Отличие российской демократии от западной можно сформулировать по двум позициям: а) меньшая степень политических свобод, б) большая степень экономических свобод. Здесь положение в п. б) призвано компенсировать некоторый негатив от того, что определено в п. а).

Меньшая, чем на Западе, степень политических свобод частично уже реализована в России существованием очень сильного института президента. В последнее время либералы-западники, несмотря на то, что некогда сами создавали этот институт, после потери власти стали призывать к его ослаблению. Эти призывы явно не на пользу России, и не стоит обращать на них внимание. Собственно, данная работа во многом создавалась для того, чтобы показать необходимость сильной власти в России и недопущения ослабления президентства. При этом представляется, что только одним сохранением существующего положения вещей ограничиваться нельзя и необходимы дополнительные меры. Например, крайне полезно введение двух моментов. 1) Введение института конституционной монархии с правом осуществлять моральное порицание бездарных правителей; 2) Увеличение срока полномочия президента России.

Увеличение экономических свобод может выражаться также как минимум в двух моментах. 1) Низкие налоги; 2) Сбалансированность прав и обязанностей у всех участников товарно-денежных отношений, что предполагает отсутствие коррупции чиновников.

Теперь разберем предлагаемые положения подробнее.

Значительные угрозы, стоящие перед Россией и углубляющиеся вследствие исключительно большой ее территориальной протяженности, требуют, чтобы власть в ней была серьезной и ответственной. Поскольку в XX в. пассионарный уровень России сильно уменьшился, то эта власть не может быть в виде тоталитаризма, на это у народа просто не хватит сил. С другой стороны, мягкая западная демократия тоже неприемлема: она есть следствие весьма низкого пассионарного уровня Запада. Собственно говоря, Запад сконструировал под свои потребности и возможности нынешнюю форму демократии и для него она пока еще весьма благоприятна, хотя наблюдаемый поток эмигрантов уже напоминает о приближающемся конце эпохи блаженства этой цивилизации. Таким образом, средний уровень пассионарного напряжения России приводит к средней по жесткости форме правления. Это можно сформулировать как ограниченную демократию, когда свобода каждого человека ограничивается национальными интересами. Между прочим, подобные ограничения имеются в странах даже с самыми мягкими формами правления, на которые постоянно ссылаются либералы. Просто в России таких ограничений должно быть больше и действовать они должны в более жестких формах, находясь в соответствии с ее самобытностью и культурно-историческими особенностями.

Закономерно мы приходим к вопросу об институте, функция которого заключается в выражении национальной самобытности страны, в конечном счете, в выражении ее индивидуальной общественной морали. Какова сущность этого института? Представляется, что наилучшим для России вариантом была бы конституционная наследуемая монархия. В последнее время голос в пользу этого института звучит все сильнее и увереннее, и думается, что не за горами тот час, когда Россия станет империей не только де-факто, но и де-юре. Действительно, это отвечало бы ее многовековой традиции, прерванной в 1917 г. Монарх, с детства воспитанный в духе ответственности за судьбу России, совершенно естественно с большим пониманием и ответственностью будет относиться к своему делу, нежели кто иной, с другой историей воспитания. А задача у монарха одна: быть моральным лидером. Опыт Японии, Великобритании, Испании и т.д., где уже много десятилетий или даже столетий успешно действует конституционная монархия, показывает ее эффективность во всех отношениях. Так, в Великобритании существование этого института позволяет несколько ограничивать лишнюю растрату пассионарности и удлинить жизнь английского этноса, как-бы стабилизируя общество через консервацию традиций, среди которых монархия (пусть даже и конституционно ограниченная) стоит на особом месте. Не менее, а может даже и более важна конституционная монархия для Японии. Этот молодой этнос в первую половину XX в. сильно бурлил. Жесткое поражение во Второй мировой войне сделало возможным ввести форму правления, промежуточную между абсолютной монархией и демократией западного типа с мягкой властью. Эта форма, средняя по жесткости, в качестве обязательного элемента в своей структуре содержит конституционно ограниченного императора, роль которого заключается не в простой охране традиций, а в гораздо большем. Японский император является «символом государства и единства народа», или, иначе говоря, моральным лидером общества. Несменяемый император как-бы с высоты птичьего полета смотрит за ситуацией в стране и следит за тем, чтобы интересы народа не нарушались. Его функция отличается от роли конституционного суда, который лишь следит за формальным исполнением занесенных на бумагу правил поведения. Монарх же смотрит за той складывающейся жизненной реальностью, которая еще не успела кристаллизоваться в виде законов. Думается, что японский народ своими результатами в экономике не в последнюю очередь обязан монархической форме правления, которая способствует стабильности в обществе. Так почему бы и России со средним уровнем пассионарности не ввести у себя что-то подобное?

Очевидно, что первоначально монарх должен быть избираем только самим народом. Такая процедура будет означать, что люди сами согласны с системой самоограничивающейся демократии, они сами устанавливают себе это ограничение.

Конституционная монархия представляет собой ограниченную границу волеизъявления народа. Если угодно, несменяемый монарх в этой конструкции символизирует моральный стержень общества и его способность не опускаться до уровня толпы обывателей.

Введение конституционной монархии ограничивает демократию на эмоциональном уровне. Этого явно недостаточно. Поэтому логичен следующий шаг. Здесь естественным представляется увеличение срока исполнения своих обязанностей президентом. В последнее время этот вопрос широко обсуждается в средствах массовой информации. Думается, российская реальность не оставляет возможностей для того, чтобы пройти мимо него. В самом деле, разве существующий срок в четыре года может считаться вполне достаточным? Ведь в России проживают около 180 народов и народностей, которые придерживаются в своей культурной традиции нормам четырех основных конфессий (православное христианство, суннитский ислам, талмудический иудаизм, буддизм различных толков) и приспособили свой быт к весьма разным природным условиям: от низменностей и возвышенностей до гор Памира, Тянь-Шаня, Урала и Кавказа; от тундры и глубокого Севера до субтропического Краснодарского края; от заболоченных районов до пустынь; от мегаполисов, таких как Москва, Санкт-Петербург, Нижний Новгород и др. до глухих деревень без газа и электричества. При этом следует учесть растянутость всей территории на 11 часовых поясов (от Сахалина до Калининградской области). Чтобы войти только в курс дела всего этого разнообразия, не говоря уже об эффективном управлении, вновь назначенному президенту потребуется около года. Внутриклановые (или, что почти то же, внутриполитические) противоречия еще больше увеличат срок вхождения президента в соответствующее «состояние сознания». Когда же, собственно, управлять, если нынешний срок его полномочий равен четырем годам? Полсрока он входит в ситуацию, а там не за горами и новые выборы, когда хочется думать не об управлении, а о предвыборной кампании с характерной для этого периода нестабильностью.

Следует подчеркнуть, что несколько меньшее количество политических свобод в России по сравнению с Западом не может выражаться в полном отказе от свобод. В частности, органы исполнительной власти в принципе должны быть сменяемы народом. Россияне это заслужили, так сказать, «заработали». Тоталитаризм приведет лишь к необходимости создания нового концентрационного лагеря на всей территории страны, где экономика не рентабельна, счастья нет и нет будущего. История СССР – тому доказательство. Страх наступить на старые грабли, думается, навсегда сделает принцип выборности власти основным в политическом устройстве России. Сейчас это страх по памяти, а потом будет страх по традиции.

Что же касается других атрибутов демократии, под которыми, после Ш. Монтескьё, обычно называют независимость судов и наличие законодательной ветви власти, то здесь мне не хочется впадать в потакание тем иллюзиям, что, будто бы это и в самом деле осуществимо в России в ближайшее время. Жизнь показывает, что, безусловно, такие институты весьма необходимы, но вот об их независимости говорить не приходится. Я имею в виду их реальную независимость – экономическую и, так сказать, физическую (боязнь за свою жизнь и жизнь своих близких). Можно лишь мечтать, стремиться к конструкции Монтескьё, понимая, что окончательно в России в ближайшие десятилетия она не осуществима.

Не столь высокий уровень политических свобод в России (как, скажем, в США) закономерен. Данный факт будет иметь место и в случае не принятия высказанных выше предложений. Например, уже в 2004 г. Кремль начал движение в сторону устранения федерализма и утверждения России как унитарного государства, введя закон о назначении руководителей субъектов Федерации. Это вполне ожидаемое и закономерное уменьшение политических свобод граждан и его логично компенсировать увеличением экономических свобод. А поскольку свобода есть возможность, то в России объективно следует ожидать увеличение экономических возможностей. Во первых, уменьшатся налоги, во вторых, произойдет постепенное подавление коррупции. А если этого не произойдет, то Россия не сможет быть Россией и как государство в перспективе перестанет существовать.

Здесь следует обратить внимание на важный момент экономических свобод – на собственность. Должна ли быть собственность абсолютной в российских условиях?

Сила собственности, если мне позволят так выразиться, не дается свыше, а есть результат договоренности различных сил, действующих в обществе, когда они входят во взаимное равновесие. Но о чем они должны договариваться между собой в первую очередь? О своей пользе. А что такое польза как не результат суммирования индивидуальных ощущений счастья, т.е. сложным образом выраженный результат учета различных, порой даже противоположных мнений относительно тех или иных вещей? Иными словами, разве польза – это не компромисс? Конечно, это компромисс, в котором нет крайностей. Но тогда и абсолютной силы собственности как одной из таких крайностей, тоже быть не должно. Абсолютная сила собственности, равно как и абсолютное ее бессилие в России порождает одно лишь несчастье. Зачем это нам? Зачем нам вариант коммунизма и зачем нам вариант капитализма эпохи 90-х годов XX в.? Это те крайности, от которых следует избавляться. Да здравствует золотая середина!

Золотая середина – это когда собственность на вещи, недвижимость (в том числе и на землю под зданиями и сооружениями), на средства производства, на финансовые инструменты имеется и может быть даже особо закреплена в Конституции. Но вот что касается пахотных земель, лесов, недр и крупных водных систем (моря, озера, реки, каналы), то здесь подход не должен быть примитивным и грубым. Надо сказать, что «земельные» законы, принятые в последние годы, вполне адекватны российской действительности и соответствуют предлагаемому здесь принципу «средней» силы собственности. В них достигнут тот компромисс, который диктуется историческим прошлым и актуальной угрозой потерять самостоятельность в своей стране вследствие скупки климатически комфортных территорий активными и обеспеченными пришельцами с юга.

Отметим, что обычно экономические свободы жестко увязывают с политическими свободами и считают, что если имеется больше одних, то будет больше и других. Здесь же предлагается противоположная направленность: уменьшение политических и увеличение экономических свобод. Возможно ли такое?

Ответ однозначен: возможно и для России даже необходимо. Ведь речь идет не об абсолютной политической несвободе и абсолютной экономической свободе. Речь идет о некоторой степени свободы и несвободы того и другого, о таком их оптимальном соотношении, чтобы Россия развивалась наилучшим для ее граждан образом. Собственно говоря, разве индивидуальность законодательств для каждого из существующих и некогда существовавших государств не есть результат установления необходимых соотношений между свободами и несвободами сообразно их истории, культуре, географии и проч.? И разве в каждом государстве не установлено свое, индивидуальное соотношение такого рода? В том то все и дело, что такая ситуация совершенно естественная, и, напротив, ненормальным следовало бы признать случаи, когда законы одного государства (находящегося в своих условиях) переписывались бы под копирку с законов другой страны, тем более находящейся в иной культуро-исторической области.

Иными словами, соотношение между свободами и несвободами различных типов всегда разные и отражают особенности того или иного государства. Так, в Канаде, Швеции, Уругвае, Саудовской Аравии, Омане люди вполне счастливы, но если в первых трех имеется выборность властей, то в последних двух она полностью отсутствует – это страны с абсолютной монархией. При этом бизнесом свободно и без боязни можно заниматься во всех этих странах.

Следует еще раз подчеркнуть, что степень жесткости власти и, как следствие, уровень политических свобод определяется не простым желанием философов, а необходимостью обеспечить стабильность в обществе и аккумулировать имеющуюся активность у каждого из граждан в единый мощный поток. Здесь важное значение имеет величина пассионарного напряжения этнической системы. Если эта величина большая и количество пассионарных людей велико, то их необходимо сдерживать, дабы они не начали употреблять свою иррациональную активность во вред окружающим и самим себе и не превратили бы все в хаос. И именно потому, что их много, здесь требуется жесткая система дисциплины. В противном случае, они выйдут из-под контроля, и тогда начнется разгул пассионарности, как это было, например, в эпоху феодальных войн в Европе, когда короли не смогли удержать феодалов в подчинении и те стали отстаивать свои права с таким рвением, что отовсюду раздавался стон народа.

Если же пассионарность мала, то жесткая система правления, призванная подавлять инициативу на местах, своим весом придавит все то, что осталось и уничтожит все жизненные формы общества. В этом случае как раз требуется не жесткая, а мягкая форма управления, которая легко позволяет проявиться даже мало активному человеку. Действительно, если реальной пассионарности нет, то для выживания требуется использовать ее остатки и сделать возможным любые формы ее проявления (разумеется, кроме человеконенавистнических).

Наконец, промежуточная величина пассионарности предполагает промежуточную степень жесткости системы управления, власти. А поскольку именно такая ситуация имеет место быть в современной России, то именно средняя по жесткости власть наиболее приемлема и полезна для нее. Мягкая власть, как это есть, например, на Западе, у нас приведет к хаосу, а тоталитарный режим уничтожит всю жизненную силу, которая в России еще осталась. В обоих случаях ситуация оказывается неустойчивой, а соответствующие принципы управления являются вредными.

Таким образом, идея ограниченной демократии в России, предлагаемая в этой работе, есть не нонсенс, а само естество, продиктованное требованием максимальной полезности. Ведь для общества объективно, и следовательно, полезно то, что диктуемо объективным раскладом обстоятельств, включающих в себя всю гамму реально действующих факторов, и в первую очередь основных, системообразующих. При этом ограниченная демократия – это реализация синтеза прозападничества и русофильства, дающая надежду на подлинную, идейную цельность всего общества, и как следствие – его успешное существование и развитие в будущем.