Мишка и Валерка устроили на Мишкиной квартире мозговой штурм. Ими уже давно было подмечено, что мозговой штурм проходит более успешно, если он подкреплен чем-нибудь вещественным — или мозговым зеленым горошком, или мозговой косточкой из борща. К этим подходящим по сути штурма ингредиентам, как правило, прилагалось большое количество хлеба, шматов «Докторской» колбасы, помидоров и доступных для сезона фруктов и овощей. Так было и на этот раз. Валерка сидел на полу в позе лотоса, перед ним на большом блюде аппетитно сверкала капельками воды огромная гроздь винограда. Мишка устроился на диване с тарелкой не меньшего масштаба, чем у товарища. Правда, наполнение ее было несколько иным: четыре зверски накромсанных огурца и напластованная, словно не кухонным ножом, а янычарским ятаганом, колбаса с хлебом.

— Но ты ведь… старик, сам понимаешь, — с большими паузами, необходимыми для уплетания винограда, говорил Валерка. — Тут надо действовать… быстро, а то вокруг много юрких персонажей шныряют. Ну хотя бы возьми Оглоблю из десятого «А»… Или — Алика Мартиросяна из одиннадцатого… Эти девчонок кадрят только так, ни одной дискотеки не пропускают. И даже в летние лагеря специально… ездят, чтобы с девчонками знакомиться. С такими товарищами, которые нам совсем… не товарищи, надо держать ухо востро.

— Кто бы спорил, — догонял друга по производительности работы челюстей Мишка. — Только как мне это сделать? Как с ней ближе познакомиться?

— Это просто… очень просто… проще некуда, — повторял Валерка, делая вид, что выковыривает виноградную косточку, застрявшую между зубов.

— Вот и мне тоже в голову ничего не приходит, — правильно истолковал его маневр Мишка. — Разве что… Да нет, впрочем, не пойдет.

— Че там не пойдет? Валяй, излагай! — махнул рукой Валерка. — На то он и мозговой штурм, чтобы всю бредятину из мозгов на ковер вытряхивать и разбираться, что к чему.

— Ну можно, например… можно подкараулить, когда она пойдет в кино, — предложил Мишка. — У кассы подслушать, на какой ряд и на какое место она возьмет билет, а потом взять билет рядом.

— Ишь ты какой шустрый! — тут же принялся критиковать идею Валерка. — Во-первых, кто будет подслушивать: тебя и меня она в лицо знает. Значит, придется рассказывать обо всем третьему лицу. У тебя есть это самое третье лицо, которому можно было бы доверять?

— Нет, — признался Мишка, — у меня есть только мое лицо и твое лицо.

— То-то и оно! — наставительно поднял палец вверх Валерка. — А, во-вторых, как известно, девушки одни в кино не ходят. Она обязательно возьмет с собой подружку или (упаси, господи) бой-френда. Если, конечно, этим бой-френдом не будешь ты, — поспешно добавил Валерка.

— Да, — помрачнел Мишка. — План, конечно, интересный, но трудновыполнимый. Здесь ты прав на все сто двадцать процентов. Ну, может быть, книжку какую-нибудь попросить у нее почитать? А там, глядишь, разговор завяжется: то да се. Потом опять же книжку возвращать нужно будет — опять предлог поговорить.

Валерка посмотрел на приятеля вытаращенными глазами и поперхнулся виноградиной.

— Ты че, «новый русский», что ли? Только что из яйца вылупившийся. У тебя, что, дома своих книжек нет? — обвел он взглядом книжные полки, густо усеявшие пространство Мишкиной комнаты. — Это будет, как из анекдота: приходит «новый русский» в книжный магазин, а ему там говорят: «Купите книжку». А он говорит: «Спасибо, у меня уже одна есть». А потом, прежде чем просить что-нибудь у Катьки, нужно знать, что это «что-то» у нее есть. А это трудно сделать, не побывав у нее в гостях. А чтобы побывать у нее в гостях, с ней нужно познакомиться.

— Железная логика, — вздохнул Мишка. — Против логики не попрешь ни на танке, ни на велосипеде. Ну а ты-то что предлагаешь? — искоса посмотрел Мишка на друга. — Сидит тут, молчит как партизан на допросе, ты-то когда влюбился — я тебе помогал!

— Ага, ага, — закивал Валерка. — Помню — предложил как бы случайно в лифте с ней столкнуться. Мы с тобой тогда часа четыре на чердаке сидели и ждали, когда она из школы придет. Пока не заснули. Я тогда себе еще здоровенную шишку набил. Просыпаюсь — вижу, что я не дома, а на каком-то пыльном чердаке. Вскочил — ну и…

— Да помню, помню, — махнул рукой Мишка и звонко хрустнул огурцом. — Потом еще выяснилось, что они в тот день на дачу уехали. Хороши бы мы были — просидели целый день на чердаке как бомжи какие!

— Ну ладно! — хрупнул Валерка последней виноградиной и разлегся на ковре сытым и довольным жизнью удавом. — Может быть, тебе ее на буксир взять?

— Чего-чего? — насторожился Мишка.

— Был такой термин, старорежимный. В советских фильмах он встречается. Это значит, что один ученик учится у другого — он ему как бы в учебе помогает, на буксир берет. Сечешь?

— Сечь-то я секу, — нахохлился Мишка, — да сдается мне, что она лучше нас с тобой, вместе взятых, учится.

— Чего-чего? — захохотал Валерка так, что ему ради сбережения содержимого желудка пришлось перевернуться на спину. — Ты что, хочешь сказать, что мы с тобой не больше, чем на два с половиной балла учимся? Хотя тут ты прав. По какому предмету ты ее можешь подтянуть? Разве что по физкультуре или по пению?

Валерка еще не знал, насколько он окажется близок к истине.

Проведя в бесплодных поисках еще полчаса, друзья решили, что со штурмом пора заканчивать — необходимо было приниматься за ликвидацию его последствий: вымыть тарелки, убрать в мусорное ведро остатки пищи. Иначе Мишкина мама, заметив, что дети опять вместо того, чтобы нормально поесть, занимались беспорядочным напихиванием в себя продуктов, за такую мозговую атаку могла надавать по мозгам.

Когда эта опасность была ликвидирована, Мишка и Валерка подхватили свои чумуданы (так они называли рюкзаки, в которых были распиханы школьные принадлежности) и, как всегда, опаздывая, помчались в музыкалку.

В дверях музыкальной школы разбежавшийся Мишка чуть не сбил с ног какую-то девчонку. Мишка едва успел подхватить ее, чтобы она не грохнулась на мраморный пол.

— Да ты куда летишь?! — раскричалась девчонка. — Гагарин, что ли?

Тут Мишка увидел, что он держит за руку Катю, а Катя узнала Мишку.

— Ой, — сказала она, — а я и не знала, что ты еще и в музыкальную школу ходишь.

— Ну да, ну я… то есть мы, хожу, то есть ходим, — Мишка вдруг вместо того, чтобы разговаривать по-человечески, стал издавать какие-то звуки, больше похожие на клекот попугая, пытавшегося повторить осмысленную речь.

— А ты тоже будешь сюда ходить? — решил перехватить инициативу Валерка.

— Пока не знаю… Нет, пожалуй, я тут ищу… — Катя вдруг замолкла, словно поняла, что сболтнула лишнее. — Ну ладно, вы, я вижу, торопитесь. Пока!

Сделав мальчишкам ручкой, она выскочила за дверь.

Мишка посмотрел на свои нехилые ладони, которыми он только что удержал от падения свое божество. Божество было, можно сказать, вот в этих самых руках и вдруг растворилось. Постепенно, словно издалека, до Мишки стал доходить смысл сказанных Катей слов. Итак, она была здесь и кого-то искала. И этот «кто-то» наверняка синеглазый брюнет из какого-нибудь одиннадцатого класса. Ну конечно, впал Мишка в черную меланхолию: мол, она тут уже с кем-то познакомилась и вот бегает за этим гадом синеглазым…

У Валерки не было времени, чтобы вникать в состояние друга. Сольфеджио уже должно было вот-вот начаться, а входить в класс последним и тем более с опозданием никакого желания не было. Преподавательница этого непростого предмета Ираида Сергеевна Морковина, как правило, оправдывала свою кличку «Ираида Мокровкина»: с учениками музыкальной школы она была строга, так что лишний раз попадаться ей на заметку не стоило. Однако, как ни торопились Мишка с Валеркой, на урок они опоздали, и, конечно, Мокровкина к ним прицепилась не хуже надоедливого июньского комара, что преследует несчастных дачников от заката до восхода солнца. В результате мокровкинских разборок пару по сольфеджио вначале схватил Мишка, а вслед за ним и Валерка…

— Нет, ну я понимаю, за что ты страдаешь, — сокрушался Валерка, когда друзья выходили из музыкальной школы. — Это у тебя любовь-мокровь, тьфу ты, то есть любовь-морковь, ну а я-то тут при чем? Нет, не зря сказал один классик: «Любовь — страшное дело, остерегайся!»

Но и на этом неприятности, увы, для друзей не закончились. Виктор Сергеевич Ёжиков решил в этот день устроить «разбор полетов». Дело началось с переклички — мероприятия, которое Виктор Сергеевич, вероятно, любил еще с незабвенных дней своей военной карьеры.

— Колпаков!

— Я! — бодро и четко ответил Валерка в том самом регистре, который любил преподаватель.

— Галкин!

— На месте, — пробурчал Мишка.

— На месте знаешь что бывает? Прыщи! Отвечать нужно коротко и энергично — я! Вот так — будто гвоздь вбил!

— Букса. Федор Букса!

— Я! — пропищал маленький худощавый веснушчатый парнишка.

— Федя, — разволновался Ёжиков до такой степени, что даже отложил геликон в сторону. — Ты ли это, Федя? Поведай, что же ты ходишь к нам, как коленчатый вал: то ты есть, то тебя нет. Нам завтра выступать на отчетном концерте музыкальной школы перед вашими родителями и всей, так сказать, общественностью города, а ты даже на репетиции не ходишь.

— Я хожу, — пискнул Федя. — Когда могу.

— А можешь ты, я смотрю, через раз.

Оркестранты засмеялись.

— Иконников! Иконников!

— Я! — просипел кто-то в задних рядах.

— Ты чего там шипишь, как змея подколодная? Как теплая газировка…

— Я… это… — хрипло пояснил кларнетист Иконников, — заболел.

— А раз заболел, чего на занятия ходишь? Бациллы распространять? Ты на кого работаешь, Иконников? На врагов? Хочешь, чтобы у нас тут весь оркестр слег?

Хотя Виктор Сергеевич и говорил строго, Иконников понимал, что Ёжиков шутит, и широко — от уха до уха — улыбнулся:

— Нет, Виктор Сергеевич, я же никуда, кроме как в кларнет, не выдыхаю.

— Ну ладно, — пробурчал Ёжиков, — только смотри там, не выдохнись совсем в свою трубочку.

Музыканты снова захихикали.

— Братков!

— Я! — пробасил альт Братков.

— Ты вот что, Братков, — попросил Виктор Сергеевич, — ты поднимись, чтобы глаза мои на тебя посмотрели. А то давненько что-то я тебя не видал.

Высокий, на полголовы, а то и на голову выше других оркестрантов, Братков поднялся из второго ряда.

— Ну как ты стоишь, Братков! — поморщился Ёжиков. — Словно забор подпираешь, который третий век уж никак рухнуть не может. Музыкант должен стоять вот так! — подскочил Ёжиков, словно на пружине. — Вот — словно струна натянутая. А ты в воздухе виснешь, как садовый шланг гофрированный.

— Исправлюсь, Виктор Сергеевич, — пообещал Братков.

— Ну, смотри у меня, — погрозил ему пальцем Виктор Сергеевич. — Так, все приготовились? Ну давайте на счет — раз — и, два — и, три — и.

В этот день оркестр, то ли из-за нагоняя, то ли из-за того, что Ёжиков разрядил атмосферу своими шуточками, играл лучше. И даже некоторые музыканты удостоились от Ёжикова похвалы. Некоторые, но не Мишка. Мишка вдруг ни с того ни с сего начинал путаться пальцами в клапанах трубы или вступал чуть позже, чем нужно, или тянул ноту, когда все уже сыграли.

— Галкин! — сверкнул очками Ёжиков. — Ты не на палке играешь! У тебя в руках труба. Она иной раз издает сильные звуки, способные перешибить даже мой геликон. Так что будь, Галкин, завтра внимательнее, а то мы не на оркестр будем похожи, а на сборище мартовских котов. Ну, разбежались до завтра. Да, — крикнул вслед мальчишкам Ёжиков, — не забудьте про парадную форму — белый верх, черный низ!