. Они через Большой проспект от нас жили. Я очень любил к ним домой ходить, особенно когда моя мать чудесила. А Лидия Степановна жалела меня, угощала. Даже переночевать предлагала, да я стеснялся Инессу. С ней мы поссорились в десятом классе, и вскоре расстались навсегда.

– А ты помириться пробовал? – Всеволода даже заинтересовала эта печальная повесть.

– Пробовал, но она отвергла меня, – горько вздохнул Минц.

– И до сих пор ни разу не встретились?

– Нет, хотя я имею возможность зайти к ней в редакцию. Боюсь, что выгонит меня, опозорит при всех. Кстати, год назад я узнал от её тёти, что Инна замуж вышла. Помнишь, когда с Веталем повстречался?..

– Естественно, помню – весь Главк гудел, и у нас обсуждали. А кто же счастливый супруг?

– Антон Свешников, их же корреспондент. Потом, кажется, стал замом главного редактора. Он вместе с нами в школе учился, потом на журналистику пошёл. Легкомысленный такой парень, сплошные приколы и розыгрыши. Я даже удивился, что Инесса его выбрала – она же совсем другая. И политические пристрастия у них не совпадают, что тоже очень важно. Я знал, что долго они не проживут, и оказался прав. Я позвонил Марии Степановне, поздравил её с Новым годом…

– Той самой дежурной по переезду? – уточнил Грачёв.

– Да. И узнал, что Инна с Антоном развелись, а разошлись ещё раньше. Так что я мог бы и попытаться встретиться с ней, но не решаюсь. К Веталю куда легче идти было год назад, чем к ней. Вдруг у Инессы кто-то есть, а я под горячую руку опять попаду? Да и вообще, она таких вольностей не любит.

– И ты всерьёз думаешь дождаться? И, более того, потом ужиться с ней? – осторожно спросил Грачёв.

– Да, я жду, надеюсь. И живу этим. – Саша так разволновался, что достал сигареты. – Должна же быть у человека мечта.

У очередного светофора Всеволод опять покосился на портрет.

– Она восточных кровей? Скулы, вижу, широковаты. А глаза красивые – со слезой…

– Мать русская у неё, а отец – татарин. Видишь – Шейхтдинова?

– Ах, да, я и не заметил. – Грачёв опять тронул машину с места. – Только она ведь брюнетка, не в твоём вкусе.

– Она – шатенка с зелёными глазами, – возразил Минц. – Здесь слишком тёмный снимок получился. А раньше она золотистой блондинкой была, в детском садике и в школе. Тогда я в неё и влюбился, а теперь для меня уже не имеет значения цвет волос.

В этот момент они въехали на Театральную площадь, и захватывающий разговор прервался. У входа в Консерваторию толпились молодые музыканты, которым сегодня предстояло выступать, и с ними родители, прочие родственники, дружки и подружки. Автомобилей нагнали столько, что Грачёв еле нашёл место для парковки. Сашка, конечно, слинял – якобы искать Дарьюшку; и потому пришлось опять корячиться в одиночку. Между прочим, Грачёв отметил, что среди машин много иномарок, в основном «Тойоты» и «Вольво», и настроение испортилось. Его «Жигули», когда-то предмет всеобщей зависти, теперь выглядели поношенными и устаревшими.

Всеволод, как всегда, снял «дворники» и зеркало, запер дверцы и направился к подъезду. Дашку он пока не видел, Минц тоже пропал. К тому же в снежно-соляной каше у поребрика намокли, а потом протекли ботинки; кроме того, они тотчас же покрылись белыми разводами. Эх, надо было маму Лару захватить, так она сама отказалась. Знала, что им с Сашкой нужно поговорить, и не захотела стеснять. Святая женщина – чувствует себя виноватой перед всеми. Хотя, на самом деле, очень многие виноваты перед ней…

– Дарьюшка там, у гардероба. Идём скорее! – Минц выбрался из толпы и схватил Грачёва за рукав. Протискиваясь между исполнителями и слушателями, они заскользили по обледеневшему тротуару. – Кстати, а что ты делал ночью, если не развлекался с Лилей?

Всеволод посмотрел на него удивлённо, словно не сразу понял вопрос.

– Об отце думал. Всю ночь он перед глазами стоял – как живой…

Они свалили свои дублёнки за барьер гардероба. Две юркие старушки в синих халатах едва успевали забирать одежду и выдавать номерки.

– Да, я понимаю. – Минц моментально стал серьёзным, даже торжественно-скорбным. – О нём можно думать бесконечно. Я тоже часто Михаила Ивановича вспоминаю – а всё кажется, что мало. Мы с Дарьюшкой хотели сегодняшнее её выступление посвятить памяти вашего отца, объявить со сцены – нам не разрешили. Говорят, что здесь не должно быть ничего личного. Да и вообще – не ко двору сейчас советские патриоты…

– Я не удивлён. – Грачёв ещё раз поискал глазами сестру, потом посмотрел на свои ботинки. – Пойдём, приведём себя в порядок, а то скоро уже в зал позовут.

Всеволод тайком усмехался, вспоминая, что кобелиться Сашка приучился именно в те годы, хотя склонность к этому, конечно же, имел от рождения. После конфликта со своим начальством Минц ушёл из прокуратуры, стал подрабатывать репетиторством и настройкой музыкальных инструментов. Но свободного времени всё равно оставалось много, молодая энергия била через край, и нужно было куда-то исчезать по ночам. Тогда была ещё жива Сашкина мать, которая компостировала ему мозги каждый вечер.

Вот Всеволод и познакомил бывшего своего сокурсника с отцом, потому что сам никогда не смог бы участвовать в аморальных авантюрах. Кстати, Михаил Иванович тоже не хотел, чтобы сын видел его пьяным, полуодетым, небритым – для родительского авторитета это было убийственно. А Саша моментально согласился возить знаменитого опера по женщинам во время его загулов. Платил отец ему натурой, то есть девочками, и Сашка был счастлив вдвойне.

Мишка Ружецкий откуда-то узнал о тех приключениях – разумеется, не от брата. Наверное, во времена травли Грачёва кто-то рассказал ему про непотребное поведение «Сириуса», и про то, что именно Минца называли тогда «верный Санчо». Скорее всего, с тех пор брат и возненавидел Александра Львовича. Говорил Всеволоду, что нормальный человек, как бы ни было пакостно на душе, такими вещами заниматься не станет. Пусть Минц и за справедливость стоял, почему и работы лишился, но всё равно – западло.

– Сева! Саша! Ну что же вы, я чуть не ушла! – Дарья бежала им навстречу, цокая каблуками-шпильками по скользкому плиточному полу.

Чёрное кисейное платье раздувалось колоколом, осиная талия была перехвачена серебряным поясом. Раскосые глаза, будто бы подведённые углём брови, сочные вишнёвые губы ярко выделялись на смугло-бледном лице. Локоны цвета воронова крыла рассыпались по плечам, и на еле заметной груди звенели старинные украшения. Именно на Крыхман Чесебиеву была разительно похожа Дарья, потому бабушка и отдала ей свои ожерелья и серьги. Их внучка сегодня надела в первый раз и очень боялась, что хоть одна монетка отвалится и потеряется – ведь украшениям этим было уже очень много лет.

Дашке было тринадцать, когда бабушка дрожащими от слабости руками отдала ей кованую шкатулку, наказав беречь её в память о своих славных предках. И вскоре после этого Крыхман умерла – осенью восемьдесят седьмого, не пережив гибели любимого своего сына. В конце октября, как раз в день рождения внучки, её похоронили в Сочи.

А вот у деда Ивана не осталось даже могилы – нигде, на всей земле. Во время обороны Киева в сорок первом он погиб от прямого попадания вражеского снаряда, о чём много лет спустя рассказал присутствовавший при этом однополчанин. Но Иван Грачёв так и считался пропавшим без вести, к тому же был в солдатском чине, и ни копейки за него вдове не заплатили…

Сашка с Дарьей тут же взялись под ручку, начали взахлёб болтать о каких-то знакомых из Консерватории. Грачёв, глядя на них со стороны, подумал, что Дашка куда больше похожа на Минца, чем на него. У них были очень похожие голоса, и одинаковая манера говорить – страстно, с придыханием, словно бы вполголоса. И глаза у них горели при этом, как у кошек – видимо, от какого-то особого, неведомого Всеволоду чувства любви к музыке.

– Ты обрати внимание на то место, где… – увлечённо наставлял Дарью Минц. Дальше Всеволод не расслышал. Он ещё раз осмотрел свои ботинки и поспешил пройти на место, чтобы там, пока концерт ещё не начался, отполировать обувь кусочком ветоши.

Грачёв устроился в откидном кресле, немного повозился с ботинками, вытер пальцы салфеткой. И тут же, взглянув на часы, забеспокоился – ведь уже, считай, двенадцать. Наверное, скоро появятся первые результаты проверки фотороботов по картотекам, надо будет думать, что делать дальше. А он тут торчит, не понятно для чего, ведь всё равно толку никакого. Вот Сашка – это да, у него две страсти в жизни – женщины и музыка. Если он только видит пианино или рояль, сразу же выпадает из привычной жизни.

Они с Дашкой, помнится, часами разбирали музыкальные произведения. Обсасывали каждую деталь. Форте-пьяно, крещендо-диминуэндо, диез-бекар… Счастливые люди, думал Всеволод, почёсывая мизинцем бровь. Конечно, у Дарьи это от мамы Лары, а у Сашки, видимо, от отца. Грачёв Льва Бернардовича видел пару раз, правда, уже давно, в свои университетские годы. И, честно говоря, никак не мог понять, что их свело с Кирой Ивановной, музыкальные вкусы которой не поднимались выше уровня хора имени Пятницкого. Наверное, Льву Бернардовичу хотелось жить в Ленинграде – это ясно. И, в его случае, переезд спас ему жизнь, потому что всю остальную семью в Минске уничтожили фашисты.

– Ты только спокойнее, Дарьюшка! – продолжать напутствовать сестру Сашка, прогуливаясь с ней вдоль сцены. Несмотря на то, что оба были очень худыми, паркетный пол громко скрипел под их ногами. – Ты забудь, что здесь много народу. Играй так, будто ты одна. Для себя, понимаешь? Это мне много раз помогало…

В зале пахло, как всегда в таких местах, туалетом, пылью, духами и апельсинами. Всеволод с каждой минутой скучнел, раздражался и не понимал, что его привело сюда. Скорее всего, он хотел сделать приятное маме Ларе, заменить отца, который, наверное, присутствовал бы здесь сегодня.

Но сейчас ему отчаянно захотелось сбежать отсюда, скатиться по лестнице, схватить в гардеробе свою дублёнку и укатить на Литейный. Хоть бы Дашка скорее отыграла, а там можно договориться с Минцем, чтобы он их с мамой Ларой отвёз на такси домой. А уж он-то тем временем займётся делом, которые уже занимало все мысли и чувства…

Мечта Грачёва сбылась, и Дарья первой под аплодисменты вышла на сцену. Там, наверху и в отдалении, она показалась брату очень взрослой и какой-то чужой. Тем временем запыхавшаяся мама Лара пробралась к ним, силе на свободное место и замерла. Она была в очень красивом, чёрном бархатном платье, с жемчужным ожерельем на груди, В ушах у неё белели такие же клипсы, на пальце светилось кольцо, тоже с большой жемчужиной.

Зазвучала первая баллада Шопена, миллион раз исполнявшаяся на Кировском за стеной. Вокруг стало так тихо, что, казалось, слышался шорох падающего снега. В зале ярко горели люстры, и почему-то было очень празднично, торжественно. Нет, похоже, Дашка пианистка неплохая – во всяком случае, собравшимся нравится. Вон и Сашка улыбается, почти в нирвану выпал, да и мама Лара почти плачет. И не только она – какие-то старушки в шёлковых платьях и в длинных шалях, вроде бы, даже с лорнетами, прослезились и полезли за платочками. Скорее всего, несмотря на запрет, Дашка всё-таки мысленно посвятила свой номер отцу, и потому была неотразима.

Потом были бурные аплодисменты, цветы, восторженные восклицания собравшихся. Минц подошёл к краю сцены, и когда Дарья присела, чтобы взять букет, поцеловал ей руку. К сестре со всех сторон тянулись цветы, каллы и гвоздики, а мама Лара только промокала глаза и горячо благодарила слушателей.

Всеволод подошёл к краю сцены, и Дарья от полноты чувств спрыгнула прямо в его объятия. Он закружил виновницу торжества и даже подкинул её на руках, чмокнул в щёку.

– Браво! Молодец! Даже не ожидал…

Сестра вдруг вырвалась от него, покраснела, стрелой бросилась за кулисы, словно в его братском поцелуе было что-то порочное. Всеволод ободряюще улыбнулся маме Ларе, а потом крепко взял Минца под локоть.

– Ты оставайся тут с ними, а я побежал. Сердцем чую, что есть новости, и глупо терять время. Как и собирался, сейчас еду на Литейный, а ты позаботься о моих женщинах. Вызови сюда такси, а потом с шиком доставь их к подъезду. Маме Ларе всё объясни, скажи, что мне позарез уехать нужно. Думаю, она поймёт.

– Ладно. Удачи тебе! – Сашка ещё не пришёл в себя после волнений и триумфа. – Эх, мне бы такую сестрёнку! Я бы пылинки с неё сдувал…

– А то у тебя плохая! – опять рассердился Грачёв. – Только что из рожка тебя не кормит. Уж чья бы корова мычала!..

И Грачёв, пожав Минцу руку, вышел из зала, невероятно счастливый и добрый. Каждому свое, и пусть Сашка с мамой Ларой здесь балдеют. А ему нужно другим заниматься, куда более важным и нужным. Вот ведь чудо – какие разные люди на свете живут, общаются между собой, даже дружат. Но, как ни крути, его, Всеволода, сейчас будто из тюрьмы выпустили. И воздух свободы на Театральной площади вместе с ветром и снегом закружил его, потащил к машине, остудил и успокоил. Отбыв повинность, он мог теперь ехать, куда хотел – такое чувство всегда было в детстве, после уроков, особенно когда он получал хорошие отметки…

 

Глава 3

Грачёв наслаждался одиночеством в салоне своих «Жигулей» и думал, что в Консерватории предостаточно поганой публики. Гонора у всех выше крыши, а сами ведь ничего собой не представляют. Просто крутятся в известном, прославленном заведении и считают себя вправе говорить глупости и пошлости.

Например, та же Милка Вишневская – тоже, знаток! Подошла к Дарье ещё до начала концерта и начала обсуждать преподавателей, даже композиторов.

– И как могла Легостаева выпустить Таньку с Петей?!

А Петя, на минуточку – это Чайковский! Дурной тон, видите ли, произведения гения исполнять в Консерватории. Сами они тут все за золочёные ложки оказались. У чьих родителей толще карман, тем и зелёная улица.

Дашка, умница, отбрила:

– Разве ты лучше Петра Ильича написать можешь? А нет, так и не критикуй! Нос не дорос…

Да уж, кто за ложечки поступает, а кто – ещё хлеще! Сашка Минц рассказывал, что ему профессор-педик предлагал сожительство. Тогда, мол, мальчик гарантированно получит диплом за училище. Называется, храм искусства…

Пока ходили с Ларисой и Дарьей в фойе, сестра потихонечку комментировала: «Вон тот – гомик, а эти – лесбиянки. Вон, видишь, под руки ведут эпилептика! А вон там, у дверей на лестницу, стоит шизофреник…» Вот так, дорогие граждане, и эти люди несут нам свет искусства! На их фоне Федя Гаврилов, царствие ему небесное, выглядит самым непорочным. А ведь многие люди думают, что в театре и в оркестре идеальные люди играют – что-то вроде ангелов. И благоговеют перед ними, не зная, как это на самом деле мразь.

Но когда Грачёв подъехал к «Большому Дому», раздражение улеглось. Снегопад утих, на тротуарах выросли высокие сугробы, тут же сделавшиеся серо-коричневыми. И от этого Литейный проспект выглядел сейчас очень неряшливо, потому что убирать его, особенно в субботу, никто не спешил.

В отделе Горбовского Всеволод застал только брата, который развалился в вертящемся кресле, а ноги устроил на соседнем стуле. В чёрном джемпере без ворота, серых «варёнках» и утеплённых импортных кроссовках, он выглядел совсем по-домашнему, и спокойно попивал из стакана крепкий чай. Приёмник на стене, как и всё время в последние дни, тараторил про обмен крупных купюр.

Приглядевшись с порога, Всеволод заметил, что брат изучает какие-то документы. Некоторые из них были, как и положено, отпечатаны на машинке, а другие представляли собой рукописные листочки разнообразных размеров. Похоже, Ружецкий даже не заметил, что уже не один в кабинете – он пытался вникнуть в смысл написанного на двойном тетрадном листе.

– Привет! – громко сказал Всеволод, проходя и усаживаясь за стол.

– Явился! – Мишка говорил, как всегда, недовольно, но руку стиснул крепко. – Где пропадал? Нарядный ты сегодня – как из ресторана…

– Из Консерватории. Наша сестрица там выступала с Шопеном. Было никак не отвертеться – её матери сгоряча пообещал.

– Ну-у! Небось, и Львович там отирался? А мы тем временем твоего Серёгу разыскали.

– Правда?! – Грачёв, хоть и предчувствовал это, всё равно очень удивился.

– Посмотри! – Михаил протянул ему фотографию. – Очень похож на Сергея Анатольевича Нечаева, шестьдесят второго года рождения, временно не работающего. Данные из «пятёрки» поступили – он там на днях отдыхал.

– Это Смольнинский район, как я понимаю, – определил Грачёв.

– Да, он самый. До того Нечаев приводился за торговлю порнографической литературой. А двадцать второго января вечером на Невском скупал у населения подлежащие обмену купюры. Стоял с табличкой на шее, и к нему подходили. Сначала был у Гостинки, потом – в Катькином садике. А задержали его на Полтавской улице, у строительного магазина.

– И где он сейчас? – Всеволод вернул брату снимок.

– На подписке – он и трое приятелей. Дело возбудили по соответствующей статье, но сажать пока не стали.

– Видно, скупкой Серёга не ограничился, – сказал Грачёв, придвигая к себе телефон. – Давай Подболотову позвоним. Ему Нечаев нужен как соучастник убийства, нам – как скупщик купюр. Короче, персона очень важная. А как насчёт грузина?

– Тенгиз занимается. Он здесь сейчас, в соседней комнате. Надо спросить, какие у него успехи. Захар Сысоевич обещал прийти, но, как всегда, где-то застрял. Пока доползёт до нас, всё обсудим. – Михаил говорил о начальнике без малейшего пиетета и ничуть не боялся того, что Захар об этом узнает. – Пока можешь Подболотову звонить…

– Я из соседней комнаты наберу – там телефон прямо на город. – Всеволод пружинисто вскочил – усталости как не бывало.

– Пойдём вместе, – решил Ружецкий и скинул ноги со стула.

Из соседнего кабинета доносились отчаянные вопли, там грохотали стулья, двигались столы – будто дрались несколько человек. На самом же деле в помещении находился один Тенгиз, который, держа в руках телефон, метался, как зверь в клетке, и орал в трубку по-грузински. Увидев вошедших, он радостно им закивал, указал на стулья ручкой с золотым пером, а сам продолжал выяснять отношения, по видимому, с женой.

Он скакал вокруг стола на журавлиных ногах, обтянутых светлыми вельветовыми брюками, зачем-то прикрывал ладонью микрофон, сверкая перстнем-печаткой. Потом, наконец, брякнул трубку на рычаги и невидящими глазами уставился в окно, на низкое серое небо.

– Батоно, нам некогда! – счёл нужным напомнить Ружецкий. Он поднял с колен папку, где лежали материалы по их делу, потряс ею в воздухе. – Как дела с Габлая?

– Дай отдышаться, Мишико! – страдальчески сморщился Тенгиз и вытер пот со лба.

– Нанка? – понимающе кивнул Ружецкий. – Сильно жрёт?

– Ведьма она неумытая! – оскалил зубы Дханинджия. – Женили меня на ней отцовской волей, потому что её папа большим человеком был в наших краях. А мне теперь мучайся с ней, пока не убьют…

– Кого? – удивился Всеволод.

– Да меня, кого же! На том свете мне лучше будет, – честно признался Тенгиз.

– А развестись нельзя? – удивился Грачёв.

– Я детей своих люблю, бросить не могу, – развёл руками Дханинджия и даже всхлипнул. – И потом, хоть её отец и умер, его место дядя занял. И опять от него зависит судьба моего старшего брата…

– Чёрт знает что такое! – возмутился Ружецкий. – Азиатчина какая-то старорежимная. Брату нужно, пусть бы он с Нанкой и жил…

– У него своя жена есть – племянница вора в законе. Тоже очень уважаемый человек, богатый и влиятельный. А я кто? Мент поганый. Зато через него многих достать могу, того же Габлая. Правда, вор об этом и не догадывается. Ну ладно, проехали, не буду вас грузить. – Дханинджия сел за свой стол. – Что касается Квежо, так из-за него скандал и получился. У меня же намечается командировка в Москву – надо брать скорее клиента нашего, а то ещё смоется куда-нибудь. А Нанка, конечно, против. Ей всё кажется, что я там гуляю…

– Там разгуляешься, пожалуй! – процедил сквозь зубы Ружецкий.

– Значит, точно он был у Гаврилова? – наконец вклинился Всеволод.

– А кто ж ещё? Но до того как я уеду, ребята, нужно задержать этого, второго…

– Нечаева? – уточнил Ружецкий. – Естественно, задержим, если повезёт. Но, формальности, сам понимаешь – это же не частная лавочка. Севка, ты всё-таки свяжись с Подболотовым – пусть из Петроградского человечек прибудет для проформы. Тогда получится, что мы действуем в интересах районной прокуратуры, и всё путём. А я с Горбовским согласую, когда он наконец-то до нас дойдёт.

– Ну и ладно, – успокоился Тенгиз. Он распечатал пачку «Родопи», по очереди протянул Ружецкому с Грачёвым. – Севка, одну не берут. Тащи две или больше, и закуривайте тут, пока мы одни.

– Вот спасибо – как раз кстати! – Михаил щёлкнул зажигалкой, потом поднёс ему остальным. – Адрес Нечаева у меня есть, ховира у него в Заневке. Я кой-какие делишки ещё закончу, и мы поедем.

Всеволод сел за соседний стол и набрал номер Подболотова. Пока он объяснялся со следователем, Тенгиз, выписывая в воздухе вензеля зажжённой сигаретой, что-то горячо объяснял Ружецкому, а тот только кивал, изредка вставляя реплики.

– Вах, замести бы Нечаева сегодня, и дело сразу пошло бы! Он явно не матёрый – так, сявка, лопушок. Долго молчать не сможет, выложит, где познакомился с Габлая, кто их свёл. Сами они никак не могли встретиться – в разном весе. Да и в Питере, я уже говорил, Квежо раньше никогда не был. От этого и будем танцевать…

– Станцуем, если Нечаев расколется, – Ружецкий пристально разглядывал фотографию Сергея. – А если упираться начнёт? Конечно, номер его шестнадцатый, так со страху может заткнуться. Того же Габлая испугается и уйдёт в отказ. Гад, зарос до буркал, смотреть противно! Если говорить не захочет, придётся свидетелей опять собирать – Селедкову, других, которые у Гаврилова его замечали. Он ведь не в первый раз там появился, как выяснилось. Времени уйдёт уйма, а оно у нас в дефиците.

– Даже если вы с Нечаевым застрянете, я всё равно поеду Квежо брать, – запальчиво объявил Тенгиз. – Со своими людьми в Москве я связался ещё раньше, чем с Нанкой. Они и сообщили, где сейчас Квежо пасётся. На нём не только Гаврилов висит – целое ожерелье из жмуриков. Поймёт, за что его взяли, не удивится. А начнёт права качать – я ему всё популярно объясню.

В это время Грачёв закончил переговоры с Подболотовым и положил трубку. Он вытер платком лоб, почему-то вспомнил, как сегодня слушал Шопена, и ему стало смешно.

– Значит так, братцы! – Он вылез из-за стола и сел верхом на стул – прямо напротив Тенгиза. – С Петроградки приедет сотрудник – Подболотов обещал прислать. – Он коротко взглянул на часы. – А Горбовский где? Не нашёлся ещё?

– А он всегда так! – махнул рукой Тенгиз. – Объявляется в последнюю минуту. Не нервничай – всё нормально будет.

– Остынь, приготовься! – Михаил похлопал брата по плечу. – Если поможешь нам сегодня, мы все навек тебе благодарны будем. Ты же формально с нами не работаешь и потому не обязан мелкую шушеру брать. Твоё дело – следить за счетами, за банковскими служащими. И за авторитетами, конечно, которые наличку выбросили на обмен. А Нечаев кто такой? Босота… Ты Баринова давно не навещал? Он живой ещё?

– Да, наверное, живой. Если что, мне сообщат, но пока тихо, – досадливо отмахнулся Грачёв. – Конечно, я еду с тобой – даже и речи нет…

– А, между прочим, со мной, раз Тенгиз в командировку собирается, должен ехать Минц, – прищурившись, напомнил Ружецкий. Он говорил внешне спокойно, даже весело, но щека его задёргалась. – Где он сейчас? Не в Консерватории, случайно?

– Наверное, если ещё не уехал с моими, на Кировский. Я же, когда пришёл, сказал – концерт у Дашки. Потом надо их домой отвезти на такси. А там, конечно, стол накрыт – мама Лара обещала. А для чего тебе он нужен, если я здесь? – удивился Всеволод.

– Да он мне вообще никогда ни для чего не нужен. – Ружецкий раздавил окурок в пепельнице с такой яростью, словно это и был Саша. – Противно просто и обидно, если хочешь! Как он только сквозь пол не провалится? Навязал Захар его, как всегда, и теперь он числится членом нашей группы. А ты, Севка, заметь, не числишься. Теперь ты поедешь к Нечаеву, где ещё неизвестно что может произойти, а он будет музыку слушать и разные кушанья трескать! – Михаил смотрел теперь тяжело, и в зрачках его Всеволод увидел знакомый дикий огонёк. – Ну, Львович, попадись ты мне только! Сегодня точно изувечу, особенно если неудачно съездим. И никакой Горбовский тебя, блин, не спасёт…

– Мишико, дорогой, не надо мочить! – взмолился Тенгиз. – Потом разберётесь, а сейчас работать надо. Брат же с тобой рядом! Так даже лучше – родной человек за спиной. Всегда поддержит и поможет. Я понимаю, у тебя принципы, но против лома нет приёма. Я имею в виду, против Захара…

– Да ещё наработается Сашка – он же безотказный! – поддержал Грачёв. – А пока нас троих хватит. Вместе с сотрудником Подболотова. А дальше и Сашка подключится – там много ещё дел будет. Всё же, как я понимаю, только начинается.

– Безотказный! – Ружецкий никак не мог успокоиться. – Да, прямо он никогда не скажет «нет», как японец. Ну до чего же паршивый тип, никчёмный, скользкий, будто мылом намазанный… Все эти гувернёры только такого и смогли воспитать. Вот пусть Горбовский и взял бы его к своим сыновьям – с одним геометрией заниматься, а другому английский переводить. Платил бы из своего кармана, а не из государственного. И нам бы не приходилось работать за него…

Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Горбовский – в распахнутом пальто, с красными от ветра щеками. Мокрую ондатровую шапку он держал в руке, а «дипломат» зажал под мышкой.

– На общественном транспорте пришлось добираться, представляете? Всё говорят – депутаты льготами пользуются, машины у них, «мигалки»! А мне сегодня сказали, что свободных машин нет. К тому же суббота, а по милицейским делам я должен ездить не за их счёт. Вот так, хлопцы!

Горбовский во время сердитой тирады успел пожать всем руки, скинуть пальто и усесться за стол отсутствующего Гагика Гамбаряна. Остальные трое устроились рядом напротив него. Всеволод, в принципе, мог и не присутствовать здесь, но ему и в голову не пришло оставить брата.

– Так что прошу прощения за опоздание, и давайте скоренько всё обсудим! Сначала Михаил, потом Тенгиз. А в конце, на закуску, я изложу свои соображения. И ты, Всеволод, добавишь что-нибудь от себя – если захочешь…

* * *

Кольцов из Петроградского района появился на Литейном неожиданно быстро, и группа выехала в Заневку. Горбовский обещал лично уладить все бюрократические формальности, связанные с задержанием Нечаева и попросил об этом не беспокоиться. Он, правда, допускал вероятность ошибки – ведь искали по фотороботу. Память могла подвести Лилю Селедкову, и тогда возможны неприятности – если это окажется не тот Сергей…

– Захар Сысоевич, слишком уж много совпадений – и имя, и внешность! И то, что Нечаев уже засветился с купюрами, за что и попал в «пятерку», – успокоил его Грачёв. – В любом случае проверить его нужно – чем он на подписке занимается…

– Ну, проверяй, проверяй, – вздохнул Захар, нервно раскачивая узел галстука. – А Михаил где?

– Кольцова инструктирует в машине. Я сейчас к ним присоединюсь, и мы поедем. Тенгиз пока тут побудет – ему перед командировкой ещё поработать надо. А что касается Нечаева, так тут, как по нотам, все события на свои места встают. Сергей скупал по дешёвке недействительные купюры с целью поменять их с помощью Гаврилова. Так?

– Ну, допустим, так, – кивнул Горбовский. Он уже отдышался, причесался, и теперь курил заслуженную сигарету. – Но причём тогда здесь Габлая? Это же совершенно другого поля ягода…

– Вот это мы и выясним у Нечаева, – уверенно сказал Всеволод.

– Думаешь, он скажет? – Горбовский засомневался точно так же, как и Михаил. – Если он завязан с Габлая, будет молчать, как рыба. Себе дороже выйдет, если тот узнает.

– Там видно будет! – Грачёва уже захватил азарт, и он видел ближайшее будущее в розовом свете. – А что касается Габлая… Они все по нитке знакомы. Может быть, тому тоже потребовалось купюры поменять, даже малую часть из того, что у него было. Вот и решил присоединиться…

– Возможно. – Захар провёл ладонями по лицу, будто умылся. – У них, гадов, всё возможно. Я так думаю, что идея убийства исходила именно от Квежо. Скупщики – народ более мягкий, мокрушничать не любят. Тут два варианта. Или у Нечаева страх перед Габлая вообще отшибёт память, или он сдаст грузина – чтобы самому выскочить…

Дверь без стука распахнулась, и Михаил, в куртке на меху и без шапки, остановился на пороге.

– Товарищ майор, разрешите приступить! Севка, по коням!

– Приступай, Михаил, – непривычно вежливо и серьёзно разрешил Горбовский. – Да, Всеволод, скоро Саня пожалует к нам? Когда у сестрёнки концерт кончается?

– Я точно не знаю. Но Александр обещал приехать сразу же, как только сможет. Ничего, пока мы съездим, он уже подтянется. Да и Тенгиз пока здесь будет, до его прихода.

– Понятно. – Горбовский отметил, что Михаил демонстративно удалился раньше положенного. – Езжайте, ребята. Осторожнее там – чёрт его знает…

Всеволод нырнул в казённую «Волгу», и она тут же сорвалась с места. Он заметил, как бешеная судорога свела скулы брата, как побледнело его лицо и задёргалось веко. Ружецкий, в отличие от него, никогда не срывался на брань и крик. Наоборот, во время приступа Мишкин голос делался очень уж тихим и спокойным, а лицо исказил сильный тик – как сейчас.

Михаил объяснил, что началось это после очередного аква-трюка, когда на него по пьянке обрушили водосбросом сразу четыре тонны воды. Тогда снимали шторм на море и кораблекрушение, для чего делали искусственные волны. Ещё повезло, что остался в живых и не переломал шейные позвонки, но барабанные перепонки потом пришлось ушивать.

Сейчас Михаил уселся за руль, Кольцов устроился рядом с ним, а Всеволоду пришлось влезть назад. Как назло, все свидетели и подозреваемые проживали ближе к окраинам города, и дорога занимала много времени. Не составлял исключения и Нечаев – к нему нужно было тащиться за речку Оккервиль, к железнодорожной станции «Заневский Пост», на Хасанскую улицу. И, самое главное, никто из них не знал, проживает ли сейчас там Нечаев. Это был всего лишь адрес его прописки, но такие типы редко ночуют дома. Чего доброго, после истории с Гавриловым Серёга вообще из Ленинграда смылся…

На улице потемнело раньше времени, опять наползли тучи, закружилась метель. Северо-восточный ветер с сумасшедшей силой швырял снег на лобовое стекло, и «дворники» опять метались перед глазами, едва успевая расчищать пространство для обзора. Ружецкий с Кольцовым о чём-то вполголоса разговаривали, а Всеволод, наблюдая за братом, откровенно восхищался им. Надо же – беседует с пассажиром, смотрит вроде бы краем глаза – а ведь, в такой-то метели, держит дорогу под контролем. Да у него, похоже, ещё и голова болит – после травмы брат стал метеозависимым.

Когда миновали мост Александра Невского, пурга совсем озверела. Снег встал сплошной стеной, автомобили буксовали и гудели, а Заневский проспект тянулся длинным белым коридором. Всеволод, который весь день хотел спать, сейчас неожиданно задремал, и проснулся только у подъезда Нечаева – когда «Волга» едва не уткнулась бампером в стену.

– Вылезай, приехали! – Михаил буквально выкатился из машины. Кольцов уже ждал их на лестнице.

Грачёв, позёвывая, успел заметить горбатую старуху в чёрном пальто и зелёном платке. Несмотря на ветер и снегопад, она палкой ворошила сугробу у гаражей в глубине двора. Теремки и горки занесло почти целиком, и от кустов тоже остались одни верхушки.

– Геннадий, оставайся здесь, у выхода – неожиданно сказал Ружецкий Кольцову. – Мало ли что. Будь в готовности. А мы с брательником сами справимся…

– Есть! – Кольцов, похоже, не привык обсуждать приказы.

– Ты с оружием? – шёпотом спросил Всеволод.

– А как же! Пойдём быстрее, а то вдруг, хоть и пурга на дворе, нас из окон срисовали? Надо, чтобы опомниться там не успели.

– Ясно, – Грачёв очень пожалел, что не прихватил свой пистолет. Впрочем, ехать с ним в Консерваторию было как-то неловко.

Лифт вознёс их на пятый этаж в мгновение ока. Конечно, по инструкции полагалось подниматься по лестнице, чтобы не быть заблокированными в кабине, но Михаил решил формальностями пренебречь. Кстати, как раз он и рассказывал о прямо противоположных случаях – пока оперативники поднимались по лестнице, те, за кем они шли, уезжали на лифте вниз. Конечно же, там их встречали с распростёртыми объятиями, но очень не хотелось выглядеть дураками. Сегодня, правда, судьба к ним благоволила, и на пятом этаже быстро нашлась нужная квартира. Михаил, сверившись с адресом, повернулся к брату.

– Держи «ствол», а я попробую обойтись. В оба смотри, не раскисай. Сам Нечаев, может, и фуфло, но ведь с кавказцами связан. А они, сам понимаешь… Вдруг в гости завернули по случаю?

На звонок открыла седая толстая женщина. Она зевала, стягивая на груди халат, и короткие её волосы рожками стояли надо лбом. Похоже, приезд оперативников прервал послеобеденный отдых хозяйки, и она была явно не в духе.

Ещё не окончательно вернувшись к реальности, дама распахнула дверь без предварительных вопросов. Увидев двух незнакомых мужиков, она моментально очнулась и попробовала захлопнуть створку, но опоздала. Михаил поставил ногу в створ, а потом вклинился плечом в проём. Всеволод, сжимая холодную ребристую рукоятку «макарова», премило улыбнулся женщине.

– Спокойно, гражданочка, только спокойно! – Ружецкий достал удостоверение и представился.

Здесь хозяйка ещё как-то сдержалась. Но, услышав, что второй парень пожаловал к ней из КГБ, совершенно обмякла и потеряла всякую волю к сопротивлению. Она остановилась у стены, свесила руки вдоль туловища; глаза же, пьяные и мутные, едва не вылезали из орбит. За дверью комнаты звенели стаканы, бренчала гитара. Кажется, кто-то даже пытался спеть «Баньку по-чёрному» Высоцкого, но безуспешно.

– Севка, оставайся здесь, смотри за дверью. Мамаша, для вас сейчас главное – не горячиться. Серёга дома?

– Да, он там! – Толстуха махнула рукой на дверь, за которой веселились. – А в чём дело? Опять что-то натворил?

– И не один, как я понимаю? – Ружецкий оставил её вопрос без внимания.

– Там два его приятеля и девушка.

– Извините уж, что помешал честной компании – дело у меня к Сергею. – И Ружецкий пинком распахнул дверь в комнату.

Там было так накурено, что у Грачёва сразу же запершило в горле. Выражение «хоть топор вешай» больше всего подходило в отвратительно воняющему махрой пепельно-сизому туману. А развал, царивший вокруг заставленного бутылками стола, мог, вероятно, царить только на поле боя.

За одну секунду Всеволод различил в дыму Нечаева – очень похожего на фоторобот, в тренировочных брюках и пёстрой футболке. Накрашенная, пьяная и развязная девица нежно склонила голову на Серёгино плечо, а её расстёгнутая белая блузка уже была покрыта жирными и пивными пятнами. Третий в их компании, с торчащей вперёд челюстью и скошенным лбом, угрожающе поднял голову на скрип двери. Кто тут был четвёртым, Грачёв не успел понять, потому что Михаил шагнул в комнату.

– Ну что, дикая Индия, киряем? – спросил он беззаботно, словно его пригласили сюда в компанию.

Пьяный рецидивист рванулся к нему, опрокидывая всё на столе, и тут в углу нарисовался рыжий парень с перекошенным от страха лицом. В следующую секунду он с воплем шарахнулся к балконной двери.

– Не стреляй! – Он зачем-то спрятался за штору. Девица громко завизжала, и из прихожей ей надрывным плачем ответила хозяйка. – Человека убьёшь!

Грачёв так и не понял, к кому конкретно обращался рыжий, потому что стрелять никто не собирался. Впрочем, за бандита с челюстью-кирпичом ручаться было трудно, и он, вполне возможно, прятал где-то «волыну».

Ни Всеволод, ни, тем более, оторопевшая толстуха-хозяйка даже не поняли, каким образом бандит очутился на полу, причём в очень неожиданной и забавной позе. Руки и ноги его были просунуты между ножками и перекладинами стула, а финка отлетела далеко в угол. Рыжий лежал на полу, ловя ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба. Девица всхлипывала, стягивая на груди разорванную кофточку, а Нечаев с огромным уважением смотрел на Михаила. Сам он даже не встал из-за стола.

Только тут Грачёв сообразил, что слова рыжего относились именно к нему. Всё это время он держал в руке пистолет, как оказалось, со сброшенным предохранителем. Ружецкий тем временем не спеша подобрал нож, обыскал всех трёх мужчин, у которых обнаружил ещё два «пера» и заточку. Предоставив поверженным противником возможности прийти в себя самостоятельно, он обратился к разом протрезвевшему Нечаеву.

– Вижу, у тебя тут не первый день «кобылка ржёт»! Открой балкон, дышать невозможно. Только без глупостей мне!

– Да что ты, начальник! – испугался Нечаев, боком подходя к балконной двери. – Не с пятого же этажа мне сигать…

– Я из отдела борьбы с организованной преступностью! – Михаил раскрыл удостоверение и показал его Сергею. – И со мной – товарищ из КГБ. Всеволод, давай свою ксиву!

После этих слов в комнате воцарилась полная тишина – только гулял среди бедлама ветер со снегом, завсхлипывала женщина в прихожей. Грачёв, на всякий случай, ни на секунду не выпускал её из поля зрения.

– Да это такое творится-то? – без конца повторяла она, кусая то носовой платок, то ворот своего халата. – Серёжка, ты меня угробишь когда-нибудь! Угробишь мать родную, помяни моё слово!

Всеволод, в свою очередь, готов был похлопать брату – такого мастерства он ещё ни у кого не встречал, хотя общался с ребятами далеко не слабыми. Слышал он и про «школу Кадочникова», но в деле её видеть ещё не доводилось.

– Закрой балкон, а то простудишься, – заботливо сказал Ружецкий. – А ты мне очень нужен, Сергей Анатольевич…

– Зачем нужен? – осторожно, глядя на Ружецкого через плечо, спросил Нечаев. Он закрыл дверь на балкон, вернулся за стол и сел, сложив руки на коленях.

Рыжий парень поднялся с пола и, тихонько поскуливая, устроился в низком креслице. Связанный стулом бандит к этому моменту освободил только руку, а теперь пытался вызволить и ногу. Грачёву стало смешно, и он сунул пистолет в карман.

– Там как, заперта дверь? – обернулся Ружецкий к Грачёву.

– Да, порядок. – Тот ещё раз проверил всю квартиру и убедился, что в ней больше никого нет.

– Сергей, в твоих интересах сейчас не бузить, а постараться смягчить свою участь, – спокойно, даже лениво начал Михаил. – Давай-ка с гостями твоими разберёмся, а потом займёмся тобой. Оружие я вам, конечно, не верну, да и данные запишу на всякий случай. А так идите, гуляйте – не до вас сейчас! Понятно?

– Ты что, начальник? Отпускаешь? – не поверил своим ушам рыжий. Челюсть его стремительно опухала, и потому слова получались невнятные, смазанные.

– Конечно, вас стоило бы забрать, не спорю, – легко согласился Ружецкий. – Но считайте, что вам повезло. Только попрошу не воспринимать моё великодушие как слабость, а то сильно пожалеете. Диктуйте по-быстрому свои данные, и можете быть свободны. А дальше всё от вас зависит, уроды. Где-нибудь нарисуетесь – и этот случай тоже в протокол пойдёт…

Грачёв услышал шорох за спиной, оглянулся и увидел, что толстуха потащила в другую комнату телефонный аппарат на длинном шнуре.

– Стойте, гражданочка! – Всеволод взял её за руку и легонько сжал, но хозяйка вскрикнула от боли. – А не надо никуда звонить! Мы сами позвоним, если будет нужно. Вас же никто не трогает, и сына вашего тоже. Зачем нервничать?

– Да я просто так… – пробормотала хозяйка, потирая пухлую руку. – Куда мне звонить-то? Пьяные они, могут и разбить…

– Сейчас они отсюда уйдут, – успокоил её Грачёв. – А вы на кухню пожалуйте, посидите там немного. Воспитали такого сына – теперь терпите…

– Ох, хотела я тогда аборт сделать! – откровенно и горестно призналась хозяйка. – Да квартиру новую давали – оставила себе на голову…

Ружецкий тем временем, с отвращением оглядывая бутылки, банки и тарелки на столе, достал из «дипломата» несколько листов бумаги, положил их на крышку. Вид колбасных шкурок, корок от сыра и корок от батона за двадцать две копейки едва не доводил его до рвоты. К одной из хрустальных салатниц пристали крупинки чёрной икры, в другой лежали остатки севрюги. Судя по всему, опера пожаловали во время произнесения очередного краткого тоста – выпить «Столичную» из рюмок собравшиеся так и не успели.

– Да, хозяйка, как вас величать? – крикнул Ружецкий в сторону кухни.

– Нечаева Евгения Даниловна, – с готовностью отозвалась толстуха.

Михаил посмотрел на лежавшую рядом гитару, тронул струны, и лицо его немного смягчилось. Грачёв вернулся из коридора, придвинул стул и сел так, чтобы видна была входная дверь.

– А это кто такой? – Ружецкий кивнул на рыжего.

– Друг мой, Лёха Ковырин, – отрапортовал Нечаев.

– Он ночевал здесь или так зашёл? – зачем-то спросил Михаил.

– Нет, ночевал только Эдик, – крикнула из кухни хозяйка. – А Лёша с Элей пришли рано утречком, часов в восемь. Они прямо с поезда, с отпуска.

– Зимой в отпуске были? Лыжники, что ли? – с сомнением оглядел парочку Ружецкий. – Ладно, разберёмся потом. А вы разве где-то работаете? Что-то не похоже, молодые люди, что вы каждый день в шесть часов утра встаёте…

Он пристально смотрел на Нечаева, потом на Ковырина и соображал, мог ли последний принимать участие в убийстве Гаврилова. Скорее всего, нет, кишка тонка. Наверное, тоже скупщик купюр – не более того. А вот к Эдику нужно повнимательнее приглядеться. Этот, похоже, чеснок, и от него всего ждать можно.

– Как твоя фамилия? – Михаил, наконец, повернулся к детине, который еле отцепил от себя стул, и сейчас приходил в себя на ковре под присмотром Грачёва.

– Ну, Носов! А чего? – От Эдика так воняло перегаром, что в округе, наверное, передохли все микробы.

– Ничего. Ты вор? – Ружецкий присмотрелся к татуировке на тыльной стороне его руки. – За что чалился?

– В юности гадильник держали с корешами. Потом хлебал за цинку…

– А теперь чем живёшь?

Носов молчал. Девица Эля, уже застёгнутая и подкрашенная, лениво усмехнулась.

– Да шниффер он!

– Понятно. Справку об освобождении покажи. Хочу убедиться, что ты не в бегах. – Михаил повернулся к Ковырину. – Эля – жена тебе?

– Гражданская. – Рыжий надел на рубашку спортивную куртку.

– А что ж она тогда к Нечаеву клеилась, да ещё в твоём присутствии? – удивился Ружецкий.

– А он ей брат троюродный, – не моргнув глазом, объяснил Ковырин.

– Это ещё интереснее, – будто бы про себя сказал Ружецкий. – Так откуда вы прибыть изволили?

– Из Ростова-на-Дону.

– Ростов – папа, Одесса – мама, а Сочи – помойная яма! – неожиданно улыбнулся Михаил и ударил по струнам. – Верно, Севка? Долго там пробыли?

– Две недели, – не задумываясь, ответил Ковырин. – Мы, гражданин начальник, до Сочей не доросли пока. – Он вдруг скривил лицо набок и всхлипнул: – Ну, виноваты, начальник! Психанули мы с Эдом немного… Ты ж так влетел, что мы решили – долги брать. Кто ж знал, что ты мент? Ксиву ломать хочешь?

– Ждёте, выходит, от своих неприятностей? – понимающе кивнул Ружецкий. – Паспорта при вас?

– Элька, у тебя документы? – повернулся Ковырин к девице.

– У меня. – Она поднялась из-за стола. – Там, в коридоре, в сумке. Я принесу…

– Неси. – Ружецкий проводил Элю взглядом.

Сейчас, в надетом поверх блузки изумрудного цвета джемпере и варёнках, она выглядела вполне прилично. Правда, по бледному лицу расползлись красные пятна, и это девушку здорово портило.

– Севка, глянь, чтобы документы принесла, а не что-то другое, – велел Ружецкий. – Прописка у всех городская?

– У меня сто первый, – еле выдавил Носов.

– А что ты здесь делаешь?! – вскинулся Михаил. – Сейчас же, прямо отсюда, на вокзал – и мотай туда! Ориентировку на тебя выдам – всё равно долго гулять не будешь. Второй раз попадёшься – по-другому разговаривать станем. Спасибо, – бросил Михаил Эле, которая протянула ему документы. – Я перепишу данные, и мотайте с ветерком. Сергей, ты что там возишься?

Нечаев шарил руками пор грязной скатерти, потом полез под стол.

– Нет ли дымка, начальник? – Нечаев потряс пустую пачку «Пэлл-Мэлл».

– Держи, чудо в перьях! – Михаил протянул ему «Пирин». – И готовься к серьёзному разговору. Всеволод, перепиши данные на этих троих, и пусть убираются.

– Я же только «чайник», гражданин начальник!

Нечаев ни на чём не мог задержать взгляд. Глаза его бегали по лицам собравшихся, губы шевелились, на лбу змеились морщины. Он никак не мог догадаться, по какому делу заявились опера, и на всякий случай решил подстраховаться.

– Я ведь на подписке. Разве в «мелодии» не знают? Всё по-честному – могу показать бумагу.

– Я лучше тебя всё знаю, – осадил его Ружецкий. – Ковырин не попадал с тобой в «пятёрку» четыре дня назад?

– Да я ж в Ростове был… – испугался Алексей.

– Серёга, он скупал денежки? – Ружецкий будто бы и не услышал Ковырина.

– Да нет, Лёха же только в напёрсток играет, – пояснил Нечаев.

– Напёрсточниками не занимаюсь, – отрезал Ружецкий. – А Носов не причастен?

– Да нет, начальник, я с медвежатниками больше, – уважительно ответил Эдуард.

– Последний срок за это? – спросил Михаил.

– Точно. – Носов, похоже, ещё не верил в то, что его отпускают.

– Севка, готово? – Ружецкий обернулся к брату, который аккуратно переписывал данные.

– Порядок! – Тот помахал уставшей рукой.

– Тогда выметайтесь все – и Эдик, и Лёшик. Ну, и дама, соответственно. По мере возможности, не болтайте о том, что здесь было. Вам же хуже будет, понятно?

– Понятно, начальник! Спасибо тебе… – загалдели мужики. Эля радостно захлопала в ладоши. Все были очень рады тому, что так легко отделались.

Михаил щелчком подбросил пачку «Пэлл-Мэлл»:

– Севка, гляди, на какое курево в напёрсток наиграли! Ты этих проводи до дверей, а мы пока с Серёгой пошепчемся. Евгения Даниловна, можете уйти в свою комнату, только телефон не трогайте. Нужны будете – позову.

– Да-да! – обрадовалась хозяйка, которой надоело торчать на кухне.

– Сергей, кого вы с дружками в гости ждали?

Михаил вытянул ноги и расстегнул куртку. Снег за окном так и валил, а где-то в соседней квартире громко врубили уже осточертевшую «Маменьку».

– Да один тут… Шенар Вэли зовут. Он башкир – злой, как чёрт. Обещал своих людей прислать, потому что Эд ему должен. Мокрухой кончится, судя по всему, – глубокомысленно заключил Сергей.

– Так-так! – Ружецкий поморщился, массируя виски. – Ты приблизительно соображаешь, зачем мы к тебе пожаловали?

– Из-за тех «бабок», что ли? Которые я для обмена скупал? Так я ж в отделении рассказал всё, как было. Ну, скупали, был грех… Так людям-то лучше – в сберкассу стоять не надо. И нам, за работу, разве не полагается награда? Официально только по двести рублей меняют, а мы – сколько хочешь… Разве не справедливо, начальник?

– Федьку Гаврилова за что сделали? – буднично, словно между просим, спросил Ружецкий.

Серёга вскочил на ноги, и стул перевернулся на ковре:

– Ты… что? Я не убивал его! Я не… Видит Бог! – И Нечаев размашисто перекрестился.

– Бог – он всё видит! – Ружецкий завернул свой окурок в конфетный фантик, потому что пепельница была переполнена.

В это время вернулся Грачёв и сел на место ушедшего Ковырина. Нечаев, не глядя, нашарил свой стул и сел на него верхом.

– Ты как, сразу за ум возьмёшься или в несознанку уйдёшь? У меня с собой масса вещественных доказательств. А ещё больше – в том заведении, куда я тебя сейчас отвезу.

– Куда? – испугался Нечаев, сжимая скатерть в кулаках.

– А то сам не понимаешь, куда! Знал Фёдора Гаврилова?

– Ну, знал! Знал!!! И что?..

– А то! – властно оборвал его истерику Ружецкий. – За что мужика убили, спрашиваю? Ты и Квежо Габлая…

Сергей почернел лицом, и борода его в одно мгновение стала мокрой, неряшливой, а широкие плечи обвисли под футболкой.

Михаил подмигнул брату, и тот словно между прочим спросил:

– Сергей, а кто такой Баринов?

– Баринов? Это Федькин знакомый какой-то. Кажется, заведующий сберкассой.

– Через него менять деньги хотели? – продолжал Всеволод, постукивая по столешнице пальцами.

– Вроде бы… Федька сказал, что сам всё организует. Только обронил, мол, Веня Баринов поможет, не волнуйся. И всё, больше я не спрашивал…

– Но взятку-то вы Баринову отстёгивали? Не за красивые же глаза он так рисковал! – допытывался Грачёв.

Ружецкому явно надоело в этой неуютной квартире. Он хотел отвезти Нечаева на Литейный и там, в официальной обстановке, выведать всё подчистую. Атмосфера «Большого Дома» располагала к откровенности и не таких слизняков, как Серёга.

– Начальник, не я взятками ведаю, – ощерился Нечаев.

– А кто? Давай, пошевеливайся – у нас ещё много приятных разговоров впереди! – поторопил Ружецкий. – Надо сегодня успеть с тобой закончить. Как думаешь?

– Боб Кулаков, шеф мой, ведает финансами. – Нечаев смирился со своей участью и думал только том, как бы не оказаться за решёткой.

– Борис, что ли? – переспросил Михаил. – А где он сейчас?

– В городе должен быть, сейчас самая работа у него, – пожал плечами Сергей.

– А где он живёт? – подал голос Всеволод.

– В Новой Деревне, у Серафимовского кладбища. Квартиру там купил, соединил со своей и сделал двухэтажную. Его дом немцы пленные строили.

– Ладно, Серёга, поехали! – Михаил встал со стула.

Нечаев схватил в горсть дрожащую бороду и пробормотал:

– Я арестован?..

– Пока только задержан, – успокоил его Михаил. – Ты не бойся – всё исключительно от тебя зависит. Будешь хорошо себя вести – останешься для своих и для нас только скупщиком купюр. Заартачишься – пойдёшь по сто второй статье вместе с Габлая. Очную ставочку мы вам быстро организуем – можешь не сомневаться. Ты был у Гаврилова вчера днём, как раз в то время, когда его убили. И не отрицай, что присутствовал при этом, стоял на вассере. Квежо «селёдкой» работал, так?

– Так! Но я-то не убивал Гаврилова! Зачем мне его шьёшь, начальник? Какая тебе в том корысть? Не губи меня, чем я тебя обидел? – Серёга выпученными от ужаса глазами смотрел на обоих братьев. – Квежо, если узнает, что я его сейчас заложил,… Он сперва мне язык отрежет, а потом…

– Нечаев, я тебе по-русски сказал – всё в твоих руках! – раздельно, как тупому, объяснил Михаил. Я могу обеспечить тебе такое прикрытие, что никакой Квежо не подкопается. А могу выдать тебя ему на расправу. Нынешние слюнявые законы у меня не в чести, и ты на них не надейся. Мосты за тобой уже сгорели.

– Да, действительно! – Сергей сгорбился, упираясь ладонями в колени. О будущем он пока старался не думать.

– А если да, то собирайся и поехали! – Ружецкий с досадой взглянул в окно. – Вон, темнеет уже, а у меня куча дел на сегодня. Переночуешь у нас, поможешь следствию, а потом пойдёшь обратно на подписку. Мать предупреди, чтобы не волновалась.

– Полный адрес Кулакова знаешь? – спросил Всеволод.

– Знаю. Сказать? – с готовностью предложил Нечаев.

– На Литейном всё скажешь, – оборвал Ружецкий. – Давай, Серёга, одевайся прямо тут – ты не красна девица. И пошевеливайся, а то нас там человек заждался…

* * *

После полутёмной квартиры Нечаева коридоры «Большого Дома» казались ярко освещёнными и очень шумными. Всеволод хотел на минутку забежать к себе и выпить кофе, потому что с утра ничего не ел. Что же касается Михаила, то он едва сдерживался, чтобы не застонать от жуткой боли в голове. Лампы становились чёрными, и перед глазами плясали радужные кольца. Его сильно тошнило – казалось, что внутренности вот-вот вывернет на пол.

Ружецкий сел за свой стол и вытащил аптечку, где торопливо отыскал анальгин. Из чайника налил в стакан воду, понимая, что всё равно вырвет – ведь она не дистиллированная. Надо сделать последнее на сегодня – провести допрос. Серёга перепуган насмерть, и многое может рассказать. А дальше останется только оформить протокол – и домой.

Эх, опять не получилось к сыну в школу сходить, поговорить с учительницей. Она уже махнула рукой на Светлану, решила, что та с сыном справиться не может. Потребовала, чтобы явился отец Богдана Ружецкого – может, его авторитет сработает. Но сегодня никак не выходило. Значит, нужно попробовать в следующую субботу вырваться. Может быть, тогда голова так не будет болеть, а то хоть волком вой…

Ружецкий еле протолкнул в себя воду с анальгиновой горечью, сморгнул слёзы и посмотрел на дверь. В коридоре послышались шаги, потом распахнулась дверь, и вошёл Саша Минц – весёлый, в нарядном чёрном костюме и в белой сорочке. Сразу, следом за ним, явился и Всеволод.

– Ну, как там мои? Отвёз их?

– Давно уже отвёз. Лариса Мстиславна меня обедать посадила, мы даже выпили малость. Уже слышал, что вы взяли одного из убийц… с тех фотороботов. Молодцы ребята, слов нету! А я вам пирожков принёс – Лариса Мстиславна прислала. Сильно переживала, что Всеволод так рано сбежал. Даша очень рада, что всё прошло отлично. Теперь хоть отдохнут они немного, а то столько дней в напряжении… – Саша открыл свой «дипломат» и достал оттуда белый свёрток. – Вот, с кофе как раз! Миша, ты чего такой зелёный? Плохо себя чувствуешь? Давай, я допрос приведу – на свежую голову. Мне дело в общих чертах понятно…

– В общих чертах?! – Ружецкий со звоном поставил стакан на стеклянный поднос. – Львович, ты в пролёте, как сарделька над Парижем. Не крути вхолостую…

– Не понял! – Минц перестал улыбаться.

– Всё ты понял! Кто-то тащился к чёрту на кулички, на укромную ховиру, а кто-то музыку послушал, винца выпил, пирожков поел. А потом допрос проведёт, когда всё уже закончено. Поставит на протоколе свою подпись – мол, всем этим Минц занимался! Да не переживай – Нечаев не престижный, хвастаться особенно не придётся. Зубра вроде Веталя Холодаева, да ещё надышавшегося травкой, Сысоич тебе всегда устроит…

Михаил встал и направился к двери. Там он столкнулся с Захаром, который услышал его последнюю фразу.

– Михаил, ты опять?! – Майор тяжело задышал и набычился.

– Пока я жив, дольче виты вашему протеже не видать. Только через мой труп он взлетит окончательно! – Ружецкий скрипел зубами от боли и злости.

– Ты что говоришь?.. – На лбу Горбовского выступил пот, и надулись жилы. – Да ты с ума…

– Захар Сысоевич, не надо! Я действительно задержался сегодня. Миша устал, вы видите, ему плохо! – вступился Минц, но расположения Ружецкого не снискал.

– Заткнись ты, Львович, святоша развратная! – Ружецкий вышел, хлопнув дверью.

Всеволод кинулся следом:

– Мишка, ну зачем ты так? Сашка действительно хотел помочь… Ты, в конце концов, наживёшь неприятности. А у тебя семья! Подумай о Светке с сыном! Зачем это всё тебе?

– Подумал уже и без тебя! Что они мне сделают? Выгонят отсюда? Не пропаду, проживу как-нибудь! Пусть Львович покорячится на моём месте. Иди к Нечаеву, я сейчас…

И Ружецкий пулей бросился в туалет. Сдержать рвоту не удалось.

Минц и Дханинджия ждали Грачёва у дверей кабинета, за которыми оставался задержанный.

– Мы всё-таки поприсутствуем при допросе. – Саша легонько тронул Всеволода за рукав. – Тенгиз через два часа вылетает в Москву.

– Батоно, сейчас мы составим протокол, где будет фигурировать Габлая. Они с Нечаевым действительно знакомы. Пошли, ребята… – Всеволод обнял их за плечи и подтолкнул к двери, из-за которой доносились музыка и хохот.

Задержанного караулил Борис Гук, который запросто травил с ним байки, будто давний приятель. На полную мощь было включено радио – Лидия Русланова пела «Валенки».

Серёга, вытянув шею, жадно глядел в окно, на волю, и старательно выводил приятным тенорком:

Как же будешь водку пить, Если эспераль подшить?

– Борис, свободен! – сказал Минц с порога. Потом он прошёл в кабинет и сел в кресло у стены. Рядом грохнулся Тенгиз, вытянув ноги до середины ковровой дорожки.

– Сергей, кончай концерт! – Всеволод выключил приёмник и достал из сейфа бумаги. Гук испарился, сделав всем на прощание ручкой. – Дай-ка мне по-быстрому адрес Кулакова. Ты не смотри, что мы такие добрые – это пока нас всё устраивает. Но начнёшь заедаться – мало не покажется…

– Начальник, ну чего ты сразу на оттяжку берёшь? – заныл Нечаев. – Надо же чуток расслабиться перед допросом. А у твоего Ружецкого забалуешь, пожалуй…

– Вот, пока его нет, мы и поговорим по-дружески, – предложил Грачёв. – Ты давно Фёдора Гаврилова знаешь? Или знал, как правильно-то это говорится…

– Нет, с прошлого ноября только. – Нечаев сложил руки на коленях, всем своим видом выражая готовность помочь следствию и полную покорность.

– Много раз бывал у него в мастерской? – продолжал Всеволод, с тревогой думая о брате. Как бы он там в обморок не упал – видно, здорово его прихватило.

– Да раз пять, наверное, или шесть. Не считал, начальник! – Нечаев задумчиво завёл очи под потолок. – Особенно когда был бухой… Сказали – пошёл. Ну, мы показались друг другу…

– Что сделали? – переспросил Грачёв.

– Ну, понравились. Он тоже синюха конченый. Как я в дверь, он сразу на стол пузырь. Только в последний раз не выставил – злой какой-то был, хипишился. Даже дверь открыл не сразу – я полчаса кулаком колотил. Оказывается, «тёлка» у него была, натурщица. Блондинка такая смазливая…

– Понятно. – Грачёву почему-то не хотелось, чтобы Нечаев говорил здесь о Лилии. Ревности, разумеется, никакой не было – просто опасно было обращать на неё внимание. – А кто посылал тебя к Гаврилову?

– Боб Кулаков, кто ж ещё! Он нас и свёл накоротке. Сам не хотел к нему ездить – некогда было, да и проследить могли. А так всё путём – ездит к Федьке чувак, компанию составить…

– Разумно, – одобрил Грачёв, торопливо записывая показания. – А Баринова ты видел когда-нибудь?

– Один раз, тоже у Кулакова. Он такой жирный, курчавый весь, – торопливо сообщил Нечаев. – Помните, в фильме «Спрут-4» бандит такой был, сексуальный маньяк? Так вот – копия он! Но с Бариновым мы даже не разговаривали никогда. Боб Кулаков нас просто показал друг другу, на всякий случай – вдруг придётся работать вместе. Но пока не пришлось – я все купюры лично Кулакову свозил…

Открылась дверь, и вошёл Ружецкий – бледный, даже, вроде бы, похудевший. Всеволод облегчённо вздохнул и вскочил из-за стола, уступая брату место. Тот сел, не обращая никакого внимания на Минца с Тенгизом, словно их здесь не было, и быстро прочитал записи брата.

Нечаев сразу же поскучнел и сгорбился, огоньки в его круглых карих глазах погасли.

– Продолжим, Сергей Анатольевич, нашу увлекательную беседу, – спокойно, даже приветливо сказал Михаил. Возможно, его порадовал тот факт, что допрос вёл не Минц. – Расскажи-ка мне про Квежо Габлая. Как ты с ним умудрился пересечься. Ума не приложу. Он же в Ленинграде никогда не был. Да и ты, прости, не грузин…

Ружецкий сходу взял быка за рога, и с этого момента солировал, не давая Нечаеву передышки.

– Да Кулаков тот же привёл его в ресторан гостиницы «Выборгская». Неделю назад это было, на Крещение.

– И как всё это случилось? – Михаил на секунду перестал писать.

– Да как это в ресторане случается? Пришли, выпили, отметили праздник…

– А в проруби не купались? – усмехнулся Ружецкий.

– А где ты, начальник, неделю назад проруби видел? Ленинградская погода – одни сопли. А так бы я искупался, конечно! – храбро заявил Серёга. – Короче, Кулаков сказал, что Квежо интересует мой знакомый, Федя Гаврилов. Якобы ему тоже требуется деньги поменять. А Габлая с Гавриловым познакомились прошлым летом в Пицунде. Художник покойный там загорал с любовницей, поиздержался, и Квежо ему одолжил некую сумму. Гаврилов обещал отдать, да смылся, и адреса не оставил. Вот, кредитор его и отыскал по своим каналам. Ну, Боб препятствовать не стал, хоть и сказал, чтобы Габлая был аккуратнее. Федька-то ему живым нужен был, а не удавленным. И меня попросил проследить, чтобы всё культурно было. Только что я сделаю против Квежо, особенно когда у него пена пошла изо рта? Только свою буйну голову сложу, а не добьюсь ничего…

– Тут сказано, что вас с Гавриловым Кулаков познакомил, – Михаил указал ручкой на протокол. – А я знаю, Серёга, что твоя марьяна Райка Савельева тоже была у него натурщицей, пока в запой не упала на месяц…

Нечаев замер с приоткрытым ртом, почесал пальцем в бороде и вдруг заржал.

– Ну, было, было, начальник! Я Райке разрешил голышом перед Федькой стоять с цветком в руке – лишь бы тугрики шли. Только это потом уже было, после нашего знакомства…

– Ладно, не суть, меня Габлая сильно занимает, – процедил Ружецкий, опять почувствовав приступ дурноты. – Какого лешего вам потребовалось мочить Гаврилова? И где сейчас может быть Квежо?

– А где ему быть – в Москве, конечно. Он там постоянно живёт, если, конечно, к своим на Кавказ не уезжает. Адрес, честно, не знаю – не спрашивал. Да он и не сказал бы – осторожный очень. А убили Федьку за то, что долг отдавать не хотел. Говорил, что нечем, поиздержался, и под свою декларацию больше никого не возьмёт. Он же не знал сперва, что Квежо в Питере и знает адрес мастерской. А потом, когда тот уже сам пожаловал, заявил, что никакого долга не было. Квежо в Пицунде с него никаких расписок не брал, на слово поверил. Вот тут я и понял, что будет мокрота, и квас потечёт! Я Федьку дёргаю за рукав, шепчу ему, чтобы обороты сбавил. А он, наверное, вдеть уже успел, фасон держать решил. Обещал в ментовку заявить о вымогательстве, придурок. Наверное, не верил, что Квежо его замочит при мне. Но тем и должно было кончиться…

– Значит, Гаврилов Габлая задолжал в прошлом году? Сколько, не знаешь? – Ружецкий сидел за столом, подпирая ладонями больную голову.

– Много – тысяч пятнадцать…

– Ни фига себе! – присвистнул Тенгиз. – Но у него декларация была на девяносто четыре тысячи. Неужели трудно было долг отдать?

– А чёрт его знает! – махнул рукой Нечаев. – Я в ихние расчёты не влезал. Квежо готов был долг простить, если Федька остаток суммы поменяет для него, который пока никуда не удалось пристроить. Там, вроде, столько же и было. Ну, может, немного побольше. Конечно, на Федькином месте свои тугрики нужно было отдать, чтобы в живых остаться. А он, лось сохатый, на понт взять решил. У него девяносто четыре куска проставлено было, из них личных сорок. Ну и наших, соответственно, пятьдесят четыре. Для Квежо там уже места не было. Потом сказал, что вообще с нами дел иметь не станет. Тёмные мы, мол, личности, и сидеть за наши подвиги он не подписывался. Тогда Квежо ему говорит: «Жить хочешь? Тогда гони долг с процентами!» А Федька кукиш ему показал. Не брал, говорит, ничего, и не докажешь! Он-то думал, что его не тронут, потому что иначе наши суммы пропадут. Декларация-то на его имя. Вот и изгалялся, как хотел. А Квежо, вижу, галстук с шеи снимает, складывает его петлей. Я хотел крикнуть Федьке, чтобы тот обернулся – он у подрамника стоял, с кистью в руке. Но Квежо ребром ладони по горлу себе чиркнул – мол, молчи, а то сам упокоишься. Ну, и накинул галстук сзади – Федька и охнуть не успел. Сразу видно, не в первый раз так работает…

– Значит, всё произошло прямо при тебе? – Ружецкий поймал зрачки Нечаева, следовал за его взглядом, не давая тому видеть ничего, кроме своих глаз. Этот приём сработал, и Сергей сидел уже весь в поту, ёрзая на стуле.

– А чего? Квежо мне пригрозил, что живот вспорет, если наведу на него, – облизывая пересохшие губы, сказал Нечаев. – И вспорет, если узнает, что я вам тут говорил. От него не скроешься – везде найдёт. Вы уж, начальнички, спасите меня за ради Бога. Не так уж я нагрешил, чтобы сейчас умирать…

– Все вы ангелы с крыльями! Не надо было заниматься всякой гадостью – и жил бы спокойно. – Ружецкий прищурил глаза. – Как мы и думали – Гаврилов стоял у подрамника и накладывал фон ультрамарином. А что касается твоей безопасности, то будь спокоен, если сам не сглупишь. И раскидывать не думай – сразу засеку. Габлая сейчас точно в Москве, или ты только предполагаешь?

– Он вчера «Стрелой», в спальном вагоне уехал. При мне Бобу говорил… – Нечаев сглотнул слюну. – Можно водички попросить? Во рту всё пересохло.

– Дайте ему воды! – бросил Ружецкий, не желая лично обращаться к Минцу.

Тот, как всегда, проявляя стоическое терпение, налил из графина полный стакан и подал задержанному. Серёга действительно умел пить – он опрокинул в разинутый рот сразу всю воду, и ни капли при этом не пролил.

– Габлая связан с грузинским землячеством – это ясно. А с чеченским? – Михаил пошире расстегнул ворот рубашки.

– Понятия не имею, начальник. Я стараюсь не знать больше того, что мне положено. Вот влип с Гавриловым, и теперь, похоже, пропаду. Квежо меня и на всякий случай почикать может – так оно надёжнее…

Нечаев оглядел всех порозовевшими от напряжения и обильных возлияний глазами. Веки его дрожали, а борода висела, как мочалка.

– Ну, вы же обещали прикрыть, а?.. Всё сказал, как на духу, и больше ничего не знаю. Век воли не видать… Мне и так всё это снится в страшных снах. Как Квежо Федьку «селёдкой» душит и насвистывает какой-то весёлый мотивчик. Тот ещё хрипит, язык у него вывалился, глаза вылезли из орбит, а Квежо знай себе галстук узлом потуже затягивает. Вам, ясное дело, наплевать на меня. Подумаешь, какой-то скупщик подохнет – ментовке работы меньше. Но слово-то ваше стоит чего-нибудь?

– Моё слово бесценно, Серёга. – Ружецкий посмотрел на Тенгиза. – Батоно, тебе, наверное, уже ехать нужно. Всё ясно с Габлая?

– Всё, Мишико! – Тот вскочил со стула. Он взял у Ружецкого листы протокола, чиркнул свою закорючку в уголке бланка. – Счастливо оставаться, ребята! – Он пожал руки всем, за исключением Нечаева.

– МУРу кланяйся от нас! – крикнул ему вслед Ружецкий.

– До самой земли! – пообещал Дханинджия и хлопнул дверью.

Саша выскочил следом за ним, чтобы проводить уезжающего до дверей. Как всегда, никто из них не был уверен в том, что доведётся встретиться в полном составе.

– Значит, итог таков, слушай внимательно, – обратился Михаил к Серёге. – Переночуешь здесь – для твоей же безопасности. До утра или до полудня подождёшь, а там видно будет. Дело твоё пойдёт, как раньше. Речь о скупке купюр на Невском и об обмене их на новые через отделения Сбербанка, которыми заведуют ваши люди. Баринов ведь не один такой, правильно? Так и скажешь своим, если спросят. Тебя увозили по поводу скупки, к Грачёву. И дело не в тебе, а в Баринове. О Гаврилове не вспоминай вообще, и мы будто бы не знаем, что ты там был. Ты – сошка мелкая, нужен только на подхват, и потому всегда можешь отговориться незнанием…

В это время вернулся Минц, и Ружецкий тут же нашёл ему занятие:

– Львович, сведи задержанного пожрать и в уборную, а то совсем силы потеряет…

– Пусть подпишет протокол, и пойдём! – Саша всегда был рад чем-то умилостивить своего недруга.

Сергей расписался на каждой странице без напоминания – этот порядок он знал. Но протокол читать не стал, потому что очень хотелось выйти и облегчиться – как всегда после пьянки. После него расписались и все остальные, завершив положенную по закону процедуру.

– Как считаешь, надо сейчас Кулаковым заниматься? Или, может, лучше погодить? – Ружецкий больными, мутными глазами смотрел на дверь, за которой скрылись Минц с Нечаевым.

– По-моему, сейчас главное – Габлая! – Всеволод смотрел на тёмное не зашторенное окно. Как давно он уехал из дома в Консерваторию, и с тех пор не ел по-человечески, и даже не смог перевести дух. – Мы что-то сильно сконцентрировались на чеченской общине. А вдруг нитка тянется дальше, и всем заправляют другие, ещё не ведомые нам силы? Кулаков, конечно, может и намекнуть, если с ним поговорить умеючи…

– Ладно, отложим до того времени, когда Тенгиз изловит Квежо. А Нечаев пусть дрыхнет здесь – в кабинете, на диване. В камере, боюсь, его могут убрать как свидетеля убийства. Мы не можем поручиться, что ихний телеграф не сработает против Серёги. Я сейчас выйду на минутку, а ты Львовичу скажи, когда вернётся – пусть устроит гостя на ночлег…

 

Глава 4

Монотонно гудели двигатели «ТУ-154», и за иллюминаторами мерцали холодные колючие звёзды. Ружецкий и Грачёв оказались на креслах рядом, а вот Сашу Минца засадили в самый хвост. Но он, как всегда, отнёсся к случившемуся философски – открыл английский журнал и уткнулся в него носом. Очки в присутствии сотрудников он надевать не хотел, чтобы Михаил лишний раз не поставил это в упрёк.

Всеволод тоже решил воспользоваться целым часом свободного времени для того, чтобы перечитать скопившиеся газеты; мачеха сунула их в сумку прямо перед отъездом. Полосы были полны военных сводок из Персидского залива и политической трескотни, но Грачёв всё равно читал, чтобы хоть немного отвлечься от дела о купюрах.

Голубоватый свет заливал салон, и лица стюардесс казались неживыми. После гибели отца Грачёв чувствовал себя в воздухе скованно, но старался никому этого не показывать. Вспоминал ли о чём-то таком брат, он не знал – Михаил всегда был сдержанным и скрытным.

Чтобы прогнать тревожные мысли, Всеволод развернул «Комсомолку» стал читать откровения сбежавшего охранника Саддама Хусейна. Михаил же, как только самолёт оторвался от полосы, преспокойно заснул – на счастье, ему уже полегчало.

Все трое вылетели в Москву для продолжения оперативных мероприятий, связанных с делом о купюрах. Их московский коллега, сотрудник тамошнего Шестого управления Дмитрий Буссов, позвонил Ружецкому и сказал, что Дханинджия и другие сотрудники сейчас в ресторане гостиницы «Космос». Развязка ожидается с минуты на минуту, Габлая уже прибыл к месту пьянки, и потому ленинградские товарищи должны поторопиться.

– Мы и так торопимся – билеты на руках, «Волга» у подъезда! – раздражённо ск4азал Михаил. – Пока доберёмся, думаю, всё уже закончится, и мы с Габлая поговорим по душам…

Всеволод, покосившись на спящего брата, пошарил во внутреннем кармане своего малахая и вытащил уже изрядно помятый конверт. Письмо достала из ящика мама Лара и сразу же отдала ему. На портативной югославской машинке «Люкс», в которую давно пора было заправлять новую ленту, был отпечатан его домашний адрес и фамилию с инициалами. Индекс вывели от руки – криво и небрежно.

Когда мачеха принесла письмо, у Всеволода был Саша – они вместе ждали звонка Тенгиза из Москвы. Кроме того, в минцевском доме, в дополнение к отключённым батареям, сломался телефон, и потому Тенгиз должен был звонить на Кировский. Саша отправил пожилого отца к сестре, где тот периодически отогревался, а сам на целый день засел у Грачёва.

Тенгиз позвонил уже в конце дня, сказал, что опергруппа выезжает, и попросил за него молиться. И сразу же после этого мачеха вручила ему это странное письмо, которое добавляло в их картину новый, очень существенный штрих…

«Всеволод, обстоятельства складываются так, что я вынужден искать встречи с тобой. Вырисовывается ситуация, трудная для нас обоих. Мы можем сильно пострадать, но тебе в любом случае придётся пожертвовать большим, чем мне. Речь идёт о твоей жизни и безопасности твоих родственников. Проанализируй всё и реши, что для тебя важнее – личное благополучие или мимолётный служебный успех, плодами которого ты воспользоваться уже не сможешь. Если придёшь к разумному решению, позвони мне по телефону…» – и дальше шёл обычный семизначный городской номер. Грачёв предположил, что квартира эта находится как раз у Театральной площади, где он побывал совсем недавно.

Прочитав письмо, они с Минцем долго судили и рядили, какая из крупных рыб вынырнула на поверхность. Конечно, вот так, сразу, припомнить все хазы ни Грачёв, ни Минц не могли, а навскидку ничего толкового в голову не приходило. Судя по стилю письма, это не кавказцы – слишком всё гладко и грамотно. Кроме того, они скорее позвонили бы по телефону или прислали человека для переговоров. Да и обитали гости с юга чаще всего на окраинах, в «спальных» районах, желательно поближе к аэропорту.

А тут налицо человек интеллигентный, достаточно образованный и грамотный. Ни одной ошибки, все точки и запятые на месте, каждая фраза выверена и исполнена смысла. Может быть, писавший даже бывает в Мариинском театре, в Консерватории, и это печально, потому что умный враг всегда более опасен.

«Если позвонишь, назови себя и попроси Кромоша. Что делать дальше, он тебе расскажет сам…» И дальше – ни подписи, ни монограммы. Только дата – 27 января 1991 года.

– Мне сразу показалось, что в тексте есть дисгармония, – задумчиво сказал Минц, откладывая листок и закрывая усталые глаза. – Такой вежливый человек должен был обращаться к тебе на «вы». «Ты» здесь совершенно неуместно, и оттого сильно раздражает. Как думаешь?

– Может, оно и так, да только не это главное. – Грачёв так и этак изучал листочек, даже просматривал его на свет, но ничего интересного не заметил. – Конечно, по номеру можно установить квартиру, и даже найти там эту машинку… И что? Телефон, конечно, связной, и хозяева ни сном, ни духом… Возможно, знают этого писаку как нормального, культурного человека. Дали ему портативную машинку поработать – мало ли таких случаев? И докажи потом, что это не так. Тем более что парень этот совсем не прост, а, значит, умело шифруется.

– Да, писал мужчина. И, скорее всего, молодой. Ты прав, называя его парнем, – согласился Минц. – Даже если он и знаком с членами какой-то общины, то сам в неё не входит. Он – однозначно местный, и его родной язык – русский. Если, конечно, это письмо собственноручное, – счёл нужным оговориться Минц. – Допустим, что это так…

– Ясно одно – очень каждую птицу мы побеспокоили. – Всеволод свернул письмо и взглянул на Сашу, как в подзорную трубу. – А тут не только Квежо, Гаврилов, Кулаков и Баринов замешаны. Один из них мёртв, а остальные, думаю, не способны это написать. Получается, дело сложнее, чем мы думаем…

– Телефон где-то в Октябрьском районе установлен, – сказал Минц и замолчал, ибо больше ничего выжать из письма не смог. Потом вдруг вскинулся. – Сева, видишь, почтового штемпеля нет? И число сегодняшнее в письме – так быстро, да ещё в воскресенье, у нас корреспонденцию не доставляют…

– Само собой – человека прислали, чтобы опустил письмо прямо в ящик, – пожал плечами Грачёв. – Что тебя удивляет?

– А зачем полный адрес тогда писали, да ещё с индексом? – Минц указал авторучкой на измятый конверт. – Если сами везли, к чему это?

– Ну, не знаю! – Всеволод наморщил лоб, пытаясь понять мотивы неведомого ему человека. – Может, хотел по почте послать, но понял, что не успеет дойти. Это – один вариант. Есть и другой – таким образом этот тип демонстрирует, что знает мой адрес. Это тоже способ надавить на психику, чтобы я почувствовал себя беззащитным перед ним. Трудно вот так, сразу сообразить, тем более что мы этого… как его… Кромоша не знаем. А, может, Кромош – просто связной. Или такого человека вообще нет на свете, что тоже вполне вероятно. Можем, конечно, проверку произвести до отлёта, чтобы даром время не тратить. Прямо сейчас одному из моих сотрудников позвонить – он как раз этим занимается, – Грачёв ещё раз перечитал письмо. – А Фантомас этот явно высокого мнения о себе. Думает, я на полусогнутых побегу. Ты знаешь, почему я решил, что он молодой?

– Почему? – заинтересованно спросил Саша.

– Те бандиты, что постарше, с Грачёвыми в таком тоне не говорят. Его звезда, как видно, взошла уже после того, как отец погиб. Ну ладно, Сань, позвоню своему приятелю из «конторы». Если он с ребёнком не гуляет, так поможет, я думаю…

Им повезло, и проверку произвели достаточно быстро. Сейчас, неподвижно глядя в иллюминатор, Всеволод думал о том, что сразу же высказал верные предположения. Телефон с таким номером находился в коммуналке на набережной канала Грибоедова, но съёмщика с фамилией Кромош в этой квартире не было. Скорее всего, это было просто условное имя, и брать его в разработку не стоило. Тупиковый путь надо отбросить и идти по другому ходу лабиринта. Михаилу про письмо он ничего не говорил – жалел брата, который ещё до конца не выздоровел. К тому же, тот всё равно ничего не мог сделать.

Ружецкий внезапно проснулся, будто услышал мысли Грачёва, и хрипло спросил:

– Уже снижаемся?

– Да. Чувствуешь, что уши заложило? Тебе плохо?

– Да, хреново – опять мутит.

Зажглась надпись «пристегните ремни», и стюардесса повторила её голосом. Потом быстро пробежалась по проходу, проверяя, все ли сделали то, что нужно, и поймала двух нарушителей. Далее пассажиры узнали, что температура воздуха за бортом – минус тридцать градусов, и что самолёт совершил посадку в городе-герое Москве.

– Хорошо, что сводку погоды прослушали – в унты и малахаи оделись, – заметил Всеволод. – Если такая стужа с ветром – гаси свет. На лётном поле околеешь, а нам ещё работать…

– Мягко посадил самолёт – молодец, – одобрил Ружецкий командира экипажа. – После того, что с батей случилось, я чего-то всё время опасаюсь. Ну, не то что паникую, а думаю о возможной аварии. Сейчас, правда, пронесло. Поживём ещё, Севка.

Грачёв оказался прав – стужа на лётном поле стояла лютая. И, пока ждали Минца из хвоста, даже в малахаях окоченели. Всеволоду казалось, что у него замёрзла кровь, и в жилах теперь скребутся ледышки. Михаил, конечно же, непечатно приложил и Горбовского, и Минца, которого неизвестно зачем с ними отправили.

Как выяснилось, пор трапу спускался инвалид с двумя палками, чуть не полетел вниз, всех задержал, а под конец всё же одну палку выронил. Она с грохотом полетела вниз, ударила нескольких человек, которые шли впереди, и на трапе едва не получилась куча-мала. К тому же за ними не прислали автобус – сочли, что лайнер остановился недалеко от здания аэровокзала, и пассажиры вполне могут дойти сами.

Дмитрия Буссова увидели издалека – он стоял среди встречающих, махал своей ушанкой с дублёным верхом и весь сиял, как медный самовар.

– Похоже, взяли Габлая, – шепнул Минц на ухо Грачёву. – Сейчас Дима расскажет…

Тот, едва прибывшая компания оказалась рядом, взял с места в карьер:

– Порядок! Квежо уже у нас. И, кстати, сегодня он права не качает. Сговорчивый такой, адекватный…

– Будешь адекватным, когда «вышка» ломится, – проворчал Ружецкий. – Теперь-то, надеюсь, его не помилуют. Это же не первый «дубарь» – надо когда-то прикрывать лавочку…

– Похоже, он вдел здорово в «Космосе» – даже не сопротивлялся особенно, – сообщил Буссов. Он уже пожал всем руки, и теперь повёл прибывших сотрудников к казённой машине. – А очухается – закусит удила. Вот тогда попыхтеть и придётся – он калач тёртый. Так что надо спешить, пока Габлая пьяненький.

– Взяли его по-быстрому? – заинтересовался Ружецкий.

– Да, как и Веталя – в курилке. Только без травки, к сожалению. Но официант был наш человек – он в коньяк снотворное добавил, – шёпотом сообщил Буссов.

– Так чего ты удивляешься, что Квежо пока тихий? – поднял брови Всеволод. – Он просто баиньки хочет. Говорит что-нибудь?

– Да особенно ничего. – Буссов оттопырил нижнюю губу. – Серого какого-то несёт, на чём свет стоит…

– Так! – Ружецкий остановился около чёрной милицейской «Волги», как вкопанный. – Он уже про Нечаева пронюхал? Похоже, Серёга не зря так волновался. Я вижу, у нас в Главке «течёт», и сильно. Надо будет по возвращении разобраться. Нечего Горбовскому в отделе проходной двор устраивать! – Михаил сел рядом с Буссовым, а Всеволод с Александром устроились сзади. – Поехали скорее, чтобы Габлая тёпленьким ещё был…

– А что, у вас дисциплина хромает? – удивился Дмитрий, дожидаясь, пока прогреется мотор.

– Да уж, хуже некуда! – Михаил нарочно говорил это при Минце, но тот слушал молча. – Особенно когда в отделе находятся задержанные, нужно близко никого не подпускать. А у нас – то приятель к кому-то пожаловал, то жена с авоськой. Слушай, Львович, мотай на ус, – не выдержал Ружецкий и повернулся к Минцу. – Смотри, передай начальнику всё до словечка…

– Да ничего я не буду ему передавать! – Саша вспыхнул до корней волос, тем более что всё слышал Буссов. – Действительно, очень плохо, что Габлая всё знает. Мы же гарантировали Нечаеву безопасность. А вдруг не сможем её обеспечить?

– Да у нас несколько человек краплёных! – махнул рукой Ружецкий. – Только вот кто?..

– Попробуем разобраться по приезде. – Всеволоду стало совсем не по себе. – Про Нечаева и Габлая знало очень мало народу. Горбовский, ты, я. Тенгиз, Сашка. Ну, ещё Милорадов. Лилию я в расчёт не беру – ей это ни к чему.

– Ещё Барановского забыл, – напомнил Михаил.

– Да, точно. Но за Славку я ручаюсь – не будет он. Впрочем, спрошу у него, когда вернёмся, не говорил ли кому-то по дружбе. Человек ведь может дать информацию в тёмную, не намеренно. Просто с кем-то поделиться да и забыть…

– Всё может быть. – Минц уже настолько привык к оскорблениям Ружецкого, что воспринимал их, как плохую погоду. – Но не станешь же каждого проверять. Обидишь человека, а он не сном и не духом. Потом не наизвиняешься…

– Нормальный человек поймёт, а перед дураками нечего на задних лапках плясать! – всё ещё кипятился Михаил.

– Тут наш Канунников к одной уборщице приглядеться решил, – начал Дмитрий и шутя обогнал набитый битком автобус, который вёз пассажиров из «Шереметьева». – Так она, представьте себе, потом траванулась таблетками от давления – адельфаном. Сейчас в «Склифе», в реанимации лежит.

– Не от благородного негодования она отравилась, – заметил Ружецкий. Фары встречным автомобилей светили прямо в лобовое стекло, и от этого голова у него болела ещё сильнее. – Погодите, мужики, каяться, надо всё выяснить. Может статься, что Антон Евгеньевич прав. В любом случае лучше перебдеть, как говорил наш с Севкой батя. Он, когда в отделе задержанный находился, весь коридор чистым делал, чтобы муха там не пролетела. И еду им тоже в кабинет носили, чтобы никто не заметил. А теперь… – Ружецкий налитыми кровью глазами смотрел на Минца. Тот аккуратно и тщательно устраивал свой «дипломат» на коленях.

Было уже совсем темно, и потому они торопились. «Волга» летела по Ленинградскому шоссе, мимо Химкинского водохранилища, заваленного толстым слоем сверкающего снега.

Не отрываясь от руля, Дмитрий полез во внутренний карман дублёнки, пошуршал там чем-то и вытащил две купюры.

– Смотрите – «павловки»! Красивые, как фантики, с крапинку! Вам такие не выдавали ещё?

– Нет, мы только образцы видели, – признался Саша. – Как всегда – сапожник без сапог!

– Дай-ка подержать то, из-за чего мы страдаем столько дней! – Всеволод взвесил на ладони «стольник» и «полтинник». – Кругом говорят, что ради этого вот узора на деньгах весь обмен идёт. Ерунда, конечно, но народ верит.

– Народ чему хошь поверит, когда прилавки пустые, – объяснил Михаил. Он взял у брата купюры, пощупал их, согнул, даже понюхал. – А бумага ненадёжная – это да. Боюсь, что не выдержит длительного хождения по рукам.

– В стране кризис, – назидательно произнёс Минц. – Другой бумаги нет.

– Спасибо, не знал, – издевательски поблагодарил Ружецкий.

Ленинградское шоссе сменилось одноимённым проспектом, затем – Тверской улицей. Проехав немного по Бульварному кольцу, чёрная «Волга» завернула на Петровку.

– А ты молоток! – Ружецкий хлопнул Буссова по плечу. Всегда скупой на доброе слово, он не мог не отдать должное московскому коллеге. – На таком морозе и не заглох ни разу! – Тут Михаил сплюнул через левое плечо. – А я даже не знал, что из «Шереметьева» так быстро можно по Петровки доехать.

– Стараемся! – Дмитрий был явно польщён.

Он спрятал деньги в бумажник, и первый вылез наружу. За ним последовали остальные, и у всех изо рта повалил белый пар. Возбуждённо переговариваясь, они направились к дверям, но войти не успели. Навстречу им выскочил Тенгиз в расстёгнутой дублёнке и съехавшей на затылок ушанке. Глаза его горели, усы воинственно шевелились, а по щекам катались желваки.

– Похоже, батоно и сам пропустил рюмашку-другую – тихо предположил Ружецкий. – А кто это с ним?

Рядом с Дханинджия стоял импозантный мужчина с седой шевелюрой, в чёрной с белым мехом дублёнке и тёплом свитере с высоким воротом.

– Сергоев! – ответил Минц. – Гарольд Рустемович, какими судьбами?

– Да неужели? – Михаил сморгнул иней с ресниц. – Батоно, можно поздравить? Ты не простынь только – работы много…

– Можно, Мишико! – Дханинджия энергично затряс всем руки. – Только вот незадача – этот шакал Габлая облевал весь кабинет. Там уборщица бедная трудится, пока мы здесь вас ждём.

– Перестарался официант, похоже, со снотворным, – шёпотом заметил Всеволод.

– А что делать, если он, гад, не пьянеет? – Тенгиз всё-таки услышал его слова. – И сейчас косит, зараза, чтобы в лазарет попасть. Ничего ему не сделается – здоровый, как бык.

– А я тоже занимаюсь чеченской общиной и её каналами обмена денег, – с улыбкой сообщил Сергоев. – Вот Александр спрашивает, откуда я здесь. Пришлось прибыть – одного моего подопечного в Москве к праотцам отправили.

– И кем он был? – заинтересовался Грачёв.

– Рэкетиром, – спокойно ответил Гарольд Рустемович. – Малосимпатичная фигура, но многое мог рассказать. И вот я здесь, но, как видно, зря.

– Его тоже Габлая сделал? – Ружецкий пружинисто шагал по коридору, увлекая всех за собой.

– Это ещё предстоит выяснить. Я очень обрадовался, когда узнал об аресте Квежо. А что, он и с деньгами успел наследить? Да ещё в Ленинграде? – Сергоев взял Ружецкого под локоть, а другую руку положил на плечо Минца. – Саша, как твоё здоровье?

– Неплохо. Вы всё о прошлогодней истории помните? – смутился Саша.

– Естественно. Не с каждым такие приключения случаются! – Следователь внимательно посмотрел на Грачёва. – А госбезопасность теперь тоже бандитов ловит?

– Ловит, если они незаконно деньги меняют, – пояснил Всеволод. – Я потом вам всё объясню обязательно, а сейчас очень хочется с Квежо поздороваться. Мы, как я понимаю, уже пришли.

– Да, тут и сидит эта сволочь! – темпераментно воскликнул Тенгиз.

– Батоно, ты ж при исполнении, – пожурил его Михаил. – Я, может, тоже убить его готов, а должен говорить вежливо.

Около двери кабинета стоял милицейский сержант, а внутри, похоже, Габлая стерегли чины повыше.

– Я давно предлагал своему начальству организовать этакую смешанную группу – своеобразный аналог Интерпола, – заметил Сергоев, останавливаясь у дверей. – От москвичей дело Габлая ведёт Кирилл Шляпников, тоже из Шестого управления. Он говорит, что, не намочи Квежо в Ленинграде, его ещё года два было бы невозможно посадить. Я денька через два зайду к вам в отдел и поговорю с Захаром по этому поводу. Оперативность значительно повысится, вот увидите.

– Захар Сысоевич согласится – он громкие дела любит, – предположил Михаил. – Он них всегда пользы больше – для карьеры, для самолюбия. Депутату Верховного Совета всякой мелкашкой заниматься – не по чину.

– Я тоже считаю, что объединённую группу надо создать, – заметил Грачёв.

Ружецкий уже хотел войти в кабинет, где оставался Габлая, но вдруг вскинулся:

– Ребята, а где мы сегодня ночуем?

– У тёти Анны, в Екатериновке, за Серебряным Бором. Это – двоюродная сестра мамы Лары. Так что не волнуйся, братан, не улице не оставлю. А ты, Сашка?

– А я – на Тверской, у двоюродного дяди. Мы уже созвонились – он примет.

– Дим, билеты взяли нам на завтра? – Михаил решил перед встречей с бандитом решить все организационные вопросы.

– Пять штук – вам четверым и Гарольду Рустемовичу. – Буссов похлопал по своей кожаной папке.

– Тогда пошли, – поторопил Михаил, сбрасывая дублёнку – ему стало жарко.

– У вас здесь сын теперь живёт? – тихо спросил Минц у Сергоева.

– Да, Роланд женился на москвичке. Теперь у меня тут всегда есть ночлег, – похвастался следователь. – Он на Нижегородской прописался. Это Таганский район – бывший Ждановский.

– А мне – в Медведки! – подражая Высоцкому, выпалил Тенгиз. – Земляк там живёт, звал к себе в гости.

– С этим всё? – Ружецкий сверкнул глазами. – Договорились? Тогда всё внимание – делу! – И, как всегда, резко, плечом толкнул дверь в кабинет.

* * *

Квежо Габлая сидел напротив Кирилла Шляпникова – светлоусого парня с выпуклым лбом. Сам он оказался массивным, большеголовым, золотозубым, с пышной шевелюрой и волосатыми руками. Дорогой костюм его был измят, итальянский узорчатый галстук съехал набок, а по белой сорочке расплылись жирные пятна. На столе перед Квежо валялся скомканный носовой платок со следами крови. Пол в кабинете влажно блестел – тут действительно недавно была уборщица.

Всеволод, увидев Габлая, чуть не вскрикнул – Лилия составила его идеальный фоторобот. Вспомнив, как точно она изобразила и Серёгу Нечаева, Грачёв едва не сплюнул. Надо же, с такими талантами – и проститутка! Ей бы у нас работать – верно сказал батоно Тенгиз. Надо её, кретинку, оторвать от всякой дряни, хотя бы ради детей. И ведь баба-то не пропащая, дом хорошо ведёт, детей любит – будто порядочный человек. Но сейчас против пропаганды трудно устоять, и женщины ведутся на это. Раз красивая, значит, должна форой пользоваться. Того и гляди, СПИД в дом притащит или сифилис. Каждому давать – сломается кровать, да и вся жизнь – тоже…

Раздумья прервал Квежо, который, пьяно моргая, уставился на вошедших.

– Вах, мусора, целый хурал собрали! Какая мне честь…

– Добрый вечер! – Ружецкий пожал руку Шляпникову. – Что, Квежо Звиадович, не терпится брательника догнать? На «вышку» наработать торопишься?

Михаил, отодвинув стул от батареи, уселся рядом со Шляпниковым. Свободное кресло сразу же уступили Сергоеву. Грачёв, Дханинджия и Минц разбрелись по кабинету – каждый искал себе место самостоятельно.

– А батоно Тенгиз хвалит тебя. Говорит, что ты сегодня общительный. Или врёт?

Квежо несколько раз рыгнул, выкатил глаза сначала на Сергоева, потом – на Всеволода.

И тихо молвил:

– Хана!

Потом он прибавил что-то и на родном языке. Тенгиз усмехнулся, но переводить не стал.

– Я тебя спрашиваю, врёт или нет?! – повысил голос Михаил и потёр себе лоб вьетнамским бальзамом.

– Да нет, начальник, он не врёт. Чего мне скрывать?

– Ты настроен на небольшую беседу? – Ружецкий достал пачку югославских сигарет и протянул всем, включая Габлая.

Тот замотал головой, снова намереваясь показать закуску:

– Не курю! Вредно.

– Ну-ну, смотри, сам за собой убирать будешь! Сожрёшь при мне блевотину-то!

Ружецкий отбросил карандаш, который до этого вертел в пальцах. Сергоев открыл свой блокнот и принялся что-то туда записывать.

– А насчёт вредности тебе беспокоиться нечего. Я серьёзно говорю – паровозом по сто второй статье пойдёшь. Правильно, Минц? Ты же золотой специалист у нас.

– С моей стороны возражений не будет, – сказал Саша. – Я бы хоть сейчас его к стенке поставил. Да, к сожалению, закон не велит.

– А вдруг помилуют? – Квежо шумно задышал и рванул крахмальный ворот рубашки, на котором, правда, уже расплылись серые пятна. Ему было явно не по себе.

– Скорее всего, нет, генацвале, – возразил Сергоев. – На тебе ведь не один художник висит, так и того достаточно. Подругу свою, Чемерисову, за что прикончил? Помнишь, в Пушкино? На улице Вокзальной? Или уже быльём поросло?

– Ну так, начальник, а ты что сделал бы? Прихожу, а она с каким-то мордатым парнем пилится. Оба голые, пьяные, лыка не вяжут. Ну и дал каждому пером в орла. Они легко отошли, не мучились. Я потом пожалел, что так просто отпустил их…

– Хватит о всяких шлюхах! – перебил Ружецкий, сильно наклоняясь вперёд. – Федю за что приголубили?

– Долг не возвращал, помогать не хотел. Да ещё и зашухерить грозился… – Квежо взял свой платок и громко высморкался.

Тёмно-синие радужки его глаз закатились под лоб, будто перед обмороком. Михаил скривился.

– Спектакли-то прекрати – не лохи тут сидят! Ты же давно должен был знать о предстоящем обмене. Или столько набрали, что не смогли вовремя рассредоточить?

– Ничего мы не знали – всё секретно делалось, – возразил Габлая. – Но кабы ещё три дня дали – успели бы сменять. Срок короткий очень, мать их… Думали, пенсионеры и писаки помогут, выревут лишние деньки, Богу молились. Но теперь мне уже все едино. Серый, сука, сдал…

– Ты и без Серого наследил, как медведь, – успокоил его Грачёв. – Вы с ним одной парой шли. А то, что вы знакомы, отрицать было глупо. Но меня другое интересует. Чего ты в Питер-то попёрся? В Москве каналов не нашлось?

Габлая захохотал, сверля толстым пальцем свой висок:

– Ну, ты, больной совсем! Зачем мне в Москву переться, если в Питере дело было?..

– В Питере?.. – Грачёв широко раскрыл глаза, словно удивившись. – А чего было-то?

– Говори. Может, ещё «пятнашку» дадут, – вставил Ружецкий, пустыми глазами глядя в тёмное окно.

– Михаил, не обещай понапрасну, – предупредил Сергоев. – Говори, Квежо – тебе хуже уже не будет. На воле тоже управа найдётся, так что не серди нас. – Гарольд Рустемович положил под язык таблетку валидола и сделал вид, будто ничего не произошло.

Но все заметно напряглись, заметив это, и вспомнили, что много работать Сергоеву вредно. Не прошло ещё и пяти лет с тех пор, как он освободился из Чистопольской тюрьмы – и это был уже третий срок. Перед ним было ещё два – в мордовских лагерях, и всё по различным пунктам сто девяностой статьи.

Всеволод из-за этого при встрече со следователем всегда тушевался. Ведь это его ведомство – «Галина Борисовна» – сломало жизнь молодому многообещающему доктору юридических наук. Но сам Сергоев был категорически против мести не только рядовым, но и начальственным гебистам. Бывший узник совести считал, что накритиковался в опасные для этого времена, а теперь дерут глотки лишь те, кто при Брежневе и Андропове сидел под лавкой. Но были случаи и похуже – когда разборки затевали бывшие сексоты, чтобы перевести стрелки с себя на кого-то другого.

Заметив общее смятение, Сергоев покивал головой – мол, всё прошло, не обращайте внимания. Потом он повернулся к Квежо, который глядел на него тоже сочувственно, даже жалостливо.

– А что ты, друг любезный, делал в Ленинграде? Ты же никогда там раньше не бывал, верно ведь?

– «Стволы» покупал, – неожиданно легко сознался Квежо.

Видимо, он очень уж хотел спать – то и дело зевал, не прикрывая рта ладонью, ёрзал на стуле и вытирал рукавом потную физиономию.

– «Стволы»? – Гарольд переглянулся с Ружецким и враз воспрянувшим Шляпниковым. Кирилла давно мучил насморк, и он, постоянно держа у носа платок, не мог согреться даже в верблюжьем свитере.

– Ну, «стволы»! – Габлая нервно хмыкнул, а потом с хрустом потянулся.

– И у кого же? – не дал ему опомниться Ружецкий.

Минц и Грачёв переглянулись, замерли в ожидании – неужели ответит? Видимо, у Квежо всё-таки еще где-то в глубине души ночевала совесть, и он пожалел Сергоева. Впрочем, он мог спасать свою шкуру – тут было всего два варианта.

– У Инопланетянина, – с трудом выговорил Габлая заплетающимся языком.

Шляпников так задрал свои брови, что они выползли за оправу роговых очков на выпуклый лоб.

– А это кто такой ещё? Никогда не слышал такое погоняло…

Минц печально улыбнулся, вспоминая о чём-то давнем и по-своему дорогом.

– Это наш кадр, Кирилл. Странно, что ты не в курсе – он скоро попадёт в картотеку Интерпола. Мой дорогой крестник – я его обвинял на процессе шесть лет назад. А про Веталя Холодаева ты слышал, надеюсь?

– Ну-у, более чем достаточно! – живо отозвался Шляпников. – А что?

– Инопланетянин, в миру Дмитрий Стеличек – его родной племянник, и внешне – точная копия. Я ему предсказываю большое будущее – если не заметут надолго. Так что надо бы постараться…

– Митьку замести – это не меня, начальник! – подал свою реплику Квежо, не спрашивая разрешения. – Он вас сам всех сделает, если не слезете с его хвоста. Митька вам не уступит – мамой клянусь! Он за свой бизнес держится крепко. Дядя покойный наказал своё дело продолжать. Не я один у него товар брал – много людей завязано. И потому ваши карты биты…

– Ты погоди с прогнозами до тех пор, пока проспишься! – Ружецкий, до этого безуспешно пытавшийся прикурить от зажигалки, наконец, чиркнул спичкой. Помахивая ею в воздухе, уточнил: – Чем платил ему?

– «Деревянными». Потому с купюрами и облажались…

– А как связывались с ним? – наседал Михаил.

– Телефонный брокер в Питере есть – через него.

– Кто такой? – насторожился Всеволод.

Он замер, внезапно догадавшись, кто послал ему сегодняшнее письмо. Да, конечно, это Стеличек – всё сходится на нём. Значит, чеченской общиной и грузинскими авторитетами их дело не ограничится. Туман рассеивается, и проступают очертания величественного горного хребта под названием «контрабанда оружия», а они-то думали, что впереди – средних размеров перевал…

– Его называли Джеком, – ответил Квежо и закашлялся. – Продрог я у вас тут, совсем заболел!..

– А кто тебя сюда звал, интересно? Сидел бы у себя в тепле да кушал сациви, – Ружецкий немного понаблюдал за тем, как быстро, сноровисто Шляпников пишет протокол. – Ты через Джека платил Стеличеку? – Он нетерпеливо постучал карандашом по столу, потому что Габлая молчал. – Ну!..

– Не нукай – не запряг! – проявил неплохое знание русского языка Габлая. – Через него. Для чего же брокеры существуют?

– Слово-то какое поганое! – Ружецкого сегодня раздражало всё – впрочем, как и вчера. – И Митя согласился на «деревянные»?

– Приватизация магазинов начинается, – объяснил Квежо. – Много «бандеролей» на хазах скопилось. А тут – указ, мать его!..

– Не стыдно с такими бизнесменами и на международный рынок выйти, – саркастически произнёс Минц. – Лексикон у них – всем на зависть.

– С чьей помощью собирались скупать магазины? – Сергоев чуть ослабил галстук, носовым платком промокнул капельки пота на лбу и верхней губе.

– Ну, слушай, начальник, не знаю! Не моё это дело. – Габлая грустно осмотрел свои руки, с которых недавно сняли «браслеты». Впрочем, их вскоре должны были снова надеть – как на особо опасного преступника.

– Врёшь? – заподозрил неладное Михаил.

– В рот меня! – выкатил глаза Габлая. Грачёву показалось, что он сейчас замычит.

– Джек – это Делиникайтис? – шёпотом спросил он у Сергоева. – Вы что-то такое, помню, рассказывали.

– Сева, я точно знаю, что такими брокерами у вас занимается Сеземов. Обратись к нему, когда вернёшься. Надо ещё номер этого Джека выяснить – их может быть несколько…

– Эй, Квежо, номер этого Джека помнишь? – Всеволод обернулся к задержанному.

– Да какой там номер? – Габлая грязно выругался и поскрёб мизинцем усы. – Какой номер – он не в зоне!

– Ребята, может, про Инопланетянина поподробнее расскажете? – спросил Шляпников. – Интересная, вижу, личность.

– Вон, Каракурт тебе про него расскажет – пальчики оближешь! – Ружецкий назвал Минца не так, как всегда, и тот вздрогнул. – Он Веталя лично взял в курилке «Метрополя», и перед тем у них давние счёты были. Так что ему вдвойне опасно связываться с Митей. Тот ведь даже взгляда косого не прощает, а тут – любимого дядю упокоил. Надо бы тебе, Александр Львович, из дела-то выйти – палёным пахнет…

– Да, Саша, я помню, что ты выступал в судебном процессе, – подтвердил Сергоев, протирая очки фланелькой. – И присоединяюсь к Михаилу – тебе лучше этим не заниматься. Ты и так пострадал достаточно.

– Погоди, это тебе Митька кочан срубить хочет? – оживился Габлая. – Он всё про кума какого-то базарит. Говорит, приду по его душу – через сколько хочешь лет…

– Пусть скажут «спасибо» адвокату Усвятцеву, – саркастически усмехнулся Саша. – Если бы не его красноречие, топтал бы сейчас Дмитрий зону.

– Холодаев, конечно, яркий след оставил, – покачал головой Шляпников. – Его «стволы» говорят теперь по всему Союзу. Похоже, что и племянник – не промах. Надо в виду его иметь, если вдруг в Москве объявится. Интересно, он так же метко стреляет, как Веталь? Того, помнится, «Вильгельм Телль» называли. А родственник его с вывертами, судя по всему. И фамилия интересная, погоняло.

– Его отец – чех, – пояснил Минц тем же страстным, немного придушенным голосом. – А мать – Нина Холодаева, сестра Веталя. Правда, она с Яном Стеличеком давно в разводе – с шестьдесят восьмого года. Она тогда с ребёнком из Праги сбежала – русских там после вторжения возненавидели. А кличка такая, потому что рок– группа, лидером которой он был, называлась «Инопланетяне». Толпу, конечно, Митя мог завести до бешенства – этого у него не отнимешь. Потом он искалечил своего конкурента, за что и попал под суд. Как я и ожидал, не раскаялся и не исправился. То, что Стеличек – прирождённый вожак, лишь усугубляет положение…

– Кончаем вспоминать – поздно уже! – вскинулся Ружецкий. – Квежо, ты сам додумался Гаврилова мочить? Или тебе Дмитрий велел?

– Сам, начальник! – честно глядя Михаилу в глаза, ответил Габлая. – Он, сучара, в легавку грозился пойти. Чистенький какой! Ты же знаешь, опытный в наших делах – за это кончают. Чего буркалы вывалил? И я, и Митя ещё пожить хотели. Дел на воле много, некогда отдыхать…

– Ну, ты теперь в санаторий надолго поедешь, если не навсегда, – беспечно отозвался Ружецкий.

– Давно Митя партию ввёз? – как бы между прочим осведомился Грачёв. – Ту, которая тебе предназначалась?

– Не знаю, начальник. Думаю, недавно, через Прибалтику. Закупился в Европе, у него там свои каналы. На рынке оружия сейчас бардак – война же идёт в Аравии. Кругом полиция смотрит, чтобы террористы не просочились. А вот если в Союз нужно «стволы» везти – всегда пожалуйста. Чем тут порядка меньше, тем буржуям лучше. Вот Митя «узи» и ввёз – нашим как раз! – Квежо говорил быстро, сбивчиво, и глаза его при этом подозрительно блестели.

– У тебя «приход», что ли? – осведомился Ружецкий. – Когда «дурь» принимал в последний раз?

– А-а! О-о! – вдруг то ли застонал, то ли запел Габлая. Заросший волосом его кадык ходил ходуном, глаза горели, а по телу пробегала крупная дрожь. Казалось, что он сейчас пустится в пляс посреди кабинета.

Тенгиз подошёл к нему и что-то сказал на ухо, после чего Квежо внезапно успокоился и обмяк на стуле.

– «Узи»? – Грачёв даже щёлкнул пальцами. – Хорошо, что я об этом узнал – Милорадова заинтересует. Чрезвычайно опасное оружие – израильские пистолеты-пулемёты. Верхний шик – в карман можно засунуть. Для бандитов – просто подарок…

Он не договорил, потому что дверь распахнулась. Вошёл московский коллега и друг Захара Горбовского – Антон Канунников, широколицый блондин финно-угорского типа. Кожа его и зимой, и летом выглядела отмороженной – из-за густой сетки красных жилок.

– Приветствую дорогих гостей! Застряли вы тут, голуби мои, нельзя так. С дороги и отдохнуть надо, как думаете? Да и нам по домам пора. – Канунников снял трубку местного телефона и вызвал конвой для Габлая. – Сейчас в камеру пойдёшь. Смотри, не бузи там – успокоим. – Он своими маленькими серыми глазами взглянул в расширенные зрачки Квежо. – Кирюш, проследи, чтобы ему одиночку дали, и следили за ним постоянно. Что-то не нравится мне его состояние, да и прикончить могут раньше времени. А он нам живым нужен…

До тех пор, пока Габлая не увели, Канунников расхаживал по кабинету, поскрипывая ботинками, спрашивал о питерской погоде, ругал московский мороз и переживал из-за здоровья Сергоева. Потом, когда Квежо, Шляпников и конвойный вышли, Антон Евгеньевич сел за стол следователя, пролистал оставленные им бумаги. Чем-то заинтересовался, сложил листы в папку, которую, застегнув, сунул под мышку.

– Всех вас сейчас по домам развезут на «рафике» – я с водителем договорился. А то замёрзнете во цвете лет, и на мне грех будет. Да и вообще – нечего по улицам так поздно шляться. А завтра утром, прямо в девять, чтобы были здесь. Я как раз с протоколом ознакомлюсь, и решим, что дальше делать. Тенгиз Варлаамович, я с тобой отдельно пошептаться хочу. Один «законник» покоя мне не даёт, надо с ним разобраться. Ну а потом уже буду и с Горбовским говорить. Помощь питерцев нам нужна, потому что вас тут никто не знает, а мои люди все наперечёт. Так что ненадолго вы от нас уедете – скоро возвращаться придётся…

* * *

«Рафик» петлял по кривым и слишком уж тёмным московским улочкам. То ли от мороза с ветром, то ли от усталости и мрачных мыслей мерк даже свет серебристой, холодной луны. Набившиеся в микроавтобус люди сначала молчали, но думали, похоже, об одном и том же. Особенно тошно было Грачёву – ведь Стеличек выбрал именно его адресатом своего угрожающего послания, и это ничего доброго не сулило.

Первым делом поехали на Нижегородскую улицу, отвезли Гарольда Рустемовича. Постепенно все разговорились – так оказалось легче коротать время в дороге.

– Значит, найдена исходная точка – контрабанда оружия для преступных группировок, – вполголоса говорил Сергоеву Грачёв. – И деньги, которые они привезли в Ленинград для расчётов со Стеличеком, внезапно оказались недействительными. Серьёзные люди хранят наличку только в крупных купюрах – именно потому их и стали менять. Никто ведь не предполагал, что пенсионеры у нас такие богатые. Все же только об их невероятной бедности плачутся. А оказывается, что у любой бабульки тысячи просто так, под полотенцем, валяются…

– Очень может быть, что старики меняют деньги таких деятелей, как Квежо и компания, – подтвердил догадку Всеволода Гарольд Рустемович. – Если не все, то некоторые.

– Ну вот, реформа застала их внезапно. Я рад, что не было утечки – значит, какие-то государственные тайны у нас ещё могут сохраняться, – продолжал Грачёв.

Он, прищурившись, пытался понять, где же находится их «рафик», но не мог. То морозная мгла вскрывала обзор, то вспыхивал на лобовом стекле свет встречных фар, то фонари освещали прыгающих на остановках людей.

– Так вот, наши «авторитеты» мобилизовали все возможности, чтобы поменять деньги в срок. Габлая говорил, что им трёх дней не хватило, а то бы всю сумму провели. У них запарка, конечно, а тут Гаврилов в позу встал. Не знаю, почему – то ли процент захотел побольше срубить, то ли испугался попасть вместе с лихим народом в неприятную ситуацию. Да ещё долг нужно отдавать Габлая – лучше пусть тот сядет. Только не знал Фёдор Авксентьевич, что иногда одно слово может очень дорого обойтись. Решил припугнуть своего кредитора, а у того и так нервы на пределе. Габлая ведь тоже не похвалили бы за срыв сделки или некомплект товара. Ну, он и придушил строптивца – на всякий случай. И не подумал, что без Феди им даже те купюры не поменяют, что были уже пристроены.

– Вот уж действительно безвыходное положение! – вроде бы даже посочувствовал бандитам Сергоев. – Ладно, утро вечера мудренее. Завтра обмозгуем это дело, а сейчас – спать…

Оставив позади замёрзшую Яузу, «рафик» въехал на Таганскую площадь.

– Надо бы поскорее их всех взять, – переживал Ружецкий, дыша себе на руки. Печка в «рафике» еле теплилась, было сыро и зябко. – Хотя бы потому торопиться надо, что могут уничтожить и Баринова, и Кулакова, и прочих. Стеличек миндальничать с ними не станет – он свои «узи» и так выгодно продаст. А лишние свидетели ему ни к чему. Уже то здорово, что арестовали купюры Квежо и компании – теперь они своё оружие не получат. Севка, ты Барановскому по возвращении расскажи всё и попроси по их каналам проверить. Кто там магазины собирается скупать, интересно очень. Пусть обратят внимание и на дорогие «тачки», особенно иномарки. Недаром так наши демократы завопили! – Михаил со злостью смотрел на проносящиеся в темноте огни. – Под вывеской частной собственности много чего спрятать можно. Уже начали приучать население к мысли о том, что первоначальное накопление капитала без преступлений невозможно. Надо, мол, простить деловых людей, дать им возможность встать на ноги. Тогда они, мол, и с другими поделятся…

– А потом догонят и ещё раз поделятся, – сказал Грачёв и снова почувствовал сосущее беспокойство.

Он презирал сам себя, но не думать о письме не мог. Стеличек решил пойти ва-банк – договориться с самим Грачёвым. Молодому перспективному предпринимателю очень не хочется, чтобы им занимались по линии государственной безопасности. Инопланетянин знал, что сотрудник отдела Горбовского выехал в столицу для ареста Габлая. А тот, скорее всего, молчать не станет – ему терять нечего. Статья подрасстрельная, всё равно на тот свет. А тут, может быть, удастся отделаться длительным сроком, если начать сотрудничать со следствием.

Кромоша, разумеется, в той квартире нет – это уже установлено. Инопланетянин то ли хочет увести следствие по ложному следу, то ли просто шифруется. Теперь нужно ждать новой вести от Мити – особы такого ранга долго кота за хвост не тянут. Надо быть готовым к тому, что развязка наступит очень быстро, если не сразу после того, как Стеличек узнает решение Грачёва. А решение будет твёрдое и однозначное, потому что иначе и быть не может. Странно, что Дмитрий этого не понимает. Если он уважает покойного дядю, продолжает его дело, то почему Всеволод должен предавать своего отца?..

Снег и фонари так и вертелись перед глазами – даже когда Грачёв уже засыпал на широкой тахте под двумя одеялами. Они с братом приехали на Осеннюю улицу, к родственнице Ларисы Мстиславны, и та приняла гостей с истинно московской щедростью. Но долго сидеть за столом и много есть братья не стали – поблагодарили и отправились спать. Михаила хозяйка устроила на кухне – к удивлению Грачёва, там тоже стояла кровать.

Хозяйка объяснила, что, раз плита электрическая, и газом не пахнет, то такое вполне возможно. А потом деликатно удалилась в свою комнату, где в кроватке, тоже закутанный, посапывал её маленький внук. Уже ночью домой вернулся муж Анны, которому пришлось сегодня ужинать не на кухне – ведь там спал гость. А потом в квартире всё стихло, и Всеволод немного расслабился.

Он не ожидал, что Стеличек так быстро вычислит его московский адрес, да ещё обнаглеет до того, что позвонит ночью. Когда в полной тишине раздалась серебристая трель телефона, Всеволод подумал в первую очередь о том, что разбудят ребёнка. Впрочем, у хозяев могли быть свои дела, и потому он лишь перевернулся на другой бок.

Тётя Аня, торопливо завязывая пояс тёплого стёганого халата, торопливо вышла из комнаты и сняла трубку.

– Алло! – Грачёв отлично слышал её удивлённый, заспанный голос. – Кого? Всеволода? Сейчас, минутку… – Она быстро подошла к двери и постучала. – Сева! Тебе звонят – наверное, со службы. Какой-то молодой человек… очень извинялся, но сказал, что это срочно.

Не понимая, кто и зачем разыскивает его в Москве, Всеволод в одних носках выскочил к телефону. За это время в его голове успел пронестись вихрь самых разнообразных предположений, касающихся Саши Минца. Почему-то подумалось, что извиняющийся за поздний звонок молодой человек – именно он и никто больше.

Толком не проснувшись, Всеволод взял ещё тёплую трубку и прижал её к уху.

– Слушаю!

На том конце провода раздался незнакомый голос, и Грачёва словно встряхнуло. Электрическая искра пробежала по извилинам его мозга, потом пронзила всё тело и через ноги ушла в пол.

– Всеволод? Ты получил моё письмо? Я тебе присылал на питерский адрес. Давай уж без церемоний – мы ведь ровесники.

– Да, получил. – Свой ровный и спокойный голос Грачёв слышал будто бы со стороны.

– И не позвонил? – удивился Стеличек. Сейчас он не представился, да и не было в том нужды. – Ладно, я не гордый – сам звоню, как видишь. Решил ещё раз тебя спросить, чтобы без недомолвок – принимаешь моё предложение? Не думай – не бесплатно. Все твои ребята хорошо заработают. Прикинешь?

– Нет уж, уволь! Оставь меня в покое, Дмитрий, и моих коллег тоже. Мы не деревня какая-нибудь из райотдела, а элита, понимаешь? Элита! И заработаем где-нибудь в другом месте.

– Значит, продолжишь охоту? – Стеличек говорил всё так же спокойно и мягко. – Что ж, вольному воля. Я ещё три дня подожду, а потом уж не взыщи. Не знаю только, как сходняк решит – одного тебя сделать или всех ваших, кто рыла свои в чужие дела суёт. У нас ведь тоже демократия, покруче Мариинского дворца. – Дмитрий усмехнулся в трубку и, судя по звуку чиркнутой спички, закурил. – Ты – парень сообразительный. Надеюсь, всё понял. Пораскинь потом мозгами, по утрянке – может, надумаешь чего. Сейчас не модно жертвовать собой. Твой отец жил в другие времена. А если сделаешь такую глупость, как собираешься, никто тебе «спасибо» не скажет. – После этих слов Стеличек положил трубку. Надрывно, противно запищали короткие гудки, и Грачёв еле сдержался – так ему хотелось разбить о стену чужой аппарат.

Он ушёл в ту комнату, где стояла тахта, сел на краешек постели и стиснул голову в ладонях. На какое-то время изменилось сознание, и было не понятно, что за мужик в тренировочном костюме вошёл в дверь, сел рядом и о чём-то спросил. Лишь потом Всеволод сообразил, что звонок разбудил брата, который сейчас пришёл узнать, что случилось.

– Кто звонил? Минц? – Ружецкий, как и Грачёв поначалу, исключил всякие другие варианты. Значит, он в подробностях разговор не слышал, но всё равно должен всё знать. Скрывать смысла нет – так будет только хуже.

– Нет. – Грачёв взглянул на себя в хозяйкин трельяж и не узнал собственное лицо.

– А кто? Да чего ты окаменел весь? – Михаил уже начал сердиться.

– Это Стеличек, Мишка, – всё тем же ровным, замороженным голосом ответил Грачёв.

– Чего?.. – Ружецкий пригладил всклокоченные со сна волосы. – Стеличек звонил сюда? Откуда он узнал, что ты здесь? И что ему от тебя нужно?..

Всеволод вспомнил, что брат ничего не знает о полученном письме, потому что с ним посвящённый в тайну Минц точно не станет откровенничать. С трудом поднявшись, еле переставляя ноги, Грачёв вышел в переднюю, нашёл во внутреннем кармане малахая письмо, принёс его в комнату и протянул брату.

– Что это? – Наверное, Михаил никогда в жизни не выглядел таким растерянным. – От кого?

– От него же, – сардонически усмехнулся Всеволод. – Это, – он кивнул на письмо, – первый звонок. Тот, что ты слышал сейчас – второй…

– А третий? – Михаил, даже не ознакомившись с письмом, главное уже понял. Губы его сжались, и по щекам прокатились желваки.

– А третий, скорее всего, прозвучит громче двух прежних, – не отрывая взгляда от своего отражения, сказал Грачёв.

Он вспомнил, что мама Лара говорила, когда завешивала зеркала после гибели отца – душа не видит себя в зеркале. Она по привычке может глянуть туда, увидеть пустоту и испугаться. Потому и набрасывают на зеркала чёрные тряпки, хотя многие даже не знают, почему именно. Интересно, долго ли ему осталось видеть себя в трельяже, в оконном стекле, на поверхности воды? Может быть, всего три дня?

– Когда это будет? – Михаил, быстро прочитав письмо, тяжело, давяще взглянул на брата. – И, позволь узнать. Что же ты молчал, брательник?

– Что бы ты сделал, интересно? – пожал плечами Всеволод. – Вот, говорю сейчас. Время ещё есть, потому что развязка, судя по всему, наступит вечером тридцатого числа…

 

Глава 5

Светлана больше всего боялась, что в их квартире отключат батареи, как уже случилось во многих домах. Женщины в очередях рассказывали, что от холода прорвало трубы, и в их блочных домах теперь по утрам иней на стенах. У Ружецких пока ещё батареи теплились, но приходилось ходить в свитере, рейтузах и валенках, точно так же одевать сына-второклассника. Кроме того, Светлана каждый день поила Богдана чаем в малиной и заставляла его есть чеснок.

Двадцать девятого января, во вторник, Ружецкий вернулся домой в семь часов – по своим меркам достаточно рано. Жена гремела посудой на кухне и одновременно орала на сына, который тоже в долгу не оставался. Он бурчал что-то из своей маленькой комнатки, приглаживая тёмную чёлку массажной щёткой матери. Его форменная курточка была в пыли, и ни он сам, ни Светлана не удосужились почистить одежду. На коленях обвисали «пузыри» – брюки ребёнку не отпаривали с прошлой недели.

– Пап, привет! – Богдан подбежал к Михаилу, которого увидел впервые после возвращения из Москвы. Им ещё ни разу не удалось встретиться, и теперь парень весь светился от радости. – Ты сегодня рано пришёл, здорово! А я на продлёнке был весь день…

– Опять дрался? – Ружецкий снял дублёнку и поймал сына за рваный рукав. – Ты что, никак без этого не можешь? Вторую куртку за сезон в клочья изодрал. Не напасёшься на тебя. Светка! – Михаил взял сына за ворот. – У тебя что, семеро по лавкам? С одним ребёнком справиться не можешь?

Он увидел на полу у ящика для обуви Богдашкин ранец с оторванной лямкой и подумал, что придётся сегодня его чинить – в который уже раз. Из-под крышки высовывался уголок дневника со здоровенной кляксой на обложке. Когда Михаил, вернувшись из командировки, подписывал дневник сына, кляксы ещё не было.

– Жеребцов мне из ручки на дневник брызнул, – объяснил мальчишка. – Ну, я ему и дал ранцем по черепу, чтоб отстал…

– Не успел в квартиру войти, сразу скандал! – Светлана опять чем-то грохнула на кухне и чертыхнулась. – Опять в заводку меня вгоняешь?

Когда Ружецкий заглянул туда, жена ползала по полу, подбирая осколки глубокой тарелки. Вторая такая же стояла на самом краю стола.

– Я спрашиваю, почему твой сын похож на бомжа, – так же неприветливо отозвался Ружецкий. – И посуду побереги – ничего в магазинах нету. – Он переставил тарелку в центр стола. – И чего я жрать теперь буду?

Света встала с колен и со звоном высыпала осколки в мусорное ведро.

– А чем тебе глиняная салатница плоха? Туда ещё больше влезет – как раз. А то всё время добавки просишь. – Она чуть не плакала от обиды и кусала губы. – Вот ведь жизнь проклятая – на улице околеваешь от холода, транспорт почти не ходит. А домой придёшь – пожалуйста, учительница звонит…

– Опять? – Михаил взял сына за плечи и развернул к себе. – Что натворили?

– Из классного журнала страницу вырвали, – ядовито усмехнулась Светлана. – Расскажи всё папке, сынок, чтобы знал. Пусть выпорет тебя хоть раз для порядка, а то слов ты не понимаешь.

– Как вырвали? – не понял Ружецкий. – Не мычи, говори толком! – прикрикнул он на сына. – Где бы помогать родителям по дому, одежду беречь, учиться нормально, так ты фиг знает чем занимаешься. Как драться, так ты большой, а как пол подмести – сразу маленький…

Михаилу до смерти не хотелось заниматься школьными проблемами сына, потому что в «дипломате» он принёс материалы по делу Бориса Кулакова, с которым удалось сегодня побеседовать. Шеф скупщиков денежных купюр рассказал много интересного, оставил свои автографы на протоколе. И теперь Михаил хотел, не спеша, ещё раз перечитать свои записи. Ему удалось в метро пролистать несколько страниц, и из прочитанных второпях строчек стало ясно главное.

Картина вырисовывалась следующая – те, кому нужно было сменять деньги, обращались к Борису и его патрону – городскому депутату Воронову. Между прочим, последнего сегодня тоже удалось застать на рабочем месте, но, в отличие от своего подельника, он не пожелал давать показания. Сославшись на депутатскую неприкосновенность, Воронов куда-то срочно убежал, сдав с потрохами Вениамина Баринова и фактически свалив на него ответственность за незаконный обмен денег. Он понял, что уже не сможет чинить препятствия следствию и выгораживать безнадёжно засвеченного банкира – органы нанести удар первыми.

Ружецкий вспоминал трясущийся толстый подбородок борца за народное счастье и понимал, что тот задаром лапки не сложит. Начнёт, конечно, писать в газеты, давать интервью, орать о клевете и сталинских репрессиях, но это вряд ли уже что-то изменит. Слишком много ключевых игроков дали, независимо друг от друга, ценные показания, которые вряд ли можно было опровергнуть – даже при огромном желании.

– Он двойку по математике получил, а потом решил страницу вырвать, – объяснила Светлана. – К контрольной вовремя не подготовился. И так еле-еле учится, четвёрки для меня уже как праздник…

Жена сжимала под грудью тонкие, распаренные руки с длинными серебристыми ногтями. Михаил задержался на них взглядом и подумал, что Светка до сих пор, как девчонка, даже ещё больше похудела. Ладони у неё узкие, хоть и шершавые от домашней работы. Массивное обручальное кольцо вроде бы и не к месту, да и велико стало.

Когда регистрировались в апреле восемьдесят первого, Светка была куда здоровее. Надо бы к врачу её послать – не к добру всё это. Вон, у Андрея Озирского жена тоже таять стала после вторых родов. А потом, оказалось, что у неё злокачественный диабет. И схоронили Ленку прошлым летом. Грудная девчонка осталась без матери, да и пятилетнего пацана тоже жалко…

– Их в раздевалке нянечка поймала, когда страницу из журнала выдирали, – продолжала жаловаться Светлана. – Опять в школу зовут, уже на эту субботу. Может, сходишь, а? Мне уже надоело – мартышкин труд.

– Ты ведь выходная второго числа, – напомнил Ружецкий. – Впрочем, если вырвусь, схожу. Не люблю свои обещания брать назад. Давай пока не будем об этом – мне работать надо.

Он вымыл в ванной руки, раскрыл дипломат и стал выкладывать на письменный стол листы протокола, исписанные собственным торопливым почерком. Кулаков был откровенен, говорил много и охотно – Михаил даже не поспевал за ним, переспрашивал. А вот Воронов вёл себя иначе – непрошибаемо, нагло, вызывающе. Он неподсуден, у него мандат, а друзья, местные и московские, не выдадут его ментам на расправу. Где показать своё геройство, как не здесь? Бандитов-то он боится до поноса – им его неприкосновенность по барабану. Захотят – и порвут, как Тузик грелку.

– А мне, по-твоему, работать не надо? – взвилась Светлана, упираясь в худые бока кулачками. – Я и так считаюсь матерью-одиночкой, чтоб ты знал! Тамара Алексеевна, учительница, говорит мне сегодня по телефону: «Светлана Борисовна, а вы полной семьёй живёте? По журналу, вроде, у ребёнка папа числится, а вот в школе я за полтора года так никогда и не видела!» Тебе не стыдно, товарищ дорогой? Как оплёванная хожу, постоянно перед всеми оправдываюсь. Одни преступники в голове у тебя – уже по ночам ими бредишь. Сходи хоть раз, покажись, чтобы сплетни утихли. Отец ты парню или нет?

Михаил хотел переодеться в лыжный костюм, но потом махнул рукой. После душа это будет более уместно. Всё время он делал дыхательные упражнения, чтобы не взорваться и не наговорить лишнего.

– Светка, угомонись – потом разберёмся. На пожар, что ли, зовут? У него ещё есть время поумнеть. – Михаил посмотрел на сына, который задумчиво ковырял в носу. – Вынь руку из ноздри, кому говорю! Ты бы хоть в зеркало глянул, понял, насколько это противно. Как тебе только в голову взбрело страницу вырвать? Думал, что все забудут про твою двойку? Я уж начинаю думать, что ты у нас недоумок какой-то. Не в детском саду уже, скоро второй класс закончишь… – Ружецкий смотрел в чёрные длинные глаза сына – такие же, как у всех Грачёвых. Скорее всего, парень потом потемнеет волосом. – Знал бы ты, как деда своего позоришь! Он в твоём почти возрасте воевал уже!

– Так это Курзенков придумал, а не я! – запротестовал Богдан. – Он тоже «парашу» получил. Третью подряд, а у меня только первая! Вот он и придумал лист выдрать. Он давно хотел, да я не соглашался. А тут мы решили… Только тётя Стеша нас поймала в раздевалке. Она всё время следит, чтобы из карманов ничего не крали…

– Ты смотри, до этого ещё не додумайся! – предупредил Ружецкий. – Тогда действительно шкуру спущу. Пошёл бы хоть сейчас да за уроки сел! Неужели легче журнал воровать и «пары» получать? – Он говорил вяло, скорее по обязанности. Куда больше ему хотелось устроиться за столом и заняться делом. – Тебе замечание написали?

– Да, вот, гляди! – Сын вытащил из ранца дневник. – Мама не хочет расписываться. Говорит – тебе показать надо. А? – Богдан просительно заглянул отцу в лицо. – Ну чего?.. Не выдрали же страницу совсем! Только чуть-чуть – там склеить можно.

– Ну и свинтус же ты, братец! – Ружецкий с отвращением перелистывал дневник. – Как ты так умудряешься бумагу марать, не понимаю. При всём желании не получится…

– А у меня ручка течёт! Во! – Богдан растопырил пятерню – всю в фиолетовых пятнах. – И промокашки все насквозь. Я же не нарочно – на фиг мне надо!

– Светка, ты что, ручку ему новую купить не можешь? Или денег дай – пускай сам приучается…

– А ты думаешь, что ручки есть в магазинах? – с ласковой издёвкой спросила жена. – Хоть бы раз зашёл, глянул – как корова слизала. Может, на работе у себя выпишешь по накладной? Или у ребят своих попросишь – вдруг лишняя есть?

– Да, так и представляю, как ручку выпрашиваю!.. – Ружецкий почему-то опять вообразил Минца. – Ладно, у Севки спрошу. Наверное, у него или у сестры завалялась где-нибудь. Ходила же она в школу совсем недавно.

– Вот так и всё у меня – хоть разбейся! Будто я виновата, что все товары припрятали спекулянты! Потом с рук втридорога продают, и те же ручки тоже. Дома скандалы, на работе тоже. Хам на хаме, хавала вот такие, – горько жаловалась Светлана, прислонившись спиной к дверному косяку. – Хоть бы мне когда-нибудь по дороге пропасть, чтобы не видеть вас всех!..

– Мам, не надо пропадать! – испугался Богдан. – Я больше не буду – честное слово…

– Мне твои честные слова не солить, – махнула рукой мать. – Чтобы денег у нас было столько! – И ушла на кухню.

– Ты всё-таки зайди завтра в наш канцелярский – может, выбросят ручки днём, – Михаил открыл бумажник и дал сыну трёшку. – Но если жвачку купишь или спустишь в игровой автомат, пеняй на себя. Надо – попроси честно, а исподтишка ничего не делай. Приучайся деньги тратить и экономить – всё равно придётся. Миллионером ты не станешь, так что шиковать не придётся. Чтоб за каждую копейку мог отчитаться! Ясно тебе?

– Ясно. – Богдан подвинул к отцу дневник. – Пап, ну подпиши! Я завтра же ручку куплю, если они там будут.

– На субботу учительница вызывает? – Михаил сдвинул в сторону газеты и журналы. Потом он нагнулся и подобрал с паркета упавший «Советский спорт» за вчерашний день.

– Она на пятницу вызывала, на первое февраля, – сказала Светлана из прихожей. – Но, может, и второго примет тебя – на радостях…

Богдан водил чернильным пальцем по обложке дневника и сопел носом.

– Убери руку, сейчас ещё больше испачкаешь! – прикрикнул Ружецкий. – Значит, так. Мы с тобой ещё завтра побеседуем. Я посмотрю, как ты умеешь слово держать. А пока вымой руки с мылом и пемзой, возьми мою ручку и садись за уроки. Хватит собак гонять – пора за ум браться. Ты мужиком скоро станешь. Кто знает, что завтра будет? – Михаил вдруг вспомнил, как позвонил на московскую квартиру Дмитрий Стеличек, и какое письмо получил Всеволод. – Это самое страшное преступление – жизнь впустую тратить. И даже по малолетству такое не прощается. Дневник твой подпишу перед тем, как идти в школу…

– Ты пойдёшь? – печально вздохнул сын.

– А разве ты не видишь, как матери тяжело? Хоть бы помог ей немного – не развалишься. Лишний раз в хоккей не сыграешь, ничего страшного не произойдёт. – Ружецкий чувствовал какую-то сосущую, лютую тоску. Наверное, надо было Севке какие-то другие слова сказать – там, в Москве. Но эти слова всё равно остались бы пустыми, бесполезными. И всё негодование излилось на непутёвого сынулю, который никак не мог уйти к себе и сесть за уроки. – А на продлёнке чем занимался? Жеребцова бил по голове ранцем? Почему там уроки не приготовил? Тьфу, ну в кого ты такой уродился? Ногти грязные, весь в чернилах, на щеке царапина… В таком виде ужинать не сядешь!

– Пап, я на продлёнке половину уроков сделал, а потом только подрался. По русскому упражнение осталось, и по матеме два примера…

– Не понимаю я тебя, Богдан Михалыч! – Ружецкий положил свои тяжёлые руки на хрупкие плечики сына. – Можешь ты мне простую вещь объяснить? Неужели так трудно тетради в порядке содержать? Разве самого не тошнит?

– У всех такие, – пробормотал сын и опустил голову.

– Ну, положим, не у всех, – возразил Ружецкий. – Вот я про себя могу сказать, что никогда подобного не вытворял. Гляди-ка! – Он повернул мальчишку то одним, то другим боком. – Половины пуговиц нету на форме…

– Пап, ты что, и не дрался никогда? – удивился Богдан.

– Конечно, дрался. Но сейчас не о драках речь, а об аккуратности. Я. если мне рожу расквасят, первым делом к Волге – и мылся. Пока матери дома нет, возьму иголку с ниткой и зашью, где порвал. Не хотел её расстраивать, грузить лишней работой…

– Бабу Галю? – почему-то уточнил Богдан.

– Да, её. Мать моя в суде работала, в городе Калинине. А жила в посёлке, и потом в автобусе ездила. Это очень тяжело, я знаю. На бандитов и хулиганов целыми днями смотреть, общаться с ними, приговоры выносить. Они ведь бывали и смертными – для убийц и насильников…

– Их расстреляли? – шёпотом спросил сын. – Бабушка приговорила?

– Не всех – кое-кому смягчили наказание, – вздохнул Михаил. – Но мать всё равно страдала очень. И одновременно считала, что без высшей меры обойтись нельзя. Это – огромная ответственность, понимаешь? И я не мог жизнь ей осложнять. И так мужскую работу выполняла, старалась меня в люди вывести. Очень переживала, что я без отца рос. Это уже потом, когда она замуж вышла, стало легче. Мы в Ленинград приехали, и мама радовалась – хоть воду и дрова не таскать…

– Пап, но наша-то мама не с бандитами работает! – возразил Богдан. – И воду с дровами не носит.

– А ты думаешь, что в билетных кассах лёгкая работа? Видел, какие там очереди? Гам стоит целый день, клиенты нервные. У нас кругом такой бардак, что чёрт ногу сломит! Пооформляй-ка билеты целую смену, с двумя перерывами по полчаса! Быстро на уши встанешь. Ладно, иди руки мой. И подумай на досуге, стоит ли дальше дружить с Курозенковым. Ничему путному ты у него не научишься, только сам по наклонной скатишься. Беги, приведи себя в порядок! – Ружецкий легонько подтолкнул сына в спину. – И у меня ещё дел полно…

* * *

Богдан сцапал свой дневник и убежал в прихожую. Его отец усмехнулся, ладонями разгладил листы протоколов. Ладно, что с Кулаковым получилось удачно. Хотели сегодня искать бригадира скупщиков, а он сам позвонил на Литейный, попросил встречи по делу о купюрах. Всеволод Грачёв и Александр Минц занимались брокером Джеком-5, который действительно оказался Юозасом Делиникайтисом. Очень быстро выяснилось, что это – рабочий кооператива, инженер-технолог с высшим образованием, который приехал в Ленинград из Зарасая, да так тут и остался. Сейчас ему шёл тридцать второй год. И, вроде, ни в каких уголовных делах Делиникайтис замечен не был. Жил он с семьёй на Владимирском проспекте, где и надеялись его прихватить – если повезёт.

К Борису же Кулакову выехали Михаил с Тенгизом – как оказалось, Нечаев дал верный адрес. Дом этот стоял на углу улиц Школьной и Оскаленко – серый, двухэтажный, немецкой постройки. Серёга слёзно просил пока его из камеры не отпускать, потому что, хоть и узнал об аресте Габлая, очень боялся расправы. Но его всё же отвезли домой, в Заневку – поздно вечером, чтобы никто не видел. Теперь Нечаев безвылазно сидел дома, дрожа от страха, но есть и пить всё равно хотел. И Евгения Даниловна, высунув язык, носилась по очередям, чтобы прокормить своё непутёвое чадо.

И всё это время Михаил думал, как же быть дальше с предложением и угрозами Инопланетянина. Конечно, идти с ним на сговор никто не собирался, но и дурачить его, крутить, хитрить и юлить тоже не было смысла. Два предупреждения уже последовало, примерно известен срок – три дня с момента звонка на квартиру московской Севкиной тётки. Значит, завтра должно поступить и третье, последнее – чистый лист бумаги, означающий смертный приговор. Обычно он приводился в исполнение в течение суток, и «братва», конечно, постарается успеть до конца месяца.

Только вот вопрос – это касается всех членов группы или только младшего брата? Когда придёт уведомление, выяснится – тогда чистые листы получат все. Другое дело, что вряд ли всю группу даже Стеличек в состоянии уничтожить разом. Кто-то обязательно спасётся, но всё равно потом будет жить в постоянном ожидании скорой расправы, потому что ни те, ни другие не отступят, пойдут до конца. Инопланетянину тоже жизнь мёдом в таком случае не покажется – Горбовский и прочие об этом позаботятся…

Ружецкий тряхнул головой, отгоняя невесёлые мысли, и решил, что нужно работать. Никаких вариантов всё равно нет, раздумывать не над чем. И потому надо стараться, чтобы к моменту развязки как можно больше материалов лежало в сейфе на Литейном. Тогда, в случае чего, другим будет гораздо легче кончать это дело.

Севка говорил, что Шура Сеземов, его приятель, тоже из гебистов, держит массу досье дома. Это, конечно, категорически запрещается, но всякий раз на Литейный тоже не набегаешься. Конечно, папки эти второстепенные, и сведения касаются таких вот телефонных брокеров и продажных банкиров. Вроде бы, материала накопилось уже достаточно, и он тоже скоро пойдёт в ход…

Михаил уселся поудобнее, поближе придвинул лампу и стал читать. Но потом остановился, поняв, что это делать не нужно. Весь разговор с Кулаковым восстановился в памяти каким-то чудесным образом, и теперь Ружецкий слышал каждое слово, произнесённое там, в Новой Деревне.

Да, не так всё представляли себе они с Тенгизом, когда своим ходом, чтобы не привлекать внимание казёнными номерами машин, отправились к Кулакову в гости. Борис Ананьевич, что удивительно, нашёлся сам, назначил встречу на одиннадцать дня и попросил обязательно быть.

– Чего это он такой ласковый? – проворчал Михаил, прилаживая под пиджак кобуру. Из-за того, что на нём был толстый свитер, а сверху – дублёнка, получилось не очень удобно. – Боюсь, что засаду на хазе устроит, а то без оружия бы пошёл…

– Ну, и чего он этим добьётся? – Тенгиз ещё ничего не знал ни о письме Стеличека, ни о его московском звонке. Батоно, как члена опергруппы, это всё тоже касалось, но братья до получения чистого листа решили его не беспокоить. – Просто хочет контакт установить, чтобы получить меньше. Такими делами дураки не занимаются. Значит, Кулаков умный, и всё уже просчитал. Вот увидишь, Мишико, что он там весь мокрый со страху…

День был пронзительно-холодный – даже по сравнению с тем, что они провели в Москве. Неживое голубое небо почти вплотную нависло над белыми от изморози деревьями. Сверкал жёсткий, скрипучий снег, да носился над кладбищем и над домами обдирающий лица ветер.

Тенгизу пришлось по дороге забрать из школы дочек – семилетнюю Медею и Като, тремя с половиной годами старше. Жила семья на Каменном острове, в одном из жёлтых корпусов с широкими окнами. Нанули боялась, что девчонки заиграются во дворе, простудятся, заболеют, и потому попросила их встретить. Чтобы не провоцировать очередной скандал, Тенгиз дочек встретил и оставил дома, заперев дверь снаружи, чтобы они всё-таки не удрали гулять.

– Вот такая работа у меня, Мишико! – жаловался батоно, когда они на подвернувшемся трамвае ехали к Кулакову. – Нанка после того, как я из Москвы вернулся, совсем невозможная стала. Требует отчёта за каждую копейку, за малюсенькое опоздание – форменная мегера! Наговорили ей про меня, что ли? Я же в ресторане Габлая брал, а не с бабами гудел, а она не верит. – Дошло до того, что я на службе отдыхаю, потому что дома куда тяжелее – честно тебе говорю…

Они вышли на нужной остановке и по улице Оскаленко добрались до Школьной. У самого дома Кулакова яростно орудовал лопатой молодой краснорожий дворник. Конечно, на такой стуже любого нахлещет, но сам факт присутствия здесь днём подозрительного человека уже настораживал. Ружецкий и Дханинджия непроизвольно коснулись друг друга плечами – «тихарей» они научились распознавать с полувзгляда.

Получается, что за квартирой Кулакова тоже следят, и самого его зацепили. Правильно они сделали, что не поехали на «Волге» с милицейскими номерами, а так ещё неизвестно, куда идут мужики и по какому делу. От мороза они прикрыли лица шарфами почти до самых глаз, и мнимый дворник вряд ли смог их в точности узнать. Хоть тут квартир и мало, но всё же возникнут вопросы, которые «тихарю» придётся согласовывать с начальством.

Так или иначе, но вошли в дом беспрепятственно, и дворник даже не сделал попытки подойти поближе. Поднявшись на крылечко, Ружецкий позвонил прямо с улицы. Дверь тотчас же открылась, и невысокий сухой дядька с короткой седой бородкой впустил их в прихожую.

Одет он был неброско – как обычно зимой, за городом. Никаких перстней и цепей на нём Михаил с Тенгизом не заметили, да и пресловутая двухэтажная квартира роскошью не блистала. Больше всего Кулаков напоминал учёного, предпочитающего проводить весь год на даче. Свитер, душегрейка, ватные штаны, валенки – как у простого смертного. И ничто не выдавало в этом человеке одного из теневых воротил города.

Хозяин включил в прихожей электрический кованый фонарь, и Ружецкий сразу же обратил внимание на странное подёргивание его лица, будто бы сведённого сильной судорогой. Кроме того, верхняя губа Кулакова была рассечена и совсем недавно защита – судя по всему, в травмпункте.

– Дублёнки сюда вешайте! – отрывисто сказал Кулаков, отодвигая дверь встроенного шкафа. – И поднимемся в комнату – у нас мало времени. Шевелитесь, ребята.

Заинтригованные и притихшие, они поднялись по винтовой лесенке с резными перилами и вошли в комнату, где было очень тепло – по крайней мере, так показалось с мороза. Комната тоже оказалась самая обычная, без единого намёка на богатство хозяина. Обыкновенный кабинет учёного – письменный стол, кожаные кресла и такой же диван, стеллажи с книгами, журнальный столик. Единственное, что отличало жилище Бориса Кулакова от прочих, были клетки с птицами – тут их было штук десять. Михаил отметил, что большинство клеток – с канарейками. Похоже, перед тем, как раздался звонок, Кулаков задавал им корм. И сейчас, махнув пакетиком на кресла, он извинился.

– Одну минуту, я сейчас закончу. Оголодали мои пташки, пока я у врача был. Кушайте, кушайте! – Он любовно наблюдал за тем, как птицы клюют, пьют воду и чистят пёрышки. Потом оглянулся на гостей, скользнул взглядом по их лицам. Подумал немного и обратился к Михаилу. – А вы очень на своего отца похожи! Я знал его лично, несколько раз беседовал. У вас, кажется, ещё брат есть? Наконец, случай представился и с вами познакомиться…

Кулаков хотел ещё что-то добавить, но передумал. Тенгиз удивлённо взглянул на Михаила, и тот решил внести ясность.

– Простите, а чем вы тогда занимались? Ну, когда с отцом имели дело?

– Тогда-то? – Кулаков ответил не сразу – сначала послушал пение птиц. – Ну, водочкой приторговывали после горбачёвского Указа. Дело прошлое.

– Да, нынешний бизнес более выгодный, – понимающе кивнул Михаил.

– Да как вам сказать!.. – Кулаков открыл очередную клетку. – Тоже не ахти какая сладость, но жить можно. Сейчас закончу – чтобы потом не отвлекаться. У нас с вами разговор серьёзный будет…

Наконец хозяин накормил последнюю птичку и присел к столу. Тенгиз безмятежно смотрел на него и жевал резинку, а Михаил прикидывал, сколько же времени они здесь потратят. Батоно уговорил после Кулакова завернуть в солярий, где работал один из его земляков. Холод собачий, кровь заледенела – надо немного позагорать, погреться. Это недалеко, на улице Савушкина; единственная проблема – может не остаться времени.

– Ребята, – без церемоний начал Кулаков, сцепив пальцы в замок и всё так же дёргая щекой. – Вы понимаете, с кем связались? Денежная реформа растревожила столько осиных гнёзд, что премьер-министру Павлову этого никогда не простят. А уж вам-то – и подавно. Вы должны быть очень осмотрительны, – продолжал Кулаков своим профессорским тоном. – Во сто крат больше, чем сейчас… Другому человеку я бы вообще посоветовал отступить, но знаю, что сын Сириуса на это никогда не пойдёт. Я не только знал вашего отца, но следил за вами с братишкой. Не по злому умыслу – просто из интереса. И сейчас вам желаю только добра, как это ни парадоксально. Можете мне доверять, несмотря на мою неоднозначную репутацию.

Михаил, не скрывая этого, оглядел комнату Кулакова и поинтересовался:

– Вы один здесь живёте?

– Жена сейчас в Солнечном, в санатории. У неё легкие плохие – врачи посоветовали в городе бывать поменьше. Ну а мне и здесь хорошо…

– У вас разве дачи нет? – гортанно удивился Тенгиз. – При таких-то возможностях!..

– А куда мне эта дача? – пожал плечами Борис Ананьевич. – Лишние проблемы только. Работа у меня рисковая – сами видите, с кем дело имею. А то и просто хозяевам не угодишь, и – гаси свет. – Кулаков дотронулся мизинцем до шва на губе. – Люди они простые, университетов не кончали – в отличие от меня…

– Какой факультет? – оживился Тенгиз.

После того, как его старший сын Варлаам стал студентом, батоно начал сильно интересоваться проблемами высшего образования.

– Геологический, – с улыбкой ответил Кулаков. – Я ещё успел застать романтику, поработать в своей профессии. Нефть в Сибири нашли тоже при моём скромном участии. Так что не одни грехи на моей совести – есть и заслуги. Ладно, давайте о главном! – Борис Ананьевич провёл ладонью по лицу, словно стирая с него ностальгически-расслабленное выражение. Теперь перед ними сидел жёсткий и цепкий пахан. – Что вы знаете об участниках данной операции? Я имею в виду дело об убийстве Гаврилова и всё, что с этим связано…

– Знаю, что Стеличек имеет свой интерес, – небрежно, будто не придавая этому никакого значения, начал Ружецкий.

– Это верно, – сразу согласился Кулаков. – Он лично привёз из Италии партию оружия, средства от продажи которого отмывали и спасали в ходе обмена. Но вы, похоже, ничего не знаете о главном игроке – Святославе Иващуге. Слышали про такого?

– Нет! – Михаил удивлённо посмотрел на Тенгиза. – А ты, батоно?

– Впервые слышу, Мишико, – сразу же ответил тот.

– Он с Западной Украины, из семьи оуновцев. Но по-русски говорит прекрасно – без малейшего диалекта. Кстати, сын профессора Львовского университета. Долгое время свои политически взгляды семья тщательно скрывала, а теперь всё наружу выплыло. Он любит, когда его называют «проводник» – это на их сленге командир, вождь. Всегда ходит в дымчатых очках, одежда часто бывает в клетку. С виду он похож разве что на книжного спекулянта, и потому в глаза не бросается. Немудрено, что Иващуга не попал в вашу картотеку – умеет маскироваться на местности, как ядовитая змея…

Кулаков замолчал, потёр свитер над сердцем, и несколько мгновений ловил ртом воздух. Потом, немного успокоившись, продолжил.

– Все мы, вместе взятые, ему в подмётки не годимся. Простоватые ребята – замели нас когда-то, дела сшили. Теперь милиция всё про нас знает. И про Дмитрия в том числе, – заметил Кулаков. – Может, сам он и не полез бы на рожон, да Иващуга заставил. С Проводником спорить не решился бы даже его славный дядя, Веталь Холодаев. Есть «отмороженные», которых вся «братва» боится. Вот, Иващуга как раз такой и есть…

Кулаков смотрел в окно, которое выходило в сторону кладбища. По одноколейке простучала колёсами электричка, идущая в сторону Сестрорецка; её окна были белыми, заледеневшими. Со стороны Серафимовского, опираясь на палку, то ли дело останавливаясь, ковыляла старуха в тулупе и валенках с галошами. Она хрипела и кашляла так громко, что слышно было даже здесь, в квартире.

– Хорошо, что мы с вами встретились, – ещё раз отметил Борис Ананьевич. – И я постараюсь облегчить ваш труд. Насчёт Проводника – первое вам предупреждение. Я не стану говорить о возможных покушениях – хотя бы потому, что вы не испугаетесь. Я, в отличие от многих наших пацанов, с уважением отношусь к кадрам из Шестого управления. А также – к гебистам, которые занимаются чёрной работой, а не молотят языками. – Кулаков задумался, постукивая сжатым кулаком по столешнице. Потом поднял глаза – голубые, чистые, прозрачные. – Нет, обычное покушение – ещё не самое плохое…

– Что же тогда? – Ружецкий отпил немного кофе. Хозяин сервировал стол ещё до их прихода, и между делом принёс с кухни горячий кофейник. Орехи и печенье горками лежали в разноцветных вазочках.

– Тогда? – Кулакова, похоже, не интересовало, записывается ли их беседа на диктофон. – Пусть я – аферист, вор и жулик, успел зону потоптать и прочими подвигами себя опозорить. Смолчал бы сейчас – и поимел бы потом не только дачу на Карельском перешейке, а много что ещё. Народ застрёман, кругом – всеобщий психоз, и умные люди быстро делают себе состояния. Даже те, кто в КПСС строил карьеру, сейчас отрекаются, как апостол Пётр. Мне на главного нашего бунтаря, тёзку моего, смотреть очень забавно. И на других помельче, тоже. Сколько же у нас, оказывается, диссидентов было! Только мы про них ничего не знали. Они, родимые, скрывали свои демократические устремления и берегли себя для славных дел! А публика ушами хлопает, верит в это фуфло, на площадях орёт. И даже слушать не хочет, что дело совсем не в свободе, не в демократии. А в том, что пираньи эти голодные до кресел, до корыта дорваться хотят; и многие уже дорвались. Таких вот купюр много было зарыто по тайникам, потому что вложить было некуда. Так и сгинули денежки бесславно. Но те, кто в золото, в камешки, в валюту вложился – сейчас на коне. И, похоже, подгрызут эти крысы корни векового дуба… – Кулаков с хитрецой посмотрел на своих гостей. Те сидели молча и пили кофе, а в кармане у Ружецкого крутил колёсиками диктофон. – Ради того, чтобы своего добиться, эти ребята на всё пойдут. Любое препятствие сметут, не глядя, даже если это руководители страны. Ведь землица наша сказочно богата – я как геолог говорю вам! И, если прибрать к рукам эти несметные кладовые, получить их в частную собственность – даже далёким потомкам нынешних борцов за свободу хватит. Иващуга, коли доживёт, тоже своего не упустит. И мне там кусок полагается, да что-то аппетита нет. Тошнит, и всё тут! Могло ли так случиться, чтобы какой-нибудь рейхсляйтер* вовремя разочаровался в Гитлере, порвал свой партбилет, а потом возглавил новую Германию? Даже подумать невозможно! А у нас, как видите, запросто. Много у нас доверчивых – вот что плохо. Мне бы радоваться – да не выходит. Ворочается что-то в груди, скребёт, не даёт покоя…

– Совесть? – предположил Ружецкий. – Или страх?

– Одно не исключает другое, – серьёзно ответил Кулаков. – Ребята, вас ещё пожалеют, если просто убьют. Героями станете – тоже неплохо. Память – она дорогого стоит. А вот если вас кинут, как десантников в Вильнюсе? Тогда вам жизнь и вовсе не мила станет. Сначала бросят в бой, а потом скажут, что вы сами пошли. И все жертвы будут на вас списаны. А Иващуга на разные провокации мастер – за то его и ценят большие начальники, прячут от посторонних глаз, выводят из-под удара. Такой хлопец многим пригодится, когда страну делить будут. Как-то получилось, что вы на Габлая вышли, а через него – на Стеличека. И загудели струны этой грозной гитары! Задумано-то как было? Если Баринов попадётся, у него отговорка – для Кулакова менял. А я кто? Тьфу, и всё. Мелкий бес! Но Габлая погорячился малость, Фёдора прикончил, мою «шестёрку» Нечаева впутал в это дело. А кто-то увидел их у Феди в тот день, да и протянул ниточку далеко, высоко. Хорошо работаете, мусора, честь вам и слава! Теперь и про Стеличека, и про Иващугу знаете. Бывает так, что не везёт – и всё. Вот нашим боссам и не повезло сегодня. Считайте, что дело вы раскрыли. Нужно только взять их всех, и как можно скорее. Потому что Митя и Святослав тоже чесаться не станут. У них давно всё на компьютере распечатано. И им, в отличие от вас, есть, что терять. Не знаю, что он изберут для вас – гибель или позор. Тогда вся «независимая пресса» наперебой начнёт предавать вас анафеме, и это будет скверно. Ведь вы – члены КПСС?

– А как же! – Ружецкий даже поперхнулся. – Были, есть и будем.

– Что будет, того никто не знает, – заметил Кулаков. – Мы-то бывших обкомовцев свалили, дачи их между собой морским разыгрываем. А вы-то послабее их. У вас иммунитета нет – ни депутатского, ни против подлости. Вы ведь до сих пор играете по-честному, а они… – Кулаков допил свой кофе, налил себе в рюмку ром.

– Вы желаете предупредить нас о возможной провокации? – уточнил Тенгиз.

– Да, – кивнул Борис Ананьевич. – Сейчас это проще простого. Мода такая в чести – права человека. Слыхали? А Стеличек с Иващугой, как ни крути, тоже люди. И, значит, у них есть права. А ваши с ними проблемы можно представить как сведение счётов по политическим мотивам. Не знаю, что они там решат – перо всунут из-за угла или подкинут какой-нибудь труп, вынудят одного из вас применить оружие на поражение – и всё! Кончен бал. Поверят им, а не вам. А вы вылетите из органов с треском, вам будут плеваться вслед, показывать пальцами, полоскать в газетах. Не знаю, чьи нервы могут такое выдержать. Я бы точно не потянул.

– Это очень хлопотно, вам не кажется? – усомнился Дханинджия. – Или Стеличек уже свою газету имеет?

– Да не Стеличек! Он, конечно, фигура значимая, но бал вовсе не правит. Возит оружие – и ладушки. Это – его поляна. А информационные, идеологические войны – другое дело. Тут нужен человек не судимый, порядочный, с мандатом, со знанием иностранных языков. Правда, Митя тоже не тёмный пень, но реноме у него хромает. Но он попал под суд уже во время перестройки, за откровенную уголовщину. Никакой политики там и близко не было. А для полноценного наступления нужен персонаж, который если и судился, то в период застоя. На худой конец, он мог сидеть в психушке или работать в кочегарке. А уж если хоть немного политикой пахнет – вообще золотое дно! Сам Иващуга, конечно, на экран не полезет, интервью газетам давать не станет. Официально он – директор совместного предприятия, провозвестник всего нового и прогрессивного. Сидит себе спокойненько в кабинете, за компьютером, и прикидывает всякие варианты. Ну а тот, который с мандатом, всегда по его отмашке может поднять шумиху. Какую – сами увидите, когда попадёте к ним в сети. Каждый синяк на заднице преступника сам припомнят. Узнаете про себя очень много такого, о чём ещё сейчас – ни сном, ни духом… Те вояки из Псковской десантной дивизии тоже думали, что Родину защищают. А оказалось – топили в крови свободу. Вы хотите завтра Баринова взять? – неожиданно, в упор спросил Кулаков.

– Разрешите на этот вопрос не отвечать, – сухо сказал Ружецкий. – Как начальство скажет, так и сделаем. Пока решение не принято.

– Странно – у меня другие сведения! – удивился Борис Ананьевич. – Ну да ладно, я вас понимаю. Хочу только сказать, чтобы вы берегли его, если успеете застать живым. Причём и в пути, и собственно в камере. В отличие от вас, я ничего не скрываю. И говорю прямо – ему не жить. Лучше всего допросить его ещё дома, чтобы узнать главное. Потому что в дороге может случиться всякое. Прошу мне поверить.

– Борис Ананьевич, скажите мне, как на духу… – Михаил незаметно сменил кассету в диктофоне. Между прочим, он подумал, что запись придётся долго расшифровывать. И потому целесообразнее всего будет записать в протокол самое главное, чтобы предъявить завтра и Горбовскому, и Милорадову. – Почему вы решили нам помочь? Чтобы смягчить свою участь?

Впервые за всё время работы «по купюрам» его чёрные продолговатые глаза мягко засветились, а морщины на лбу разгладились.

– И поэтому тоже, – не стал отпираться хозяин квартиры. – Я – мразь, не способная на высокие чувства. Видите? – Он тронул пальцем разбитую губу. – Иващугины ребята удружили. К тому же у меня и желудок болит, и голова раскалывается. Мозги мне вчера решили вправить…

– Когда? – всполошился Тенгиз. – Пожилому человеку? Чего ж ты молчишь, дорогой? Где же тебя так избили?

– Прямо здесь, вчера. Видели дворника на улице? Я, считайте, уже наполовину под арестом. Если вы сумеете без приключений уйти отсюда, буду совсем рад. Почему-то он вас пропустил. Видимо, не сообразил сразу…

– А из-за чего базар у вас был? Что им нужно? – Ружецкий наклонился к Кулакову, словно боялся, что их подслушают.

– Святослав захотел, чтобы я всю вину на себя взял. В том числе и за Гаврилова. Я ответил, как есть. Поздно, мол, и они засвечены. Я тогда понятия не имел, что об Иващуге вы ничего не знаете. Так или иначе, Святослав вдруг потребовал от меня крупную сумму в валюте на покрытие расходов. Мол, дело надо замять, всем заплатить, а это чего-то стоит. Я напомнил, что вовсе не так богат, как он, и деньги отмывались для них с Митей. Кроме того, Габлая я в Ленинград не приглашал, к Гаврилову не отправлял. Тогда Проводник мигнул своим амбалам, которые сшибли меня на пол и метелили полчаса. Видите, кровью плююсь? – Кулаков показал им носовой платок. – Сегодня мне сказали, что рентген надо делать. А там кабинет не работал – аппарат сломался. Святослав обещал завернуть часикам к пяти. Хочет в последний раз спросить, буду ли я ещё брыкаться…

– И что ты делать хочешь, Борис Ананьевич? – испугался Тенгиз. Усы его задёргались, и к лицу прилила кровь.

– Не твоя забота, генацвале, – махнул рукой хозяин. – Кулаков привстал и схватился за поясницу, застонал. – Сволочи, и почки повредили… Мне больше не с чем жить. Я подумал и решился им свечу вставить с вашей помощью. Пользуйтесь случаем ребятки – больше такого не будет. Когда преступный мир срастается с властью, а у тех и у других нет ни капли совести, жуткая получается штука.

– Так вас сегодня же могут уничтожить, Борис Ананьевич! – Михаил потерял свою всегдашнюю выдержку. – Я даже не знаю, что предпринять. Мы пешком сюда пришли, а то посадили бы вас в свою машину… Может, задержать его? – спросил Михаил у Тенгиза. – Под любым предлогом – это трудности не составит. Хотите в камере переждать самое интересное? – повернулся Ружецкий к Кулакову.

– Нет, ребята, хотя спасибо на добром слове, – отказался Кулаков. – Помните, в «Месте встречи» замечательную фразу говорит один урка? «Нас всех когда-нибудь укокошат». Да, я понимаю, что расправа близка, но это лишь немного щекочет нервы. Все мои чувства давно выгорели, притупились. И говорю я вам всё это вовсе не потому, что сильно раскаиваюсь. Ну, не легла карта – что ж делать? Я был и остаюсь заклятым врагом любых властей. Любых, слышите? Но кое-каких людей из органов я уважаю. Таких, например, как Сириус.

– А деньги, значит, любишь? И ради них на многое можешь пойти? – прищурился Тенгиз. – Пока не побили тебя Иващугины ребята, наверное, на их стороне стоял.

– Жена болеет – с тех пор, как наш единственный сын погиб. На мотоцикле разбился по молодости – рокером был. Я стараюсь по пустякам её не беспокоить. Даже дачу согласился взять – чтобы не болталась по казённым санаториям. Но теперь, вижу, ничего не выйдет. Хотя какая тебе печаль? Не возьму я – возьмут другие, как говорят на Востоке. А власть я действительно никогда не жаловал, всегда свободный дух имел. А уж эту-то, которая сейчас напролом прёт!.. Они так круто раскидывают, что и среди блатных не всякий сумеет. Преступный мир живёт по понятиям, а это очень жёсткий кодекс. Он исключает двойной стандарт. По крайней мере, в открытую понятия никто нарушать не будет – побоятся. Парадокс? В «малине» играют по правилам, а в начальственных кабинетах – нет. И ведь понимают, сукины дети, что кругом творится! Но циники, циники несусветные, и даже скрывать это не хотят. И потом – блатных никто не выбирал, судьбу свою им не вручал. Каждый из них знал, на что идёт, и должен быть готов… А этих народ на руках тащит к власти! Слушает сладкие сказки про то, как всё будет вкусно и мягко. Да, кому-то будет, но только не им. Из этих младших научных сотрудников, которые на площадях митингуют, последний ливер выдавят. Да, когда-нибудь маятник дойдёт до крайней точки, полетит назад. Найдётся новый лидер, который сыграет по их же правилам, но – против них. Ничто не вечно под луной, но сейчас им верят; и будут верить долго. Демократам, а, точнее, правым либералам, всё прощают, как прощали раньше коммунистам. Они на какой-то период страной завладеют. Распродадут, что сумеют… Впрочем, мне-то что? – опомнился Борис Ананьевич. – Разговорился, как старый хрыч на лавочке.

Он встал, подошёл к сейфу, дверца которого была замаскирована под картину. Вынул из кармана ключ. Щёлкнул замком, набрал довольно-таки длинный код. Тенгиз, наблюдая за хозяином, ерзал на стуле – у него застоялась кровь Что касается Михаила, то он сидел спокойно, ожидая. Чем же всё закончится.

– Возьмите это, – сказал Кулаков, протягивая Ружецкому зелёную твёрдую папку. – Только не кладите в «дипломат». Лучше суньте под ремень – заодно и защита будет…

– Что это такое? – спросил Ружецкий, чувствуя, как немеют губы.

– Все документы по делу о купюрах, которые у меня имеются. Святослав сегодня в том числе и за ними пожалует, только уже не найдёт, – с мстительной радостью сообщил Кулаков. – Там есть очень интересные фотографии – дайте-ка на секундочку… – Он полистал бумаги в папке. – Вот, смотрите – Иващуга, Баринов и я, в ресторане «Олень». Это в Зеленогорске, на Новый год снимались. А это – прошлым летом в Прибалтике. Стеличек, Иващуга и Воронов…

– А Воронов кто такой? – сразу же вскинулся Михаил.

– Наш покровитель в верхах, о котором я говорил. Но про него чуть попозже. Тут же находится и составленный мною список тех отделений Сбербанка, где меняли купюры для, так сказать, мафии… Вы удовлетворены? – Кулаков наслаждался произведённым эффектом.

– Борис Ананьевич!.. – Ружецкий всё ещё не мог поверить в такую удачу.

– А вот здесь – предварительный перечень магазинов, которые хотят продать за «грязные деньги». И фамилии тех, кто будет назначен в фиктивные хозяева. Там посмотрите – много интересного. Прямо отсюда, никуда не заходя, езжайте сразу на Литейный, положите папку в самый надёжный сейф. В такой, чтобы доступ к нему имели немногие. К сожалению, я не могу назвать вам имя «крота», который внедрён в «Большой Дом». Поверьте – не знаю! Но уверен, что он существует. Потому и прошу – берегитесь сами, храните папку…

– Ну а Воронов-то? – напомнил Тенгиз, расстроенный тем, что не придётся пойти в солярий. – Он сейчас в городе?

– Должен быть, если в Москву не сорвался. В этом году уже за границей уже успел побывать, в Японии. Джип «Ниссан» привёз, два видеомагнитофона, посудомоечную машину. Вообще-то их клан в Москве, и он уже достаточно обширный. Все берут начало от члена Политбюро давних времён. Теперь, конечно, наш демократ от такого родства активно открещивается. В чужом городе это легче сделать. Москвичи ведь куда больше про него знают. Пришла пора срочно пересаживаться в другой вагон, чтобы не потерять место у корыта. Двоюродный брат нашего депутата – дипломат, военный атташе. Давно уже из-за бугра не вылезает. Таскают, таскают в дом импортное барахло – и всё им мало, гадам! Когда только подавятся?

– Понятно! – Михаил привстал за столом – ему хотелось поскорее доставить материалы в Главк. – Одного не могу взять в толк – какая выгода Воронову от Стеличека и Иващуги? Или они его шантажируют? Вы в курсе?

Михаил закинул ногу на ногу и закурил, пощипывая рукав своего джемпера из тёмно-синего мохера.

– А его не надо шантажировать. Митя Воронову всегда поможет. И тугриков подкинет – на избирательную компанию, на газету, на прочие всякие нужды. А тому чего ещё надо? Москвич должен дружить со здешними «авторитетами». Разумеется, и «братва» в убытке не остаётся. Надо будет хай в прессе поднять, вас, к примеру, дерьмом обляпать – он всё устроит.

– У Воронова своих башлей нету? – недобро ощерился Тенгиз.

– Почему же? Есть. Но, знаете, этого добра много не бывает. Кроме того, что я перечислил, многие статьи расходов требует. Помещение под приёмную, например, получше снять. Да и нужным людям нужно подарки делать, в том числе и тем, которые сидят в Москве. Между прочим, далеко не все ходят на митинги задаром. Когда требуется массовость, надо тоже приплатить. Чтобы стать популярным, любимцем народа, стоит раскошелиться. Своих средств на всё и не хватит, особенно когда сам хочешь оторваться по полной…

– Спасибо вам, – ещё раз поблагодарил Ружецкий и сунул папку себе под ремень. – А вы с Вороновым когда познакомились?

– В прошлом году, когда он вёл кампанию. Я тогда общался с валютчиками – ведь «вышкой» это уже не пахло. – Святослав Иващуга мне и представил Воронова. Сказал, чтобы я валютчикам своим клич бросил – пусть скинутся ради хорошего человека. Объяснил, что и ему, и мне в городских верхах нужен покровитель. У него соперник был, коммунист; вполне реально мог победить. Так Ворон по указке Иващуги его припечатал принародно. Мол, за границу ездил, государственные деньги тратил, детей в МГИМО устроил. А теперь будто бы соперник этот хочет дочку в Оксфорд отправить, в университет. Того в самый ответственный момент инсульт трахнул, и вопрос снялся. Теперь уже почти год коммунист ходит с перекошенным лицом, опираясь на две палки. А Воронов сделал всё то, что приписал ему во время предвыборных дебатов. Да вы скоро с Вороном познакомитесь – когда он закаркает. Начнёт Баринова вызволять, если только того раньше не оприходуют. Вам нужно первыми нанести удар по Воронову. Вы должны дать ему понять, что все материалы уже на Литейном. Арестовать вы его, к сожалению, не сможете. А вот шороху наделать – вполне. Никакой мандат его не спасёт от друзей-бандитов – если они решат, что такой депутат им больше не нужен. Пусть им хоть раз икнётся…

Кулаков стоял у окна, жадно смотрел в ту сторону, где было кладбище. Электричка опять прошла по рельсам – теперь уже в город. Голос хозяина начал срываться, затухать; глаза будто бы подёрнулись плёнкой. Он жадно вглядывался в голубое, с розовыми отсветами, небо, на переливающиеся в воздухе крохотные льдинки.

– Какая зима красивая! И морозная… Я зимой родился – через неделю юбилей. Скажите Ворону, что насчёт готовящихся провокаций всё знаете и меры примете. Не знаю, не могу предположить, как он на это прореагирует. Да и не от него зависит ваша судьба. И даже не от Стеличека, в конечном счёте. Решать всё будут Иващуга и Жислин. Запомните ещё одну, последнюю фамилию. Одно могу сказать – за того, кто его прикончит, нужно будет весь век свечки ставить. Я бы рассказал про этого зверя, да времени уже нет. Пусть другие скажут – он личность известная. А в остальном – как судьба. У Бога насчёт нас, грешных, свои планы…

– Не волнуйтесь. – Ружецкий встал из-за стола, шагнул к Кулакову и обнял его. – Кем бы вы ни были, Борис Ананьевич, свои грехи вы искупили. Не знаю даже, как и чем вас отблагодарить. В камеру садиться вы не хотите, а насильно я вас задерживать не стану. Вы не знаете, где Иващуга находится сейчас? Может, взять его на основании ваших материалов? Неужели позволить ему на свободе гулять и готовиться к новым преступлениям? Зачем вы так покорно на заклание-то идёте?

– Не надо раньше времени их тормошить! – Кулаков отвернулся от окна. Сейчас шов на его губе выделялся особенно ярко, а лицо страдальчески сморщилось. Он слушал пение своих канареек с особым наслаждением и одновременно с тоской – будто в последний раз. – Обо мне не пекитесь – сам разберусь. А вот насчёт того, что я грехи искупил… Спасибо. До земли поклон вам за эти слова. Мне сейчас это более всего важно. Более всего! – Кулаков одной рукой взял за локоть Ружецкого, другой – Дханинджия, повёл их из комнаты к лестнице. – Одевайтесь, и я вам покажу, как через другую дверь выйти. Чтобы уж наверняка никаких проблем не было. Больше всего мне нужно, чтобы вы целыми до Литейного добрались, и папку мою сохранили…

* * *

А через час они с Всеволодом сидели в пустом кабинете Горбовского. Брат читал материалы Кулакова, а Михаил торопливо расшифровывал диктофонную запись, чтобы представить её Захару. Потом, уже переговорив с майором, Михаил спросил, не дадут ли ему часика на два новенький «Форд», чтобы съездить к депутату Воронову в Мариинский дворец. С собой у Ружецкого была другая папка – с копиями материалов, полученных сегодня в Новой Деревне…

Ружецкий достал диктофон, положил его перед собой, немного послушал усталый, тусклый голос человека, которого сегодня увидел в первый и в последний раз. Вряд ли у Бориса Ананьевича оставался какой-то иной выход – только дожидаться страшной смерти или податься в бега. Как бы ни развивались события дальше, главное дело геолог Кулаков совершил – позволил операции «Купюра» выйти на финишную прямую. И всё-таки зря он не захотел в изоляторе переждать опасное время. Рано на себя рукой махнул, крылья сложил – надо до последнего бороться.

– Миша! – Светлана, в фартуке, с закатанными рукавами, стояла в дверях. – Ты что, заснул? Я кричу-кричу, аж голос сорвала… Картошку почисти – у меня не десять рук. Обещал ведь мне помочь, и уже всё позабыл…

– Привет! – Ружецкий поднял тяжёлую голову от протокола и с трудом вернулся к реальности. – Надумала, тоже! Пусть Богдан почистит – это ему вполне по силам. Вот кабы розетку починить, тогда – милости просим. А с картошкой-то кто хочешь справится!

– То-то она не починенная неделю! – Жена еле сдерживала слёзы. – Богдашка только руки вымыл и за уроки сел. Говорит, папа велел! А я теперь его отрывать должна? Ты каким местом думаешь вообще-то?

– Не ори – не глухой! – Михаил сгрёб бумаги в кучу. – Ты за это время уже всё вычистить могла. Розетку-то попробовала сегодня? Ну-ка, включи ночник! Как? Зажёгся?

– Когда ты успел-то? – Светлана тяжело вздохнула, остывая.

– Сегодня рано утром. Чем вопить, проверила бы сначала. Ну, что ещё у тебя отвалилось-оторвалось? Где? Я хочу, чтобы работа для мужика была, а не для бабы. Да, жизнь у тебя нервная, но ведь в тепле сидишь, под крышей, тяжести не поднимаешь. Да ещё хнычешь без передыху!.. Вот моя мать весь дом на себе тащила, когда без мужа жила! Даром, что высшее образование имела, а её рука знала лопату, грабли и коровий сосок. Вот это женщина, я понимаю…

– Да, и твоя рука знала всё то же самое, – кивнула Света. – А, кроме того, лестницу вертолёта и страховочный трос… – Она всхлипнула. – Ты на Галину Павловну посмотри и на меня! Комплекции-то у нас разные, а, Мишенька? В неё одну две таких, как я. поместятся. Я – городская женщина, с детства задушенная дымом. Мы у Кировского завода жили, в Автово. Только когда на дачу с садиком ездила да в пионерлагерь, могла отдышаться. Да, если уж мужская работа тебе нужна, ранец ребёнку почини. Третий день, как бомж, в школу ходит.

– Починю, починю, не кричи! – Михаил подошёл к Светлане и обнял её. – Замухрышка ты моя белобрысенькая! В чём душа только держится? И грудь, как плоскодонка – будто не баба вовсе. – Возьмёшься – и уколешься…

Он засмеялся особенным, ночным смехом, расстёгивая на жене кофту. Света вскрикнула и рванулась к двери.

– Ты чего, с ума сошёл? Рано ещё, Богдан увидит! И обед не доварен…

– Да ты ведь не успокоишься, пока я тебе внимание не уделю! – Михаил сдёрнул с себя джемпер, галстук и рубашку. – Ничего, сейчас ты угомонишься, а я поработаю малость. Мне больше всего тишина нужна.

– Давай, давай, соблазняй, Сталлоне, Шварценеггер, Муромов… Тьфу! – Света прижалась спиной к косяку, но не убегала. Из этого Ружецкий сделал вывод, что ругается она в основном для порядка. – Думаешь, я весь день мечтаю, чтобы ты ко мне полез? Нужен ты мне, зверь такой, только подавай тебе!

Михаил вдруг подхватил Свету на руки, и она заболтала ногами. Заглянувший в щёлку сын увидел мать без кофты, в кружевном прозрачном белье. Сначала он зажмурился, а потом принялся с интересом наблюдать за происходящим.

– Мишка, прекрати! – Светлана, увидев в щёлке между косяком и створкой любопытный блестящий глаз, заколотила кулаками по спине мужа. Обручальное кольцо соскочило с пальца и покатилось по полу. – Поганец такой! Видишь, ребёнок подглядывает? И опять на аборт идти придётся… С предыдущего всего два месяца – нельзя ещё… Ну, хоть бы ты себе бабу завёл! Ну, хоть бы…

Света не договорила, замолчала, а потом рассмеялась – так же волнующе, тихо, как и муж. Они не заметили, как прошёл без малого час, и только потом проснулись. Звонил телефон – судя по всему, уже не в первый раз, но раньше было никак не встать. В комнате стало холодно, и не зашторенные окна светились так, словно рамы намазали фосфором.

Ружецкий сел на диване, оглянулся на Светлану. Та спала у стены, и лямочки её рубашки сползли с узких плеч. Крашеные перекисью кудряшки прилипли ко лбу. На кухне возился сын – он проголодался и отправился есть один, не решаясь побеспокоить родителей. Потом Богдан, наконец, не выдержал, снял трубку и что-то спросил. Через несколько секунд он уже колотил в дверь.

– Пап, тебя спрашивают! – И удрал к себе, что-то жуя. Похоже, он всё-таки увидел лишнее, а теперь не знал, как себя вести.

Ружецкий протянул руку, нашёл треники, куртку. У него вдруг застучали зубы от холода, хотя до этого мерзляком никогда не был. Ему приходилось исполнять аква-трюки и осенью, и даже зимой, когда это было нужно. Бывало, и в крещенской проруби купался, а потом только жарко было…

Проходя мимо трельяжа, он осмотрел себя и остался доволен. Нет, не потерял форму, хоть уже не так часто «качается» в спортзале. Дура Светка, мелет чепуху всякую. «Хоть бы бабу нашёл!» Найди, так она удавится. И до сих пор не верит, что этакий плейбой ни разу ей не изменил. Да, гулял, пока был холостым, и в армии, и на съёмках. А сейчас невероятным волевым усилием загонял в самые дальние уголки сознания перешедший по наследству темперамент.

Слишком уж непрезентабельно выглядел в такие минуты отец, и Михаил поклялся никогда такого не делать. Перед тем, как они расписались со Светланой Смычковой во Дворце на улице Петра Лаврова, он дал ей клятву раз и навсегда завязать. Никто, включая невесту, обещаниям красавца-жениха не поверил, да и сейчас никому ничего не докажешь. Но перед своей совестью он чист – действительно, других женщин у него не было. Может, Светка теперь не стала бы возражать – ведь за всех любовниц в постели отдуваться приходилось ей одной…

Когда муж вышел к телефону, Светлана приподнялась на локте, то ли плача, то ли смеясь. И внезапно вздрогнула, заметив, что на пальце нет обручального кольца. Похолодев от ужаса, она спрыгнула с постели, принялась обшаривать, ощупывать каждый миллиметр ковра и паркета, но так ничего и не нашла.

Как всегда, после таких «успокоений», она чувствовала себя униженной, раздавленной, ничтожной. И ведь сама виновата, пенять не на кого. Дала Мишке повод считать, что все претензии и эмоции проистекают из желания близости. Ни разу не смогла его оттолкнуть, вырваться, доказать, что она не сука какая-нибудь, а человек. И его красивая физиономия, гора мышц не дают права так обращаться с женой…

Так и не найдя кольцо, Света утомилась, села на ковре. Ей тяжело было ползать с наклоненной головой, особенно вечером – под черепом волнами разливалась боль. Сейчас бы заснуть до утра, а тут, мать твою, надо чистить картошку! Ладно, кольцо потом можно будет найти – днём, когда светло. Раз не на улице потерялось, а дома, значит, закатилось куда-нибудь в щель.

Светлана накинула халат, вцепилась пальцами в волосы и тихо застонала. Пожалуйста, Мишка запросто треплется по телефону, а ей будто мозги выносит. В комнате холодно, а всё тело в поту, и поджилки трясутся. А ведь завтра – опять на работу. И там нужно перед сотрудницами марку держать, а то зажалеют.

До сих пор ей удавалось водить товарок за нос. Сотрудницы из билетных касс на углу Невского и улицы Гоголя завидовали Свете и откровенно удивлялись, что такой роскошный парень прельстился страшненькой задрыжкой. Как батарея – ни груди, ни зада. Да и лицо самое обыкновенное. И сынок растёт – копия папа, такой же писаный будет. Повезло, бывает же… Впрочем, понятно – за Светланой её родители дали квартиру на проспекте Энгельса. Специально разменяли свою «сталинку». Михаил жил с матерью и отчимом в одной комнате коммуналки – вот и не упустил момент. А до этого, вроде, вообще из деревни приехал…

До сих пор Светлана жила в выдуманном ею самой мире, и, в конце концов, сама себе поверила. Когда болтала с сотрудницами, даже хвасталась перед ними. Искренне считала, что сын у неё – отличник, а муж с ней нежен и внимателен. Кассирши знали, что Михаил без возражений помогает жене по дому, и сразу выбрасывает из головы все милицейские дела, едва переступает порог. Эта вера помогала ей жить, как-то держаться на людях и не плакать.

На самом же деле она иллюзий не строила, дома давала себе волю. Когда оставалась одна, ревела в голос. Но никому не смогла бы объяснить, какого рожна ей ещё нужно. Муж не гуляет, не пьёт, деньги в дом приносит, пальцем её ни разу не тронул, а этой тощей выдре всё не так. И не поймут никогда коллеги, что Мишка – хам. Сильный, самоуверенный, первобытный самец – и никогда другим не станет…

Света вышла на кухню, и ей было стыдно взглянуть в глаза сыну. Богдан воодушевлённо рубал хлеб с колбасой, уткнувшись в какую-то книгу. Нетронутая картошка так и громоздилась на расстеленной газете. Света вытерла слёзы, взяла ножик и принялась за работу.

Михаил, переговорив с Горбовским, положил трубку. И тут же раздался новый звонок – какой-то особенный, резкий, длинный. И всё-таки это был не межгород – просто в ушах будто бы зазвонили далёкие, скорбные колокола.

– Слушаю! – Ружецкий даже не успел отойти от аппарата.

– Мишико, ты? – Тенгиз говорил торопливо и тихо, словно боялся, что его услышат.

– Ну, я. Что случилось, батоно?

– Мишико, я только сейчас всё понял. А днём, когда мы разговаривали, что-то не сходилось…

– Что ты понял? – Ружецкий ещё обдумывал разговор с Захаром.

– Почему Кулаков так себя вёл, – пояснил Тенгиз. – И отказался с нами ехать, и бумаги отдал…

– Почему? – Михаил уже понял, что случилась беда.

– Он застрелился, Мишико. Сразу после того, как проводил нас…

 

Глава 6

В половине девятого утра Всеволод спустился к почтовым ящикам, и душа его была в тот момент непривычно спокойна. Мороз, похоже, совершенно озверел. Когда кто-то вошёл с улицы в подъезд, по всей лестничной клетке пронёсся ледяной, пропахший автомобильными выхлопами вихрь.

Грачёв ещё не опустил ключи во внутренний кармашек на крышке «дипломата», и потому решил взять почту. Дарья ушла перед ним, но она никогда не лазила в ящик – видимо, считала ниже своего достоинства делать это. Кроме того, сестра и не читала никаких газет, демонстративно не интересовалась политикой, когда все сходили с ума у телевизоров и брали штурмом киоски прессы. И домашним будущая великая пианистка заявила, что хочет выделяться из толпы – как все гении.

Всеволод увидел через дырочки в ящике что-то белое – скорее всего, это не газета, а письмо. Почтальонка по такому холоду рано не пойдёт – значит, придётся спускаться к ящику бабе Вале. Более того, Грачёв хорошо понимал, КАКОЕ это письмо, и потому обрадовался, что достанет его сам. И содержание послания он представлял себе слишком ясно – вернее, мертвящее отсутствие всяческого содержания. Там должен быть чистый лист – даже без клеток и линеек.

Он сунул ключ в скважину, двумя пальцами вытащил обычный конверт – опять без почтового штемпеля. На сей раз адрес был напечатан не на машинке, а на принтере компьютера.

– Состоялся «сходняк», – вполголоса сказал Грачёв, подкидывая конверт на ладони. – Интересно, всем разослали или мне одному?

Он подумал, что сейчас увидит тех, с кем работал в рамках операции «Купюра». Кроме Михаила Ружецкого и Саши Минца, никто не знает ни о звонке Стеличека, ни о первом его письме. А ведь дело касается всех, а, значит, ребят надо предупредить. Они должны быть осторожны, даже если пока и не получили таких вот писем. Но никто не мешает, начав с одного члена группы, добраться потом до всех. Посмотрят, какое впечатление произведёт расправа с Грачёвым, а потом решат, что делать дальше.

Горбовскому и Милорадову тоже нужно будет показать этот конверт – возможно, чуть позже. Показать не для того, чтобы вызвать жалость, выйти из игры, попросить защиты. Просто начальство тоже должно быть в курсе событий и адекватно на них реагировать.

Заиндевевшая старуха-соседка с багровой рожей втискивала свои телеса в дверь, прижимая к животу набитую продуктовую сумку. Вернее, не такая уж соседка и древняя, как рядится в лохмотья. Несколько лет назад ушла на пенсию и решила, что заглядываться на неё некому. А чтобы для себя самой марафет навести – этого от наших женщин не дождёшься.

Торопливо поздоровавшись, Всеволод ретировался, чтобы не отвечать на вопросы относительно здоровья Валентины Сергеевны и Ларисы Мстиславны. Он не спешил разрывать конверт – решил сделать это позже, в машине. Гады, такой день испортили – конец операции, причём неожиданный и триумфальный. Всеволод всегда любил эти дни, заполненные совещаниями, оперативками, беготнёй по начальственным кабинетам и нервной, но радостной дрожью.

Милорадов ещё вчера вечером сообщил, что отделу Горбовского удалось добыть ценнейшие материалы, позволяющие без особых хлопот взять банду Стеличека и его подельников. Оказалось, что Мишка с Тенгизом приволокли на Литейный такие сведения, за которые и помереть не жалко. Конечно, противная сторона тоже готовит свои сюрпризы, но это – в порядке вещей. Бандитов тоже можно понять – свой же человек так круто их подставил.

Захар Сысоевич и Павел Андрианович сошлись на том, что необходимо привлечь к операции не только ОМОН, но, если потребуется, и СОБР. Боевики из этой группировки натасканы в восточных единоборствах, прекрасно вооружены, и потому будут представлять большую опасность для обычных оперативников. И если про Святослава Иващугу никто, включая начальство, не знал ничего, то об Ипполите Жислине говорили обычно шёпотом, как о чём-то неприличном. Этот тип был потомком сибирских разбойников, а его родной папаша в своё время промышлял и людоедством.

Всеволод разговаривал с Милорадовым поздно вечером, и не сразу сообразил, что ляпнул лишнее. Не нужно было подставлять Шурку Сеземова, который хранил часть материалов по этой группировке у себя дома, но как-то сорвалось с языка, а потом было поздно.

– Да вы что! – Павел Андрианович, наверное, на том конце провода схватился за голову. – Чтобы немедленно переправить всё на Литейный, завтра же! Всеволод, ты меня понял? Да вы с ума сошли, братцы…

– Есть переправить! – только смог сказать сконфуженный Грачёв, готовый откусить свой собственный язык и выплюнуть его в окно. – Только, очень прошу вас, не наказывайте Сеземова. Он день и ночь пашет, бедняга.

– Это – его работа, – сухо ответил Милорадов. – А начёт наказаний и поощрений поговорим, когда операцию закончим. Я-то что, на меня и наплевать можно, – с горечью сказал Милорадов. – На подопечных наших положить сложнее. Как бы они свои меры не приняли в преддверии захвата. Вот этого я больше всего и боюсь…

Основные мероприятия были назначены на тридцать первое января, и Горбовский почти не появлялся в своём кабинете. С самого утра его вызвали к генералу, где опять-таки присутствовали и чекисты, и люди из ОБХСС. Похоже, все собравшиеся не ожидали, что дело закончится так скоро, и были слегка растеряны. Бумаги из папки Бориса Кулакова лежали на столе и, казалось, тикали, как адская машина.

А в это время Всеволод Грачёв, подняв воротник, перешёл узенькую улочку Братьев Васильевых, и как-то по-новому оглядел свои заиндевевшие «Жигули». Тёмно-фиолетовый кузов стал сверкающе-белым, и стёкла тоже искрились под светом фонаря. Ещё не погасшие звёзды мигали в вышине, словно точки на электронных часах Грачёва. И он впервые в жизни ощутил, что весь мир – огромный, сложнейший механизм, необъятный компьютер, в память которого заложены судьбы всех живущих на Земле.

И вот если бы сейчас можно было востребовать из кладовых его гениального мозга сведения о себе, о том, чем всё это кончится! А зачем, собственно? Всё и так понятно. Эти приказы исполняются в течение суток. Лишь бы не сейчас, попозже, когда он переговорит с ребятами, расскажет им всё, что знает сам, предупредит об опасности. С ним в могилу не должна уйти ни одна мелочь, чтобы не пострадал так тщательно выверенный план.

И хорошо бы лично взять Баринова, а потом, совместно с Сеземовым, отвести к Милорадову материалы по телефонным брокерам. Эти ребята невероятно много могут рассказать, если гарантировать им безопасность. Только вот сегодня в обществе Грачёва лучше не мелькать. Наверное, и Сеземова придётся поставить в курс дела – на всякий случай…

Когда Грачёв доставал щётку и скребок, конверт выпал из его кармана и мягко спланировал на посыпанный песком лёд. Неторопливо нагнувшись, Всеволод сунул его в карман, и продолжал драить лобовое стекло, сметать нападавший снег с крыши. Руки его коченели, и сердце замирало.

«Дитя знойного юга, – подумал он о себе. – Генетически в меня не заложена морозоустойчивость. Для родившегося под пальмами температура ниже пяти градусов мороза – катастрофа. А ТАМ, куда меня сегодня же отправят, будет, наверное, ещё холоднее…»

С этого момента Всеволод мог в любую минуту получить пулю в спину, в затылок, в грудь – как будет удобнее киллеру. А ведь он даже не видел ещё чистого листа, но кому до того есть дело? Его, конечно, уже плотно пасут, и нужно поскорее вычислить «конвоира».

Долго искать не пришлось – в припаркованной рядом белой «восьмёрке» шевелилась мощная туша мужика в «дутом» пальто. Ни эту машину, ни её хозяина Всеволод здесь никогда не видел, и потому сразу же заподозрил неладное. Хотя, конечно, всё может быть, и тип этот тут оказался случайно. Это мы сейчас проверим. Если в «восьмёрке» тихарь, то он обязательно поедет следом.

Грачёв устроился за рулём, оставив скребок и щётку в багажнике. Неудачное место парень выбрал, если он действительно от «братвы». Лучше бы где-нибудь за углом остановиться или на той стороне, у магазина. Смешайся там с очередью и торчи хоть полдня, если на морозе не околеешь. Всеволод уже успел до мелочей изучить те три «тачки», что пасли его в последние дни. Этой среди них точно не было. Всё верно, теперь нужна белая – как присланный лист…

«Наверное, уже трупом меня считают и особенно не парятся», – подумал Грачёв, доставая из кармана конверт. Потёр его между ладонями, осторожно расклеил, вытащил плотный белый лист. И, хоть был готов к этому, всё равно закусил губу, чувствуя, как неприятно заныло в груди.

Значит, сейчас стрелять не стали. Понятно – кругом люди, можно и не уйти, попасться, подставить своих. Таранить на дороге «восьмёркой» вряд ли будут – самим же и достанется. Появится такая-то другая, грузовая машина? Нет, эти ребята, скорее всего, так примитивно работать не станут. Тёмных углов вокруг много, но и там прятаться ниже их достоинства. Они сделают всё громко и эффектно, так, чтобы легавые надолго запомнили. А тут ещё неизвестно, почему столкнулись автомобили – может, на льду занесло.

Скорее всего, сейчас ему будут просто давить на психику, чтобы под конец дня дошёл и потерял самообладание. Потому мужик и не прячется – так положено по сценарию. У них впереди сутки – так чего же спешить? Надо сперва поиграть с ним, как кошка с мышью, и только потом придушить. Это тем более легко сделать, что в Главке у них есть хотя бы один «крот», который постоянно держит руку на пульсе. Так и не смогли вычислить его, хотя судили и рядили с Сашкой Минцем. Да и Мишка, вроде бы, над этим думал – тоже ничего не узнал.

Всеволод вытер перчаткой лоб, свернул конверт и сунул его во внутренний карман малахая. Потом взглянул на часы и понял, что надо ехать. Но всё-таки он перекурил, искоса поглядывая на «восьмёрку». Мужик напряжённо ждал, и как только Грачёв, прогрев мотор, тронулся с места, последовал за ним.

Поломав все планы врага, Грачёв усмехнулся, заглушил мотор и вылез и из машины. Он подошёл к затормозившей «восьмёрке» и постучал в ветровое стекло согнутым пальцем. Из «Лады» выглянул мрачный детина с приплюснутым носом и торчащей над мохеровым шарфом бородой. Вид у него был несколько озадаченный, но не злобный.

– Хочешь, анекдот расскажу? – весело спросил Грачёв.

– Ну… давай! – Шпик окончательно растерялся.

– Борман ехал на «Хорьхе» со скоростью семьдесят километров в час. Штирлиц бежал рядом и делал вид, что прогуливается.

После этого Грачёв вернулся к своей машине и, больше не обращая внимания на сопровождающего, поехал по проспекту к Кировскому мосту.

Нева замёрзла не целиком – кое-где на льду темнели полыньи. Небо было желтовато-розовое, с тонкими сиреневыми облаками. Северо-восточный ветер нёс позёмку, и ледяная крупка скреблась о ветровое стекло. Из рассеивающего мрака проступала гостиница «Ленинград», которая почему-то сегодня выглядела очень уныло. Сейчас бы прослезиться, но никак, и от того ещё тяжелее…

Всеволод увидел в зеркале свои чёрные пустые глаза и сам себя испугался. Неужели это он, совсем недавно молодой и горячий? Вроде бы и испуга особенного не почувствовал, а постарел лет на десять. А анекдот, похоже, подействовал – по крайней мере, та «восьмёрка» отстала. Возможно, Грачёва передали другому «тихарю», но пока ни одна машина долго за ним не ехала.

Войдя в двери знаменитого серого здания, он сдал в гардероб малахай и шапку, причесался перед зеркалом, взял с полированного столика свой «дипломат», а письмо переложил в карман пиджака. Машинально пожимая руки попадающимся навстречу знакомым, Грачёв поднимался по лестнице, поглядывал по сторонам, выискивая членов своей группы. На том этаже, где размещался отдел Горбовского, он заметил хмурого Гагика Гамбаряна, направлявшегося к кабинету начальника.

– Привет! – Грачёв пожал ему руку. – Тенгиза не видел сегодня?

– Нет. Его и так Захар уже ищет. И меня тоже вызывает! – Гагик дыхнул дорогим табаком, – говорит, важное дело есть.

– Ты чем-то расстроен? – Грачёв пригляделся к Гамбаряну повнимательнее. – Что случилось-то?

– Да ничего! – Гагик явно лукавил. – Ничего. Пойду я. – И распахнул дверь в кабинет Горбовского.

Одновременно с этим в конце коридора возник Тенгиз в тёмных очках. Гагик ещё не успел уйти, и потому, заметив коллегу. Что-то гортанно ему крикнул, приглашающе махнул рукой. Дханинджия, едва успев поздороваться с Всеволодом, испарился. Дверь кабинета злорадно хлопнула, и Грачёв остался один.

Он отошёл к окну и стал смотреть во двор, где разъезжали служебные машины, и бегали люди. Смотрел, как дрожит над двором морозная дымка, слушал голоса водителей и думал о полученном письме. Похоже, Тенгизу ничего не прислали, Гагик в их группе не работал. Интересно бы узнать про Ружецкого и Минца, но их, похоже, пока нет. Надо дождаться и обязательно спросить.

Может, он, недостойный сын своего отца – слабак и истерик. Но всё-таки тяжело нести такой груз одному. Всеволод чувствовал, что не приближающаяся гибель страшит его, а это вот трагическое одиночество, когда никто о твоей беде даже не знает. А так уж повелось, что в этих коридорах и кабинетах, в курилках и в столовой они всегда делились и бедами, и радостями. В две головы всегда легче придумать выход, потому что западло это – играть по правилам врага. Надо хотя бы Сашке послание показать – ведь он видел первое письмо, перед отъездом в Москву, знает и про телефонный звонок Стеличека.

Закусив губу, Грачёв дёрнул рукав вверх, взглянул на часы – половина десятого. Если с Сашкой ничего не случилось, он уже должен быть здесь, в «Большом Доме». Да и брат никуда не должен пропасть – слишком важный сегодня день.

Сзади Грачёва пискнула другая дверь – в общую комнату, где стояло много столов. Оттуда вышел Минц – мрачный, как сатана, исключительно стройный и красивый. Он был бледен, и огромные глаза его смотрели очень печально. Увидев Грачёва, он нервно дёрнул щекой, и тот подумал – а вдруг послание было не одно?

– Доброе утро! – Минц ещё издалека протянул руку для пожатия.

Грачёв, не желая тратить время, вытащил свой злополучный, уже измятый конверт. Достал чистый лист, развернул и помахал им в воздухе, надеясь, что Сашка поймёт всё быстро и без слов. Их обоих в любой момент могли вызвать к начальству. Минц, как всегда, сощурил свои прекрасные очи, вроде бы всё понял. Он уже раскрыл рот, чтобы как-то отреагировать, но в это время из кабинета выглянул Горбовский собственной персоной.

– Саня, зайди ко мне быстренько! Всеволод, доброе тебе утречко, и погоди маленько. Сейчас должны подойти Михаил с Владиком Вершининым и Барановский…

– С Вершининым? – переспросил Грачёв. – А кто это такой?

– Не знаешь? – удивился Захар. – Это – командир наших омоновцев. Мы же вчера решили их к делу подключить, помнишь? Самую малость подожди. Мне одно дельце надо закончить – Канунников просил…

И Грачёв снова устроился на подоконнике, понимая, что идти ему некуда. Глядя вниз, на людей, которым ещё жить да жить, он сжимал кулаки и зубы с такой силой, что заболела и голова. Впрочем, Сашка уже всё понял, а Тенгиза поставить в курс дела – одна минута. В перерыве нужно выбрать время и всё обсудить. Захара лучше пока не информировать – он должен целиком сосредоточиться на завтрашней операции. Да и нервный он мужик, начнёт опять плакаться, жаловаться на жизнь, потеряет форму, да ещё дело от этого пострадает. И что Горбовский, собственно, может предпринять? Не поставит же он охрану около чужого сотрудника, и всё равно дело кончится тем же самым…

– Чего сидишь, как демон? – Барановский, незаметно подкравшись, хлопнул Грачёва по плечу. Тот вздрогнул и посмотрел на него, будто видел впервые в жизни. – Ну, чисто Врубель! Да очнись ты, дело есть! – Вячеслав явно был в ударе. – Горбовский скоро нас примет, а у меня куча вопросов. Бумажек ради этого Баринова пришлось подписать столько, что на связку макулатуры хватит! Мне твоё мнение очень интересно, по нескольким вопросам… – Барановский прямо на подоконнике разложил свои справки и ордера. – Глянь, пока время есть! Ты же юрист как-никак!

Всеволод, чтобы отвлечься, готов был заняться чем угодно. Так было легче, и он чувствовал себя ещё в мире живых.

А тем временем Захар, придвигая к себе каблуком камин и рискуя здорово обжечься, обвёл глазами троих собравшихся за столом для заседаний. Жар сразу же обволок ноги, и лица оперативников вспотели.

– Хлопцы, безвыходное положение в Москве сложилось. Мы должны помочь коллегам – это без вопросов. Канунников просил сегодня вечером одного человечка прислать, чтобы подежурить в баре «Космоса». Антон Евгеньевич говорит, что появился очень удобный случай взять Арсена, из-за которого в «Шереметьево» творится много всяких пакостей. А козёл этот всех московских сотрудников с кавказской внешностью знает в лицо. Мы там пока не примелькались, вроде. Батоно Тенгиз, как ты на это смотришь? Габлая ты взял удачно, может, ещё раз счастья попытаешь? На один день я тебя с купюр сниму.

– Шеф, дорогой, пощади меня, не губи! – взмолился Дханинджия. – Во-первых, меня там достаточно знают, а после Габлая – особенно. Но не это главное – ради дела жизни не жалко. Только вот Нанке ничего не объяснишь. Вчера опять подрались. Я ей говорю: «Это же служба, дура!» Ну, может, я чуть погрубее сказал. А она меня – палкой от пылесоса… При детях, представляешь? А я и сдачи дать не могу – убить боюсь. Будут они отца после этого уважать, скажи, а, Захар?

– Боюсь, что не будут, – вздохнул Горбовский. – Неужели с женой без рукоприкладства договориться нельзя? Я настаивать не могу, потому что дело не наше. Всё только добровольно. «Прости-господи» немеряно, и выпивки много. Может, ради конспирации, придётся и с девочкой познакомиться…

– Вот-вот, только этого мне и не хватало! – подхватил Тенгиз. – Нанка вчера сказала: «Ещё раз твою пьяную роду увижу, без рожи останешься!» А я пьяный-то не был, вот в чём дело!..

– Язык у тебя без костей, батоно. Я же знаю, как ты про дивчинок любишь поболтать. С той пил, с этой спал… Сорок лет почти, а всё туда же! Сам во всём и виноват. Надо уметь себя с женой поставить…

Все присутствующие усмехнулись, потому что Горбовский слыл первым подкаблучником, хотя тщательно это скрывал. Леокадии не приходилось бить его палкой от пылесоса – муж и так безоговорочно признавал её главной.

– Не посылай меня к девкам, шеф! – продолжал плакаться Тенгиз. – Куда хочешь, только не в бордель! А то пятеро детей сиротами останутся – ведь Квежо мне не простят, особенно сейчас. Люди у нас злопамятные, горячие. Ты свежего человека отправь туда. Неужели никого нет?

– Ну а кого прикажешь отправить? Пока новенький в курс дела войдёт, пока что… Ладно, чёрт с тобой! Гагик, поезжай. Как на это смотришь?

– Захар Сысоевич, у Тенго жена переживает, а у меня нет, думаешь? – Гамбарян заметно сник. – Мне здесь разве делать нечего?

– Старлей, тебе майор приказал – значит, так надо. Я-то в Москве был уже, а ты давно туда не ездил. Не болтай, куда посылают, и всё. Один день только! Твоя – не моя, драться не станет. – Тенгиз, довольный тем, что от него отвязались, развалился на стуле и подкрутил усы.

Розовое сияние зимнего солнца заливало кабинет, и сверкал морозный узор на окнах. Горбовский придвинул пепельницу и взглянул на Гамбаряна.

– Что, тоже не можешь ехать? Ты вообще с утра смурной какой-то. Дома проблемы, что ли?

– Да я же один с детьми, с Гоар и Давидом. Сейчас в ясли и садик их забросил, а вечером забирать. А родных вызывать из Еревана – денег много надо…

– А Ани твоя где же? – удивился Захар.

Гамбарян потупился, а Дханинджия ткнул его кулаком в бок.

– Неудачно прервала беременность. Теперь опять в больнице лежит – на чистке. Хотела по-быстрому управиться, да не вышло.

Гагик дрыгнулся на стуле, бешено взглянул на Тенгиза, но потом раздумал связываться.

Доселе молчавший Минц вдруг подал голос:

– Захар Сысоевич, давайте я съезжу. Вы же меня в резерве держали. Я сейчас пока не нужен здесь?

– Саня, с предохранителя не полетишь? Ты ведь только что из Москвы. И опять туда? Не выспался даже, наверное.

– Так и Тенгиз там с нами был, а вы его хотели послать. Такое дело провернул, что гордиться может! А я там постараюсь провести время с максимальной пользой…

Фраза прозвучала так двусмысленно, что Гагик с Тенгизом понимающе переглянулись. Похоже, Минца заинтересовала реплика майора относительно девочек.

– Ну, смотри, раз сам вызываешься! – облегчённо вздохнул Горбовский. – Тогда, Гагик, передай ему дело, пока фотку Арсена. Да тебе, впрочем, не впервой. – Похоже, Горбовский вспомнил про Веталя Холодаева. – Орать на тебя некому – холостой. Дома-то не хочется побыть?

– У меня дома плюс пять градусов. – Минц задумчиво смотрел на пламя спички, от которой прикуривал. – Папу опять к Софье отвёз, а то, боюсь, не выдержит старик. У него в комнате рефлектор, у меня – камин. Пробки уже несколько раз вылетали. Папа все пальто на себя навалил, но ничего не помогает. Так что я пережду мороз в Москве. Вскоре потепление обещали – примерно, послезавтра. Так что я не бескорыстно вызвался, – улыбнулся Минц. – У меня тоже свой интерес.

– «Поросёнком» там тряхнёшь, – мечтательно предположил Тенгиз. – Гляди, на девочек командировочные не трать! А то ты, бывает, так делаешь…

Горбовский, чтобы прекратить вольности, легонько стукнул ладонью по своему столу. Потом вызвал секретаршу и продиктовал текст телетайпограммы, которая должна была сразу уйти на Петровку. Когда за женщиной в серой форме закрылась дверь, Захар откинулся на спинку вертящегося кресла.

– Сань, погляди, не пришли ли там Ружецкий с Вершининым? А потом иди и собирайся. Возьмёшь в кассе билет. Самолёт через четыре часа. Завтра днём обратно вернёшься. Будет там Арсен, нет – уже не наша забота. Задание понял?

– Так точно! – Саша уже предвкушал очень приятное времяпровождение.

Почувствовав необычайный прилив сил, он вскочил и открыл дверь. На подоконнике сидели уже четверо – Грачёв, Барановский, Ружецкий и незнакомый молодой мужчина в форме с капитанскими погонами.

Горбовский и сам вышел в коридор, поздоровался с вновь прибывшими.

– Здоровеньки булы, Владислав, наконец-то! Пошли, поговорим. Михаил, чего надутый такой? Не выспался или опять болеешь? Смотри мне – завтра великий день. Я на тебя очень надеюсь.

– Всё в порядке, товарищ майор! – Ружецкий с тревогой смотрел на брата.

Когда Грачёв спрыгнул с подоконника и направился к кабинету Захара, из его кармана выпал свёрнутый в трубочку конверт. Всеволод так и не сумел остаться с Михаилом наедине, чтобы продемонстрировать послание. Немного отстав, Ружецкий нагнулся, подобрал письмо и, не желая верить очевидному, вытянул из конверта чистый лист. А потом, прокусив губу до крови, сплюнул в платок и быстро пошёл вслед за братом.

– Так, Гагик, Санька, идите и занимайтесь своими делами! – распорядился Горбовский. – Остальных прошу садиться. На сегодня дел много, время поджимает. Давайте быстро, без раскачки, самую суть!..

Пока Захар о чём-то беседовал с Вершининым, Минц улучил минутку и взял Грачёва за локоть.

– Ты что мне показывал, а? Я не совсем понял… письмо какое-то? Лилия донимает? Ты разве ей свой адрес дал?

– Ты что, совсем без бабы спятил?! – взвился Всеволод. Его терпение наконец лопнуло, и организм потребовал разрядки. – Нет, ты даже не дурак, ты неизлечимый псих. Тебя пожизненно в «дурку» нужно упрятать. Кто бы ещё не понял, но только не ты! Лист-то чистый, соображаешь? – Всеволод хотел достать письмо, но не нашёл его в кармане, густо покраснел. – Выпало где-то поблизости… Впрочем, ты всё видел, всё знаешь. Сам же меня предупреждал, объяснял, что это значит…

– Чистый? – испуганно переспросил Саша. – Чистый… – повторил он непослушными губами. – Когда ты его получил? Почему раньше не сказал?

– Я тебе сразу же показал, как только увидел. Сегодня утром из ящика вытащил. Ты даже предполагал, что тридцатого числа это случится. Теперь у меня одна задача – до вечера дожить.

– Сева, вот беда-то! А я уже улетаю в Москву, через три с половиной часа. Захар в командировку послал.

– Улетаешь? – Грачёв непонимающе смотрел на Минца. – Ты же только оттуда вернулся!

– Гагика надо было выручать, и я вызвался. Вернусь завтра во второй половине дня. Но остаются же и Михаил, и Тенгиз, так что не беспокойся. Они тебя не отпустят одного. И ночевать тебе, скорее всего, нужно не дома. Эх, ну что же так, я бы тебя к себе отвёл! Правда, холод у нас собачий…

– Да чего уж там, поезжай! – Всеволод отвернулся и подумал, что пусть уж скорее всё кончится.

Минц торопливо вернулся к столу Горбовского и что-то сказал ему на ухо.

Захар с досадой отмахнулся:

– Что ты, Саня, как истеричка? Сначала вызываешься ехать, а потом передумываешь. Тут не театр, а отдел борьбы с организованной преступностью. Всё должно быть чётко, однозначно. Телетайп на тебя ушёл, Гагик дела собирается передавать, и вдруг – тоже мне! Билет на тебя забили, так что изволь выполнять приказ!

– Не получилось… – Саша похлопал Всеволода по плечу. – Надо надеяться на лучшее, не падать духом. Меня Стеличек и его дядюшка давно приговорили, а я всё живу. Одного из них похоронил, может, и другого доведётся. Так что всего тебе доброго! Держись! А теперь, извини, мне пора. Завтра обязательно увидимся – меня такое предчувствие. Вот увидишь, что я прав…

Минц лёгкой поступью удалился в общую комнату, где его нетерпеливо поджидал Гамбарян, и Горбовский поспешно открыл совещание.

* * *

Квартира Вениамина Баринова находилась на Васильевском острове, на углу Малого проспекта и Восьмой линии. Пока добрались туда на «Волге» от Литейного, совершенно продрогли, хоть печка и жарила вовсю.

Обыском занимались Барановский, Ружецкий и Сеземов; последний подобрал и понятых из числа соседей. Грачёв, со своей стороны, задал Баринову несколько вопросов – очень конкретных, непосредственно относящихся к обмену вырученных за оружие денег. Узнав, что с ним беседует сотрудник КГБ, Вениамин Артёмович испугался его больше, чем всех остальных. И беспрерывно доказывал, что по этой части не виновен.

– Милиция, ОБХСС – понятно, грешен, – соглашался горе-банкир, и по жирному лицу его градом катились слёзы. – Я ничего такого не знал – ни сном, ни духом. Меня, получается, ввели в заблуждение. Я ни в коем случае не хотел совершить измену или что-то такое, потому что понимаю свой долг гражданина…

– Получается, по-вашему, отмывать преступно нажитые деньги в процессе обмена – это недостаточно серьёзное преступление против государства? Вы же не соседу в пятак дали, чтобы простым хулиганом себя чувствовать. Знаете, наверное, что раньше фальшивомонетчиков в кипящем масле варили или заливали им глотку расплавленным оловом, а после колесовали? И любые другие преступления, связанные с деньгами, карались всегда очень строго. Отделение Сбербанка – не ваша частная лавочка, это вы понимаете? Так что вы своими действиями ставили государственную безопасность под угрозу, и могли этого не понимать. Я ещё пока не говорю о том, что деньги эти получены от продажи нелегально ввезённого в страну боевого оружия…

Всеволод никак не мог понять, что же так громко скрипит – разноцветный старинный паркет, натёртый ещё, видимо, перед Новым Годом, или мороз за узкими стрельчатыми окнами. Батареи были чуть тёплыми, и перепуганная обыском жена Баринова куталась в кротовую шубу. Ярко-красными длинными ногтями она всё пыталась содрать с бархатного платья брошку с бриллиантами, сочтя её, видимо, весомой уликой. Грачёв заметил это, усмехнулся, но ничего не сказал. Бабёнку тоже понять можно – только жить начала, а тут архангелы завалились. Э-эх, преступнички вы мои слабонервные, вам бы наши заботы!..

Прибывшие с Грачёвым сотрудники и незнакомый человек из Василеостровского управления по фамилии Маркузин разложили на столе пачки купюр – новых сотен и пятидесяток. Было тут и достаточно много разнообразной валюты, преимущественно долларов США, а также сейф с ювелирными изделиями, старинным холодным оружием и прочими атрибутами шикарной жизни.

Всеволод пролистал записную книжку, фотоальбомы с очень красивыми глянцевыми снимками. Оглядел набор видеотехники, проигрыватель для лазерных дисков, три здоровенных шкафа морёного дуба с шикарными нарядами – собственно Баринова, а также его жены и дочери.

Тётка с красными от мороза и ветра щеками, не снимая песцовой ушанки, откинув со стола дорогую скатерть, старательно делала опись. Михаил вежливо спрашивал Баринова, нет ли у него оружия помимо того, что хранилось в сейфе. И, если есть, надо сдать его сейчас, а то будут большие неприятности. Баринов отвечал, что огнестрельного он не держит, а всё, что есть, лежит на столе. Ножики из коллекции его папеньки, память дорогая, и потому он просит простить, если что не так. Лопоча и оправдываясь, Вениамин Артёмович то и дело смотрел на Грачёва, будто от его решение зависела судьба благородного семейства.

Слава как раз залез в бар, где выстроились батареи бутылок, от этикеток на которых сразу же начинала течь слюна. Барановский присвистнул, покачал головой и захлопнул дверцу, которая закрылась с нежным малиновым звоном. Одновременно с этим в глубине зеркального бара погасла лампочка, и в комнате немного потемнело.

Всеволод стоял у окна, грел руки в рукавах толстого свитера и смотрел на бегущих по Малому проспекту закутанных прохожих. С близкой Невы тянуло сыростью, из-за которой на морозе становилось трудно дышать. Мама Лара, да и её мать тоже всегда говорили, что на Васильевском острове особенно гнилой климат – даже в сравнении с остальными районами города. А ведь тут, кажется, Пётр Великий хотел устроить свою Венецию – ладно, что не сложилось…

Обыск закончился, и Грачёв уселся подписывать бумаги. Он так и не нашёл рокового письма, и всё время думал, куда же мог подеваться белый лист. Неужели выкрали прямо из кармана, да ещё на Литейном? Но зачем? Чтобы не осталось улик? Но сам по себе чистый лист уликой быть не может. Тут даже угрозу убийством вменить нельзя, не то что доказать нечто более существенное. Со стороны глянешь – какая-то детская игра. А на самом деле – смертный приговор, который уже никто никогда не отменит.

Конечно, на Сашку Минца дуться нечего – он тоже не в санаторий поехал. Арсен – тот ещё мокрушник, И ребята его все в Карабахе воевали – крови никто не боится. Таксистов они перерезали немало, всяких жирных котов и блядствующих девочек. Тех, правда, не особенно жалко, но всё равно люди. Так что перекинуться и в столице запросто можно – это уж как судьба.

– У вас, я вижу, прямо музей! – сказал Грачёв перепуганной хозяйке, которая следовала за ним буквально по пятам. Наверное, боялась, не сунет ли парень в карман какую-нибудь дорогую мелкую вещицу.

Анастасия Баринова жалко, вымученно улыбнулась, развела холёными руками и промолчала. Впрочем, что она могла сказать – всё было до ужаса ясно. Персидский ковёр ручной работы на полу, под потолком – хрустальная люстра, будто бы взятая из оперного театра. Стол с львиными мордами, обтянутые плотным шёлком диваны и стулья. Штофные обои, всякие старинные бюро и секретеры. Чем-то квартира Бариновых напоминала Грачёву дом на Кировском, и ему вдруг расхотелось уезжать отсюда.

Он встал из очень удобного кресла, куда только что присел, и снова дотронулся до батареи. Хоть здесь всё по справедливости – и богачей, и бедняков коммунальные службы города морозят одинаково. Хозяйка квартиры, немного осмелев, первая обратилась к Грачёву. Она вышла следом за ним в переднюю, робко дотронулась до рукава. Всеволод с удовольствием вдыхал запах её дорогих, крепких духов, но виду не показывал и всё-таки держал дистанцию.

– А Веню надолго увозят? – дрожащим голосом спросила она, глядя, как Всеволод надевает свой малахай. – Он ни в чём не виноват, клянусь вам. Если что и было, так только потому, что ему угрожали! Муж боялся за нас с дочерью, потому что опасность была совершенно реальная. Нельзя же требовать от человека такой жертвы!

Анастасия говорила что-то ещё, захлебываясь слезами, а её болонка злобно лаяла на непрошенных гостей. Трясущийся комочек белой шерсти в вязаной жилетке, величавая бледная дама с воспалёнными глазами и размазанной по подбородку губной помадой, набитая дорогим барахлом квартира – всё это заставило сердце Грачёва опять сжаться от тоски. Он опять вспомнил про письмо, которое куда-то исчезло. Что это означало? Может быть, отмену приговора? Да нет, нечего тешить себя надеждой. Раз прислали, будут мочить…

Большие серые глаза хозяйки с неистовой мольбой смотрели на Грачёва.

– Он ни в чём не виноват!..

То ли Анастасия опять произнесла эти бессмысленные слова, то ли они прозвучали у Всеволода в ушах. Он жёстко усмехнулся.

– Знаете, я не встречал людей, кроме убийц-ревнивцев, которые говорили бы что-то иное. Каждый ни в чём не виноват, а подставили его дружки. Для того чтобы вашему мужу начали угрожать, он должен был войти с бандитами в долю.

– А Боря… Боречка Кулаков? – вдруг спросила Анастасия. – Он правда покончил с собой?

Хозяйка прижимала к себе маленькую собачку, а потом уткнулась в её кудрявую шёрстку носом.

– Правда. У него ружье было дома, охотничье. Очень дорогое, кстати, импортное. Вот он и выстрелил себе в рот, чтобы наверняка. Голову снёс почти начисто – я видел снимки с места происшествия. – Похоже, другого выхода у него не оставалось. Или ждать, пока бандиты замучают. Или – вот так…

– Да, видимо, конец нам всем пришёл, – неживым голосом произнесла Анастасия. – Я мужу говорила, чтобы он не лез в эту грязь! А потом уже поздно было. Я не желаю, чтобы Вениамин за этих уголовников отдувался! Он – очень мягкий, добрый человек. Любит меня и Таньку. А потому хотел порадовать нас, предоставить новые возможности. Боря-то куда жёстче был, а и то не выдержал! – Голубые от туши слёзы Насти капали на болонку. – Иващуге возражать нельзя. Он этого не потерпит. Значит, и по вашей части они что-то натворили? Это очень серьёзно?

Всеволод не отвечал, и это пугало Баринову. Она лепетала что-то, заглядывая ему в глаза. Боялась, что все эти люди уедут, увезут мужа, и она останется в холодной квартире только с болонкой, без драгоценностей и перспектив.

– Я знаю человека, который втянул Веню в эту историю! – прошептала Анастасия, пытаясь хотя бы таким образом смягчить участь супруга. – Ваше ведомство, говорят, умеет хранить тайны. Я очень опасаюсь за свою жизнь и за дочкину. Танюше восемнадцать лет. Она ходит на дискотеки и в видеозалы. Вы понимаете меня?

– А что тут понимать? – пожал плечами Грачёв и запахнул малахай. – В вашей власти запретить ей делать это. Единственное, что я сейчас могу вам посоветовать – не выходите на улицу, особенно в тёмное время. И дочке накажите так же поступать. Дверь никому не открывайте. А за мужа не беспокойтесь – сейчас не бериевские времена. Отсидит и вернётся.

– Может, вы всё-таки найдёте минуточку? – всё так же, шёпотом, спросила Анастасия. – И завтра… или послезавтра приедете ко мне? Когда вам будет удобно… Я могу оказаться полезной. Хорошо?

– Там видно будет. Посмотрим. – Грачёв не мог сказать ей, что завтра или послезавтра его уже не будет в живых.

Он вышел на лестничную площадку, где нервно курил заждавшийся Барановский. Анастасия прислонилась лбом к стене и громко зарыдала, прижимая к себе трясущуюся от холода болонку.

У подъезда стояли две машины – «рафик» и «Волга». В первую втиснулись Баринов с конвоем и изъятыми на квартире вещами, на другой Всеволод Грачёв и Шура Сеземов хотели заехать за материалами по телефонным брокерам.

Сеземов уверял, что, если расколдовать уже имеющиеся у него письмена, то целая сеть торговцев оружием, а то и наркотиками, окажется в руках правоохранительных органов. Потому он и держал их дома – пытался подобрать ключ к шифру, но пока не мог. Но всё-таки Шура духом не падал и в свободное время работал с добытыми через агентов списками получателей преступного товара, искренне надеясь на успех.

– Я с вами! – тоном, не допускающим возражения, заявил Ружецкий и погасил свой окурок в снегу. – Жука этого и Маркузин великолепно доставит – не велика персона. А вот при перевозке твоих бумаг, – Михаил подмигнул Сеземову, – лишний человек не помешает.

– Тогда я тоже с вами, – решил Барановский.

– Ну, целая свадьба! – проворчал Сеземов. – Сам, что ли, не справлюсь?

– Поговори ещё у меня! – Ружецкий грозно сдвинул брови. – И так все правила безопасности нарушил – на целый выговорёшник потянет. Будешь задираться, подниму вопрос перед Милорадовым.

Рядом, в сине-белом «рафике», сидел Баринов и печально смотрел в окошко. Нос и толстые щёки он спрятал в бобровый воротник, и такую же шапку низко надвинул на глаза. Всеволод встретился с ним взглядом и почему-то смутился. Надо бы сказать ребятам, что сегодня ездить с ними он не хочет – чтобы не подставлять под удар. Но тогда придётся всё объяснять про чистый листок, который, к тому же, куда-то пропал.

Все четверо утрамбовались в «Волге» и отправились к Шурке на Садовую. Это было недалеко – только выехать на Дворцовый мост, а там, по Невскому, проскочить до нужного дома. Колюня Маркузин согласился доставить Баринова на Литейный, потребовав, правда, магарыч в виде бутылки коньяка.

Они вывернули на Университетскую набережную уже в сумерках. Над Невой плавал туман, и по обледенелому граниту мела метелица. А в машине дым стоял коромыслом – все курили «Монте-Карло» при закрытых окошках, чтобы зря не тратить тепло.

Водитель «Волги» Акимов пререкался с Ружецким, который и здесь начал наводить порядок.

– Хорошо ты устроился! Кто-то в «Пассаже» в разы переплачивает за это курево, а ты ручку этак протянул – подайте ради Христа! Тебе бы в «трубе» на Невском цыганить – такой талант пропадает!

– А чего я. рыжий, что ли? – обиделся Акимов. – Вы курить станете, а я – слюни глотать?

– Можешь вылезать, я сам поведу! – Михаил сунул руку в карман, где лежало подобранное с пола письмо. – Слишком дорого твои услуги обходятся, Акимов…

– А ты мне не указ! – разозлился водитель. – Будет распоряжение начальства – сам с удовольствием уйду…

Так, переругиваясь, они доехали до дома Сеземова, проскочили в подворотню и оставили «Волгу» во дворе колодцем.

– Ребята, ну подождите вы меня здесь! – взмолился Сеземов. – Жену перепугаете до смерти! Ладно, – он уже понял, что предложение не принято. – На лестнице постойте. Я быстро!

– Не забудь, что мы тебя ждём! – крикнул вслед Барановский. – А то жена сейчас заболтает с порога…

– Не бойся, прорвёмся! – И Шура через три ступеньки убежал вверх по лестнице.

Ружецкий, прищурившись, некоторое время смотрел наверх, а потом решительно достал оружие.

– Вы стойте тут пока, а я всё же подстрахую. Что-то мне здесь не нравится…

Все знали, что Сеземов живёт в странной квартире, сделанной из одной огромной комнаты. Туда удалось втиснуть даже ванную, отгородив один угол, а вот туалет приходится делить с соседями, которые живут в другой большой комнате. Но, самое главное, рядом с дверью Сеземовых помешается вход на чердак. И потому надо проверить, не воспользовались ли этим те, кто сегодня прислал Севке белый лист.

Михаил поднялся на площадку, проверил люк. Ну, правильно, створки лишь прикрыты; сразу видно, что туда кто-то недавно лазил. На перекладинах лестницы даже не дотаял снег с подошв, и на полу тоже следы. Так, а почему дверь в квартиру приоткрылась? Пока поднимался сюда, никто навстречу не попался – точно. Но вот тут, наверху, явно что-то грохнуло, а потом лязгнуло. Вроде, и сейчас на чердаке топот. Конечно, это мог быть и сантехник, что в такой мороз не удивительно. Но почему в квартиру-то дверь не заперта?

Приготовив пистолет к бою, Ружецкий боком подошёл к двери, слегка нажал на неё плечом. В квартиры сначала было тихо, а потом послышался шорох. Значит, Шурка там, даже если больше никого нет дома. Но чего он там копается – ведь давно уже должен был вынести свои бумаги! Нет, там определённо что-то стряслось, иначе Сеземов не стал бы их динамить…

Ружецкий рванул на себя дверь, влетел в коридорчик, потом – в квартиру. На кухне, служившей одновременно и прихожей, лежали двое – сам Шурка и молодая темноволосая женщина. Она не шевелилась, а вот Сеземов пытался приподняться. Вся кухня была залита кровью, и даже на стенах Михаил увидел бурые потёки.

– Шурка! – Он опустился на колени, повернул лежащего лицом вверх. Из-под расстегнутой дублёнки Сеземова торчала рукоятка ножа, джемпер и рубашка были густо залиты кровью. Когда раненый попытался что-то сказать, изо рта у него поползли две алые струйки, запузырились на губах. Живые глаза Сеземова были полны болью и страхом.

– Чёрт… – Ружецкий приподнял голову Сеземова. – Кто тебя? Ты узнал их?

– Она… жива? – Сеземов захлёбывался в крови, хрипел, но всё же пытался повернуться и увидеть жену. – Я только вошёл, мне сзади по голове дали. Потом – пером… я не ждал в тот момент… Документы они унесли. Через чердак – там есть выход на другую лестницу. Наташка… Михаил, что с ней?

Ружецкий повернулся к жене Сеземова и с первого взгляда понял – всё кончено. Женщина была мягкая, будто тряпичная кукла, и полузакрытые глаза её с широкими зрачками уже не боялись яркого света лампы. Фланелевый халат тоже был в тёмных блестящих пятнах, и чуть приоткрытого рта вытекала алая слюна. Когда Михаил немного приподнял её, женщина как будто вздохнула, но оперативник знал, что именно так и бывает сразу после кончины. Он слегка сжал пальцами глазное яблоко, и зрачок превратился в чёрточку – как у кошки.

– Кое-что я уже успел Севке отдать, – быстро, возбуждённо готовил Сеземов, а в груди у него всё клокотало. – Он предупреждал, а я думал – обойдётся. Ведь раньше никогда такого не бывало… Михаил, как Наталья?

– Убита. – Ружецкий не стал выкручиваться и врать. – Теперь тебе выжить нужно – ради детей.

– Две девочки у нас… – Сеземов, похоже, до конца не осмыслил услышанное. – Жанна скоро из школы вернётся, с продлёнки. А Кристина у бабушки, на Гражданке. Там теплее, вот и отправили. Одной – восемь, другой – три. Не говорите им ничего, не надо…

– Я сейчас ребят позову. Но сначала – «скорую»! И не вздумай кончаться, ясно тебе? Ты сам виноват во всём, так что придётся девок растить. Не отлынивай, искупай грех! Повезло тебе – в солнечное сплетение не попали. Торопились, наверное, и рука дрогнула…

– Натуся! – Сеземов всё пытался дотронуться до безвольно лежащей руки жены. – Что же ты молчишь?..

– Говорю же тебе – мертва, – со злостью сказал Ружецкий. – Не веришь мне, сейчас врачи приедут.

– Они всё знали – даже где ключи лежат! Простите, ребята, ну! Никто из домашних даже не знал, а они пронюхали!..

– Лежи и молчи, не мешай. – Михаил снял телефонную трубку. – И не вздумай нож выдёргивать! Подохнешь сразу же, а у тебя дети без матери. Если ты мужик, то сдюжишь. – И, повесив снятую трубку на плечо, набрал две цифры.

А в дверь уже входили Грачёв и Барановский; Акимова оставили за рулём. Они поняли всё сразу, и потому молча дождались, когда Михаил переговорит с диспетчером «скорой», чтобы сразу же вызвать и милицию.

* * *

Сеземова на реанимобиле, с сиреной и мигалкой, умчали в Военно-Медицинскую Академию, а труп его жены оставили до приезда следственной группы. И так случилось, что группа ввалилась на кухню одновременно с очаровательной темноглазой Жанночкой. Девочка была в белой пушистой шапке с длинными ушами и в серой, чёрными пятнышками, шубейке. Слава Барановский тут же взял её за ручку, увёл в комнату, принялся отвлекать разговорами. Заодно он хотел выяснить, как можно позвонить бабушке, у которой сейчас жила маленькая Кристина.

Михаил и Всеволод стояли у тумбочки с телефонным аппаратом, перед тёмным экраном большого телевизора. Они ничего здесь не трогали, не разговаривали даже со следователем и прочими членами группы, предоставив им возможность работать самостоятельно. Грачёв оглянулся, увидел в глубоком кресле оставленное вязание, клубки шерсти в полиэтиленовом мешочке – и у него от жалости перехватило дыхание.

– Я сейчас Захару позвоню, – сказал Ружецкий, снова снимая трубку. – Надо же объяснить, почему мы застряли здесь. Теперь вот и брокерская сеть накрылась медным тазом…

– Звони. – Всеволод, кажется, уже и не вспоминал об утреннем письме. Наталья Сеземова, должно быть, ничего подобного не получала – а вот как оно вышло…

Михаил набрал номер, назвал себя и вкратце обрисовал, чтобы произошло на квартире Сеземова. Но потом, вопреки ожиданиям брата, он не положил трубку, а стал молча слушать. Всеволод видел, как худеет, сереет лицо брата, и понимал – произошла ещё одна трагедия. Сегодня выдался поистине чёрный день.

– Что там ещё у вас? – Всеволод еле дождался конца разговора.

– В «рафик», который Баринова вёз, грузовик врезался. – Михаил говорил медленно, с трудом; и брат видел, что его трясёт. – Чуть-чуть только успели отъехать от дома…

– И?.. – Грачёв теперь даже боялся смотреть брату в лицо.

– Вениамина Артёмовича – насмерть. И ещё одного, из райотдела… Бобров, кажется. Его фамилия. Парень такой белобрысый. Колюня Маркузин жив, но очень плох. Повреждены голова и позвоночник. Остальные тоже получили своё – кто больше, кто меньше. – Ружецкий вдруг тряхнул головой, и в его глазах появился всегдашний блеск. – Захар приказал нам сейчас же ехать на Литейный. Давай, двигайся, работы ещё много. Здесь оставляем Барановского – пусть с ребёнком разберётся, на все вопросы ответит. Теперь я не жалею, что Славка с нами увязался – без него было бы тяжко. Мы с тобой не смогли бы, наверное, этой девчонке в глаза смотреть. А Славка, вон, болтает, смеётся даже, выручает нас. – Михаил, застегнув крючки дублёнки, направился к двери. – Там ещё один парень был, с Бариновым, так у того лицо всмятку. Ладно, что женщина, которая опись делала, своим ходом отправилась в районную прокуратуру…

– Водилу-то задержали? Ну, того, с грузовика? – Всеволод нахлобучил шапку. – Сейчас Славку предупредим, и поехали.

– Задержали, а что толку? Оказался в дрезину пьяным, и попробуй докажи злой умысел. Как всегда, всё банально. С Колюней вместе ещё одного мужика забрали, еле живого. Эх, знать бы там, у Баринова!..

Они, перебросившись несколькими фразами с Барановским, через кухню отправились к выходу. Братья заметили, что девочка не плакала, а оживлённо болтала со смешным рыжим дядькой и даже показывала ему свои школьные тетрадки. Видимо, Слава ничего Жанночке про мать не сказал, а сама она не поняла.

– Славка её сказал, что мать в больницу забрали, – прошептал Всеволоду на ухо Михаил. – А папа, сказали, в командировку срочно уехал…

– И правильно – зачем ребёнку знать?.. – Всеволод отвернулся от обведённых мелом контуров лежащей фигуры и кровавых пятен на пластике. Но ещё страшнее было смотреть на девочку, которая испачканными в чернилах пальчиками листала свой дневник, украшенный переводными картинками, и доверчиво внимала их святой лжи.

Акимов, ругаясь, на чём свет стоит, повёз их на Литейный. Это было совсем недалеко. Михаил на сей раз не отвечал ему, молчал, как камень, и Всеволод тоже не хотел ничего говорить. Так и добрались они до «Большого Дома», поднялись на этаж, вошли в кабинет Горбовского. Там их уже ждали Захар Сысоевич с Павлом Андриановичем. Едва ли не на ходу выслушав краткий доклад, оба убежали – каждый к своему начальнику, и братья остались вдвоём.

Ни слова не говоря, Ружецкий достал из кармана письмо и положил его перед Грачёвым. Тот дёрнулся, как от удара, и молча взглянул на старшего брата; потом опустил глаза.

– Сегодня получил? – спокойным, даже скучным голосом спросил Ружецкий.

– Да, утром. А как оно к тебе попало? Не лазил же ты у меня по карманам? – слабо улыбнулся Всеволод.

– Оно в коридоре валялось, напротив двери, – Михаил тщательно разглаживал конверт. – Мы так и думали с тобой, что сегодня будет…

– Ты ничего не получал? – счёл нужным уточнить Грачёв.

– Нет, и у Тенгиза тоже пока тихо. Я ведь ему показал этот конверт сегодня, так что батоно всё знает. Он сейчас вернётся – сыновей из аэропорта встретить надо – Нодара и Гиви. Он разволновался очень, когда узнал. Но что делать – мы друг от друга ничего скрывать не можем…

В пепельнице посреди стола слабо дымились их окурки. И Всеволод собирал в одну кипу испорченные листы бумаги, бланки протоколов допросов. За окном совсем стемнело, ближайший фонарь на Литейном перегорал. Весь его прежде яркий свет сосредоточился в тускло-фиолетовом огоньке, как у кварцевой лампы. Даже из самых крохотных щёлок в кабинет полз лютый, прямо-таки космический холод.

– Не раскисай, Севка, завтра всё закончится. – Михаил положил свою тяжёлую ладонь на локоть брата. – Немного осталось, потерпи, а то на тебе лица нет. Утром передадим эстафету ОМОНу. Не дай Бог, кого-то из вершининских парней прикончат – очень уж банда опасная. А без них никак – у нас сил маловато…

– Будет ли оно для меня, это завтра? – Грачёв кисло усмехнулся, стыдясь перед братом за свою слабость. – Молодой я ещё, это и держит на земле. Ну, хоть бы немного попозже, когда их всех возьмём…

– Отдохнуть тебе нужно. – Михаил говорил непривычно мягко, даже ласково. – Поедем сейчас ко мне – и не вздумай возражать. На Кировском тебя могут ждать. – Больше брат ничего не объяснял, но Всеволод и так всё понял. – Ты на машине сегодня?

– Разумеется. – Всеволод хотел рассказать и про купленный пистолет, но решил пока подождать.

– Вот и поедем. Дело ведь не только в тебе – могут домашние пострадать. Так что тебе пока лучше находиться от них в стороне.

– Этого я больше всего боюсь, – признался Грачёв. – Но ведь и ты мне не чужой. Не нужно рисковать – я сам как-нибудь. Может, мне здесь пока остаться, на диване?

– Да заткнись ты! – Ружецкий встряхнул брата за плечи, повернул к себе лицом. И Всеволод вдруг ощутил себя маленьким мальчиком, который должен слушаться старших. Только лишь повиноваться – и всё. – Это, конечно, не близкий конец – угол Энгельса и Просвещения. Но ничего, на колёсах доберёмся быстро. Это же ясно, как дважды два – мы после этого письма тебя одного не оставим. Или у них, у бандитов, по-другому принято?

– А вот так – вспомни Кулакова и Баринова. Или сам стреляйся, или грузовиком тебя раздавят. Может, у них головы только так и варят, – предположил Грачёв. – Ты же знаешь этих ребят. И понимаешь, что они меня всё равно в покое не оставят. Ты же не сможешь всё время меня охранять…

– Давай сегодняшний день проживём, а там видно будет. Да, кстати! – Ружецкий о чём-то вспомнил. – Минц, кажется, знал о письме? Вы же с ним утром у Горбовского о чём-то таком перемолвились. Или я неправильно понял?

– Я ему в коридоре показал письмо и решил, что всё ясно. Сашку как раз Захар вызвал, когда тот мимо меня пробегал. А Минц, оказывается, сразу же после этого вызвался летать в Москву вместо Тенгиза или Гагика. Мне он объяснил, что принял смертный приговор за послание Лили Селедковой, о которой я и думать забыл. Захара Канунников попросил помочь, выделить человека. А у наших кавказцев свои обстоятельства. Нанули что-то вдруг на ревность пробило, а Ани в больнице лежит. Вот так всё и получилось.

– Я бы на месте Львовича что-нибудь поумнее придумал! – зло сказал Ружецкий. – Ну, теперь ты понимаешь, что он за фрукт? Ещё и издевается над человеком, которого действительно приговорили!

– Мне кажется, что он не так бандюков боится, как бабу хочет, – хмуро сказал Всеволод и снова вспомнил про свой пистолет. – В «Космосе» много «ночных бабочек» вьётся, вот он и решил гульнуть маленько. Он давно рвёт и мечет, и на Лильку ещё заглядывался…

– Честно сказать, даже я от него такого не ожидал! – признался Михаил. – Кем угодно считал его, только не трусом. Особенно если дела тебя касается – хотя бы в память бати… Он отлично знает, что такое пустой лист! И какой идиот станет показывать посторонним любовные письма, даже если и получит? Надо же, засела ему твоя Лилька, прямо покоя не знает! Зачем в Москву-то ехать – вот же она, блондинка, в Ленинграде! И, ты говоришь, телом торгует. Раз ты не ревнуешь, видов на неё не имеешь – флаг ему в руки и барабан на шею! – Михаил, постукивая кулаком о раскрытую ладонь, суженными глазами смотрел в окно, и словно видел там Минца. – Вот ведь избаловали мальчика – ни в чём отказа знать не хочет! Захотел бабу – и друга в опасности бросил. Я всегда говорил, что Львовичу в органах делать нечего. А ты, помнится, возражал, и Андрей Озирский тоже. Жаль, что он раненый лежит в госпитале, а то сейчас помог бы тебе тоже, не сбежал бы никуда. И Геннадий Иваныч гриппует, голова наша светлая! Как по закону подлости всё – одно к одному. Ладно, ты собирайся, а я сейчас Светке позвоню.

Ружецкий снял трубку городского аппарата. Всеволод тупо смотрел в зеркало, висящее на стене около двери, и водил по его холодной поверхности пальцем. Зеркало запотело от дыхания, и Грачёв вяло подумал о том, что дышит, возможно, последние часы. Не надо впутывать сюда Мишку, всё равно от них не отвертишься…

Всеволод скривил губы и увидел, что за сегодняшний день они выцвели. Лицо заросло щетиной, потому что забегался и забыл днём лишний раз побриться. Надо же, как сражаются бандюки и теневики за свои купюры! И какой только идиот придумал, что деньги у нас «деревянные», никому не нужные? Со своих баррикад кинулись в сберкассы все эти демороссы, позабыв о том, что советский рубль – просто фантик.

– Светка, ты не ложись пока, – сказал Михаил в трубку, боком присев на свой стол. Он зачем-то прикрыл ладонью микрофон, и брат заметил тонкую проволочку обручального кольца, гранёную запонку на манжете рубашки. – Мы с Севкой приедем. Что? Ага, сейчас выходим. Он у нас переночует, ладно? Не возражаешь? Ну и умница. Я потом тебе всё объясню. Целую, жди! – Ружецкий положил трубку. – Всё, порядок. Едем!

Михаил стал надевать дублёнку, но в это время распахнулась дверь, и влетел Тенгиз.

Ещё с порога, схватившись за косяки, он выдохнул:

– Ну? Что надумали?

– Едем с Севкой ко мне в Шувалово. Ему на Кировский сейчас нельзя. А потом, когда возьмём эту кодлу, может, и обстоятельства изменятся.

– Я с вами! – отрубил Тенгиз. – Мы должны быть все вместе в такое время. Не бойся, ночевать у тебя не буду – такси возьму.

– Батоно, может, мне доверишь? – спросил Ружецкий, надевая шапку за створкой шкафа.

– Я чего говорю, Мишико? Все вместе! – Дханинджия пытался отдышаться, но никак не мог. – Чем нас больше, тем лучше. Верно, Севка?

Грачёв понимал – брат не хочет, чтобы Тенгиз ехал с ними. Секунду подумав, Ружецкий хлопнул себя по лбу.

– Ты ребят своих довёз до дома?

– Нет, только в метро посадил. Большие уже, сами доберутся. А что?

– Да тебе тут недавно Нанули звонила! Я ещё подумал – зачем, если ты только что дома был? Она сказала, что Медея заболела, на грипп похоже. Просила тебя побыстрее приехать, а у ребёнка температура высоченная. А я тут замотался и забыл совсем…

– Медико? – Дханинджия оторопел. – Она же утром здорова была!..

– Ты же знаешь, что грипп внезапно начинается. Р-раз – и затрясло! Так что езжай домой – там ты нужнее…

Ружецкий незаметно наступил на ногу Грачёву, который сразу не сообразил, в чём дело, и удивлённо уставился на брата.

– Нанули боится, что «неотложку» вызывать придётся, в больницу ехать…

Михаил мысленно умолял Тенгиза не звонить жене и не перепроверять его слова. Похоже, внушение сработало, и батоно сдался.

– Ладно, Мишико, если так, то я пойду. Нанка ничего не просила по дороге купить? Может, в аптеку надо?

– А что ты сейчас купишь? По крайней мере, Нанули по этому поводу ничего не говорила.

– Ну, до завтра! – Дханинджия заторопился. – Вы уж поосторожнее там, ребята. Если бы не такие дела, я сейчас бы с вами поехал…

– Конечно, конечно, я всё понимаю! Они если и ждут меня, то около дома. И «хвост» проверим, не волнуйся…

– Жестоко, конечно, но что поделаешь? – Ружецкий говорил несколько смущённо, и вроде даже оправдывался. – Пять человек детей у него. Если что случится, век себя казнить буду. А так не за что бы не отвязался – я батоно Тенгиза знаю. Это тебе не Минц.

Ружецкий два раза повернул ключ в замке, вытащил его и подбросил на ладони. И в ту секунду, когда с порога взглянул в тёмный кабинет, сердце его болезненно сжалось.

– Мишка, а вдруг он действительно не понял? Ну, я Сашку имею в виду…

– Ничего, Львович свой интерес всегда понимает. Предрекаю – он далеко пойдёт. И в Лионе, в штаб-квартире Интерпола, заседать станет. А мы тут загнёмся, на мелкашке, никому не ведомые. Или сейчас рядком ляжем на кладбище – помяни моё слово.

– Да не каркай ты – и так тошно! – Грачёв шёл так быстро, что брат еле за ним поспевал. – После такого письма всё может быть. И не обязательно сегодняшним вечером – когда хочешь.

– Может, конечно, – обречённо вздохнул Ружецкий, будто моментально утратив силу и уверенность. – Но я тебя всё равно не брошу – пока живой…

* * *

Они спустились с крыльца и вышли на тёмный Литейный. Завернули за угол, на парковку, и Всеволод первый подошёл к своим «Жигулям».

– Кто поведёт? – Он достал из кармана ключи.

– Конечно, я. Ко мне же домой едем! – Михаил открыл дверцу, по-хозяйски уселся за руль, включил двигатель на прогрев.

Всеволод достал щётку, обмахнул стёкла, крышу; но движения его были вялыми. Он смотрел на машину так, словно она ему уже не принадлежала, и потому делал лишь самое необходимое.

– Ладно, давай. «Жигуль» же, считай, наш общий – отцовский.

И про себя подумал, что бандиты не оставили ему времени даже на то, чтобы сходить к нотариусу и завещать машину брату.

Прикинув, что мотор уже прогрелся, Михаил задним ходом вывел «Жигули» на Литейный и рванул к мосту. Проспект почти опустел, из переулков ползла мозглая сырость. Дома сплошной стеной стояли по обеим сторонам магистрали, из-за чего она походила на длинный коридор. Свет фар выхватывал из темноты грязные кучки снега, а впереди темнел звенящий от мороза невский простор.

Братья молчали, думая каждый о своём. Всеволод смотрел в сторону набережной Робеспьера и вспоминал весь сегодняшний день, от начала до конца. Почему-то сознание зацепилось за эпизод с Минцем. Откуда Сашка взял, что Лилия Селедкова может прислать ему письмо? Ведь она пропала сразу же, даже ни разу не позвонила. Всеволод её действительно почти забыл, а уж она-то его – и подавно.

Действительно, хорошо, что нет жены и детей. Если сейчас убьют, плакать будет особенно некому. Ну, мать, конечно, наденет траур, старшая сестра Оксана – тоже. Обе скажут, что неблагодарного сына Бог наказал за то, что в Ленинград тогда уехал. Насчёт отца они уже так сказали, так что подозрения не беспочвенные.

Что касается мамы Лары, Дарьи и Валентины Сергеевны, то тут, как говорится, «баба с возу». Они, конечно, вслух не высказывались, но Грачёв подозревал, что всё же является их конкурентом – хотя бы из-за жилплощади. И нет ни одного человека, для которого гибель Всеволода Грачёва стала бы настоящим горем, перевернувшим всю жизни. Народу на похоронах и поминках, конечно, будет много, а толку что? Оркестр сыграет, салют дадут – и забудут через неделю…

Пропетляв по сумрачным улочкам, уже за Литейным мостом, автомобиль вывернул на проспект Карла Маркса. Михаил вёл его мимо заводских корпусов Выборгской стороны, внимательно оглядывая дорогу спереди и сзади. Он был готов в любой момент, применив свою каскадёрскую выучку, бросить «Жигули» в сторону, если произойдёт то, что случилось сегодня с «рафиком», вёзшим Баринова.

Жаль, конечно, что такой важный участник аферы мёртв, и не сможет заговорить, а материалы по брокерам похищены. Но это всё равно уже не сможет помешать завтрашней операции по захвату нескольких преступных группировок. Досье Бориса Кулакова очень помогло им, и одно заменило целый шкаф второстепенных материалов. Лишь бы сейчас всё прошло благополучно – отсутствие «хвоста» позволяло надеяться на это. И всё же Ружецкий, как и его брат, не верил в шальную удачу, а потому постоянно был настороже.

Справа мелькнула часовня Сампсоньевского храма, слева – въезд на Гренадерский мост. «Жигули» резво запрыгали по трамвайным рельсам и мёрзлым колдобинам.

– Ты не находишь странным то, что нас никто не ведёт? – наконец спросил Грачёв, когда они проезжали кондитерскую фабрику и. Первый Муринский проспект. – Они от своих планов никогда не отказываются.

– Вообще-то интересно, – согласился Ружецкий. – Только ведь рано ещё выводы-то делать. Вот когда в квартиру войдём, будем удивляться. Стеличек и прочие – мастера мутить поганку.

Над их головами, по железнодорожному мосту прогрохотала электричка и остановилась у платформы станции «Ланская».

Ружецкий автоматически взглянул на часы:

– Без пяти десять. У меня будем примерно в половине одиннадцатого. Ещё и поужинать успеем.

– Неудобно всё же, – заметил Грачёв. – Мало того, что продукты по талонам, так ещё и время на меня тратить нужно. А Светлана, конечно, устала после работы…

– Неудобно на потолке спать – одеяло падает! – раздражённо ответил Ружецкий. – Чего ты разнюнился, в натуре? Светка всегда всё поймёт – она моя жена! Да и вы с ней не впервые сегодня встретитесь.

Михаил говорил с такой досадой, потому что ему и самому было жалко Светлану. И мать, бывало, говорила, особенно когда они только что поженились: «Раз взял девку, береги. И не шляйся от неё, как твой папаша! Я чуть кислоту не выпила, а потом вешалась два раза – пока с брюхом ходила. Со стыда сгорала вся, а аборт уже поздно было делать. Да и чем ты виноват, раз от кобеля такого уродился? Если бы мне знать, что Мишка женатый, разве бы я с ним сошлась когда? Думала, что осенью распишемся, и всё нормально будет. Я – деревенская, так и он, чай, не принц. В семье десять человек детей было, и мать у него какая-то косоглазая. Тоже интеллигенция! Всё культурных себе ищет. Вышла за него эта дурочка, Лариса, после двухсотой бабы, и рада. Принесёт ей заразу какую-нибудь, так наплачется ещё. Я вот боюсь, что ты, Мишка, таким же будешь. Я уж тебя попрошу – не мучай ты девок, несчастные они. Не обманывай их никогда, сынок…»

– Вот и приехали! – Ружецкий мимо павильона метро завернул на проспект Просвещения. – Видишь, окна наши светятся? Сейчас Богдан вскочит, даже если уже лёг. Так гостей любит, ты не представляешь! А потом, конечно, школу проспит, мазурик!

Грачёв из окна машины равнодушно смотрел на широкий, тёмный, заваленный снегом проспект. Фонари, как и везде, горели тускло, да ещё через один. Из метро выходили редкие пассажиры и старались как можно быстрее разбежаться по домам. Особенно плохо приходилось тем, кому нужно было ждать ещё какой-то транспорт.

Неподалёку от дома Ружецких находилась солидная стройка, на которую брат постоянно жаловался. Там стоял такой рёв и грохот, что у него начинался приступ жесточайшей головной боли, и приходилось делать уколы. Но сейчас там было тихо, только у огораживающего площадку забора работал мотор какой-то машины. Их «Жигули» с хрустом проехали по льду и песку, остановились рядом с тремя другими автомобилями.

Михаил снял зеркало и «дворники», запер машину и отдал ключи брату. Они молча направились к дому, и прошли уже метров двадцать, по-прежнему не замечая ничего подозрительного. Вокруг было даже слишком пустынно и тихо – даже для позднего времени.

Ружецкий вдруг встал, как вкопанный, и схватил брата за рукав:

– Погоди-ка…

Из-за забора стройки, оклеенного разнообразными объявлениями, вышли два высоких человека и двинулись им наперерез. А на парковке затормозил невесть откуда взявшийся жёлтый микроавтобус с затемнёнными стёклами. Колёса ещё крутились, а из иномарки уже начали выпрыгивать ловкие парни в тёмных вязаных шапочках и куртках на меху.

– Ну, всё! – Всеволод сделал шаг назад. Чуда не случилось, и белый лист не солгал. – Прости меня, Мишка, но я предупреждал…

Он был готов рыдать в голос – не со страха, а от обиды, от досады. Между забором и углом дома Ружецкого стояли уже шестеро. Руки их были, вроде, свободны, но ничего не стоило в любой момент выхватить оружие. Всеволод теперь думал только о том, как достать свой пистолет, чтобы помереть с музыкой, а не как скот на бойне.

– Тихо, не верещи! – Ружецкий осторожно оглянулся.

Пятеро других стояли сзади, и машина оказалась за их спинами.

– Что ж, ювелирно! – признал сквозь зубы Михаил. – Севка, уходим на стройку. Быстрее, через забор…

Всё произошло в какие-то секунды. Боевики, посланные по душу Грачёва, тоже не всё сделали правильно и оставили открытым наиболее важное направление. Грачёв подпрыгнул, зацепился за обледенелые доски, подтянулся и закинул ногу на забор. Как назло, он надел узкие брюки, которые здорово сковывали движения. Но всё равно, ему удалось спрыгнуть внутрь огороженного пространства, прямо на груду щебёнки, засыпанную снегом. С хрустом затопали преследователи, ринувшиеся к забору, но они опоздали. Михаил перелез тоже, и спрыгнул на ту же кучу, съехал вниз.

– Жаль, рацию не взяли – сейчас бы и забрать их всех! Да и оружие сдали. Можно было бы немного инструкцию и нарушить, раз такое дело…

– У меня есть «ствол», – тихо сказал Всеволод. – Только чтобы никому… Понял? Нелегальный. Ртутный пистолет.

– Какой? – удивился Михаил.

– Потом объясню, если выживем. Семь человек, конечно, при оптимальном раскладе положим. Только их, козлов, тут больше…

– Давай в дом, они могут за нами прыгнуть! – приказал Ружецкий и первый, перелетая через кучи мёрзлого песка, застеклённые льдом канавы, бросился к недостроенному зданию.

Всеволод побежал следом, пригнувшись, то и дело оглядываясь. Он уже достал пистолет, и потому чувствовал себя гораздо лучше.

Они успели вовремя – над забором появилась одна голова, потом – другая. Бандиты быстро переговорили между собой, всмотрелись в темноту, но никого, похоже, не увидели. Грязно выругавшись и сплюнув, они спрыгнули назад, к парковке, чтобы доложиться паханам и принять какие-то меры.

В доме из светлого кирпича, с полукруглыми окнами оказалось ещё холоднее, чем на улице. Звёздное синее небо перечерчивали балки, покрытые инеем. Лестничные марши, как в жутком сне, заканчивались пустотой. Грачёву показалось, что ему всё это снится – нужно только куснуть себя за палец и пошире открыть глаза. Но не хотелось снимать перчатки, выпускать из рук пистолет. А ресницы смёрзлись так, что широко открыть глаза было невозможно.

Ружецкий закурил, спрятав огонёк сигареты в ладонях:

– Вот это ситуация, не находишь? Как они узнали, что мы поедем сюда? Ведь «хвоста» не было – сто процентов. Подслушать нас в кабинете никто не мог. А ведь именно тогда мы решили сюда ехать – в самый последний момент…

– Я по своим методикам «хвост» искал – точно не было, – подтвердил и Грачёв. – Запишем в загадки. – Он чувствовал, что руки мёрзнут и под перчатками, и сквозь одежду проникает знобящий холод.

– Севка, надо что-то решать, – торопливо сказал Михаил. – На таком холоде мы здесь долго не продержимся. Сюда они не сунутся. Они не знают, есть ли у нас оружие и рации, но потом могут осмелеть. Понимают, что стрелять в них нельзя, но на всякий случай пока страхуются. Да, что у тебя за пистолет? Откуда?

– Каюсь – купил на толкучке. Скорее всего, именно Стеличек его и привёз. Кулаков говорил о партии оружия из Италии? Вот, и моя «волына» оттуда. Сейчас без оружия ходить не очень разумно. Может, ещё и здесь пригодится…

– Севка, ты представляешь, что тебе за это будет? – покачал головой брат. – Если выстрелишь, сесть можешь надолго. Твоё оружие не стоит на табеле, значит, незаконное.

– Мне уже не сидеть, как ты понимаешь! – беспечно махнул пистолетом Грачёв. – Хоть напоследок душеньку отведу. Чёрт, холодина какая!

Он тоже закурил. Ветер жёг руки и лицо, пальцы плохо слушались и с трудом держали зажигалку.

– Они не уйдут отсюда ни за что, пока не выполнят приказ, – продолжал Михаил, то и дело оборачиваясь в ту сторону, где стоял его дом. – Им есть, где согреться. Наверное, и жратву с горячим кофе прихватили. А то и чего покрепче. У нас положение гораздо хуже. Ещё немного, и мозги замёрзнут. В двух шагах от дома погибать – вдвойне обидно, не находишь? А вот так стоять – быстро в ледяные столбы превратимся. Мы ведь живые люди, а не пионеры-герои. Но рации нет, и помощи ждать неоткуда. Если бы до телефона добраться, называть сюда ребят…

– Не трави мою душу, – попросил Всеволод одеревеневшими губами. – Я сейчас гляну – может, где-то пробраться можно.

Он поднялся на второй этаж, выглянул через оконный проём. Отсюда открывался великолепный вид на площадку – кучи строительного мусора под белыми сверкающими сугробами, цинковые корыта с остатками раствора, напомнившие Грачёву отцовский гроб. Два башенных крана уткнулись стрелами в небо; и на рельсах играли лунные зайчики. Мороз проникал в каждую клеточку тела, и казалось, что льдинки пронизывают мышцы, останавливают кровь.

Судя по визгу снега за забором, там ходили люди. Какие именно, нетрудно было предположить – вряд ли сейчас приличные граждане полезут в тёмный страшный угол двора. Но всякое может случиться – например, кто-то выйдет гулять с собакой. В огромном жилом массиве стрелять очень рискованно – можно зацепить случайного человека. Бандитам-то на это плевать, а вот они с братом такого права не имеют…

Михаил, надвинув шапку на лоб, уселся на деревянную скамейку. Он подложил под себя полы замшевой дублёнки, спрятал кисти рук в рукава. Всеволод не мог знать, о чём сейчас думает брат. А если бы догадался, но не допустил бы… никогда…

Ружецкий сначала вспомнил о жене, которая, конечно, давно нервничает. Бегает то к окну, то к двери. Конечно, она уже и стол накрыла, выставила всё, что нашлось в доме. Света принимала гостей в любое время дня и ночи, и многие родственники этим нагло пользовались. Может быть, и Богдан не спит… Зараза, хоть бы где-нибудь в поле, на болоте их заблокировали, на другом конце города! Так нет, прямо здесь, чуть ли не у подъезда. И не позвонить отсюда ни в милицию, ни домой! Не позвать подмогу, не успокоить жену, которой и так несладко.

Вот, Светлана сидит на диване, прислушается к шуму поднимающегося лифта. Радостно вскакивает, бежит к двери. Она зажигает свет, чтобы вошедшие не споткнулись, и под потолком вспыхивает оранжевый фонарик. Становятся видны рельефные обои, полированная вешалка, четыре двери в цветных наклейках – сын разукрасил по нынешней моде. Но шаги затихают у другой двери, сосед достаёт ключи, скрывается в своей квартире – и Света снова остаётся одна.

Никогда так не щемило сердце – ни на крыше горящего дома, ни в морских глубинах. Огненный трюк кончался тем, что Михаил спрыгивал на специально растянутую сетку; и туда тоже ещё нужно было попасть, не промахнуться. На Чёрном море, когда плавал под водой, страшная тяжесть расплющивала тело – плохо рассчитали давление. Но стоять здесь, среди стылого камня, было ещё страшнее. Нужно было снова действовать, что-то предпринимать, искать хотя бы маленькую лазейку.

Для начала надо узнать, сколько там человек, как они расставлены. Интересно, нет ли среди них самих главарей, что тоже отнюдь не исключалось. Впрочем, сейчас они вряд ли будут мёрзнуть тут, как собаки – очень любят комфорт.

– Севка, ты тут пока побудь, а я поднимусь по лесам. Гляну, как дела. Не скисай раньше времени – придумаем что-нибудь. Самое главное сейчас – согреться…

– Мишка, уходи! – Грачёв схватил брата за воротник дублёнки. Каждое его движение сопровождалось резкой болью в плечах, ноги онемели, губы еле шевелились.

– Ты чего городишь? – огрызнулся тот. – Куда это я уйду?

– Они же только мне прислали лист. Я им нужен, понимаешь? Почему – не знаю! У тебя семья. Ты не имеешь права так рисковать. Хотя бы ради сына уйди! Ты нужен многим, а я – никому.

– Думаешь, что я после этого смогу сыну в глаза смотреть? – Михаил не улыбнулся даже, а оскалился, скрипнул зубами. – Жди здесь, не высовывайся. А то я тебя знаю – особенно если «волына» под рукой. С выдержкой у тебя плоховато, надо работать над собой. Чтобы ни звука, понял?

Ружецкий отошёл к стене, нащупал выступ, поставил на него ногу. Он снял перчатки и стал шарить руками на уровне своего лица в поисках следующей опоры.

Ветер ещё более усилился, и теперь от него перехватило дыхание. Он посвистывал над строением без крыши, гнал по жёсткому насту позёмку. Всеволод, сжав в кулаке конец своего шарфа, смаргивая льдинки с глаз, смотрел на замёрзший среди неземного, голубовато-льдистого пейзажа, бульдозер, сложенные груды кирпича, закляченные «башмаками» на рельсах колёса башенных кранов, громоздящиеся у забора бетонные плиты. А метель облаками носилась над стройплощадкой и напоминала Всеволоду руки младшей сестры над клавиатурой. Дарья любила играть в темноте, особенно зимой, когда с улицы в окна лился серебристый свет.

Ружецкий же был в отчаянии. Когда он взобрался на четвёртый этаж, из микроавтобуса как раз вылезли два парня в полушубках. Ещё десять таких же спокойно, уверенно патрулировали участок вокруг стройки. Каждый из них видел спину идущего впереди, так что проскочить незамеченными братья не могли. Кроме микроавтобуса, на стоянке появилась «Вольво» и гоночная «Лада» девятой модели; Михаил не знал, имеют ли они какое-то отношение к бандитам.

От метро пробирались к домам трое мужчин, спрятавших лица в шарфы. На них, разумеется, никакой надежды не было. Мирные обыватели думали только о том, как нырнуть в тёплые квартиры, а вид подозрительных молодцов около стройки заставлял их прибавлять шагу.

Михаил заметил, что за кооперативными киосками у станции метро шевелятся тени. Тщательно пересчитал всех – значит, у метро – трое, и у стройки – двенадцать как минимум. Но где гарантия, что их не больше? Так удачно скучковались в одном месте – тут бы их и взять! Вызвать Вершина с ребятами, да и подпилить ножки у этого шкафа! Но вот как это сделать? Они с Севкой в западне. Если пойти на прорыв, поднимется стрельба, и могут пострадать прохожие. Тогда и вообще амба Севке с его пистолетом…

Ружецкому показалось, что застывают уже и глазные яблоки. Он торопливо опустил веки, продолжая обдумывать возможные варианты. Было бы неплохо разделиться, и одному из них перепрыгнуть через забор, а там можно добраться до телефонной будки. Но если отправить туда Севку, его тут же пристрелят. Прорываться вдвоём, не думая о посторонних? Но бандитов здесь не меньше пятнадцати – что им один пистолет? Самому попробовать пройти, а Севку здесь пока оставить? Но тогда противник поймёт, что брат остался на площадке один. И за то время, что останется до приезда милиции, из Севки решето сделают. Пятнадцать на одного – вполне нормально. Ценой жизни братишки нельзя брать никакую банду, пусть даже самую опасную.

РРужецкий открыл глаза и облился холодным потом. Капли выступили на лбу и, замерзая, поползли по щекам. У калитки, прямо около въезда на стройку, стоял парень в длиннополой дублёнке, из-под которой высунулся короткий ствол «узи». Михаил не мог ошибиться. Израильский автомат обнаружился и у второго, который подошёл к первому прикурить. Теперь нужно было думать только о том, как спасти Севку.

Однако почтили младшенького, спору нет! Отрядили на одного целый взвод с автоматами. Теперь уже, ясно, других вариантов не будет, а то совсем хреново получится. Нельзя ни выскочить со стройки, ни прорваться к своей машине. Да им и не дадут добежать – из «узи» быстро догонят. Кроме того, ещё светятся окна, в том числе и на низких этажах, куда запросто могут залететь пули. И на золотистых шторах проступает силуэт Светланы, взволнованной долгим отсутствием мужа и деверя…

Всеволода обязательно следует вытащить. Не хватало ещё, чтобы брата пристрелили, как собаку! С его смертью оборвётся законная ветвь Грачёвых, сгинет фамилия навсегда. А Севка ещё не успел ни нормальной семьи завести, ни сыновей родить. Красивый, здоровый, совсем ещё молодой парень должен умереть только потому, что этого захотели бандиты?

Вкусите, падлы, не дождётесь. Брат ещё своим домом не пожил, всё на работе пропадал. Думал – успеется, а дело вон как повернулось. Нервы испортил, из-за чего и в личной жизни – сплошные разочарования. Вот, говорит, что никому не нужен! Наверное, имеет для этого основания. И потому жалко его до сердечной боли. Хочется доказать, что по крайней мере старшему брату он очень нужен – живым.

Ружецкий считал, что сам уже всего попробовал. Он знал и деревенскую, и городскую жизнь. Представлял себе, что такое крестьянский тяжкий труд, пожевал каскадёрский горький хлебушек. Он успел погулять с гарнизонными девчатами и пожить порядочной, крепкой семьёй. Да и болезнь проклятая – вторичная гипертония, почки ни к чёрту после обширного ожога на съёмках, несколько сотрясений мозга и даже один ушиб. И никаких перспектив впереди, потому что с Литейного вот-вот придётся уходить. Следующую медкомиссию он уже не пройдёт, особенно если случится очередное ранение. Конечно, такого оперативника в частных структурах с руками оторвут, но он-то хочет на Литейном работать! Ни одного прокола по службе за всё время, а нужно думать о рапорте – в тридцать два года. Иного выхода уже не будет.

Как ни крути, а кому-то из братьев придётся распрощаться с жизнью – двоим не спастись. Судьба дарит Михаилу шанс уйти красиво – как и его отцу. Они оба могли многое, не умели только угождать начальству и ладить с теми, кто противен. А, оказывается, именно это больше всего ценится везде, в том числе и в органах правопорядка. Захар точно горевать не станет. Вот если бы Минц погиб, тогда другое дело. А тут снимет фуражку, наденет и с облегчением вздохнёт…

Ружецкий сплюнул вниз, рукавом вытер лоб и спрыгнул обратно, на уровень бельэтажа. Всеволод тут же схватил его за рукав.

– Ну что? Где они?

– Тут такая удобная диспозиция, что грех не воспользоваться, – заговорил Ружецкий, стараясь не смотреть в горькие, как чёрный кофе, глаза младшего брата. Он не любил врать и очень страдал, когда приходилось это делать. – Надо бы сообщить нашим и собрать их тут, как грибы…

– И что? Будем прорываться?

– Мы с тобой сейчас меняемся дублёнками и шапками, чтобы тебя, в случае чего, приняли за меня. Я остаюсь здесь, а ты пытаешься добраться до телефонной будки. Она здесь недалеко – я объясню. Давай мне свой малахай, а сам переодевайся в мой.

– И что дальше? – Всеволод стал, к великой радости брата, стаскивать с себя верхнюю одежду.

– Смотри, у меня полы покороче – тебе удобней станет. Вон там, – Ружецкий указал в пространство между двумя домами, – есть будка, кажется, исправная. Только не беги к метро, где всё оцеплено. Я тебе дам номер нашего отделения – чтобы быстрее приехали, разумеется. Ты сообщишь всем – кому только сможешь. Объясни всё, как есть. Скажи, чтобы выезжали с оружием, в бронежилетах – тут минимум пятнадцать хорошо экипированных боевиков. Тебе нужно только сообщить и дать координаты – они сами сделают выводы.

– А ты? – Грачёв нахлобучил на голову Мишкину шапку, пошевелил плечами, привыкая к дублёнке.

– Ну, я тут в заборе дырку знаю, – соврал Ружецкий, боясь, что брат не поверит. – Не достанут, одним словом. На, держи свой пистолет, а я обойдусь. Твоя задача сложнее…

– А почему не ты звонить пойдёшь? – Всеволод чувствовал, что брат недоговаривает, мнётся, но не хотел злить его и терять время. – Ты же – каскадёр, тебе прыгнуть – раз плюнуть. Они вокруг забора, что ли?

Да, но ты вон там, в дальнем углу, сможешь проскочить. Если телефон сломан, вламывайся в любую квартиру. Поднимай шум, колоти в дверь, что угодно делай, только пусть наши едут скорее. Клиенты почти все здесь – грех не воспользоваться шансом.

– А Стеличек с ними? – Всеволод уже сдался, решив, что брату виднее. Да, у него сейчас действительно сложная, важная задача, и нечего ломаться.

– Точно не могу сказать, я ведь его не знаю. И эти, Иващуга с Жислиным, тоже неизвестно, где сейчас находятся. Но, оставшись без лучших своих кадров, они потеряют много, если не всё. – Михаил, освоившись в малахае брата, крепко взял того за плечи, взглянул в глаза. – Севка, слушай меня внимательно. Как только услышишь мой свист, сигай через забор, в дальнем углу, и беги к будке. Там – кусты, всякие детские горки – за ними можно укрыться. Только всё равно будь внимательней, смотри в оба. Вдруг они где-то ещё оставили своих?

– Понял. – Грачёв сунул пистолет в карман. – Говоришь, в дальнем углу?

– Да, и к будке там поближе. Мы с тобой очень похожи, различаемся только цветом волос. Но под шапками ничего не видно. А теперь иди, некогда нам рассиживаться, а то без пуль сдохнем от холода. Счастливо тебе!

Михаилу хотелось крепко обнять брата перед разлукой, но он боялся, что тот обо всём догадается. Надо изо всех сил показывать, что ничего страшного не происходит, и они скоро встретятся. Иначе Севка никуда не пойдёт, и придётся погибать обоим.

– Ну, пока, Михаил! – Всеволод хлопнул его по плечу, с усилием улыбнулся. – Ты только сам не лезь чёрту в зубы. Побудь здесь, пока помощь не придёт. На стройку вряд ли они сунутся. А если полезут, схоронись где-нибудь, ладно? Жаль, что пистолет всего один. Держись! – И Грачёв выпрыгнул в оконный проём.

Он побежал к забору, в тот угол, куда указал брат. А Михаил, застегнув малахай, глубже надвинул чужую шапку на лоб и тяжело вздохнул. Мать жалко до слёз, ведь одна остаётся. В апреле ей будет пятьдесят семь, и она уже на пенсии. Ушла день в день, наработалась за всю жизнь, устала. Она же не просто зад отсиживала, а несла большую ответственность, в том числе и за людей, за их жизни и судьбы. Теперь бы ей отдохнуть, зная, что рядом взрослый, самостоятельный сын, и внук подрастает – а вон оно как вышло!

– Прости, мам, но по-другому нельзя! – произнёс Михаил одними губами, повернувшись в ту сторону, где сейчас находилась Галина Павловна.

Вспомнил огромную комнату на Лесном проспекте, в доме конструктивистского стиля, Ту лестницу, на которой погиб отчим. Мать потом долго сидела там и гладила ступеньки, вытирая слёзы уголком чёрной кружевной косынки. А здесь, на стройке, ей и погладить будет нечего. Кто знает, как всё получится, и на каком именно месте его душа расстанется с телом?

– Мы с тобой больше не встретимся, так, чтобы поговорить, доказать свою правоту. Гад я, мамка, раз бросаю тебя. Отец тебя тоже бросил, предал, хотя не предавал больше никого и никогда. А теперь, получается, и я тоже. Оставляю одну, уже пожилую, больную, хотя очень люблю и уважаю. Но я, мамка, хочу уважать и себя, а потому сейчас пойду к воротам…

Ружецкий тяжело вздохнул, глотнул морозного воздуха и направился к выезду со стройплощадки. Бандиты увидели его и тут же среагировали, бросились навстречу. Михаил лихорадочно считал их – десять, одиннадцать. Двенадцать… И трое на той стороне. Пятнадцать их или всё же больше? Если никого не упустил, Севку сейчас во дворе не перехватят.

– Что, замёрз маленько? – спросил молодой мужчина интеллигентного вида, в дымчатых очках, с располагающей, белозубой улыбкой. И Ружецкий понял, что это и есть тот самый Иващуга Святослав Игнатьевич, о котором говорил Кулаков. – Ничего, мы тебя согреем. Я так и знал, что ты долго не выдержись. В Сочи теплее, чего уж там…

Михаил понял, что пора подавать сигнал. Не оборачиваясь, он два раза коротко свистнул. Стоящие вокруг бандиты разом вздрогнули и насторожились, но, похоже, ничего не поняли.

– Не вижу юмора, – всё тем же дружелюбным тоном произнёс Иващуга. – Во всех случаях ты проиграл. Лично ты, чего бы ни случилось завтра.

– Ещё вопрос, кто из нас проиграл. – Михаил скинул на локоть шапку брата и тряхнул волосами. – Только я не понимаю, причём здесь Сочи. Я там сроду не бывал.

Собравшиеся громко загалдели, сомкнулись вокруг Ружецкого плотным кольцом, боясь, что он выкинет какой-нибудь неожиданный финт и сумеет скрыться. К Иващуге протиснулся крепкий кривоногий мужик в полушубке, похожем на те, что носили красноармейцы во время войны.

– Вот это номер! – даже с некоторым восхищением воскликнул Иващуга. Правую руку он держал в кармане, но оружие пока не доставал. Впрочем, «стволов» было достаточно и у его подельников. – Ружецкий? Ну что ж, ты с Грачёвым одной крови. Хоть и бастард, а тоже сгодишься. Ты почему в прикиде братца?

– А ты не догадался с трёх раз? Для того чтобы вы меня за него сочли. Рано Севке умирать – это во-первых. А, во-вторых, он вам ничего плохого не сделал. Главные улики добыл я, и славой ни с кем делиться не стану.

– Ему рано, а тебе в самый раз? – рявкнул кривоногий.

Михаил сообразил, что это, скорее всего, Жислин. В отличие от симпатичного, приятного в обращении Святослава Игнатьтевича, этот тип, похожий на неандертальца, готов был не только убить Ружецкого, но и сожрать его. Двое главарей были в наличии, и это радовало. Только вот Стеличек куда-то пропал. Впрочем, Кулаков говорил, что главную роль здесь играл не он.

– Где Грачёв? – прорычал Жислин, дрожащими от бешенства руками выхватывая пистолет. – Вы же вдвоём были тут! Там, за забором отсиживается, чекист позорный?

– Как говорил Глеб Жеглов: «Дырку ты получишь от бублика, а не Грачёва! Он уже давно тю-тю. Руки у тебя коротки!» Понял?

Ружецкий поспешил в последний раз взглянуть на свои окна и увидел, что Светлана как раз отодвигает штору. Всё происходящее произойдёт прямо на её глазах – и это самое страшное.

– Ещё что-нибудь скажешь? – тихо спросил Иващуга. – Торопись, мало тебе остаётся.

– Это вы своих дружков мочите, когда они в беду попадают. А мы своих людей не бросаем. – Михаил так и смотрел на окна, а жена сверху наблюдала за ними. Только бы не выбежала, не попала под пули – а то ведь она такая! Тоже не бросает в опасности, и может закрыть собой. Не хватало ещё, чтобы и сын стал свидетелем убийства, да ещё запомнил на всю жизнь…

– Это ты здорово придумал, – похвалил Иващуга. – Как мы, сохатые, не допёрли? Но всё равно не зря прокатились – одним легашом меньше станет. И не вздумай приёмчики тут показывать. Люди от метро идут, и а пули далеко летают.

– Обожди, успеется. – Ружецкий старался тянуть время как можно дольше. Он неторопливо расстёгивал малахай. – Я не уверен, что брату понравится, если я испорчу его одежду. Не ссы кипятком – ты ждал дольше.

Михаил сбросил малахай на снег, положил на него шапку. Сейчас совершенно не чувствовал холода. Конечно, можно было попробовать отбиться, но бандитов много. Если бы пятеро – куда ни шло, а с пятнадцатью в одиночку не сладить. Даже если Севка не успел вызвать милицию, он спасён. А что ещё нужно сейчас?..

* * *

– Ну, стреляй! – Ружецкому захотелось, чтобы всё скорее кончилось. Светка пока в квартире, она еще не выскочила на лестницу. И Всеволоду, судя по всему, удалось пробраться незамеченным. – Чего ждёшь? Я молитву читать не буду. Бабка хотела научить, да я не запомнил.

– Тебе всё равно в аду гореть! – прорычал людоед Жислин. – Все вам, легашам краснозадым, там место! – И рванул из кобуры пистолет.

– Отойди, я сам его оприходую, – ровным, спокойным голосом произнёс Иващуга.

Светлана смотрела вниз и ничего не понимала. Она видела на парковке машину деверя, и мужа у забора стройплощадки. Он был почему-то без дублёнки и шапки, в тёмном джемпере, серых брюках и серой рубашке с галстуком. Михаил стоял, прислонившись спиной к доскам, а вокруг стояли какие-то мужики, все в дублёнках, и двое из них что-то говорили. Остальные молчали и не шевелились, но тоже смотрели на Мишу.

Светлана не увидела из окна, как Святослав выхватил свой пистолет, не услышала выстрела. На дуло был навинчен глушитель с пламяпоглотителем, и потому ей было трудно что-то понять. Даже стоящие у забора бандиты еле различили тихий хлопок. Какая-то компания, вышедшая из метро, спокойно, со смехом, проследовала мимо.

Ружецкий после первой пули не упал, хоть Иващуга целился под ложечку. Но, видимо, стрелял он не так хорошо, как пытался представить, и потому жертва осталась стоять. Кстати, так они ошиблись и с Сеземовым, пронеслось у Михаила. Только меня-то никто не спасёт, потому что ребята не успеют приехать…

Недостроенный дом плавал в морозной мгле, как мираж, и ветер рвал с забора клочки объявлений. По ногам Ружецкого потекла кровь, и одежда прилипла к телу. Вторая пуля обожгла желудок, третья прошла чуть левее сердца. Они нарочно, что ли, не в масть бьют? Или действительно стрелять не умеют?

– У тебя что, руки трясутся? – Ружецкий ладонью вытер окровавленные губы. – Не можешь – не берись. Дай «волыну» другому…

– Машинку! – заорал Иващуга, разом утратив все свои изысканные манеры. Тотчас же ему в руку вложили «узи», и Святослав нажал на гашетку.

На автомате глушителя не было, и пронзительный стрекот разлетелся далеко окрест. Ветер дунул сильнее, поднял позёмку, которая потом перешла в метель, и на несколько мгновений скрыла от остолбеневшей у окна Светланы то, что происходило там, внизу.

Похоже, выстрелы услышали и другие жильцы, потому что во многих окнах стали зажигаться люстры. Ружецкий подумал, что такое ощущение, наверное, испытывали побиваемые камнями. Ему казалось, что пули давно уже пригвоздили тело к забору, и потому не никак не упасть. Да и душа не может вырваться из плоти, и потому жизнь продолжается. Он ещё жив, ещё стоит у забора, упираясь в него ладонями…

Теперь стрелял и Жислин – оскалив зубы, вздёрнув губу, не помня себя от бешенства. И все остальные бандиты так увлеклись волнующим действом, что не увидели плывущих в метели автомобильных фар, похожих на маленькие луны в гало, не услышали шума моторов.

Чьи-то громкие голоса послышались на парковке, и стоящий там парень лишь успел крикнуть:

– Атанде! – После чего ему заткнули рот.

– Миша! Мишенька! – пронзительно кричала Светлана.

Не думая об опасности, она бежала по глубокому снегу – в валенках, но без пальто и шапки, проваливалась по колено в сугробы.

С визгом тормозов милицейские машины заворачивали на стоянку, перекрывали пути отхода. В свете фар по-праздничному заиграл январский снег, обрызганный красным. Точно так же красиво получалось, когда во дворе этого дома детсадовские малыши рисовали на льду узоры разноцветной водичкой…

Жильцы высовывались из окон и форточек, кое-кто выскакивал на лоджии. Они ещё до конца не понимали, что же произошло в их дворе.

– Мусора, блядва, зашухерили всё-таки!

– Залысили мы, как фраера!

Бандитам уже крутили руки, валили их на снег, пинали в бока и по ногам. Но Светлана ничего этого не видела – она склонилась над мужем, который только сейчас медленно съехал по забору в сугроб. Он ещё был жив, но смотрел как-то странно – исподлобья, и будто бы уже ничего не видел.

Обнимая и целуя раненого, Света краем глаза видела машину «скорой», пожилого врача в очках. Она чувствовала, как сильные руки трясут за плечи, но не хотела вставать на ноги, куда-то уходить, выпускать Михаила из своих объятий. А рядом бандит вырывался из рук милиционеров и истошно орал, не желая смириться с тем, что схвачен.

Светлана видела, чувствовала, что Михаил умирает, и всё-таки не желала верить в это. Она лихорадочно ощупывала его ладошками, пачкаясь в крови, и почему-то особенно ясно видела связанный ею джемпер, крест-накрест вспоротый пулями. Света не верила, что муж уйдёт, не встретившись с ней глазами в последний раз. Это было так необходимо и ему, и ей перед если не вечной, то долгой разлукой. И потому Света не давала врачам даже приблизиться к раненому, зная, что ему уже ничем не помочь, а драгоценные секунды будут упущены. И она дождалась.

Ружецкий приподнял веки, нашёл глазами жену, и уголки его запёкшихся в крови губ слабо дрогнули. Он даже увидел, каким-то невероятно ясным, пронзительным зрением, что по щекам женщины катятся прозрачные слёзы, а волосы её сияют в электрическом свете автомобильных фар. Она что-то шептала, захлёбываясь и гладя умирающего по жёстким с волосам, в которые набилась ледяная крупка.

– Мадам… Мадам, дайте же подойти! – просил врач, переживая, что тяжело раненый человек сидит без помощи на снегу.

Света не отвечала. Она жадно вглядывалась в лицо мужа, качала его на руках, как маленького.

А потом укоризненно, но ласково сказала:

– Я так долго вас ждала… Как же вы так?.. Обманули нас с Богданом…

Михаил несколько раз с бульканьем, с хрипами вздохнул, но выдохнуть уже не смог. Он хотел что-нибудь сказать жене, уже почти вдове своей на прощание, но язык его уже не слушался. Он лишь с огромным трудом пошевелил ладонью, нашёл руку Светы и слабо сжал её. А через несколько секунд она почувствовала, что пальцы мужа стали, словно резиновые, без костей, и рука его упала на окровавленный снег.

Врач моментально всё понял и сделал знак одному из милиционеров, чтобы тот увёл рыдающую вдову. Он подошёл к умершему, и руки привычно заскользили по телу. «Своеобразное лицо… Шатен, а глаза, как маслины. Впрочем, о чём я? Здесь не меньше сорока входных отверстий. Шансов не было никаких. Прошили крест-накрест, чтобы наверняка. Сколько же ему было лет? Около тридцати всего лишь, и вот уже конец…»

Никто из присутствующих не обращал внимания на Грачёва, который стоял за углом забора, в расстёгнутой дублёнке покойного брата. Он смотрел на свою одежду, аккуратно сложенную неподалёку от места расстрела, видел толпу, собравшуюся в совсем недавно пустынном дворе. Всеволод тяжело дышал, сжимая рукоятку своего пистолета, скрипел зубами от бессилия. Он хотел раскидать всех, броситься к брату, обнять его, прижать к себе. Но не двигался с места, лихорадочно обводя глазами двор, и шестым чувством чуял, что ещё не всё кончено.

Ему почему-то казалось, что новая трагедия стоит на пороге. И от того, что он не мог ничего понять, угадать, где таится беда, становилось совсем тошно. Жизнь мгновенно сделалась противна, и Всеволода замутило даже от морозного воздуха, вливающегося в лёгкие. ОМОН не потребовался, справились с этими героями самыми обычными силами из Выборгского района. Горбовский и Милорадов явно переоценили боевой дух иващугинской банды…

Внезапно от сгрудивш