Парковая зона оранжереи заставила Нику с недоумением обернуться к идущим позади Соколову и Дюку. Игорь понимающе развел руками.

— Анкета! Оказывается, никто из вас не любит полдень. Это наследие многих поколений предков, которые отдыхали в сумерках и ночью, а днем ломались в каторжном труде.

Ника стояла задумавшись, точно прислушиваясь к своим ощущениям.

— Если я и люблю солнце, то утреннее или вечернее, но уж никак не полуденное. Наверное, это плохо, что мы не любим полдень.

— А что хорошего в жарище и белесом мутном небе? — Соколов машинально вытер платком лицо.

— А птицы? Они любят полдень.

— Например, совы, — пробормотал эксперт.

Ника засмеялась, а Игорь серьезно сказал:

— Какая же сова птица? Ведьма, кошка с крыльями.

Переговариваясь, они медленно шли по центральной дорожке. По обе стороны ее тянулись невысокие деревья, кустарник, а в самом низу — трава и цветы. Потолок парковой зоны светился рассеянным серо-синим светом. Это был свет сумерек или пасмурного летнего дня, когда над головой медленно плывут пышные темно-серые облака и сеют мелкий теплый дождь. Легкий освежающий ветерок шевелил листву и траву, звенели, свистели и щебетали птицы. Соколов знал, что ветер был, что называется, натуральным, а вот пение птиц — искусственным звуковым сопровождением. За растительностью, окаймлявшей дорожку, просматривались дали: зеленые луга, холмы, сколки леса, речка — все это тоже было порождением машинного моделирования пейзажа, композоники.

— А ведь парковая зона — тоже своеобразный синтетический продукт, гибрид из натуральных растений и композонной техники, — вдруг неожиданно для самого себя подумал Соколов вслух.

— Да, — с некоторым сожалением вынужден был согласиться Игорь Дюк, — это, конечно, не дикий уголок природы.

Наклоняя голову, чтобы не задеть свисающую с ветви золотистую, сладко пахнущую гроздь цветов, Ника полуобернулась.

— А я вот терпеть не могу эту дикую неухоженную природу!

— Шутите? — улыбнулся Игорь.

— Вовсе нет. — В голосе девушки послышалось упрямство. — И не только не люблю сама, но и не понимаю, как это другие могут восторгаться этой самой дикостью.

— Максимализм юности, — вполголоса философски констатировал Соколов.

Ника оглянулась на эксперта.

— Нет, это мое мироощущение, Александр Сергеевич. Зачем нам, людям, дикая природа? С ее бессмысленным кипением жизни, неосознанной жестокостью и тупой ненасытностью? Будь моя воля, я бы всю землю превратила в цветущие луга, сады и парки.

— Долой заповедники? — уточнил Игорь.

— Не знаю, Игорь. Я еще многого не знаю. Но я прекрасно помню, как нас возили в Нгоро-Нгоро. Когда мы летели обратно, все восхищались этим диким уголком природы. А я молчала. Я не могла забыть, — голос девушки дрогнул, — как стая диких собак загнала импалу и как они рвали ее еще живое тело, а антилопа привставала на колени и пыталась бежать. Нам объяснили, что собаки убивают больных и ослабевших животных. Но ведь это еще более страшно и жестоко!

Они подошли к своеобразной площадке отдыха парковой зоны. Прячась в кустарниковой нише, выгнувшись дугой, стояла полумягкая скамья-диван. Напротив на ажурном постаменте покоилась большая чаша, светящаяся тусклым жемчужным светом. Из нее била подкрашенная розовым лучом звенящая струя воды, распространяя запах влаги и свежести. Он мешался с горьковатым ароматом нежно-голубых цветов, которые крупными гроздьями свисали из зеленой с прожелтью листовой завесы. Ника подошла к чаше ближе и протянула к ней руку — ладонью вверх. Ее тотчас же покрыли бисеринки водяных брызг. Рядом остановился Игорь.

— Место для раздумий и грусти, — вполголоса сказала девушка.

— А равно отдыха от себе подобных, для одиночества и отрешенности.

— Вы сейчас похожи на идолопоклонников, — тихонько проговорил Соколов, усаживаясь на скамью.

Игорь рассмеялся и, присоединяясь к нему, спросил:

— А вам, Александр Сергеевич, никогда не хотелось сотворить себе кумира?

— Я его давно сотворил. Мой кумир — моя семья, — спокойно ответил эксперт и, оглядываясь вокруг, с едва уловимой ноткой иронии констатировал: — Прямо-таки дом отдыха, а не гиперсветовой корабль!

В глазах Игоря мелькнули насмешливые огоньки.

— Вам не нравится?

— Почему не нравится? Но не слишком ли избыточно, даже роскошно? Цветы, фонтаны, спортивные залы, светозвуковые театры в каждой каюте. — Соколов хитренько поглядывал на Дюка, ему хотелось знать, как Игорь относится к проблеме, о которой не желал думать Виктор Хельг.

— Разве океанские лайнеры, ходившие между Европой и Америкой и возившие богатых бездельников, не были комфортабельными? Пустой роскоши там было куда больше, чем на нашем корабле.

— Да, но космос не океан, а мы не бездельники!

— Вот именно, — спокойно согласился Игорь. — Мы не бездельники. Мы работаем, а поэтому нам нужен полноценный комфортный отдых. Изнуряющий тяжкий труд — удел прошлого. И несущественно, о каком труде идет речь — земном или космическом.

Ника обернулась.

— Верно, Игорь. Вы говорили о кумирах. И у меня есть свой кумир — человек. Все: и добро и зло, и жестокость и милосердие должны меряться его мерками, его любовью.

— Ника, Ника, — грустно проговорил Игорь. — Человек сложен и противоречив. Чего только не любили люди! Бои гладиаторов, религиозные таинства, эротические зрелища.

— Зачем ворошить прошлое, Игорь? Мы ведь не просто люди. Мы люди двадцать третьего века. Только от нас и больше ни от кого зависит, что мы будем любить и что ненавидеть.

На секунду воцарилась тишина, только розовая струйка воды вызванивала свою бесконечную мечтательную песенку.

— Зачем нам цепляться за прошлое? — тихо повторила Ника. — Не проще ли, раз пробил его час, дать ему умереть естественно и спокойно.

Соколов шумно вздохнул.

— Прошлое не умирает спокойно. — Он сцепил короткие сильные пальцы. — Оно кричит, бесится и судорожно цепляется за ускользающее время. И не так-то легко сбросить его иго, девочка.