— В какой-то миг я словно очнулся, — сказал Ларри. — Перестал пялиться на автобус, увидел, что Кэти совсем измучена, и до смерти испугался за нее. Учитывая ее положение, я обязан был обеспечить ей максимальные удобства, а вместо этого как дурак поддался непонятным страхам. Опомнившись, я повел Кэти в ближайший дом — в этот самый. Поддерживал ее, говорил какую-то ласковую чепуху. Тогдашние хозяева, семья по фамилии Лестере, встретили нас, как родных. Женщина сразу начала хлопотать вокруг Кэти.

Кэтлин устроили в небольшой чистой спальне, уложили на кровать, и хозяйка принесла кувшин апельсинового сока. Заодно предложила Ларри виски, но он отказался. Кэтлин жадно пила сок, а он сидел на краю постели, держал ее руку в своей и уверял, что все будет хорошо, а в груди росло беспокойство. Когда Кэтлин уснула, он подошел к окну, выходящему на задний двор.

За невысоким забором лежало размежеванное поле, то ли пшеничное, то ли ячменное. Ларри тогда совершенно не разбирался в зерновых.

Он не сообразил, откуда взялась на поле женщина. Маленького роста, с затянутыми в узел волосами, в цветастом ситцевом платье. Она быстро шла по межевой тропинке прямо к дому, из которого наблюдал за ней Ларри, и вскоре оказалась на полосе чистой земли, разделяющей поле и двор. Уже можно было разглядеть вытянутое лицо, отмеченное первыми морщинами, но еще симпатичное. И вдруг женщина остановилась так резко, словно ее нога попала в капкан. «Как наш авто-бус», — мелькнуло в голове у Ларри. Но в отличие от автобуса женщина развернулась на сто восемьдесят градусов. О'Доннел решил, что она ждет кого-то, может, ребенок отстал. А в следующую секунду узел каштановых волос у нее на затылке взорвался и разлетелся во все стороны фейерверком костей и окровавленных прядей волос, ошметков кожи и кусков мозга, похожих на молочное желе. Ларри вскрикнул, заслонив глаза ладонью, но, когда отвел руку, увидел, что на земле нет ни тела, ни жутких клочьев, которые только что были человеческой головой. Никакого намека на то, что женщина стояла здесь и так страшно и непонятно погибла.

Ларри почувствовал, как, на спине проступил холодный пот. Видение? Он, нормальный здоровый человек, увидел галлюцинацию?! Чтобы перебороть накативший . страх, ему пришлось собрать в кулак всю выдержку. Может, это из-за жары? День выдался на удивление душным, дорожная усталость, жара, стресс — вот и появилось перед глазами нелепое марево. Марево ведь не обязательно должно быть расплывчатым. Главное, оно уже пропало и никогда больше не появится. Как дурной сон.

Ларри встряхнулся, несколько раз подряд зажмурился до боли и повернулся спиной к окну. Конечно, виновата жара, не надо было торчать на солнцепеке. Кретин! Съедят автобус, что ли?

Кэтлин спала спокойным глубоким сном, вскрик мужа не побеспокоил ее, но Ларри решил, что, оставаясь в комнате, рискует разбудить жену. Он на цыпочках прошел до двери, осторожно прикрыл ее за собой, пересек пустой коридор, не увидев хозяев, и вышел из дому. Окно спальни выходило на поля, но крыльцо — на дорогу, и Ларри сразу увидел, что автобуса нет. Около того места, где он должен был «сидеть», уже стояло несколько растерянных экскурсантов, но даже присяжным весельчакам Бейкону и Динкману не хотелось смеяться. Лейтенант выскочил со двора, задохнувшись новым испугом. Рытвина осталась на месте, следы тягача на проселке не появились, но автобус… улетел?! Что за чертовщина! Да нет же, вот следы его колес на обочине. И на дороге чуть дальше они хорошо видны. Автобус вытащили и угнали?!

Глаза капитана Йорка лезли из орбит, Том Райе хлопал губами, как рыба, бьющаяся на траве.

— Куда он делся? — бог знает в который раз выдавил из себя Динкман.

Напряжение нарастало, Ларри выругался, почему-то шепотом. И вдруг почувствовал себя малышом, потерянным в пустыне. Всего на миг, но желудок сжался в комок и захотелось бежать, бежать со всех ног.

Усилием воли он заставил себя остаться на месте. А с другой стороны улицы уже спешил к ним Барри Пиле, тот самый низкорослый мужичонка, который первым предложил свое гостеприимство. Он попросил не волноваться, объяснил, что тягач приехал быстрее, чем можно было ожидать, и сейчас автобус буксируют к станции техобслуживания, здесь, в Моухее, такой службы нет, но в ближайшем городке его приведут в порядок.

— Он был в полном порядке! — выкрикнул Том Райе.

— Да, конечно, но механик, который приехал с тягачом, установил, что какая-то важная деталь сломалась, когда автобус провалился в яму. Извините. Ремонт, конечно, за наш счет, это ведь мы не позаботились о том, чтобы вовремя привести дорогу в порядок. Тысячу извинений, сто тысяч! Но, как бы мы ни извинялись, делать нечего, придется вам подождать до завтра. Мы с удовольствием устроим всех на ночь.

Пиле явно чувствовал себя виноватым, заискивал и вызывал снисходительную жалость, глупый деревенский лопух. «Может, в качестве тягача использовали небольшую машину, — подумал Ларри, — и ее следы оказались перекрытыми следами автобусных колес. Я зря накручиваю себя». А улица снова заполнилась моухейцами, они извинялись и приглашали нежданных гостей посмотреть, какие комнаты им достанутся. Женщины гордо гарантировали чистоту постельного белья и улыбались так радушно, что сердца цвета хаки размякли. «Они нарочно растаскивают нас друг от друга, — подумал Ларри, глядя, как молодая девушка, назвавшаяся Молли Гарделл, под руку уводит Бейкона. — Поодиночке с нами легче будет справиться». Но никакой случайный жест или взгляд не подтвердил его подозрений. Местные жители были исключительно доброжелательны и сильнее экскурсантов сожалели о случившемся. Так что Ларри выругал себя за паранойю. Но не отделался от нее.

Вернувшись в дом, он увидел, что Кэтлин проснулась. Сев в постели, она жадно пила сок.

— Налей еще, — попросила, едва увидела мужа. Ларри взял со стола кувшин, машинально принюхался к напитку и уставился на него, как на отраву. В сущности, это и была отрава: из кувшина тянуло спиртным.

— Ты не слышишь запаха?

Кэти улыбнулась:

— Там капелька настойки. Для тонуса.

— Кэтлин!

Ларри выхватил у жены стакан и швырнул о стену. В следующие десять минут он выдержал грандиознейший скандал в жизни, но заставил Кэтлин подняться и одеться. В дверях комнаты топталась встревоженная хозяйка, а Ларри впервые в жизни орал на жену.

— Мы здесь ни минуты не останемся! А вы, миз, — обернулся он к хозяйке, — совсем свихнулись, если даете беременной женщине спиртное!

— Так лучше, — миссис Лестере показала в улыбке мелкие зубы. — Не трогайте ее, и с ней все будет в порядке.

— Да пошла ты! — рявкнул он.

— Ларри, как ты себя ведешь! — охнула Кэтлин.

— Лучше, чем ты и эта идиотка!

Он оттолкнул хозяйку с порога и выволок жену на улицу. Просить кого-то из деревенских, чтобы подвезли до ближайшего города, не хотелось.

— Мы выйдем на дорогу и проголосуем, — сказал Ларри. — Я помогу тебе идти. Но в этом поселке нельзя оставаться. Здесь что-то нечисто.

— Ты думал так же, Уолт, могу спорить. — О'Доннел улыбнулся. — И так же, как я шестнадцать лет назад, ты не знал, почему приветливые милые люди вызывают у тебя неприязнь и страх.

Я не ответил.

— Я доложил капитану Йорку, что ухожу, — продолжал Ларри, — и он шел с нами до окраины, спрашивая, в чем Дело, как попугай. В какую-то минуту мне показалось, что он накинется на меня и заставит остаться или хотя бы оставить Кэтлин. Но он понимал, что я намного сильнее, а ребята, которые могли бы ему помочь, сидели в моухейских гостиных, пили местный самогон и благодарили хозяев за гостеприимство. Так что Йорк всего лишь взял с меня обещание остановиться в ближайшем городке и ждать там автобуса. Решил, что легче будет обойти несколько мотелей и гостиниц, чем переубеждать сумасшедшего.

Он вернулся — к Энсонам, между прочим, — а мы с Кэтлин побрели по дороге. И за час не увидели ни одного автомобиля. Вообще никакого движения вокруг не было. Кэти, пересердившись, пошутила: мы, мол, на другой планете. А через час после того, как мы покинули Моухей, она страшно побледнела и села на землю прямо посреди дороги. Пришла моя очередь повторять: «Что случилось?» — не получая ответа.

Кэтлин била крупная дрожь, она пыталась что-то прошептать, однако губы не слушались. Ларри обхватил жену, приподнял, прижал к себе, но Кэти не реагировала на прикосновения, как и на слова. Ее дрожь перешла в судороги, охватившие все тело, с каждой секундой они усиливались. Испуганный до смерти Ларри понимал, что необходимо немедленно дать Кэти зажать что-то зубами, хотя бы ветку, пока она не прикусила себе язык — такое случается при судорогах, Ларри точно знал. Но он не решался выпустить Кэтлин, чтобы она не билась о землю. Никогда раньше с Кэти не случалось ничего подобного, и он был не готов к такому жуткому припадку. Изо рта у Кэтлин потекла струйка слюны, но она не теряла сознания и, когда ее глаза встречались с обезумевшими от ужаса глазами Ларри, как будто хотела что-то сказать.

В эту минуту до них донесся звук автомобильного мотора. Машина шла со стороны Моухея, и Ларри решился все-таки оставить жену. Он кинулся навстречу автомобилю, уже появившемуся в пределах видимости, готовый, если понадобится, грудью остановить грузовик. Но это был пикап, за рулем которого сидел Стэн Клеймен, а рядом с ним — дама средних лет. Они остановились возле Ларри, и женщина, не задавая вопросов, кинулась к Кэтлин, которая издыхающей рыбой всплескивалась на обочине дороги, и огромный живот колыхался в пугающем рваном ритме.

Стэн тоже вышел из машины, но остался возле О'Доннела. Напряженный взгляд говорил о готовности в любое мгновение схватить лейтенанта и помешать ему броситься к женщинам, но Ларри и не собирался этого делать. Миссис Гарделл, имени которой он тогда не знал, поднесла ко рту Кэтлин горлышко привезенной бутылки. Ларри не решился спросить, чем поят его жену. Не хотел знать! Он до крови прикусил губу, не слушал Стэна и смотрел только на Кэти, а в голове гудела пустота.

Двух глотков из бутылки хватило, чтобы Кэтлин успокоилась. Ее тело расслабилось, на лицо вернулся румянец. Еще глоток, еще три — и она заулыбалась. Так красиво и ласково, что сердце Ларри сжалось от нежности. А Стэн, увидев, что О'Доннел расслабился, взял его за локоть и повел в противоположную сторону. Они отошли от дороги на десяток футов, оставив женщин шептаться.

— Извини, мы чуть не опоздали, — сказал Стэн. — Но теперь все будет хорошо. Если вы останетесь в Моухее.

— Что это значит?

— Мы сами делаем виски, — признался Стэн. — Особое домашнее виски по-моухейски. И тот, кто хоть раз попробует его, уже не сможет обходиться без этого напитка. Я не вру, Ларри, ты сам видел, что происходило с твоей женой, а ведь она выпила всего чуть-чуть, причем виски было размешано в соке. Твои друзья выпили уже гораздо больше.

— Это наркотик?

— Я не знаю, как действуют наркотики. Здесь никто не употребляет подобную гадость. Но если человек, попробовавший наше виски, не сможет получить еще, он умрет быстро и, как ты сам можешь судить, мучительно. Это закон.

Ларри смотрел в спокойное лицо Клеймена, разрываясь между неверием и желанием заорать от ужаса.

— Наше виски изменяет людей, — продолжал Стэн. — Но не приносит вреда, если пить его постоянно. Мы даже детям даем понемногу, моему Рою три года, и он с удовольствием выпивает полрюмочки в день. Ты же понимаешь, собственному ребенку я бы отраву не давал.

— И всем… всем приезжим наливаете? — голос Ларри сел.

— Почти. Ты ведь пока не попробовал, верно? А то, что у твоей жены так быстро проявилась абстиненция, доказывает, что ее организм предрасположен к нашему напитку. Этим далеко не каждый отмечен. Так что если миссис О'Доннел останется в Моухее, она будет жить долго и, скорее всего, счастливо. Но если ты ее увезешь,

завтра тебе придется разговаривать с коронером. А он установит смерть от сердечного приступа или от закупорки сосуда в мозгу. И только ты будешь знать, что на самом деле ты убил ее.

Его слова звучали уверенным бредом. Если бы не припадок Кэти, так быстро прекратившийся… Стоило ей немного выпить — и пожалуйста, здоровый сияющий вид подтверждает нелепую выдумку Клеймена. Превращает бред в реальность.

Ларри оглянулся. Кэтлин, уже поднявшаяся на ноги, весело помахала ему. Она была и осталась красивее всех на свете, самой любимой, самой необходимой, и в эту секунду Ларри понял, что пойдет на что угодно, лишь бы сохранить ее улыбку. Только что он мог потерять жену навсегда, но теперь она здорова, смеется, машет и любит его. Все остальное — ерунда. Бояться нечего.

— Значит, мы не сможем уехать, — сказал он.

— Если хочешь, чтоб она жила.

— Хорошо. — Решение пришло само собой, неколебимое, как скала Рашмор. — Если жизнь моей жены зависит от вашего пойла, я буду делать все, что угодно, лишь бы она имела его в достатке. Единственное условие: мне эту дрянь не подсовывать.

— Ты сможешь ездить в Гэлтаун и покупать себе любые напитки, — улыбнулся Стэн. — И можешь быть очень полезен Моухею. Мы уже обсудили это. Только вот вряд ли ты выдержишь нашу жизнь, если не будешь пить.

— Выдержу.

Клеймен внимательно посмотрел в глаза Ларри и кивнул:

— Договорились.

— Вот так я и стал вольнонаемным, — закончил О'Доннел. — Мы вернулись в Моухей, где Кэтлин получила новую порцию «Четырех роз» — местные называют так свой самогон, потому что пьют его только из бутылок с такой этикеткой, обратил внимание? А я узнал кое-какие подробности. Первая: у многих, попадающих в Моухей, начинаются галлюцинации или ночные кошмары, а иногда и то и другое. Никто не знает, чем они обусловлены, но переживать из-за этого не стоит: достаточно сделать глоток самогона или перетерпеть три-четыре дня — и все проходит. Зато творческие задатки здесь обостряются надолго. Люди поют, сочиняют, рисуют или создают новые математические теории, а другие собирают солнечные батареи из утильсырья или магичествуют у кухонных плит — кто на что годен. Кэти, между прочим, вскоре начала великолепно готовить. Себя я проверить не смог, но подозреваю, что в пилотаже мне не было бы равных. А ты, надо понимать, пишешь?

Я мотнул головой.

— Почти. Устно сочиняю. Идеи лезут в голову пачками, это точно.

— Вот и с Риденсом то же самое. Так что он тут жив и счастлив, а если ты его заставишь уехать, ему каюк.

Я верил. Наверное, пораскинув мозгами, нашел бы, к чему придраться, но с лету все выглядело логично, и все произошедшее со мной и Джейком укладывалось в схему. «Домашнее виски» может быть на самом деле сильным наркотиком, вызывающим мгновенное привыкание. Но с любыми наркотиками можно бороться.

— А если я сдам Джейка в больницу?

— Бесполезно. Врачи не помогут, и все их анализы не выявят ничего особенного. Разве что проба на алкоголь покажет на несколько десятых промилле выше среднего опьянения. А что тут криминального? Ну, выпил человек две порции вместо одной, это не наказуемо и не смертельно. Думаешь, они не так станут рассуждать? Я прижал руку ко лбу и ничего не ответил. В голове ритмично звякал ксилофон. Еще одна чашечка коньяка не помешала бы.

— А если заявить… хотя бы в полицию?

— Мне это тоже поначалу в голову приходило, — усмехнулся Ларри. — Но что именно ты скажешь? Что Риденса насильно напоили? Что здесь есть некий особенный самогон? А все мои соседи хором отопрутся от твоих обвинений и скажут, что никогда ни тебя, ни Джейка не видели, а самогон им на грош не нужен, сухой закон, слава богу, давно отменили. И что дальше?

— «Четыре розы», надо понимать, к тому времени спрячут?

— Естественно. — По губам Ларри снова скользнула усмешка. — Мы с законом не ссоримся. Но если пожаловаться не терпится — давай. Перед тобой местный констебль.

Я смотрел в его красивое улыбающееся лицо и понимал, как он должен был чувствовать себя там, на дороге, перед молодым еще Стэном Клейменом. Но надо же, как хорошо втянулся бывший лейтенант в изуродованную моухейскую жизнь! Правду говорят — человек ко всему привыкает. И находит удовольствие в том, что когда-то казалось ужасным.

— Так все дело в самогоне?

— О чем и речь, — кивнул Ларри. — Ты знаешь, из чего делают самогон?

— Из картофеля, кажется, — я пожал плечами. — А может, еще из каких-то овощей. Или из зерна. Я никогда этим не интересовался.

— Я тоже. Но точно знаю, что в Моухее его делают только из мха. Видел мох на камнях, которые Делберт с отцом вытаскивали с поля?

У меня рот открылся сам собой.

— Я… Я видел, как он нарастает. Подумал, показалось.

— Нет. Когда здесь что-то кажется, оно выглядит гораздо страшнее, чем разросшиеся стебельки. Мох полностью реален, как камни и поле. Оно, кстати, принадлежит не Энсонам, а всей деревне. И только на этом участке земли в начале каждого месяца на камнях появляются стебельки мха. Еле заметные. Но как только они появились, надо собрать валуны в кучу. Тогда они обрастают мхом со всех сторон. Как ты видел.

Я кивнул.

— Этот мох счищают, чтобы потом перегнать в домашнее виски. Схема всегда одна и та же: собрать камни в груду, подождать два дня, счистить мох и снова разбросать камни. Улавливаешь библейский отзвук? Главное тут — не упустить время, когда надо их собрать и когда пора вернуть на место. Иначе в следующем месяце «урожая» не будет, а это верная смерть если не для всех, то для большинства. Запасы тают очень быстро, понимаешь?

— Перестань переспрашивать, я не идиот. Скажи лучше, что вы зимой делаете.

— То же, что и летом, — дернул плечом Ларри. — В январе мха пробивается не меньше, чем в июле. И для зимы и лета существует одно непреложное правило: таскать валуны надо только вручную. Не знаю, традиция это или машины могут им повредить. Проверять никто не позволит, риск слишком большой. Так что существует график очередности: в этот раз возились с камнями Энсоны, до них — Биннсы. Через месяц будут работать Маккини. Очередь не ломается и исключений нет.

— Кроме тебя.

— У меня вообще много привилегий. Разливать самогон на танцах — честь не меньшая, чем быть главным жрецом у ацтеков. Но я наравне с остальными забочусь о том, чтобы производство нашего виски не прекращалось.

— Вашей отравы.

— Отравы. Самогона. «Четырех роз». Называй как хочешь, — не стал спорить О'Доннел. — Но стоит выпить глоток, и ты жить не сможешь без этой дряни.

— Это я уже уяснил.

— Тогда переходим к заключительной части симфонии. Моховой самогон вызывает не только приятное опьянение и быстрое привыкание. Еще страшнее то, что он может полностью изменить человеческий организм. Привести к мутации на клеточном уровне. И в первую очередь это относится к коренным моухейцам. Все они мутировали буквально с рождения. Стали оборотнями. Не волками или летучими мышами, а… Черт его знает, как называется то, во что они превращаются.

— Ларри, скажи, что после зрительных галлюцинаций у меня начались слуховые! — взмолился я. — То, что я сейчас услышал, или полная галиматья, или…

— Правда, — перебил он. — Скоро убедишься.

Я плюнул на все правила хорошего тона. Прошелся до тумбочки, увидел там еще пять или шесть бутылок и вытащил крайнюю. Ага, бренди того же сорта, что мы вчера пили. Пойдет.

— Мне тоже плесни, — сказал О'Доннел.

— Только если признаешься, что взялся меня разыгрывать.

— Мне самому понадобился не один день, чтобы поверить, — ответил он. — Тогда, в восемьдесят седьмом, автобус так и не вернулся: конечно, ни в какую автомастерскую его не отвозили. Группа моухейцев, убедившись, что мы все разошлись, пустила в ход домкраты, а потом Чарли Маккини сел за руль и отогнал автобус за двести миль отсюда. Оставил где-то на безлюдном участке шоссе — двери нараспашку, в грузовом отсеке полно личных вещей, но ни одного человека рядом нет и никто ничего не видел и не слышал. «Мария Селеста» на колесах. Кому пришло бы в голову искать нас в Моухее?

Так что всю группу внесли в списки пропавших без вести, а меня тем временем тошнило от местных глюков. Один раз, помню, привиделось, что капрал Бейкон ведет меня по базе, заполненной скелетами в истлевших мундирах — и сам он был скелетом, к черепу которого прилипли склизкие пряди гнилых волос, а с них сползали на лохмотья толстые белые черви. Можно было прекратить кошмары одним стаканом «Четырех роз по-моухейски», но полной зависимости от самогона я боялся больше, чем отвратительных видений. А те, кто пил, ничем таким не страдали, И не хотели никуда ехать, пока виски было в достатке. Их переселили в дома на западной окраине, ты должен был видеть эти хибары. Они построены специально для «гостей», коренные моухейцы никогда там не жили. Но ребята были довольны убогим жильем. Они с утра начинали тянуть проклятое пойло, в клубе по вечерам набирались под завязку и были абсолютно счастливы. Капитан стал прекрасно танцевать. Динкман пел под гитару, хотя не был хорошим певцом, пока не попал сюда. А Бейкон вроде бы не отличался раньше художественным талантом, но именно он рисовал на кусках картона портреты, которые сделали бы честь Рубенсу. Да и фигурки стоящего на задних лапах медведя, слепленной Томом Райсом из детского пластилина, не постеснялся бы профессиональный скульптор.

Этот рай продолжался до первого дождя. За день до него с Кэти случился еще один припадок, сильнее первого, — и тогда она впервые мутировала. Стэн недаром говорил мне, что организм Кэтлин предрасположен к Местному самогону. Из людей, родившихся не в Моухее, мутировать могут единицы. Другие просто получают удовольствие, как обычные пьяницы или наркаши, но Кэти стала… Я никогда не называю ее мутантом или чудовищем. Она теперь моухейка — ни больше ни меньше. И, возможно, Джейк Риденс становится моухейцем как раз в эту минуту.

Может, сам Ларри и был морально подготовлен к превращению жены непонятно во что, но меня его последнее откровение оглушило.

— Так болезнь Джейка — начало мутации?!

— Да, — просто подтвердил О'Доннел. — Он тоже быстро проявил признаки избранности, поэтому с ним так носятся. Нельзя ведь своего брата отправлять жить в сарай.

— А куда делись твои бывшие братья? Я имею в виду сослуживцев.

Потоки невероятной информации водоворотами кружились у меня в голове. Ничего, переварю чуть позже, пусть он продолжает.

— Моухейцы меняют облик не так регулярно, как появляется мох, — сказал О'Доннел. — И фазы луны не имеют к этому никакого отношения. Может, найдется биологическое или биофизическое объяснение, я этого не знаю и не хочу знать, но изменения моухейцев провоцирует дождь. И тогда им надо есть. Желательно человечину.

Он без просьб выплеснул из моей кружки кофейную гущу и до краев наполнил ее бренди, сообразив, что «скорлупки» будет мало. Жидкость жгла горло, вышибала воздух из легких и захлестнула мозг, но я выпил все до дна.

— А если человечины нет, тогда… получеловечину, — продолжал Ларри. — Кого-то из своих. Во все времена считалось благородным пожертвовать жизнью одного, чтоб выжили остальные. Но, ясное дело, своих жалко. Поэтому мы здесь так рады чужакам. Даже если иногда приходится выкопать яму на дороге, чтобы остановить их машину.

— И ты ел человечину?!

— Нет, конечно. Я даже не спрашивал у Кэти, какова она на вкус.

— Ну да… — Мой мозг замедлил все процессы, я не думал, что смогу сейчас встать и побежать или хотя бы пойти. Не смогу громко закричать. Но очевидное кое-как сумел сообразить. — Ты же не пьешь «Че… (порция, рассчитанная на великана, уже дала себя знать) Четыре розы».

— Верно. Я добровольный помощник, за это меня и ценят. — В голосе Ларри не было ничего, кроме спокойной констатации факта, сдобренной чувством собственного достоинства. — Поэтому я и констебль. Не завишу от моховой настойки, могу стоять под дождем на глазах у чужаков — и останусь тем же, кем был. Могу уехать на сутки или на неделю, не волоча за собой ящик «Четырех роз», не вздрагивая при виде каждого облачка. И при этом никогда не пойду против моухейских законов. Так что я, можно сказать, незаменим. Меня точно не сожрут.

Бренди у меня в голове превратилось в ревущий темный водопад, скачущий по громадным каменным уступам.

О'Доннел поднялся и оказался нереально высоким, его плечи почему-то закрыли собой всю противоположную стену. И потащили ее за собой… Нет, это он Уходит. Идет к лестнице… Лестница тоже изменила очертания, стала вдвое уже, чем раньше, и завихлялась из стороны в сторону. Сквозь рев моего личного водопада Донесся голос Ларри, лейтенанта, констебля, специалиста по мутантам и каннибалам. Он здорово умеет врать, этот парень. Хороший вообще парень, мне ведь говорили, что он хороший…

Голос Ларри прозвучал в унисон с грохотом воды по камням, и, что именно он говорил, я не понял. Только последняя фраза ясно отдалась по всей комнате: «Ты уже отключаешься. Спи, завтра договорим». Хорошая идея!

Сам он не отключался. Не споткнулся на лестнице. Умудрился пройти точно в двери, хотя я, например, не мог их разглядеть. И хлопнул ими до ужаса громко. Шутник!

Я уснул, так и не угадав, что значил последний металлический щелчок. Стрелял Ларри в мутантов-людоедов? Или запер меня?