Жизнь шла своим чередом. Скромная свадьба, волнения Кебы под окнами роддома остались позади. Начиналась обычная семейная жизнь.

В «педульку» Кеба уже не вернулся. Если менять жизнь – то круто. И то сказать: попробуй прокормить семью на преподавательскую зарплату. Однако от спорта далеко не ушел. Для старта дали ему полставки в Школе Олимпийского Резерва, а дальше выкручивайся, как умеешь. Он и крутился потихоньку: там секция вольной борьбы, тут самбо. Последнее время в моду вошли исконно русские боевые искусства – грех было не воспользоваться. Нельзя сказать, что деньги текли рекой. Первое время так и вовсе худо было. В общем, как у всех: то пусто, то более-менее густо.

Единственное, что серьезно омрачало семейную жизнь – это отношения Марины со свекровью. Вернее, их отсутствие. Не приняла Ирина Станиславовна невестку. И сыну не могла простить, что он ради этой вертихвостки бросил Оленьку. У Кебы так и не хватило духу рассказать старикам, что к чему. Язык не повернулся открыть правду. Те и по сей день считали, что свадьба с Оленькой расстроилась из-за Маринки: она, бесстыжая, подлегла под почти женатого мужика, да и подцепила его на старый, как мир, крючок. А от него ли беременна – поди узнай. Он-то, дурачок, поверил, а бабушка на внучку спокойно смотреть не может: всё чужие черты выискивает, чтоб невестку носом ткнуть: подкидыша принесла! А ведь Оленька такой хорошей женой Гене была бы!

Эта тема непременно поднималась вновь и вновь, стоило только старшим Кеба навестить сына. Тот дипломатично переводил разговор в другое русло, спуская на тормозах неприятные для всех воспоминания. Марина сначала относилась к этому с пониманием. Надеялась – пройдет время, и свекровь забудет так и не ставшую невесткой Оленьку. Прикипит душой к внучке – никого другого уже не захочет.

Однако время шло, Светка уже вовсю лопотала «Буся-бубуся», а бабушка по-прежнему смотрела в ее сторону с подчеркнутым подозрением. Марина не один раз поднимала перед мужем вопрос: сколько можно?! Но ничего не менялось: Гена берег нервы родителей.

Надо сказать, это был единственный повод для ссор в их семье. В остальном – тишь да гладь. Светка росла, уверенно передвигалась на «четырех точках» по небольшой их квартирке. В положенное природой время встала на ножки, засеменила, так и норовя упасть, но каким-то чудом удерживаясь в вертикальном положении. Марина разрывалась между всюду сующей любопытный нос дочерью, и хозяйством. Гена с утра до вечера пропадал то на одной, то на другой работе. Работа у мужика физическая, питаться нужно полноценно. И вообще, он большой, а большому много надо. Целыми днями она что-то парила-шкварила, затевала то блинчики, то пирожки. Раньше и не подозревала в себе тяги к кулинарии, не догадывалась об истинном своем призвании: зачем ей та школа, неужели кроме нее некому учить сопливую ребятню правильно писать слово «мировоззрение»? У Марины есть более важное занятие – доченьку растить да мужа обихаживать. Именно они для нее – весь мир. Вся вселенная без труда уместилась в маленькой однокомнатной квартирке.

* * *

Боль была невыносимой.

Кеба предал ее. Да что Кеба – ее предали все. Кеба, Маринка, Бубнов. Даже мать.

Когда разнеслась весть о женитьбе Кебы на этой сволочи, стало понятно, что к чему. Сначала-то Оля думала, что Генка ей так отомстил: дескать, ты дала моему другу, тогда я женюсь на твоей подруге. Однако когда у Маринки брюхо на нос полезло – отпали всякие сомнения: эти двое уже давно снюхались за Оленькиной спиной.

Еще совсем недавно Кеба даром не был ей нужен. Воспринимала его как кару небесную: как же, есть ведь и получше него кобельки – тот же Леха, например. Теперь, когда Генка ее предал, она вдруг поняла: никто другой ей не нужен, только он один. Бубнов – сволочь. Бегал от нее, как заправская школьница. Не мужик. Вот Кеба – тот да. И ведь весь Оленькин был – чего ей не хватало? Зачем к Лехе в штаны полезла – что она там не видела?!

А теперь Генка женился на предательнице Маринке. Два сапога пара – они оба предали Олю. Оба. Но Маринку она ненавидит, а Кебу еще больше любит, чем раньше, когда он ей с потрохами принадлежал.

Жизнь изменилась круто, повернувшись к Оленьке неласковой стороной. Еще вчера все радости мира были к ее услугам. Ну, почти все. А сегодня все иначе. Маринка из лучшей подруги превратилась во врага номер один. С Кебой все понятно: видит око, да глаз неймет. Оттого и хочется его еще больше, что недосягаем стал. И пусть она понимает природу этого явления – что это меняет?

Плюс ко всем радостям мать. Вернее, минус. Потому что отношения с нею теперь стали еще хуже. А самое невыносимое то, что мать без конца твердит, будто Ольга сама все рассказала Кебе. Оленьку это ужасно злило. Да что ж она, дура, что ли? С какой бы радости она стала с ним так откровенничать? Маринка виновата, и только она. А Оленька тут – сторона пострадавшая.

Еще вчера она была свободна от материного присмотра. Можно было не ночевать дома, не отчитываясь при этом, с кем спишь. Подразумевалось, что с Генкой, но кто это контролировал? Никто. Значит, можно было спать с кем угодно. А она так бездумно прошляпила золотые деньки. Вместо того чтобы найти кого-то для души, зачем-то за Бубновым таскалась. Как дура последняя.

Теперь же оставалось лишь вздыхать о потерянном времени. Потому что о былой свободе не приходилось даже мечтать – настолько мать прижала ее к ногтю.

Про побои и говорить нечего: Оленька до сих пор не верила, что жива осталась. До конца лета из дому не выходила – вся рожа в синяках. Чем только ее мать ни охаживала! И солдатским ремнем, и пряжкой, и шваброй. Даже утюгом пару раз приложила. Слава Богу, что не сильно – только зуб передний выбила. А то ведь и угробить могла. Ну а тряпкой по роже – это разве мордобой? Так, одна сплошная ласка.

К концу лета мать перестала бить по морде, чтоб к началу учебного года синяки сошли. Била уже только по телу – там никто не мог заметить следов. И впрямь никто: даже если бы Оленька ухитрилась выкроить для этого дела часок-другой – где найти такого «колокольчика», что соблазнился бы на ее панталоны с начесом?! Ненавистные детские трусы отправились на помойку. Вместо них мать накупила жуткие панталоны до колен, в каких только старухи ходят. Так всегда: мечтала ненавистные детские на взрослую «Недельку» поменять, а вместо этого в «Советской пятилетке» ходить пришлось. Раньше она ловко так из трусиков выскакивала, чтоб ни один «колокольчик» их не увидел. А из этих попробуй выпрыгни.

В общем, плюс на минус поменялся.

Все было плохо. Из дому разрешалось выходить только в институт. Пятиминутное опоздание каралось усиленной поркой. Все вечера дома. Даже когда матери удавалось поймать на свои увядшие прелести очередного кобелька – Оленьке приходилось сидеть дома и слушать стоны, доносящиеся из-за стены. Что можно придумать хуже этой пытки?

Оля, было, попробовала рукоблудие. Однако вместо удовольствия испытала лишь ненависть к морковке. Нет, настоящего мужика никакие имитаторы не заменят. Особенно когда на настоящий вибрирующий денег нет – не попросишь же у матери. И приходится использовать подручные средства и материалы.

Однажды так захотелось настоящего мужика понюхать, что Оленька не удержалась. Воспользовавшись особо громкими возгласами, приоткрыла дверь в спальню, сунула любопытный нос – хоть так к этому делу приобщиться, зрительно.

Лучше б она этого не делала! Мало удовольствия видеть, как твою мать залетный кобель в хвост и в гриву имеет. Когда тебя – это одно дело. А когда мать… К горлу подкатила тошнота. А Оленьке всегда казалось, что подглядывать приятно. А еще лучше – когда за тобой подглядывают.

В один момент на смену восхищению сексом пришло отвращение. Гадость какая! Мерзость. Как она могла? О чем думала? И хорошо, что приходится в «Пятилетках» ходить – дополнительная защита. Если вдруг у нее в мозгу снова сдвиг произойдет – трусы не позволят наделать глупостей.

Свято место пусто не бывает. Если от секса ее стало воротить – что-то должно было занять освободившуюся нишу. Не может человек без радости жить. Даже когда все вокруг паршиво – должна быть отдушина.

Оля об этом не думала, все пришло само. Когда мать в очередной раз врезала ей пряжкой по заднице, что-то изменилось. Боль отдалась почему-то в паху, будто не мать пряжкой, а Кеба особенно глубоко засандалил чем положено. То ли Оленька всхлипнула, то ли всхлипнуло что-то в ней. И уж совсем не в тему вспомнилась картинка, как кобелек над ее маменькой пыхтел. Что первично, что вторично – поди разгадай. Главное результат: в «Пятилетках» приятно помокрело, в паху толчками разливалось тепло: ни дать, ни взять – будто с Лехой в подъезде побаловалась.

С тех пор и пошло. Мать ее лупцует, а она удовольствие получает. Сама разобраться не могла: ведь мать колошматит со всей дури – больно же! Оно-то больно, да. Но при этом не без существенной приятности. Тогда зачем нужны кобели, если и без них можно кайф ловить? Зато насколько спокойнее. Не надо никому подмигивать, никого ловить. Мама сама все сделает. И даже не догадается об этом.

Решено. Больше никаких мужиков.

* * *

Дочь Галина Евгеньевна ненавидела.

Она ей еще во время беременности кучу неприятностей доставила: жуткий токсикоз, растяжки на животе и бедрах, подурневшее лицо. Лицо после родов отошло, а растяжки на всю жизнь остались.

После ухода Конакова ребенок стал обузой. Нужно нового мужа ловить, а тут эта мелюзга под ногами крутится. Если б не она – Галина давным-давно бы жизнь свою устроила, как сыр бы в масле кувыркалась. Но кому нужен сопливый довесок?

Искала-искала большой любви, да так и осталась одна. Упрекнуть ее в бездействии никто бы не осмелился: «Лежачий камень» – это не про нее. Но не сложилось.

Оставалось надеяться, что после Ольгиного замужества и Галина судьбу устроит. А дочь ее на всю округу ославила, дрянь безмозглая: что может быть позорнее, чем когда девку накануне свадьбы бросают?

Счастье вновь откладывалось. Мягко говоря, любовь к дочери от этого сильнее не стала. 23 года дуре, а ты пои ее, корми! Трать с трудом заработанные копейки. Ладно б те зарабатывались, как в молодости. Так ведь красота имеет обыкновение угасать. Вроде то же лицо, то же тело. Но глаза потускли от несладкого жизненного опыта, кожа на щеках да веках пообвисла. Грудь со временем в наволочку превратилась – Ольга весь сок высосала, гадина! Зато в бедрах жировые отложения плевать хотели на аэробику.

Так надеялась: даже если и не устроит судьбу после Ольгиного замужества, на старости лет удобненько на крепкой шее зятя устроится – пусть тот ее и содержит. Ан нет. Эта дура сначала нищего физрука в дом привела, а потом и вовсе брошенкой оказалась. Плакали Галины мечты о беззаботной пенсии.

А главное – из-за чего? Она ж ее в ежовых рукавицах держала! Доктор как намекнул на нимфоманию – Галина сразу просекла, чем это дочери грозит. Она ведь и сама до этого дела охочая. Иначе б с Конаковым так и осталась – в принципе, приличный был мужик. Но один мужик – это скучно. Хотелось разнообразия. Хотелось много, разного, и желательно одновременно – чтоб сравнивать по свежим следам.

Но она-то, Галина, приличная женщина. Ну да, любит разнообразие – так разве ж это плохо? Мужчины тоже разнообразие любят – и кто их за это осуждает? Все так и говорят: мужику, мол, природой положено полигамным быть.

Чушь какая! Это женщина должна быть полигамной. Ей детей рожать. Значит, должна выбрать самого-самого достойного мужика. А как его найти, не имея возможности сравнить одного с другим? Враки психологические. Все люди должны быть полигамны – от моногамии одни сплошные проблемы.

Тем не менее, Галина – порядочная женщина. То, что ее взгляды на секс чуть более свободны, чем традиционные – ни о чем не говорит. По крайней мере, до нимфоманки ей далеко. Нимфомания в ее понимании – полное беспутство. Галя соблюдает внешнюю пристойность. А нимфоманка – это та, за которой кобеля стаями бегают, и стаями же рвут на части. Фу! Непотребство какое.

Она и без предупреждений доктора Ольгу в строгости держала. Не в воспитательных целях – сугубо из-за отсутствия любви к дочери. После операции стала и вовсе третировать. Каждый день вбивала ей ремнем понятия о девичьей чести, чтоб та раньше времени не узнала вкус запретных радостей. Чтоб соблазнов у девки не было. Пусть сначала замуж выйдет, чтоб матери за нее краснеть не пришлось. А потом уж пусть себе нимфоманит сколько угодно. Это уже будет не Галина проблема, а Ольгиного мужа.

Так нет же, эта дрянь все равно умудрилась по-своему сделать. Вот и не верь в силу природы. А расплачиваться кто будет? Она что, до пенсии должна Ольгу тянуть?

Злость в ней так и клокотала. Сдерживать чувства она никогда не считала необходимым, и колотила дочь от души. Все свои неудачи в удары вкладывала. Иногда переставала себя контролировать. Однажды так утюгом Ольгу приложила, что зуб той выбила – только это ее и остановило. Новые-то зубки недешево обходятся.

Чаша переполнилась, когда с трудом подцепленный кобель «сдулся», увидев Галину обнаженной. Не впечатлили его ее увядшие прелести. Пробормотал что-то нечленораздельное, да домой засобирался. Она его и так и этак – все впустую. Облом.

То, что она редкой нынче радости лишилась – еще терпимо. Но в кошельке-то копейки на автобус остались, а что они с Ольгой завтра жрать будут?!

И такая ее злость взяла. Сколько ж можно? Почему Ольга не тревожится по этому поводу? Дура здоровая – 25 лет, уже работает, а на зарплату разве что пару окорочков в месяц купишь. Сколько можно ее кормить? Эта шалава протрахала свое счастье забесплатно, а Галя должна ее содержать?! Ну уж нет. Она свое оттрубила. Теперь Ольгина очередь. Должна же когда-то восторжествовать справедливость!

Страсти в душе улеглись. Оленька чувствовала, что переродилась. На мужиков теперь взирала сверху: мстила им за то, что от них все беды на земле. В самом деле: где женщина – там мир, где мужик – жди неприятностей.

В школе, куда она попала по распределению, за ней принялся было ухаживать преподаватель физики Андрей Сергеевич Пертухов. Именно ему довелось стать в ее глазах олицетворением мужского отродья.

Во-первых, за то, что фигурой сильно смахивал на Кебу – издалека увидишь, и сердце разрывается: Генка! Пришел, миленький! А через секунду понимаешь: никакой это не Кеба. И Олю буквально захлестывала злоба: обманул, гад!

Во-вторых, на руке Пертухова посверкивало обручальное колечко, за что Оленька его презирала: дома жена ждет, учительские копейки пересчитывая, а эта сволочь тут глазки строит!

Жизнь без мужиков оказалась куда приятнее. Никаких хлопот по выискиванию «колокольчиков», никаких тревог – как бы ни залететь, да как бы мать ни застукала. Мир и покой. Мечта: мама сама все сделает, чтоб Оленька почувствовала все прелести мира. И беременности опасаться не надо: от побоев еще никто детей не рожал. А удовольствие практически такое же. Ну, почти такое. Зато в тысячу раз пристойнее.

В дверь позвонили три раза – условный сигнал от матери. Значит, привела очередную жертву. Оля привычно спряталась на кухне, прикрыв за собою дверь. Нельзя отбивать у матери клиента, иначе завтра придется запихивать в себя пустые макароны.

Однако на сей раз что-то, видимо, пошло не так – уже через несколько минут мать позвала ее елейным голоском. Оленьке это сразу не понравилось. Проколы у матери последнее время случались все чаще – кавалеры уходили, не попрощавшись. После этого Ольге здорово доставалось: мать не сдерживала себя, лупцевала от души. Но никогда раньше она не звала дочь при клиенте. Не к добру это.

Как была, в коротком халатике, без макияжа, с волосами, забранными в хвостик, Оля несмело заглянула в комнату.

– Знакомьтесь, Артем – это моя дочь Оленька, – все тем же елейным голоском произнесла мать, отчего дочери стало нехорошо.

На кровати сидел жирный боров лет тридцати с лишним, а может и за сорок – трудно угадать возраст по заплывшему жиром лицу. Мать стояла рядом, положив руку ему на плечо. Не понять – то ли по-дружески, то ли удерживая гостя на месте.

– Отличница, между прочим! Девятый класс – совсем взрослая. Деточка, расскажи нам, что у вас в школе творится? Как Ромка Дзасохов химичке петарду под стул подложил.

И Ромка, и петарда – все это было правдой. Только Ромка учился не в девятом классе, а в восьмом, а сама Оленька была его классной руководительницей, а отличницей она и вовсе сроду не была. Мать что, в маразм впадать начала? Рановато. Однако спорить не стала, и послушно рассказала историю о том, как у химички случился инфаркт после «невинного» Ромкиного розыгрыша.

Гость слушал напряженно – как и Оленька, не понимал цели рассказа. Мать улыбалась неискренне, изображая полный восторг. А когда дочь замолчала, попросила:

– А теперь, доченька, покажи дяде Артему, что ты с учителем физкультуры сделала.

От неожиданности та едва не поперхнулась воздухом – даже прокашляться пришлось. На что это она намекает? На Кебу? Как Оля к нему в штаны влезла? Или нужно срочно выдумать какую-то историю про другого физрука?

Пауза затянулась. Мать нервно хмыкнула, извинившись за дочь:

– Не обращайте внимания, Артем, она у меня чересчур стеснительная. Да и история не слишком красивая – едва удалось замять ее без последствий. Сейчас я все улажу.

Чуть не волоком оттащив дочь на кухню, злобно зашептала в самое ухо:

– Что встала как колода?! Неужели не понятно? Иди! Сколько я могу тебя кормить?! Теперь твоя очередь. Видишь – я для него старовата. Значит, ты в самую пору. Иди!

Ольга отшатнулась в ужасе:

– Куда?!!

– Туда, дура! – мать повысила голос, не опасаясь, что ее могут услышать посторонние уши. – Не корчи из себя девственницу. Научилась, сука, ножки раздвигать – давай работай. Сколько я могу на тебя пахать?! Пришла моя очередь на твоей шее сидеть.

У Ольги в ушах бушевало сердце – как оно туда попало? То ли действительно слышала жуткие слова, то ли почудилось в пульсирующем шуме? Почудилось. Не могла мать такое предложить. Ее мама? Ее заботливая мама? Глупости. Сейчас боров уйдет, и мама привычно отшлепает ее ремнем по заднице. И все будет как всегда.

– Ну? Думаешь, он тебя вечность ждать будет?! Я свое отпахала – теперь твоя очередь передком махать. Марш в спальню! Чтоб клиент доволен был, как твой Кеба! Да панталоны сними, дура – ими только клиентов отпугивать.

Сказать, что Оленьке было стыдно – ничего не сказать. Во-первых, раньше она сама выбирала, кого осчастливить. Во-вторых, когда по обоюдному согласию – это нормально. А когда тебя родная мать заставляет подкладываться под какое-то убожество…

Однако ослушаться не могла. Однажды она сделала по-своему – и что хорошего из этого вышло? Ославилась на всю округу. Каждая встречная собака ухмыляется: дескать, бракованная, мужик перед самой свадьбой бросил. А послушалась бы маму, оставшись до свадьбы в целках – сейчас бы вся в шоколаде была. Надо слушаться. Мама плохому не научит…

Выйти из спальни оказалось еще страшнее, чем туда войти. Входила к чужому мужику. Приятного мало, но не смертельно – ничего принципиально нового боров не мог ей продемонстрировать. В конце концов, если зажмуриться и ни о чем не думать – вполне сносно. Что мать пряжкой по заднице, что незнакомый боров где-то там же – разница не велика. Удовольствия от борова никакого – одно только ощущение грязи. Но от этого же ощущения и некоторый кайф. Будто мать при посторонних грязной тряпкой по роже отхлестала.

Когда же боров ушел – стало по-настоящему страшно. Как она маме в глаза посмотрит? Она только что практически в мамином присутствии занималась непотребством. И раньше бы не абы какую неловкость испытала, а теперь, когда секс стал восприниматься абсолютной мерзостью – вообще стыд невыносимый.

На удивление, в этот вечер дочь осталась без ежевечерней порки. Когда Ольга вышла из спальни, старательно пряча от матери взгляд, угловым зрением заметила, как та радостно пересчитывает выручку.

А на следующий вечер все повторилось. Только мать уже не звонила трижды – открыла дверь своим ключом, и с порога представила дочь:

– Это Оленька. Отличница. Моя гордость. Да что там – гордость школы! Оленька, расскажи-ка нам, что новенького Ромка Дзасохов отколол?

* * *

Выходит, от нее ничего и не зависело. Что она могла поделать, кроме как послушно исполнять волю матери?

Противиться Оленька и не думала. Во-первых, мать все равно во всех смыслах сильнее. А во-вторых…

Тело быстро вспомнило радость от секса. Мозг так же быстро перестал сопротивляться удовольствию. И тем выше было удовольствие, что получала его Оленька от мамы.

Сначала с маминой подачи получала кайф с залетными кавалерами, а после их ухода – от излюбленного материного приема «мордой по роже»: за то, что Оля не могла скрыть довольной ухмылки, провожая очередного клиента.

Новая жизнь устраивала ее со всех сторон. Однако Оленька не была бы Оленькой, если бы ни проявила некоторого своеволия. Да, она вынуждена выполнять все мамины приказы. Видя ее покорность, та начала наглеть, уплотняя вечерний дочкин график: Ольге приходилось обслуживать столько клиентов, сколько матери удавалось найти. Едва лишь дочь начинала потихоньку возмущаться повышенной эксплуатацией, мама оправдывала себя тем, что денег много не бывает, и нужно работать, пока клиент косяком прет на ее якобы школьные прелести. Дескать, когда в тираж выйдешь – отдохнешь. А пока надо пахать ради их общего благополучия.

Оленька послушно пахала – в конце концов, не она ли всегда мечтала о роте солдат? Мечта сбылась, чего роптать? Но в таком случае она имеет право на некоторую личную жизнь. Может, ей бы это и в голову не пришло, если б мать не повторяла каждый день:

– Узнаю, что бесплатно кому-то дала – урою!

Раз для матери самое страшное – неоплаченный секс, Ольга именно им и будет заниматься ей в наказание. Не ради себя – исключительно ради того, чтоб почувствовать свободу.

Больше всего для этой цели годился ненавистный Пертухов. На поиски-то у Оленьки времени не было. На свидания за пределами школы – тем более: мать очень строго контролировала, не допуская опозданий. А тут все под рукой: любовник, кабинет, двадцать минут большой перемены.

Ненавистным Пертухов перестал быть на следующее же утро после первого Оленькиного клиента. На фоне борова физик казался пределом мечтаний.

И ничего, что женат – он ей нужен только в качестве любовника. Нищие женихи ей с некоторых пор даром не нужны. Если уж мечтать о муже, то о таком, чтоб вся округа завидовала. Жених, если он у Оленьки когда-нибудь появится, должен быть таким, чтоб все враз забыли ее неудачу с Кебой. Когда-нибудь он непременно объявится на горизонте.

И впрямь – объявился. Причем довольно скоро. Летом ее ученик Вова Дзюбинский потерял мать, и вместо нее на собрания стал ходить отец. Не Ален Делон, конечно, зато явно при деньгах. Скромный такой дядечка: полноватый, но в меру, в круглых очечках. Этакий постаревший «колокольчик». Оленька сразу заметила, как он на нее поглядывает. Раз есть объект – надо ангелочка из себя корчить, как когда-то перед Кебой. Коль сработало с одним – и другой попадется на крючок, куда он денется?

И пошла игра в гляделки. Поймает Оленька взгляд папаши-Дзюбинского – и тут же смущенно ресничками хлопает, к окошку отворачивается. Ей-то поморгать не трудно. Даже если прокол выйдет – она ничего не потеряет. Зато в обратном случае ее ждет настоящий успех. То-то мама порадуется!

* * *

Раньше школой, и вообще проблемами сына, занималась Алина. Теперь Алины нет, а Вовкины проблемы лишь усугубились с ее смертью.

На родительское собрание Виктор Николаевич шел с большой неохотой: единственный раз был в школе, когда Вовку в первый класс вели. В тот день, как и положено, они отправились в полном составе: папа, мама, сын, и тяжеленный букет гладиолусов, который Вовка не мог удержать в крошечной ладошке, и торжественно нес двумя руками, не видя перед собою дороги: цветы загораживали обзор, мотыляя в такт неровным детским шагам длинными стеблями с нераспустившимися бутонами.

Теперь все иначе. Вовка с головой ушел в интернет. Виктору Николаевичу приходится отдуваться за всех. И не пойти нельзя: мало того, что возраст у сына переходный, так ведь смерть матери подкосила его неокрепшую душу – до сих пор парень от беды не отошел. Виктору тоже несладко, конечно. Но он-то взрослый.

А может, ни при чем тут переходный возраст, ни при чем переживания сына? Из-за них ли отец тащится сейчас в школу? Или стоит признаться самому себе: хочется еще раз увидеть девочку-учителя в нелепо-строгом костюме, поймать на себе ее растерянный взгляд: беспомощный, трогательный. Будто именно к нему, к Виктору Николаевичу, за поддержкой обращается, почувствовав в нем опору.

Сам себя корил: рано, еще слишком рано. Алину только-только похоронили, а ведь они вместе полжизни отмахали. Рано еще о других женщинах думать. Если о женщинах – да, безусловно. Но ведь эта и не женщина вовсе, девочка еще. Бледненькая, неуверенная – как с пацанами справляется? Да никак, видимо – не зря же поддержки в Викторе искала. Эх, бедная. Съедят они ее, как пить дать съедят: дети в этом возрасте невероятно жестоки. Им бы цербера в классные руководители, а не девочку беспомощную, ранимую…

Как и в прошлый раз, Дзюбинский ловил на себе нечаянные взгляды скромницы, не научившейся еще в силу молодости прятать чувства за наносным равнодушием. Эти короткие, будто преступные, взгляды пробирали его до глубины души. Казалось, он чувствует ее чувства. Когда-то точно так же на него смотрела Алина: встретится с ним взглядом, и тут же будто убегает от него, стремительно уводя глаза в сторону. Но не удержавшись, снова и снова смотрит на него, и снова убегает, невольно краснея от осознания того, что хитрость замечена и разгадана. И, как тогда, игра в догонялки будоражила, затмевая собою все вокруг.

После собрания Виктор Николаевич остался за столом, дожидаясь, когда особо дотошные родительницы выяснят, что нужно. Когда все разошлись, он, бледнея от ужаса, предложил проводить ее домой: поздно, мол, темно совсем. Голос дрожал: последний раз провожал девушку семнадцать лет назад. Алину.

Они шли по вечерним улицам, по засыпанным шуршащими листьями тротуарам. Виктор Николаевич старательно прятал неуверенность за липовой бравадой. И улавливал дрожь в ее неуверенных ответах на его нехитрые вопросы. Она что-то говорила так тихо, что ему приходилось усиленно прислушиваться к ее голосу. А весь ее вид так и кричал: «Не мучайте меня! Вы – взрослый интересный мужчина. Я – всего лишь песчинка для вас. Но я не смогу устоять против вашего напора. Отпустите меня, не берите грех на душу. Вы поиграетесь и бросите, а я так и останусь опавшим кленовым листиком на обочине вашей жизни».

Она ли это говорила, или все это было лишь плодом его воображения? Так или иначе, но понял Дзюбинский, что без него эта наивная, светлая душа погибнет в грязном мире. Что не может, попросту не имеет он права оставить это невинное дитя без своей защиты.

Внешний вид папеньки подтвердил ее подозрения: э, да тут очень благодатная для возделывания почва. Если не полениться – результат может быть весьма недурственным. Умозаключениями Ольга не замедлила поделиться с мамочкой. А что? За спрос, как говорится, денег не берут, но, глядишь, некие дисциплинарные послабления обломятся.

Расклад оказался верен. Галина Евгеньевна организовала в вечернем расписании несколько «окон» для свиданий, и любезно позволила дочери раз в неделю брать лишний час для дополнительных занятий с Вовой Дзюбинским.

Вова на эти занятия не слишком стремился, хотя и нуждался в них. Мальчишка неглупый, точные науки хватал слету, алгебра с геометрией были ему и литературой, и музыкой, и искусством в целом. Всерьез увлекался и физикой, частенько засиживаясь в лаборатории Пертухова. А банальное правописание никак ему не давалось.

Рекомендованные учительницей русского языка дополнительные занятия Вовка регулярно прогуливал. А Оленька только того и ждала. Закрывшись в кабинете литературы, или в физической лаборатории, они с Пертуховым плодотворно проводили отведенный Галиной Евгеньевной час.

* * *

Она с трудом находила ответ на простейший вопрос: какая часть ее двойной, нет, тройной жизни нравилась ей больше?

Скучнее всего было развлекать Дзюбинского: роль недотроги надоела давным-давно, жалко было терять столько времени на бестолковые прогулки и пустую болтовню о высоком. Он даже стихи ей читал! Как же, она ведь литературу детям преподает, значит, от поэзии должна тащиться.

Идиот! Тащиться Оленьку могут заставить разве что грубые ласки. Очень грубые.

Тем не менее, эта часть ее многоликой жизни была очень важна. В конце безрадостного туннеля ее ждала торжественная смена фамилии, а значит, статуса. Ради этого она вытерпит и прогулки под луной, и дурацкие стихи, которые ей в школе надоели до оскомины. Даже неловкие объятия и поцелуи в щечку потерпит.

Другая часть радовала не только «физикой тела», но и тайной: об этом знали лишь они с Пертуховым. Андрюша был весьма недурен во всех отношениях, но не больше: половым гигантом не назовешь. А хуже всего, что тот никогда не мог сразу приступить к делу. Ему непременно нужно было поговорить о жизни, обсосать косточки коллегам. Даже если говорить было не о чем, он старательно искал тему для разговора, будто ему было неловко просто так стащить с Оленьки трусы. Дорогие, между прочим! Ненавистные «Пятилетки» отправились в мусорку, едва она обслужила первого клиента.

В общем, Андрей был вполне неплох, но не более. Пожалуй, единственное, чем ее так радовала эта часть жизни – тайна. Ее тайна от матери. Сознание того, что мать бы ее удавила, если бы догадалась, что каждую неделю целый час Оленьку бесплатно приходует какой-то там нищий учитель. Одно это придавало их с Пертуховым роману той же остроты, что и незабываемое приключение с Бубновым.

Третья часть была уже сплошной тайной. Причем не для матери, а для самой Оленьки. И это было восхитительно! Никогда нельзя было предугадать, какой сюрприз ждет ее на сей раз. Бывало, ее постигало полное разочарование, но редко. Радостей случалось больше.

Самое чудесное – дома никто не ждал от нее бестолковых разговоров. Поцелуи тоже никого не интересовали. Время – деньги. В прямом смысле. График расписан поминутно: между клиентами десять минут на умыться-отдохнуть, и снова за работу. Денег много не бывает, как говорит мама. Телесной радости – тоже. Это уже Ольгин девиз.

Едва за последним клиентом закрывалась дверь – и мать давала выход скопившейся злости: за собственную невостребованность, за то, что дочь мало того что слишком громко выражала клиенту восторги, но и после его ухода не могла скрыть довольную ухмылку. Но теперь Оленьке ее гнев только в радость. Обожравшись торта, хочется солененького. Так и ей – после целого вечера секса мать привносила немного перчика в Ольгину идиллию: и тряпкой по морде бывает приятно, если вовремя.

Никто не спрашивал ее, счастлива ли она. Жаль. Впервые в жизни она могла бы уверенно сказать: «Да!»

Даже предательство Маринки забылось. Вернее, перестало восприниматься так остро. Что ж, Оля проиграла – бывает и такое. Маринкина подлость ее в чем-то даже восхищала: высокий класс, вот у кого учиться нужно! Если подвернется оказия – Оленька тоже кому-нибудь козу подстроит.

Нет в мире большей радости, чем чужие слезы. Даже если это слезы собственной матери. Чем той больнее, тем слаще дочери: мало она унижений натерпелась? Мало ее до сих пор грязной тряпкой по роже охаживают? Она же научилась удовольствие от этого получать. Значит, и мать сможет. Выходит, Оля ей только помогает познать новые радости – старых-то уже не будет.

Она мстила матери ежедневно. Но беззлобно. Скорее мелко пакостила, чем мстила по-настоящему. Маму Оленька любила. Теперь, кажется, еще сильнее, чем раньше.

Да и как ее не любить? Если нужна Оленька в этом мире кому-нибудь по-настоящему, так только маме. Все эти кобели… Даже Дзюбинскому она на фиг не нужна! Он любит не ее, а свою мечту. Придумал себе Высокий Идеал, и добросовестно ему поклоняется, даже не пытаясь понять Ольгину душу.

Интересно, как бы он отреагировал, если бы узнал о ее маленьких тайнах? Наверняка бы не обрадовался. Эх, ну что за жизнь ее ожидает под его фамилией? Тоска. Никаких неожиданностей, никаких силовых приемчиков. Кофе в постель по утрам, а потом до ночи одна сплошная поэзия. А перед сном, небось, отымеет ее скромненько, чтоб не ранить ее тонкую душевную организацию. Да и то пару раз в неделю, чтоб не особо докучать своими домогательствами.

На кой черт ей такие «прелести»?! Зачем менять лучшее на хорошее? Разве может быть что-то лучше того, что окружает ее сейчас? Не жизнь, а малина: море секса – грубого, грязного, как она любит. И ежедневно завершающим аккордом «тряпкой по роже». Ух! Это, пожалуй, самая интимная нотка в их с матерью отношениях. Когда ни от кого не нужно скрываться, можно быть самими собой. Мать не играет слащаво-ласковую квочку, жертвующую дочерью-школьницей ради удовольствия постороннего кобеля. Оленьке не нужно прятать кайф под маской отрешенности. Ее тряпкой по роже – а она сыто улыбается, зная, что эта ее сытость лишь еще больше разозлит мать. И в данном случае улыбается не для того, чтобы сделать матери больнее, а вполне искренне, от души. Тем самым причиняя маме еще большие страдания.

Казалось бы – не придумать большего унижения, чем это материно «тряпкой по морде». Но какое же тут унижение, если мать лишь подчеркивает этим собственное бессилие и зависть? Нет, это самый настоящий кайф. Унижение Ольга испытала лишь однажды, когда мама уговаривала Кебу жениться, а на следующий день признать брак недействительным. Вот это было настоящее унижение! И при этом еще оба несли абсолютную чушь, будто Оленька сама рассказала Кебе про великолепный загул с Лёхой.

Кебу Оленька теперь ненавидела. Она ведь уже считала себя замужней дамой. Но не это главное. Слишком больно было осознавать, как подхихикивают над ней несостоявшиеся гости да соседи. Ей-то, может, и самой этот Кеба даром не нужен – куда там, Ален Делон недоделанный! Но все ведь думают, что это он ее бросил, а не она его!

Хуже всего то, что это правда. Не Оленька его бросила – он ее. Сволочь. И ради кого?!! Курам на смех – ради идиотки Маринки. Та-то дура известная, а на дураков обижаться глупо. Прощения Маринка, конечно, не заслуживает – потому что все равно сволочь. Как только она умудрилась под Кебу подлечь? Вот тебе и дура. Никому ж до него не давала, только Арнольдику. Даже Чернышева умудрилась в армию проводить, оставшись целкой. Таких дур поискать. Еще убивалась: ах, почему же он ко мне не пришел? А на хрена ты ему нужна?! Что можешь дать ему ты, целка?

И вдруг эта дура отбила у Оленьки мужа. Почти мужа. Как только ума хватило? Хотя… Какой там ум? Наверняка Генкина работа. Тот кобель знатный, ни одной юбки не пропустит. Если кто и заслуживает Олиной ненависти, так это Кеба. Ничего, жизнь – она длинная. Когда-нибудь их дорожки наверняка пересекутся, и тогда… Тогда будут плакать и Маринка, и Кеба.

А Оленька пока замуж выйдет. И хорошо, что с Кебой не сложилось – зачем ей эта голь перекатная? Дзюбинский, конечно, сильно проигрывает ему чисто внешне, зато в плане финансового благополучия не на один порядок выше: квартирка нехилая, навороченная машина, собственная фирма. На счету в банке наверняка пусть не миллионы, так пара-тройка сотен тысяч баксов пылится. Вот он, выигрышный Ольгин билетик.

Но страшно подумать, какая скука ожидает ее в его нехилой квартирке. Надо будет что-то такое придумать, чтоб почаще отлучаться из дому. Семейный бизнес они не забросят. Зачем пускать под нож курицу, несущую золотые яйца? В конце концов, Дзюбинский тоже собственную фирму имеет – чем Оленька хуже?

Заодно и с мамочкой будут видеться почаще. Фактически ничего не изменится кроме того, что Оленька поменяет фамилию и заканчивать прием клиентов станет немного раньше – чтоб не вызывать у мужа подозрений поздними возвращениями. Тогда ее не будут раздражать его скромные интимные претензии – сыта будет клиентами. И всем хорошо.

Хотя если честно, Оленьке хотелось бы и после свадьбы жить с мамой. Прошли те времена, когда она не могла дождаться свадьбы и официально свалить к Генке. После того, как он ее бросил, между матерью и дочерью будто наладился контакт, которого раньше не было. До этого Оленька ее безумно боялась. Тогда между ними была одна сплошная ненависть: Ольга мешала матери жить своей жизнью, за что мать жестоко на ней отыгрывалась.

Теперь они стали нужны друг другу, как воздух. Без Оленьки мать бы сейчас выглядела не лучше, чем дворничиха. А Оленька без нее по-прежнему отдавалась бы в кинотеатре на халяву каждому козлу. В этом, конечно, есть свои прелести, но и дома тоже неплохо: кобеля в очереди стоят, мамочка от зависти убить готова, и за все это они обе имеют вполне приличные деньги.

За то, что ее жизнь нежданно-негаданно превратилась в малину, Ольга обожала мать. Готова была не только грязной тряпкой по морде получать – в чем находила определенную изюминку – но и… Даже придумать не могла, какие бы пытки выдержала от матери. Да что там – Оленька выдержала бы все! Потому что, как показала практика, все, что делала мама, шло дочери на пользу. Ежовые рукавицы, бесконечные порки, опять же тряпкой по морде – все это вылилось в один сплошной кайф.

Стыдно было вспоминать, что когда-то Оленька завидовала подруге. У той, вроде, родители нормальные, а у нее не мамаша – пиночет. И что Маринке толку от нормальных родителей? Кем они ее вырастили? Дура дурой. Ну да, замуж за Кебу вышла – отхватила кусок радости. Сама же называла его переходным вымпелом! А теперь из дому не вылезает, сопливого ребенка нянчит. Счастья полные штаны! Что она видит, та Маринка?! Чему ее родители научили? С какими умениями в жизнь выпустили? Вот бросит ее завтра Кеба – и что? Кончилась сопливая радость, одни сопли остались.

То ли дело Оленька. Это мамиными стараниями она в малиннике оказалась. Это маменька ей ежевечерние сюрпризы устраивает. До полного счастья Оле разве что статуса не хватает. Но и это не за горами. Она желудком чувствует: Дзюбинский практически готов предложить ей себя на тарелочке с голубой каемочкой. Вот тогда Оленька будет вся в шоколаде.

* * *

А пока что они с матерью радовались деньгам. Мебель новую купили. Бизнес раскрутился отлично.

Одна беда: Оленьке не перепадало ни копейки – деньгами в их доме по-прежнему распоряжалась Галина Евгеньевна. Но на этом можно было не зацикливаться: мама ее кормила, покупала одежду. Для школы – строгие костюмы, блузки с рюшами и прочую дребедень. Для работы – дешевые подростковые халатики, и дорогущее белье. Самая ходовая рабочая форма – старое Ольгино школьное платье да белые гольфы. А больше ничего и не надо: закрывай глаза и получай удовольствие.

Среди клиентов попадались и весьма достойные – тогда и зажмуриваться не было нужды. Особенно Оля любила Руслана Мамудовича. Она вообще всех клиентов звала по имени-отчеству – профессиональная фишка. Раз она школьница, то звать взрослых нужно или по отчеству, или дяденьками. Но «дяденька» слишком пошло – это выглядело бы дешевой подделкой под девятиклассницу. А имя-отчество в самый раз: вроде к учителю обращается.

Руслан Мамудович не был ни молод, ни хорош собою. Типичный представитель Кавказа. Дядечка лет под шестьдесят, невысокий, коренастый, чуть обрюзгший. С виду – совсем невзрачный, особенно без одежды – весь в шерсти, будто только что с пальмы слез. Может, кому и мог понравиться, но не Оле – той больше импонировали тонкие-звонкие, как Бубнов.

Однако в сексе Мамудович был силен. Для нее – идеальный партнер. Это был ее «Большой Вторник». Жаль, что ему хватало одного визита в неделю. Зато регулярно, и как раз так, как любила Оленька.

Мамудович с ней не церемонился. Другим клиентам тоже было, в принципе, плевать на ее чувства. Всяких хватало – и грубых, и грязных. Но «Большой Вторник» был особенный.

Он всегда вытворял, что хотел. Что забавно – именно то и тогда, что и когда хотела получить от него она. Запретов для Мамудовича не существовало. Такое любил, на что не каждая профи согласится, а не профи так и вовсе в обморок от одного намека сляжет. Иной раз даже Оленька смущалась. Кому другому, может, и возразила бы, но только не ему. Было в его взгляде что-то такое, что думать о возражениях не хотелось. Но даже если бы не этот взгляд – Оленька все равно позволила бы ему что угодно. Именно потому, что Мамудович был идеален. Куда до него Бубнову! Мамудович переплюнул его на счет «раз». И уж что совсем удивительно – после него Оленька была не способна обслуживать других клиентов. Вернее, обслуживала, если нужно было, но вполсилы, лишь подставляя себя, а сама бревно бревном. Позже они с мамой стали умнее: по вторникам составляли расписание так, чтобы все желающие уложились до прихода Мамудовича. Потому что ему Оленька доставалась вся – если и посещало ее чувство сексуальной удовлетворенности, то только с ним.

Периодически Оля думала о своей ненасытности. Не слишком часто, но пыталась всерьез разобраться в себе. Почему ее никто, кроме матери, не понимает? Ну, Маринка – та дура. А другие? Почему Кеба ее бросил? Она ему мало давала, что ли? Так ведь на совесть выполняла мамины указания – даже в критические дни он не слышал от нее отказа. Зато она от него слышала. И не только в критические дни. Уж теперь-то понятно стало – он ей пустой доставался, растрахивал свое добро с Маринкой. Но почему, почему он на Маринку полез?! Ему что, Оленьки было мало? Да она же ему с вечера до утра покою не давала! И в институте на каждой переменке бегала в каморку: отымей меня по-быстрому, любимый! Чего ему не хватало? Почему Маринка?!

А почему Леха от нее шарахался, как от чумы? Им ведь так здорово было в подъезде. Он же сам этого хотел – разве она тащила его по лестнице? Сам ведь ждал, когда она из туалета выйдет. Тогда почему ни разу не подошел, когда она его на аэродроме караулила? Потому что Кеба о женитьбе объявил? Подумаешь, препятствие. Какая разница, кто на ней жениться собрался – разве это сказалось на качестве секса? Здорово ведь было!

Почему Пертухов так странно себя ведет? Чего время зря теряет, разговоры разговаривая? Будто его смущает Оленькина доступность. Чушь какая – как раз доступность он и должен ценить в ней выше всего! Жена, небось, ничего кроме позы миссионера не знает. И он бы не узнал, кабы ни Оленькина доступность. Дурак.

Почему ее окружают одни дураки? Эх, жаль, Мамудович женат. Впрочем, будь даже холост – он для нее слишком стар. Где бы ей такого мужа оторвать? Чтоб богат был, как Дзюбинский, красив, как Леха, и половой гигант, как Мамудович. Еще и немножечко подл, как Кеба. Генка, конечно, сволочь, но он сделал ее по-настоящему счастливой, когда она уговорила его жениться. А потом точно так же сделал несчастной, отказавшись от женитьбы за неделю до свадьбы. Не так красив, как Леха, не так силен, как Мамудович, и уж совсем не богат – но почему же ей так больно до сих пор? Почему так хочется отомстить? А еще больше хочется забрать его у Маринки обратно.

А главное – почему он променял Оленьку на Маринку? Маринка ведь дура. И уж наверняка не так хороша в постели, как Оленька. Тогда почему?!

Может, проблема не в окружающих? Не в Кебе, не в Маринке, не в Лехе. А в ней самой? Норма ли ее вечный голод? Оленька-то не сомневается: это самая норма и есть. Женщина рождена для того, чтобы доставлять удовольствие мужчинам, и получать его от них. Но остальные могут воспринимать это иначе. Маринка как-то даже шлюхой обозвала. Кто бы говорил!

Нет, правда. Норма ли ее сексуальная неудовлетворенность? Может, они все правы, и Оленька просто распущенная? Недовоспитанная? Ну да, какое уж тут воспитание, если с детства только и слышишь от матери: «До десяти чтоб духу твоего здесь не было!» Приходилось сидеть на скамейке под подъездом одной, потому что другие дети давно по домам разошлись, к любящим мамам да папам. Одна Оленька как неприкаянная: каждый вечер ждала, когда очередной мамин «брат» выскользнет из подъезда, сияя сытой рожей.

Но нет, обвинять в своих бедах маму Оленька не могла: это она вырастила ее такой, какая она есть. Это мама превратила дочкину жизнь в малину. Нет, мама не виновата. Она хорошая. И такая же вечно голодная, как Ольга.

Вот ото что! Мать. Ее гены. Сама мама не виновата – ей ведь эти гены тоже в наследство достались. И Оленька не виновата – с генами бороться бессмысленно. А учитывая отсутствие яичника – так и вовсе не виновата! Недаром ведь доктор матушку предупреждал: природа свое возьмет, быть вашей дочери нимфоманкой. Оленьке, помнится, тогда очень это слово понравилось. Никакая она ни шлюха, она нимфа!

И ничего неправильного в ее жизни нет. Так карта легла. Все сошлось одно к одному: гены, операция. С природой не поспоришь. Природа дала ей команду быть вечно молодой и ненасытной. Значит, так тому и быть. В конце концов, это просто приятно. И для всех полезно: она получает удовольствие, и дарит его другим. Ну не дарит – кто сейчас что за бесплатно делает? Время такое: кто что умеет, тот то и продает. Опять же от Оленьки ничего не зависит: карта легла. Да и попробовала бы она против мамы пойти! Даже если бы отказалась клиентам за деньги отдаваться – мать бы ее насильно под них подсунула.

Нет, в самом деле – так карта легла. Чего рыпаться? От добра добра не ищут. Оленьку все устраивает. А если кому-то что-то не нравится – их проблемы.

* * *

На восьмое марта Дзюбинский преподнес Оленьке подарок. Не простой – золотой, да с бриллиантом. Колечко скромное в бархатной коробочке. Сработал план – недоступность иногда полезна.

И снова было подано заявление в загс. Свадьбу назначили на восемнадцатое апреля. В благодарность Оленька дарила Виктору больше времени, уговорив мать не брать новых клиентов. Ну а старых нужно беречь: они ей и после свадьбы пригодятся – бизнес есть бизнес.

Однако жениха к телу пока не подпускала: пусть сначала женится, а то знаем мы таких, опытные. На всякий случай продолжала звать его по имени-отчеству, блюла дистанцию. А то назови на «ты» – тут же без трусов окажешься, а без них уж никаких секретов не удержишь. Нет уж. Допуск в спальню – только в брачную ночь!

Все бы хорошо. Но Вовка… Оля видела, что тот творит в школе. Ну ей-то по барабану – пусть творит, не ее проблемы. Так ведь он, паскудник, и дома отца изводил – Дзюбинский на каждом свидании жаловался, что не может найти с ним общий язык.

Вовка не желал мириться со скорым появлением в доме мачехи. И года после маминой смерти не прошло, а отец уже утешился, предатель.

Когда тот закрутил с училкой, Вовка плакал, уговаривал отца не оскорблять память матери. Уж он-то помнил, как родители любили друг друга. Куда все делось? И это – та самая любовь, о которой столько говорят? Только мать умерла – а отец уж другую прогуливает под ручку.

Не помогли ни уговоры, ни ультиматумы: отец твердил о своей любви, о том, какая Ольга Васильевна хорошая, какой замечательной мамой она станет для Вовки, как, наконец, научит бестолкового мальчишку грамотно писать.

От таких слов парня корежило: «Мама» – великое, чистое слово. Как им можно назвать ненавистную училку, укравшую у него отца?!

– Не станет она мамой, никогда не станет! Как ты не понимаешь: ей не ты нужен, а деньги твои, квартира эта! Она плохая, папка, ты просто не желаешь этого видеть!

Отец не слышал его.

– Ну хватит, Вова. Я понимаю и принимаю твои чувства, я знаю, как тебе плохо без мамы, как ты ее любил. Я тоже ее любил, но пойми, пожалуйста, – ее больше нет, она никогда не вернется. Если бы была хоть малейшая возможность спасти ее, я бы непременно ею воспользовался. Ты же сам знаешь: я сделал все, что можно, но в том-то и дело, что не со всякой опухолью можно бороться. Нет мамы. Понимаешь? Нет! А мы с тобой живы, и мы должны жить! Мужчине плохо одному, ты должен меня понять, сынок. И ты поймешь, когда вырастешь. А пока просто поверь мне – она хорошая. Она очень милый и светлый человек, нам будет хорошо с ней…

– Почему я должен тебе верить, а ты мне нет? Она плохая, у нее злые глаза!

– Дурачок, ну какие же они злые? Они растерянные и неуверенные, она ведь такое же дитя, как и ты, только чуть старше.

– Так что ж ты женишься на ребенке? Найди себе такую, как мама, и женись. Зачем тебе эта Ольга Васильевна?

– Перестань, Вова, ты неправ. И вопросы, связанные с моей личной жизнью, я буду решать сам, – Виктор Николаевич поставил точку в споре с сыном.

Жизнь прекрасна и удивительна! Как здорово, что она не вышла замуж за Кебу. Влачили бы сейчас жалкое существование на две учительские зарплаты. Пусть Маринка голодает. Она еще будет завидовать Оленьке, когда та проедет мимо нее на личном джипе!

А пока суд да дело, никто не отменял Ольгиных замечательных приключений по вторникам. Поистине, вторник – отличный день! Пертухов – «Маленький вторник». А вечером, быстренько обслужив обычную шелупонь, Оленька достанется «Большому Вторнику». Вся, без остатка. До завтрашнего вечера ей даже никого не захочется. Мамудович – просто чудо!

Даже незатейливые каверзы Вовки Дзюбинского, без пяти минут пасынка, ее не огорчали. Они ей только на руку. Тот совсем перестал посещать дополнительные занятия. И кому от этого хуже? Уж никак не ей.

Шестой урок давно закончился, и школа опустела. Тишина в школьных стенах была явлением редким, а потому особо ценным. В лаборатории физики вдвоем было так уютно, что ее даже на мечты потянуло:

– Представляешь, Андрюшик, как будет здорово? Выйду я замуж за Дзюбинского, будет у меня своя машина. Вот сядем мы с тобой в нее после уроков, и уедем к черту на кулички, и не надо будет ни от кого прятаться, не надо будет следить, закрыта ли дверь – никто нас с тобой не застукает, ни твоя жена, ни мой Дзюбинский… Кстати, ты дверь закрыл?

– А как же, – лениво откликнулся Пертухов.

– И даже директриса не застукает, – захихикала Оленька. – О, как бы мне хотелось, чтоб она узнала, чем мы с тобой под ее носом занимаемся! Представляешь ее рожу?

Пертухова передернуло:

– Не надо директрису! Это ж такой скандал…

Не договорив, схватился за брюки и попытался улизнуть от Оленькиных ловких рук. И это мужик? Она едва сдержалась, чтобы не сказать все, что о нем думает. Нельзя откровенничать, иначе у нее останется только «Большой Вторник». А большое без малого невозможно.

С кошачьей грацией скользнула вниз по его голой груди:

– Расслабься. Ты же закрыл дверь, – и притихла, стоя перед ним на коленях.

По пути домой Вовка обдумывал очередную задачку. Прямо так, без бумаги, без ручки, просто в уме. Задачка была задиристая, никак не поддавалась.

Домой идти не хотелось – отец приболел, остался сегодня дома. Опять придется ругаться из-за училки… Ноги сами собой понесли Вовку обратно в школу, к любимому учителю, к Андрею Геннадьевичу.

В школе было непривычно тихо. Шаги гулко раздавались под высокими потолками. Так гулко, что Вовка невольно старался ступать тише. А то еще выйдет кто на шум, русичка проклятая, например. Наверняка ждет его в своем кабинете, а кабинет-то ее – вот он, через один от физической лаборатории. На всякий случай он пошел на цыпочках. Добрался до нужной двери, приоткрыл, стараясь опять же по возможности не шуметь. Та все-таки скрипнула тихонько, и Вовка, опасаясь быть застуканным русичкой, мигом прошмыгнул в лабораторию и закрыл за собою дверь.

На него смотрели две пары испуганных глаз. Любимый учитель без рубашки, в брюках с расстегнутой ширинкой. Перед ним на коленях примостилась Ольга Васильевна. Ни юбки, ни нижнего белья – только блузка наброшена на голое тело, да и та распахнута настежь, как рыночные ворота в торговый день. Она даже не успела закрыть рот, так и смотрела на него перепуганными глупыми глазами.

К Вовкиному горлу подкатила внезапная тошнота, хотелось кричать и бежать отсюда. Но ноги словно приросли к полу, а кричать не позволяла все та же тошнота.

Первой нарушила молчание Ольга Васильевна.

– Я же спросила: «Ты закрыл дверь?» «Закрыл, закрыл!» Идиот!

Не стесняясь наготы, даже не пытаясь запахнуть блузку на голой груди, училка двинулась на Вовку. При движении рваный шрам на ее животе двигался, будто огромный белый червяк ползал вперед-назад. Остановилась почти впритык к Вовке:

– Почему-то мне кажется, что ты ничего не видел. Абсолютно ничего. Я даже уверена в этом! А вы, Андрей Геннадьевич, как думаете?

Любимый еще минуту назад учитель ничего не ответил. Вовка тоже молчал. А ведь так много хотелось сказать! Впрочем, слова теперь ни к чему. Главное, что отец уже не приведет эту змею в дом.

– Ну? Чего молчим? Я тебя, гаденыш, собственными руками придушу, если хоть слово отцу вякнешь!

Тоненькие ее ручки потянулись было к Вовкиной шее, но, не достигнув ее, повисли в воздухе:

– Ты уже достаточно взрослый, чтобы знать: женщина имеет очень большое влияние на мужчину. Так что папочка твой нынче твой только условно, понял? Все равно последнее слово будет за мной. Поэтому лучше не суй свой маленький дрянной нос в наши большие дела. Марш отсюда!

Дважды повторять не было нужды – мальчишка выскочил, хлопнув напоследок дверью.

Ольгу трясло. Дождалась. Сбылась давняя мечта – ее застукали в самый ответственный момент. И что? Где ожидаемое удовольствие? Почему ее трясет от ужаса?

Уперев руки в обнаженные бока, медленно повернулась к Пертухову:

– Сволочь! Я же просила – закрой дверь! Учти: если Дзюбинский меня бросит – сам женишься, понял? Жену свою бросишь к едрени фени, и женишься на мне. Ты мне, конечно, со своей учительской зарплатой на хрен не нужен, но хоть честь мою сбережешь. Понял? Понял, спрашиваю?

Пертухов, наконец, очнулся:

– Знаете, Ольга Васильевна, мне сейчас самое время о своей чести подумать. Вы уж как-нибудь сами о себе позаботьтесь, ладно? Я ведь вас не насильно в свой кабинет затягивал. И не надо меня пугать. Вам до моей жены – как до луны, дорогуша!

– Козел! И из-за этого козла я рисковала своей репутацией!..

Вовка бился в истерике:

– Почему ты мне не веришь? Я же твой сын, ты должен верить мне, а не этой…

Мальчишка растерялся, не зная, как более-менее культурно назвать училку. Лучше бы, конечно, некультурно, но за это можно и по шее от отца схлопотать.

– Это было гадко, она дрянь! Она даже не покраснела, когда поняла, что я все видел! Если бы я ничего не видел, откуда бы я знал, что у нее шрам внизу живота, чуть-чуть сбоку?

Даже теперь, когда Вовка представил ему доказательства, отец не поверил. Все говорил какие-то слова о том, что мама никогда не вернется к ним – будто Вовка сам не знал этого жуткого слова «никогда». Самое странное – отец уверял, что у училки нет никакого шрама…

Ссориться с ним окончательно Вова не хотел. Просто перестал ходить в школу.

Честно сказать, Оля не слишком надеялась на то, что Вовка будет держать язык за зубами. Была почти уверена: больше она Дзюбинского-старшего не увидит.

Однако не видела она лишь младшего: после знаменательного события тот стал заядлым прогульщиком. Оленьку это устраивало: честно сказать, жутко боялась встречи с ним. Так что отцу его ничего не говорила о прогулах. Тихо радовалась, что ей еще не дали отставку.

Вовка, конечно, маленький мерзавец, но за его воспитание она возьмется потом, после свадьбы. Она сумеет приручить непокорного пасынка. Если для этого педагогических навыков окажется недостаточно, придется применить иные способности – ведь женские ее чары еще никто не отменял. Что ж, ради семейного благополучия она на все готова. Да и все равно мальчишке скоро придется вступать во взрослую жизнь, вот она его и научит уму-разуму.

Тем временем Виктор Николаевич без устали выводил Оленьку в свет. Правда, до сих пор не представил ее ни друзьям, ни родственникам. Оленька не обижалась: после смерти прежней жены не прошло положенного срока, потому и на свадьбу скромную согласилась. Главное не в том, сколько гостей будет на свадьбе, а то, что замуж идет за человека солидного, обеспеченного.

За пару недель до свадьбы Дзюбинский предупредил:

– Завтра мы пойдем в одно место, я хочу, чтобы ты очаровательно выглядела. Оденься понаряднее – пусть все увидят, какая ты у меня красавица.

Назавтра, подъезжая к загородному особняку, пояснил:

– Мы едем не к друзьям моим – с ними я познакомлю тебя позже. Мы едем к очень влиятельному человеку, от которого во многом зависит мой бизнес. У него юбилей, полвека, наверняка соберутся самые важные персоны. Предупреждения излишни – ты у меня очень славная и скромная девочка, но на всякий случай – будь осторожна, это очень непростые люди. Мне не слишком-то приятно идти в эту компанию, но это – бизнес. И, что хуже всего, один я сюда прийти не могу, на это есть свои причины. Договорились, малыш? – Дзюбинский ласково погладил Оленьку по щеке.

– Договорились, Виктор Николаевич. Я буду предельно осторожна.

Дом был полон гостей. Среди дам в шикарных вечерних нарядах Ольга в скромном брючном костюме и светло-бежевой блузке почувствовала себя бедной родственницей. Ничего, недолго ей осталось скромничать, всего каких-то две недели – и она будет равной среди равных.

Дзюбинский раскланивался в разные стороны, пробираясь к виновнику торжества. Тот стоял в пол-оборота к вновь прибывшим, окруженный гостями. Усы, коренастая фигура… У Ольги похолодело в груди. Но нет, показалось. «Большой Вторник» носит простенькие пуловеры, а этот в смокинге. К тому же этому пятьдесят, а Мамудович у нее лет на десять старше. Слава Богу, не он!

– Мои поздравления, Руслан, – произнес Дзюбинский.

От этого имени у Ольги все оборвалось внутри еще до того, как именинник повернулся.

Дежа вю. Это уже было! Не в такой шикарной обстановке, и не совсем так, но судьба явно издевается над нею, причем лениво так, словно и не стоила Оленька особого полета фантазии. Второй раз – день рождения, второй раз – почти перед самой свадьбой. За что??? Ну кому, кому Оленька сделала плохо?

С гостеприимной улыбкой юбиляр повернулся к Дзюбинскому:

– Витенька, дорогой! Рад, бесконечно рад!

Лишь после этого его взгляд устремился на спутницу гостя. Его губы по-прежнему приветливо улыбались, но взгляд стал колючий, мерзкий. Ольга сжалась – вот сейчас он при всей честной компании расскажет, кто она на самом деле.

А Дзюбинский продолжал, не замечая странного взгляда собеседника:

– Позволь тебе представить…

Не дав договорить, Мамудович ухватил его под локоть, отвел на пару шагов от дамы. Внешне – ни дать, ни взять – друзья мило беседуют. Но Оля прекрасно понимала – ее жизнь кончена.

– Такие подарки, дорогой, обычно преподносят наедине. Некорректно приводить шлюху в мой дом, да еще при жене, при гостях – ты же знаешь, сюда допускаются только супружеские пары. Да и подарок твой, прости, не совсем свеж: я эту школьницу трахаю без малого год.

Пол закачался под ногами Дзюбинского:

– Какой подарок?! Руслан, ты не понял. Разве я привел бы в твой дом шлюху? Это моя невеста! Я как раз собирался пригласить тебя на свадьбу, вот приглашение, – он поспешно протянул юбиляру конверт.

Мамудович вытащил из него скромную белую открытку с тиснением, прочел текст, взглянул на гостя с искренним недоумением:

– Витенька, дорогой, ты собрался жениться на проститутке? Я не спорю, девочка действительно хороша в постели, но не до такой же степени! Одумайся, дорогой!

– Руслан, какая проститутка? Не стоит в каждой девушке видеть шлюху. Есть ведь и порядочные…

Хозяин перебил:

– Ты что, не знаешь, чем твоя девочка зарабатывает? Я имею твою Оленьку во все естественные отверстия. За это удовольствие плачу ее мамаше твердой валютой. И точно знаю, что у нее нет недостатка в клиентах: ушлая мамаша даже составляет для нее расписание. Прости, дорогой, но это правда. Если не веришь, я могу подтвердить свои слова. У девочки на животе некрасивый шрам после операции. Что за операция – не спрашивай, меня такие нюансы не интересуют. Я просто имел маленькую девочку в школьной форме, и действительно думал, что она школьница. Мне жаль, что ты узнал это так поздно. Сочувствую, дорогой, но согласись: лучше узнать, что шлюха – невеста, а не жена. Об этом конфузе никто не узнает – любой мог попасть в такую ситуацию.

Скандала не было. Поохали вместе с матерью, да успокоились. Решили: замужество – не для Оленьки. Планида ее такая – много мужчин, но ни одного мужа. Не судьба. Надо делать то, что у нее хорошо получается, а за мужьями гоняться – лишь время терять. А с ним и деньги. Больше всего Галина Евгеньевна сокрушалась, что столько времени было зря потрачено на пустые ухаживания Дзюбинского. Сколько непринятых клиентов, сколько денег уплыло!

Со спокойной совестью Оля продолжила делать то, что умела. И что любила. Время шло себе незаметно, потихоньку пролетали дни, недели, месяцы. Еще два года пролетели, а она по-прежнему эксплуатировала образ школьницы-девятиклассницы. Радовалась, что так молодо выглядит. Пусть живот обезображен шрамом – мужики ведь на него внимания не обращают, все больше на мордашку ее миленькую смотрят. А мордашка напрочь отказывается взрослеть. Ольге уж двадцать восемь, а она все еще за школьницу сходит. По крайней мере, мужики с восторгом принимают ее в этом образе.

К бесконечной радости матери и дочери, Мамудович их не забросил. Продолжал навещать раз в неделю, будто ничего и не произошло. И то хорошо. Не душе, так телу. А заодно и кошельку.

* * *

Воскресенье – отоспаться бы. А ей пацанов на соревнования везти на другой конец города. Казалось бы – а физрук на что? Так нет, во внеурочное время за детей отвечает классный руководитель. Бред. Только в их школе так заведено, только их придурковатая директриса до этого додумалась.

Марафетиться лень – лучше лишних пятнадцать минут поваляться в постели. Да и зачем краситься, если к приходу клиентуры все равно умываться, изображать из себя целку невинную?

Уж лучше бы она примарафетилась. Но кто же знал, что этот день окажется не таким, как другие? Что именно сегодня ее ожидает долгожданная встреча со смертельным врагом?

Она знала: рано или поздно их дорожки снова пересекутся. И тогда она отомстит. Плакать будут оба: и подлый Кеба, и предательница Маринка.

– Привет. А ты совсем не изменилась.

– Привет.

Она смотрела на так и не ставшего ее мужем Кебу и удивлялась. Была уверена, что он прозябает на скромной учительской зарплате, одет в дешевый китайский спортивный костюм, голодный, небритый, сексуально неудовлетворенный – разве ж рохля Маринка обеспечит ему то, что может дать ему только Оленька?

Вместо ожидаемого полу-бомжа перед нею стоял импозантный мужчина в далеко не спортивном, и уж совсем не китайском костюме, гладко выбритый, хорошо откормленный. «Но по-прежнему самец», – профессионально оценила она.

Эх, напрасно она времени на марафет пожалела. Ей бы перед ним во всей красе предстать. А она бледная, как спирохета. Что ж, придется играть тем, что есть. Если нельзя сиять неземной красотой – придется давить на жалость.

Пять лет прошло, а она ни капли не изменилась.

Нет, неправда. Не повзрослела ни на день – это да. Но изменилась здорово.

Куда делись голубые наивные глазки с ресницами-опахалами? Розовые перламутровые губки-бантики, которые в минуты лжи складывались в трубочку?

Вместо них – серые потухшие глаза неуверенной в себе несчастной женщины. Уголки бесцветных губ скорбно опустились. Несчастный скорбящий ребенок. Кого ты оплакиваешь, дитя?

Сердце неожиданно защемило. Могла ли эта девочка вытворять те мерзости, о которых рассказал ему Бубнов?

– Как живешь, Оленька?

– Лучше всех!

Она старалась выглядеть довольной: дескать, я без тебя не пропала. Наивно задирала кверху носик, неискренне улыбалась. А в глазах – все та же вселенская тоска. И Гене стало стыдно, что он задал такой нехитрый, в общем-то, вопрос, на который она не может ответить ему откровенно.

– Замужем?

Теперь она улыбалась еще фальшивее – у Гены мурашки по коже пробежали от ее взгляда.

– Ты бросил меня, Кеба. Кто же на мне теперь женится?

Неожиданно улыбка исчезла, и Ольга показалась настоящей:

– Да и не нужен мне никто. Мне один нужен был, но он женился на моей лучшей подруге. Меня предали оба – и любимый, и подруга. Я слышала, дочка у вас? Поздравляю.

– Спасибо.

Поздравила вроде искренне, но в голосе такая боль, что Кебе стало стыдно за их с Маринкой счастье. Они вместе, у них Светка, а Ольга – одна, всеми покинутая, неприкаянная.

Пытаясь сбросить оковы жалости, перевел разговор в нейтральное русло:

– А ты что тут, подопечные выступают?

– Ага. С охламонами своими. Так и живу. Но ты не думай – я довольна своей жизнью. Знаешь, оказывается, я люблю детей. Живу их интересами. Я их обожаю, они меня. А у вас как с Маринкой? Не жалеешь?

В ее глазах мелькнуло что-то такое, что у Кебы внутри снова все перевернулось. Будто надежда на то, что все еще можно исправить. Но ведь исправляют ошибки. А Маринка – совсем не ошибка. И сам он ничего не желает исправлять. Но с Ольгой он, похоже, поступил слишком жестоко. Столько лет прошло, а она все еще не оправилась от удара, бедняга. Да уж, ей тот урок слишком тяжело дался. Мужиков теперь, поди, на пушечный выстрел не подпускает.

– Нет, не жалею. У нас все нормально.

Ответил уверенно, но грустинка, промелькнувшая в голосе, от Оленьки не укрылась. Мало, что ли, часов в институте было отведено под психологию? Правда, институтские науки прошли тогда мимо нее, а вот на практике она неплохо поднаторела: мысли и чувства клиентов определяла не только по глазам, но и по малейшим движениям.

Эта грустинка дорогого стоит. Клиент практически созрел для дальнейшей обработки.

– Слушай, Ген, ты, случайно не на машине?

Вряд ли он на машину насобирал, но выглядит вполне импозантно. А вдруг? В машине ведь очень удобно заводить отношения. А уж возобновить старые – вообще раз плюнуть.

– На машине, а что?

– Обзавелся? Рада за тебя. У меня проблемка. Через два часа кровь из носу нужно быть на Окатовой, а я отсюда не смогу уйти, пока мальчишки мои не отстреляются. Боюсь опоздать. Не подкинешь по старой дружбе? Очень надо, я б иначе к тебе с такой просьбой не обратилась.

Не сомневалась – согласится. Куда он денется?

Посадив мальчишек в шефский автобус, Оленька с виноватой улыбкой подплыла к Кебе:

– Я тебя не слишком обременяю?

Уверяя, что ему совсем не тяжело ее подвезти, тот подвел ее к новенькому Опелю. Ого! Неплохо, Кеба! Не Мерс, конечно, но и не Москвич занюханный. Надо же, как возросло благосостояние российского преподавателя средней руки. Перспективный клиент. Держись, Маринка! Пришел час расплаты!

Сидеть было неудобно, что-то мешало. Привстав, она вытащила из-под себя маленькую искусственную елочку.

– На дворе октябрь, а у тебя новый год?

– Ох, извини. Любимая Светкина игрушка. У нее всегда новый год.

Кеба сунул елку в бардачок, и стал рассказывать о том, как интересно работать с пацанами. Ну-ну. Небось, Маринка постаралась избавиться от соперниц – вот он из малинника-то и ушел. Вот тебе и дурочка – Оленьку облапошила, Генку быстренько из «педульки» выставила, рассадника невест. Не так проста оказалась простушка! Но Оленька все равно умнее. И опытнее.

Какое-то время она делала вид, что внимательно слушает, но вдруг расплакалась безудержно, по-детски утирая слезы кулачком.

– Что с тобой? Что случилось?

А она все плакала и плакала безмолвно. Пусть сначала остановится – на ходу этим заниматься опасно для жизни.

Кеба съехал на обочину и выключил зажигание.

– Оленька, что с тобой?

Теперь можно приступать к спектаклю. Она всхлипывала натурально, вроде душу разрывала чудовищная боль. Якобы пыталась скрыть от него слезы, но они прорвались, несмотря ни на что, а вслед за ними прорвались и слова:

– Ты меня бросил! Как ты мог? Как ты мог поверить, что я… Это ложь! Все было не так! Он изнасиловал меня, твой Бубнов! Я ж девчонка совсем, сколько мне надо? Выпила глоток шампанского, кто-то еще водки подсунул… Я ж не соображала ничего! Он же меня волоком по лестнице… Я сопротивлялась. Но что может сделать маленькая девочка против здорового мужика?

Он этого боялся. Боялся, что она непременно начнет выяснять отношения. Но слез он не ждал. Та Оленька, к которой он все эти годы лелеял ненависть в душе, плакать не умела. Та была расчетливой дрянью, умело использующей невинную внешность.

Сегодняшняя Оленька была иной. Несчастной, покинутой. Преданной. Преданной им самим.

– Зачем мы встретились? Я столько лет пыталась забыть тебя. Мне казалось, что забыла, что разлюбила. Мне больно, Генка, милый! Как ты не понимаешь – больно! Меня Лёха изнасиловал, я пожаловалась Маринке – не могла же я рассказать это тебе? А та вывернула, будто это я Лёху соблазнила, тебе изменила… Как ты мог? Как ты мог за моей спиной, с ней? Я ведь любила тебя, миленький! Я так любила тебя!

Она говорила много, и очень быстро. Ему хотелось ответить, но он не мог вставить и слова. А когда она замолчала, не мог говорить по другой причине. Когда она успела расстегнуть брюки? Почему он позволил ей это сделать? Так ведь он и не позволял. А теперь уже поздно. Он попытался было отвести ее голову от себя, но попытка не удалась. Или он плохо старался?

– Ну, мам, поздравь! Ты не представляешь, кто меня сейчас подвез!

Галина Евгеньевна скривилась презрительно:

– Кому ты нужна, дешевка? Переоденься – через пятнадцать минут клиент будет.

– Пошли они все в задницу, твои клиенты!

– Мои клиенты в прошлом, остались только твои. Я тебе устрою «пошли в задницу»!

Ольга разозлилась:

– Да не переживай ты за клиента, не будет он меня ждать! Ты ж выслушай, с кем я сегодня встретилась. Меня же Кеба домой подвез!

– Кеба? – Галина Евгеньевна моментально забыла о клиентах и отчислениях в личный пенсионный фонд. – Тот самый?

– А какой же еще, – с гордостью провозгласила Ольга.

– И?

– Ну что, – театрально смутилась дочь. – Наставила я рогов его Маринке. Правда, бесплатно, но разве в деньгах счастье?

Взгляд Галины Евгеньевны вспыхнул триумфом.

– Эх, мам, видела б ты меня! Мне б в театре блистать – я ж сама себе поверила!

– В кои веки от тебя толк есть. Молодец! И Маринке отомстила, и мамаше ее. За меня.

Кеба ненавидел себя.

Нет, не мужик. Если баба отымела его против его желания – какой же он мужик?

Он изменил Маринке не впервые. Но тогда это случилось по большущей пьянке на соревнованиях в другом городе. Только утром, увидев рядом посапывающую во сне постороннюю женщину, понял, что натворил. А поняв, бросился в туалет: тошнота к горлу подкатила то ли с перепою, то ли от осознания произошедшего.

Маринка… Как он мог? А как же веснушки?!

Гена искренне любил жену. После родов она чуть-чуть округлилась – самую малость, что лишь сглаживало юношескую угловатость. Теперь она стала еще красивее, чем тогда, когда он увидел ее впервые в полупрозрачном сарафане. Но он до сих пор обожал, когда она становилась в дверном проеме и начинала крутиться, как тогда: по часовой, против часовой. И пусть вместо соблазнительного сарафана на ней были старые джинсы – он все равно обожал такие мгновения. Это был их тайный знак. Маринка не любила говорить о чувствах. Высшим ее признанием было именно такое вот покачивание в дверях. Дескать, помнишь, как все началось?

Он помнил. До сих пор помнил атмосферу ожидания, когда в огромном пустом зале гулко зацокают каблучки, предвещая их тайное счастье.

Однако это не помешало изменить жене. Изменить дважды. Один раз с той, чьего имени даже не знал. Второй – с той, которую они оба предали. И что подлее – безымянная любовница, или Оленька?

То, что он пытался не допустить близости с нею – не оправдание. Мужик бы ни за что не позволил такому случиться. Значит, он не мужик. Тряпка. Но больше он не будет тряпкой.

Видимо, он и в самом деле тряпка. Потому что позволил Ольге снова перейти черту.

В тот раз она ждала его у дома. Опасаясь, что Маринка ее увидит и все поймет, Гена вынужденно впустил Ольгу в машину и немедленно отъехал на пару кварталов. Пытался мирно объяснить, что возврата к прошлому не будет, что он просто не сумел предотвратить близость, но больше никогда ничего…

Она не дала ему договорить: как и в прошлый раз, нагло расстегнула ширинку. Кеба был наготове, схватил ее руку. И тогда она стала угрожать. Говорила, что все расскажет Маринке, и даже приукрасит: скажет, что это Генка ее изнасиловал.

Черт его знает – то ли угрозы ее подействовали, то ли прикосновения: она ведь ни на мгновение не останавливалась, пока говорила. Он злился на нее, и от этого забывал контролировать ее руки. А когда вспоминал – было уже поздно: он сдавался ей бастион за бастионом, по кусочку. Тут проиграл, там отступил…

А потом уже ни играть, ни ссориться не хотелось. Что-то такое она в нем зажгла, будто и не было всех этих лет. Будто не было еще Маринки, не было Лехи. Когда ему казалось, что он любит Оленьку, что сделал правильный выбор.

Очнулся, когда все уже произошло, и Оленька плотоядно улыбалась. Рассеялись последние сомнения: не насиловал ее Бубнов. Такая сама кого хочешь изнасилует. Да что там – она только что сотворила с ним то же самое, что когда-то с Бубновым. Только Леха был пьян, и не соображал что творит. А что помешало Кебе вытолкать ее из машины?!

После этого начались звонки. Точно так же Ольга не оставляла его в покое тогда, когда он отказался на ней жениться. Но если тогда она обещала ему рай на земле, то теперь требовала встреч, шантажируя тем, что все расскажет Маринке.

Меньше всего Гене хотелось, чтобы жена узнала о его глупости и бесхарактерности. Однако на Ольгины угрозы не велся. После каждого такого звонка давал себе зарок: сегодня сам все расскажу Маринке. Она поймет.

Но стоило прийти домой, увидеть ее, такую уютную, домашнюю… Без намека на косметику, в старых джинсах с продырявленными коленями, в растянутом свитере, жутко уродующем ее фигуру. И даже в этом непрезентабельном, казалось бы, виде Маринка была ему всем миром сразу. Один взгляд на нее – и Кебу коконом окутывал уют и покой. Казалось кощунством нарушать их единение рассказом об Ольгиных проделках. Нет, не сегодня. В доме пахнет яблочными оладьями, Маринка с таким нетерпением ждет, когда он их попробует и непременно зажмурится от удовольствия. И он послушно закрывает глаза и мурлычет. Потому что действительно вкусно. И потому что она ждет этого. Она живет ради того, чтобы Гена жмурился от удовольствия. А он позволил наглой Ольгиной руке влезть в его ширинку…

Не сегодня, нет. Завтра выветрится запах оладьев. Завтра Маринка не будет ждать ничего особенного. Тогда он плавно подведет разговор к измене. И сделает так, чтобы ей было как можно менее больно. Он скажет, что любит только ее, что никто другой ему не нужен. Но произошла неприятность – встретилась ему Ольга, и… И он ничего не смог с этим поделать. Черт! Как же сказать так, чтобы Маринке не было больно, а он мог не опасаться Ольгиных угроз?!

* * *

Сбылась мечта. Пересеклись их с Кебой дорожки. И что?

Оленька не могла понять, чего хочет. Отомстить предателям – само собой. А кроме мести?

Все эти годы она то безумно любила Кебу – пусть лишь из ревности – то люто ненавидела. А что теперь, когда между ними снова появилась какая-то связь? Пусть он эту связь отрицает – его мнение никому не интересно. Что сама Оленька об этом думает? Что она чувствует?

Ничего. Ничего, кроме желания отомстить. Убить их с Маринкой так же, как когда-то убили они ее. Они, самые близкие ей люди. Убить. Непременно убить. Не физически – так легко они не отделаются. Убить морально. Убить тем же оружием, которым они убили Оленьку.

Сам Кеба, как оказалось, ей теперь даром не нужен. Это раньше, в сравнении с «колокольчиками», он казался половым гигантом. А недавние встречи с ним показали: никакой не гигант, полное ничтожество. Ему минет делают, а он верещит нечеловеческим голосом: куда там, прям целка в момент порчи имущества. Вместо того чтобы от кайфа торчать, отталкивает ее от себя. Тьфу.

И чего она за него ухватилась когда-то? Дерьмо ведь, не мужик. То ли дело Мамудович. Все про нее знает. Но ему нет нужды слова разговаривать – он и без них силу умеет показать. Другой бы в истерику впал: да ты, да за моей спиной, да замуж за моего друга! А этот хоть бы хны. Знай себе, ходит по вторникам, буквой «зю» заворачивает, разрешения не спросив. Был бы Кеба таким – она бы за него поборолась.

Но Кеба оказался сопляком, размазней. Она ему неземное удовольствие, а он кричит: «Я Маринку люблю!» Да кто ж тебя о любви-то спрашивает? Тебе дело предлагают. Приятное, между прочим. Маринка что? Пустое место твоя Маринка. Ноль без палочки. Что она умеет? Да даже если бы и умела хоть что-то – за столько лет ведь наверняка обрыдла до тошноты. Заставь Оленьку одного мужика в течение года ублажать – в петлю полезет. А тут ведь не год, не два. Тьфу! Не мужик.

Разочароваться в мечте было обидно. Хотелось отпустить его на все четыре стороны: сам, дурак, жизнь себе испортил. А потом Ольга вспоминала, что должна отомстить пусть не ради неземной любви, не ради ненависти, а хотя бы из принципа. Никому не позволено предавать ее. Звонила, требовала встречи, обещала рассказать Маринке о его весьма хилых подвигах. Тот извивался, пытаясь спрыгнуть с крючка, упрямился. Дескать, лучше убей меня, но твоим я не стану. Да кому ты нужен, урод?! Кто на тебя претендует? Заплати за оскорбление – и спи спокойно. А плата может быть одна: развод. Только в этом случае Оленька будет считать себя отмщенной. А замуж за Кебу она теперь даром не пойдет. Сменить фамилию и уйти из малинника? Фигушки. Это она уже проходила. Почти. Зато дважды. Не для нее это. Не для Оленьки. Она птица вольная!

Однако вскоре пришлось изменить взгляд на будущее.

Предохранялась Оленька редко. Только в случае, если клиент не выглядел благонадежным. Или, напротив, настолько благонадежным, что сам требовал защиты. «Резинки» терпеть не могла. Они мешали ей по-настоящему почувствовать мужика, а без этого какой кайф? Практически без разницы: мужик ли в «резинке», или морковка – что то неживое, что это. СПИДа не боялась. Говорят, СПИД больше грязные шприцы любит, чем обнаженную натуру. Если и передается половым путем, так страдают от него в основном извращенцы всякие-разные. А Оленька стоит на другой ступеньке полового развития.

Если уж ей что и грозит – так нежеланная беременность. Но мама всегда говорила, что в Оленькином случае беременность скорее чудо, чем проблема. А кто ж от чудес предохраняться станет? Практика подтвердила: в самом деле, чудо. Столько лет ежедневных «трудов» – и ничего. Она так привыкла к этому, что даже в случае задержки не дергалась.

А тут вдруг раз, и чудо. Вычислять отцовство бессмысленно: с ее-то работой, с ее плотным графиком?! Да и чего вычислять? Разве она сможет кому-то из клиентов предъявить претензии? Ничего не поделаешь – профессиональный риск.

Аборт они с матерью даже не рассматривали. Рассудили: рано или поздно Оленька тоже в тираж выйдет, хотя в ее случае это наверняка произойдет очень нескоро: природа такой подарок сделала, вовремя избавив от яичника. В двадцать восемь она на семнадцать выглядит. В тридцать пять будет выглядеть на двадцать. А на тридцать лет в пятьдесят, не раньше.

Тем не менее, когда-нибудь она перестанет пользоваться спросом. Что делать тогда? Можно, конечно, подкопить деньжат, пока клиент косяком прет. Но с нашими бесконечными кризисами, с непредсказуемой инфляцией, к пенсии вся заначка в фантики превратится. Нет, не вариант. Нужен кормилец. Свой, родной. Который не сможет бросить на произвол судьбы. Ребенок. Независимо от пола. Парень будет пахать, чтоб мать с бабкой прокормить. Ну а девке в их семье дорожка одна: все равно гены не позволят на что-то другое жизнь растратить. Оно и хорошо: где, в какой области еще можно найти такие заработки, занимаясь любимым делом? Можно даже заранее ей в этом подсобить: удалить яичник в раннем детстве. Медицина сейчас далеко шагнула – шрам будет почти незаметным.

Рожать, только рожать. Для них эта беременность – подарок небес.

Заодно можно использовать этот подарок с выгодой. Во-первых – по-настоящему отомстить. И не только Кебе с Маринкой. Галина ведь тоже давно о мести мечтала. Маринкиной матери нос нужно утереть за давнишний проигрыш, а то она слишком сладко живет. Пора, ой пора разворошить этот муравейник!

Ну а во-вторых, внешние приличия еще никто не отменял. Сейчас, конечно, за внебрачного ребенка камнями не забросают, но если есть возможность прикрыть зад чужой фамилией – почему нет? Развестись-то никогда не поздно. А там и алименты от нерадивого папаши, и отчество. В общем, радуйся, Кеба: грядут перемены!

Сказать жене правду Гена так и не смог. То она оладушки приготовит, то пирожки с вишней, то Светка целый вечер с рук не слазит, играться требует. А Маринка так и светится от счастья. Ну как он может ее расстроить?!

Тем более Ольга была не особо настойчивой. Звонила периодически, но не слишком часто. Привычно угрожала, но дальше угроз не шла, а потому Кеба слегка успокоился.

Месяца два уж минуло с их последней встречи. Он расслабился, забыл о неприятном приключении. Как однажды вечером у самого подъезда его ждал неприятный сюрприз.

«Сюрприз» приторно улыбался, и Гена внутренне подобрался: эта улыбка не сулила ничего хорошего. Впрочем, «Оленька» и «хорошее» – понятия несовместимые.

– У меня замечательные новости, милый, – проворковала она и без стеснения повисла на его шее.

Гена резко оттолкнул ее от себя.

– У, противный какой! Я к нему с радостью, а он…

Фальшивая обида на ее лице быстро рассосалась, уступив место деловой озабоченности:

– Так вот, дорогой. Наши с тобой старания привели к предсказуемому результату. Может, это и банально, но я беременна.

Ее слова Кебу не напугали. Пуганный. Все это уже было. Неприязнь – сколько угодно. Отвращение? Полной мерой. Но страх?

– Действительно банально. Слишком банально, чтобы быть правдой. Но даже если так – твои проблемы. Я ничего от тебя не хотел. Больше того – ясно дал понять, что не желаю тебя. Все твои слова о том, что Лёха тебя изнасиловал – пустой звук. Ты мне на практике показала, на что способна. Даже если мужик не хочет тебя – ты добиваешься своего любыми путями. Так что твоя беременность – только твоя проблема. Мне плевать на нее, как плевать на тебя.

Обойдя ее, вошел было в подъезд, но оглянулся на пороге:

– Не надо угрожать, что все расскажешь Маринке. Я сам ей расскажу. Прямо сейчас и расскажу, – не удержавшись, добавил издевательское: – Прощай, дорогая!

Закрывая за собою дверь, был полон решимости: расскажу! Нельзя надеяться на то, что Ольга добровольно оставит его в покое. Придется рассказать – у него нет выбора.

Но едва шагнул в комнату, к нему бросилась радостная Маринка:

– Папочка, мы освоили букву «Р»!

– Во-ррррррррррона, – подтвердила Светка. – Сырррррррр! Ка-ррррман!

Обе выглядели такими счастливыми, что Гена в очередной раз решил перенести неприятный разговор на завтра.

* * *

Звонок раздался в неурочное время. Наверное, почтальон. Марина удивилась: кто это так поспешил? Ведь день рождения только завтра.

На пороге стояла Ольга.

Будто не было всех этих лет: такая же юная, все тот же «чистый ангел». Но фигура… Ого, да она рожать надумала? Ничего себе, гостья!

Пока Марина обдумывала, какая надобность принесла в дом нелегкую, Ольга настойчиво отодвинула хозяйку с пути и прошла внутрь. Огляделась оценивающе, выпятила губки:

– У, как тут все изменилось! При мне проще было, дешевле. Кеба, гляжу, научился зарабатывать. Впрочем, для меня это не открытие.

Нарастало раздражение. Видеть Ольгу не было ни малейшего желания. Но разве можно выгнать из дому беременную женщину?

С плохо скрытой неприязнью произнесла:

– Я смотрю, тебя можно поздравить. Кого осчастливила? Мужа или так, мамочку на старости лет решила внуком побаловать?

Ольга охотно отозвалась:

– Себя, любимую. Ну и, естественно, любимого.

Любимого? Ну-ну.

– Ах, ну конечно. Я забыла – у тебя нелюбимых не бывает, ты ведь их всех любишь.

– О да. Всех люблю. Но этот, – погладила себя по животу. – Этот – особенный. Потому и в гости к тебе пришла. Мириться. Чтоб ребенку удача сопутствовала, я должна всех простить. Так что прощаю, подруга. Живи себе.

Марина едва не рассмеялась. Однако, невзирая на смехотворность происходящего, к раздражению присоединилось глухое беспокойство: зачем она пришла? Все эти россказни о примирении – лишь россказни. Пробурчала ядовито:

– Вот уж спасибо! А то мне так тяжело жилось все эти годы без твоего прощения.

– И ты меня прости, если что не так, – Ольга была серьезна, вроде не заметила иронии или сочла ее неуместной.

Марина стушевалась. Симпатии к гостье она, конечно, не испытывала. Но если разобраться – Ольга ведь ей подлостей не делала. Это Марина ее предала. А теперь еще издевается над беременной женщиной, пришедшей мириться.

– Да мне-то тебя и прощать вроде не за что.

– А ты авансом прости. Мало ли, вдруг обижу когда ненароком. А мне очень важно, чтобы ребеночек мой не нес на себе отпечаток обиды. Так ты прощаешь меня?

В душе заворочалось противное предчувствие. Зачем она пришла? В чем подвох?

Ответила неуверенно:

– Ну, если для тебя это так важно – конечно прощаю.

– Вот и славненько. А теперь собирай манатки, и фить отсюда!

Она так и знала! Мириться пришла, как бы ни так. Скандалить. Но почему сейчас? Что ей нужно?!

– Ты ничего не путаешь?

– Это ты все перепутала. Это мой дом! Ты обманом заняла мое место, но я не злопамятная, я тебя простила. А теперь верни мне мое.

– Оль, у тебя вообще с головкой как, все нормально? Ничего не болит? Может, доктора позвать?

– Тебе самой сейчас доктор понадобится. Это ребенок Кебы. Генка ведь уже давно мой. Как на соревнованиях встретились, так и… А ты думала – он на работе задерживается? Из-за усталости не до секса, да? Дура ты. Дурой была, дурой осталась. Умная бы просекла, а ты даже не заметила.

Ее лицо исказила ненависть:

– Генка просил, чтобы я тебя до дня рождения отсюда не выгоняла. Но мне надоело ждать. Ты уйдешь сегодня, поняла?

Что она сказала?

Ноги стали ватными, во рту пересохло. В глазах замерцали звездочки. Если немедленно не принять грамм двадцать коньяка – суточная мигрень обеспечена.

Держась для верности за стену, Марина прошла на кухню. Трясущейся рукой нацедила «лекарства». Выпила махом, сморщилась – ненавидела коньяк, но только он помогал избежать ненавистной мигрени.

Звездочки отступили, но в глазах все еще было темно. Не до такой степени, чтобы не рассмотреть силуэт в дверном проеме. Гордо выставив пузо, гостья нагло ухмылялась, наслаждаясь зрелищем поверженной соперницы.

Врешь, дрянь! Не может это быть правдой.

– Прости, коньяк не предлагаю. Беременным это неполезно. Может, чайку? С лимончиком, а? Тебя ж, наверное, тошнит?

– Не, не тошнит, – с ехидной улыбочкой ответила Ольга, подсаживаясь к кухонному столу. – У меня другая проблема: изжога мучает, такая вот неприятность. Но я научилась с этим справляться: минет Кебе сделаю – и никакой изжоги! Классное лекарство, да? Ему тоже нравится. Он у нас с тобой такой заботливый, каждые полчаса спрашивает: «Как ты себя чувствуешь, дорогая? Не мучает ли тебя изжога?» Говорю же – заботливый. Но знаешь, с моим животом все сложнее заниматься сексом в машине – Опель тебе не квартира. Это становится опасно для малыша. Да и просто неудобно. Однажды села голой жопой на елочку – очень приятно. Ты б за своей соплёй убирала, что ли?

– Хватит! Вон из моего дома!

– Нет, подруга, это мой дом. Был моим, моим и будет. Пожила немножко, а теперь освободи жилплощадь в пользу законной владелицы. Забирай свою соплю и мотай к едреной матери, мы себе своего уже сострогали.

Елочка. Светкина елочка. Любимая игрушка. Она всегда ее с собой в машину тащит, а забрать забывает…

Правда. Всё правда. Откуда Ольга могла знать про елочку? Откуда знает про Опель? Ну хорошо, машину она могла увидеть случайно. Но елочка?! Светкина елочка!

И про задержки на работе знает. Значит, Гена не на работе задерживается. Вот и про секс в самую точку попала. Не то чтобы его стало слишком мало, но ведь в самом деле теперь они реже им занимаются. Вроде как не до того. И таки да – Гена устает на работе…

Не на работе он устает, а на Оленьке своей! В их машине! На Светкиной елочке!..

– А знаешь, подруга, – сквозь зубы процедила Марина. – Я уйду. Я действительно уйду, не переживай. Уйду сегодня. Но не сейчас. Сначала я посмотрю в его глаза. Ты ждала этого момента шесть лет, так подожди еще полтора часа. Я только посмотрю в его подлые глаза…

– Как я тебя понимаю, – в Ольгином голосе звучало утрированное сочувствие. – Если б ты знала, как мне все эти годы хотелось взглянуть в твои подлые глаза! И знаешь – оно того стоило. Ради такого зрелища стоило терпеть. Так и быть, я разрешаю тебе остаться здесь до его прихода – я ведь живой человек, я все понимаю…

Кеба явился, как его и ожидали. Не один – по дороге забрал Светку от бабушки. Пришел радостный – он любил возвращаться домой. Раньше любил. Больше любить не будет.

Марина с жадностью ловила изменения в его лице. Вот он улыбается ей в коридоре. Вот проходит в комнату. Сразу же, с порога, видит довольную Ольгину физиономию. Улыбка очень медленно, будто в кино при замедленном просмотре, сползает. Лицо так же медленно вытягивается огурцом. Брови удивленно поднимаются домиком, в глазах появляется испуг…

Попался. Он понял, что попался.

Это все-таки произошло. Кошмарный сон стал реальностью. А он, наивный, полагал, что та дрянь наконец-то оставила его в покое. Несколько месяцев ни слуху, ни духу. Он уж было перестал вздрагивать от телефонных звонков.

А она выжидала. Чтобы потом сделать больнее.

Гена жалел, что не сказал жене правду еще тогда. Ведь хотел же, хотел! Но все откладывал зачем-то. Зачем? На Ольгину порядочность надеялся? Попробуй теперь объясни Маринке, как все было на самом деле. Ольга наверняка расписала ей все со своей извращенной колокольни.

Много слов толпилось на языке, но слетели почему-то самые беззубые:

– Ты? Ты… Ты! Что здесь делаешь?

Вместо подлой гостьи ответила жена:

– А она тут живет. Это теперь ее дом. Да и раньше был ее. Это я здесь была самозванкой. До свидания, дорогой. То есть прощай. Спасибо за шесть прекрасных лет.

Он не нашелся, что сказать. Язык будто умер. Только руки беспомощно цеплялись за Маринку, пытаясь удержать ее, не отпустить. Но силы в них было не больше, чем во внезапно скончавшемся языке. Маринка ускользала. И не только она – вместе с нею ускользала Светка, его маленький светлый человечек…

Они были уже на пороге. Жена и дочь. Его любимые девочки. Еще мгновение – и будет поздно, он потеряет их навсегда.

– Все не так, Мариша! Не так!

Она оглянулась. В глазах – даже не боль, вселенская тоска. Бедная, бедная моя девочка, поверь мне. Зачем ты веришь этой дряни?

Но говорить он уже не мог – язык снова не повиновался ему. Пытался объяснить все взглядом. Но Маринка не поняла. Сказала отрешенно:

– Все так. Мне твои глаза все рассказали.

Он остался один. Змея в человеческом обличье не считается. Его девочки ушли. И теперь неважно, когда он изгонит змею – минутой ли раньше, минутой позже. Девочек это не вернет…

Остаться с Генкой не удалось. Выгнал. Но Оленька не переживала – не очень-то и хотелось. Нужен он ей, как слону пуанты. Она отомстила, это главное. А жить с ним и не собиралась – ей и с мамочкой неплохо, в малиннике. Вот родит – совсем хорошо будет. Восстановится, клиенты вернутся. А то из-за брюха почти все разбежались. Остались только те, для кого ее выпирающее пузо изюминкой стало, дополнительным фетишем. Еще бы – не каждый день удается трахнуть беременную школьницу.

На чете Кеба можно было поставить большой, жирный крест. Нет больше четы. Кеба один, Маринка одна. Вернее, вдвоем с соплёй. Так будет справедливо: Оленьке одной предстоит ребенка поднимать, вот и Маринка пусть-ка одна со своей управляется.

Напоследок нужно еще одну пакость сделать, и можно будет забыть о предателях с чистой совестью.

Со скорбным лицом Оленька предстала перед Генкиными родителями. Поплакалась в жилетку: подлый ваш сыночек второй раз жизнь испортил. Дескать, нашел ее Геночка, совратил, любовницей сделал – целый год Оленька его ублажала-ублажала, исключительно из неземной своей любви. Все надеялась, что когда-нибудь он поймет, что до сих пор Оленьку любит. А он обрюхатил, гад, обещал жениться, а сам снова обманул.

У Ирины Станиславовны слезы в глазах: поверила, дура старая. Любимой невесткой назвала. Маринку-де никогда настоящей снохой не считала, только Оленьку в этой роли видела.

С того дня стали вроде как родней. То Оленька к Кебам-старшим (не слишком навязчиво, для «галочки»), то они с ответным визитом (еще реже, и непременно с предварительным звонком). Пусть не прибыльно, не особо приятно, но и не шибко хлопотно. Зато предателям еще одно наказание лишним не будет.

* * *

Идти было некуда, разве что к родителям. К счастью, брат Миша давно уже жил отдельно, со своей семьей. В трехкомнатной родительской квартире им со Светкой будет еще просторнее, чем дома. Тем более что дома у них больше нет… Так что выбирать не приходилось.

Отец настаивал, что Марина должна отсудить у Кебы квартиру:

– Ты там прописана, прожила шесть лет, родила его дочь. Там две трети твоих! Он должен ответить за измену!

Он, может, и должен. Но что начнется, если все друг другу будут мстить? Ольга уже отомстила.

Марине было больно. Но вместе с тем она словно наслаждалась своими страданиями. Как будто получила по заслугам.

Наверное, все так и должно было завершиться. С предательства началось, предательством кончилось. Арифметика подлости, самые азы. Что посеешь, то и жать придется. А кто сеет ветер – обычно жнет бурю.

Всё встало на свои места, так, как и было изначально. Тогда почему так больно? Как он мог предать? А главное – с кем?!! С Конаковой, с этим ненасытным монстром. Мало ли баб вокруг – почему именно с Ольгой?!!

Можно подумать, ей было бы легче, если бы сейчас от ее мужа была беременна посторонняя женщина, а не Ольга. Бред. Точно так же страдала бы.

Нет, не будет она ему мстить. И Ольге не будет. Бороться с беременной женщиной, даже если это Ольга – низость. Нет, не будет Марина мстить. Пусть себе живут…

Но Кеба почему-то не оставлял ее в покое. Казалось бы – у тебя есть Ольга, успокойся! Так нет. Звонил без конца, приезжал, вылавливал их со Светкой на детской площадке. Марина держала оборону, изображала из себя чего-то. Утверждала, что сумеет прожить без него. А ночью рыдала в подушку, чтобы Светка не испугалась ее слез.

Кеба не сдавался:

– Прости! Вернись!

– Нет. Все кончено. Не приходи, не звони. Нет меня, умерла. И ты умер. Есть другой Кеба, тот, который был еще до нашего знакомства. Ненасытный, неразборчивый кобель. Мой Гена умер.

– Я живой, Маринка! Дурак – да, но живой. Все было не так. Я хотел тебе рассказать…

– Какая разница, кто рассказал: ты, она. Ты изменил – этим все сказано. Ты изменял, а мне говорил про работу. С ней спал, а на меня сил не хватало. Я, дура, верила: как же, на работе мужик надрывается.

– Да нет же, все было не так! Ничего не было! Почти ничего.

– А брюхо ей ветром надуло? – горько усмехнулась Марина. – Не надо оправдываться. Что есть – то есть. Она беременна, это факт…

– Не уверен, что от меня. Она…

Его нелепое оправдание взбесило ее:

– Уж лучше бы ты был уверен, что не от тебя! Хватит, Гена. Натворил дел – умей ответить.

Светка мирно копалась в песочнице, с радостной улыбкой поглядывая в сторону родителей. Не догадывалась, глупышка, что папа к ним не вернется. Вернее, это они к нему не вернутся. Некуда возвращаться – это теперь чужой дом.

– Все правильно, Ген. Вы были вместе, а я вмешалась, встала между вами. Теперь она вернулась на свое место. Ей бы это не удалось, будь ты не таким кобелем. Но ей удалось. Ты помог ей. Может быть, не осознавая, но именно ты помог ей…

– Послушай меня, – перебил он. – Ничего не было.

Марина язвительно усмехнулась. Кеба поправился:

– По крайней мере, я ничего не хотел. Клянусь тебе! Она сама…

– Ну конечно! Она тебя изнасиловала. А ты, бедный, просто не смог сопротивляться.

– Да! Да! Практически изнасиловала. Как тогда Лёху. Я его теперь очень хорошо понимаю. Я ей «Нет», а она плевать хотела.

Только подробностей Марине не хватало для полного счастья!

– Знаешь, Кеба, организуй клуб изнасилованных мужиков, пригласи в него Лёху, и плачьтесь друг другу в жилетку! А меня, пожалуйста, избавь от подробностей. Можешь погулять со Светкой пару часов, и до свидания!

Кеба приносил деньги, но Марина гордо отказывалась: сами с усами!

Однако денег не хватало. Сколько можно сидеть на отцовской шее?

Куда, в какую сторону направить стопы филологу с высшим образованием и нулевым опытом работы? Дорожка одна – в школу, но кто бы знал, как не хотелось Марине работать учителем. Помыкалась-помыкалась – никому не нужен филолог. Если подходило образование – не устраивало отсутствие опыта. Устраивало образование, не требовался опыт работы – не устраивал возраст.

Перед нею все яснее маячила школа.

Но подвернулось одно местечко. С копеечной, правда, зарплатой, да и работа не то, чтобы интересная, но все-таки не в школе. Самое смешное, что даже на такую скромную зарплату хотели получить опытного специалиста. Но Марину все-таки взяли, хоть и с трехмесячным испытательным сроком. И стала она корректором журнала «Замочная скважина».

Издание новое, только первый номер к выпуску готовили. Направление вполне соответствовало названию: желтый журнальчик, скандальная хроника, шокирующие снимки звезд, застигнутых в неподходящее время, в неподходящей компании, и в весьма неподходящей позе.

Писать статьи, может, и было бы интересно. А вычитывать чужие тексты, пусть и скандальные, но низкого пошиба… Выискивать ошибки, описки, оговорки… Скука смертная. Но в школе, поди, и того хуже, и Марина работала на совесть, вычитывала до ряби в глазах. А после работы шла домой. Куда ж еще? Только домой, в свой старый, привычный дом, к любящим родителям, которые, в отличие от некоторых, никогда не предадут, никогда не заведут себе дочь на стороне.

Перед Кебой она просто хорохорилась. И выздоравливать от душевной боли в ближайшие полвека не собиралась. Можно ли вообще выздороветь после такого удара? Разве можно жить полноценной жизнью после ампутации половины тела, половины души? Все болело, все истекало кровью. И пусть никто не видел эту кровь, она все равно текла, не сворачиваясь. Из сердца, из глаз. Капала ручейком: кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап… Днем и ночью. Дома и на работе. Среди людей и наедине с собою. Кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап… Плакала ли в подушку, улыбалась ли новым коллегам, читала ли Светке сказку на ночь: кап-кап-кап-кап-кап-кап-кап… И с каждой каплей Марина чувствовала, как медленно, но мучительно-неотвратимо покидают ее жизненные силы. С каждой каплей ей казалось, что эта – предпоследняя, вот вытечет еще одна, самая крошечная, самая последняя капелька, и все: умрет Маринка, а вместе с нею умрут ее страдания. Но капли никак не прекращались. Опустошали душу до бесконечности, но не заканчивались. Кап, кап, кап. Кап. Кап.

И ведь знала, что рано или поздно это произойдет. Если он изменил Ольге с Мариной – точно так же сможет изменить Марине. С Ольгой, или еще с кем-то. Кеба – переходный вымпел. Она всегда это знала.

Знала. Но надеялась на чудо. Он ведь казался таким искренним. Обожал ее веснушки. Говорил, что без всего сумеет прожить, а без Маринкиных веснушек умрет.

Не умер.

И все-таки знала. Даже готовилась к этому дню. Настраивала себя, что есть жизнь и после измены. А это все равно оказалось так больно.

Ни на день за шесть лет счастья Марина не забывала о существовании Ольги. Знала – придет Оленька за своим добром, обязательно придет. Знала, что счастье свое приобрела нелегально, преступно. Что за нарушение закона придется отвечать.

Вот и пришла расплата. Марина готовилась к этому, настраивала себя: «Ну и пусть Ольга вернется! Да, будет больно, но у меня останется этот восхитительный день! Еще один день, и еще один. Может, счастливого «завтра» уже не будет, но у меня есть мое счастливое «сегодня!»

Теперь у нее осталось только счастливое «вчера». А впереди – бездна серых, тягучих, как сироп, и безвкусных, как сырой яичный белок, будней. И невозможно в этой бездне жить, ходить, дышать, тонуть. Можно только барахтаться в мерзкой слизи, захлебываться гадостью и отвращением, и снова барахтаться и отплевываться, отплевываться, отплевываться до судного дня. И вот там, на высшем суде, она ответит за свое преступление. За то, что предала подругу, разбила два любящих сердца – ведь знала, что любит Кеба Ольгу. Знала, что на Маринке женился сугубо назло неверной невесте. Ведь ни разу ни перед свадьбой, ни после нее, не сказал «люблю». Веснушкам в любви признавался, а Марине ни разу. Значит, не любит. Любил бы – не позволил бы Конаковой разбить их семью.

И на очередное «Прости» Марина по-прежнему отвечала: «Ты умер, Кеба. Я смогу без тебя. И ты без меня тоже сможешь».

* * *

Три месяца испытательного срока тянулись, как тридцать три года.

Ее оставили в журнале. И ничего не изменилось: нудно потекли очередные тридцать три года. Тоскливых, затянутых. Одиноких.

Но жизнь берет свое. Марину пригласили на свидание.

Впрочем, свиданием это нельзя было назвать. Смешно, но полноценных свиданий в ее жизни до сих пор не было. С Чернышевым – эпистолярный роман. С Арнольдиком и Кебой все произошло не так, как у нормальных людей. Вместо свиданий – одна сплошная постель. Но больше этого не будет. Больше она не прыгнет в койку к первому встречному!

Саша Русниченко, новый редактор – пташка в их коллективе новая, малоизученная. Никто из сотрудников не знал о нем абсолютно ничего, кроме того, что пришел он к ним из «Вечерних известий». Дамы отметили его смазливую мордашку: улыбались ему приклеенными улыбками, одна шире другой. Будто лошади на базаре, демонстрировали шикарные искусственные зубки. Однако новенькому почему-то приглянулась Марина.

После родов она так и не смогла вернуться к прежнему весу, о чем ужасно переживала. Пять лишних килограммов доставляли ей столько хлопот, что она без конца изнуряла себя дурными диетами, однако результата ее мучения не приносили. Даже нынешние ее душевные страдания и хроническое отсутствие аппетита никоим образом не сказались на фигуре: видимо, организм посчитал этот вес оптимальным для себя и категорически отказывался реагировать на стрессы.

На самом деле эти лишние килограммы лишь придали ей шарма и очарования. Оказывается, не всем к лицу чрезмерная худоба. В юности она была худой, но при этом бесцветной, незапоминающейся. Теперь же черты лица скруглились, стали мягкими и нежными, и, словно фото в химическом реактиве, проявилась истинная Маринкина красота. Она наконец-то перестала быть серой безликой мышью, о чем мечтала всю жизнь, но сама этого не понимала.

На новичка она даже не взглянула ни разу. То ли из-за мнимой полноты, то ли… Нет. Будь она худой, словно швабра, все равно ни на кого смотреть бы не стала: Кебы в ее жизни уже не будет, а никто другой ей даром не нужен.

По долгу службы Русниченко должен был отслеживать события в шоу-бизнесе. На очередную презентацию очередного альбома очередной звезды он пригласил смутившуюся Марину.

Прессе были отданы два отнюдь не лучших столика. От остальных их отличало разве что неудачное расположение. Зато с сервировкой все было в полном порядке – устроители постарались на славу.

Впрочем, Марина вряд ли расстроилась бы, будь даже стол сервирован единственной бутылкой минералки и стопкой пластиковых стаканчиков. Впервые в жизни ей довелось попасть в такое общество. Раньше ее окружали сплошь Генкины друзья и коллеги, которых интересовала только грубая физическая сила. Тут же едва успевала вертеть головой: надо же, и эта здесь, и та, и тот, и даже вон тот?!

Вокруг были сплошь знакомые лица. Знакомые, конечно же, лишь раскрученными физиономиями. Музыканты, певцы, парочка знаменитых актеров в сопровождении восхитительно длинноногих созданий, скандально известный тележурналист таскал под ручку юного ясноглазого паренька, будто декоративную собачонку. Марина чувствовала, что попала в другой мир. В зазеркалье. Пусть не сказочное, но все-таки.

За столик набилось значительно больше народу, чем было запланировано: пресса халяву любит, и «просочиться» в зал удалось даже неприглашенным, но опытным представителям заштатных газетенок. Каждому хотелось урвать свой кусок счастья. Хотя бы в виде рюмки водки с крошечным канапе на шпажке.

Русниченко всем своим видом демонстрировал привычность ситуации и даже легкую усталость от всей этой шумихи. Без конца здоровался с кем-то, перебрасывался парой-тройкой фраз, подчеркивая, что все в этом насквозь фальшивом мире ему давно не ново. Вытаскивая из портмоне визитку, сделал неловкое движение, и вот уже на полу перемешались какие-то бумажки, его и чужие визитки, записки, обрывки. Чертыхнувшись, он швырнул бумажник на стол, а сам кинулся подбирать рассыпавшееся добро.

От удара о столик портмоне распахнулось, открыв Марининому взгляду фотографию. Не то чтобы она была слишком любопытна, но попробуй не смотреть на то, что само лезет в глаза. Фото было не слишком свежим – Саша выглядел там несколько иначе, но это явно был он. И не один. К нему прижалась милая молодая женщина, вся в восхитительных рыжих кудряшках, такая счастливая. На руках у женщины – щекастый карапуз.

Сердце заныло: у самой в кошельке лежал семейный снимок, где они втроем, пока еще такие же счастливые… Но почему ей кажутся знакомыми эти рыжие кудряшки? А глаза? Она явно видела эти глаза, и тогда они тоже сверкали счастьем.

Тем временем Русниченко собрал бумажки, и теперь раскладывал их по кучкам: бумажки к бумажкам, визитки к визиткам. Заметив раскрытое портмоне, смутился, быстренько прикрыл, и снова вернулся к визиткам.

Не выдавая смущения, Марина продолжала следить за разворачивающимся на сцене шоу. А мысли упорно крутились вокруг фотографии. Память суетливо подыскивала факты, к которым можно было бы отнести это фото. Кто же она, обладательница кудряшек? Где Марина видела этот счастливый взгляд?

Русниченко проводил ее до самого дома. У подъезда, как водится, полез целоваться. Вместо губ Марина подставила щечку. Отшутилась:

– Сначала я хочу взглянуть на твою руку. Понять, тот ли ты, с кем я могла бы пойти дальше поцелуев у подъезда. Позолоти ручку, дорогой, всю правду расскажу.

Тот снисходительно протянул ей раскрытую ладонь:

– Ну-ну, погадай. Только я в гадания не верю.

– А я и не заставляю. Я не тебе гадаю – себе.

Поводила ногтем по его ладони, покрутила ее под рассеянным светом слабой лампочки:

– Вижу я, что человек ты неплохой. Но не без червоточинки. Ждут тебя дома. Может, не дома. Но волнуется о тебе женщина по имени… Лола. Нет, не Лола. Лёля. Нет, не Лёля. Люда. Да, правильно, Люда. Люся. Не знаю – жена ли, но знакомы вы едва ли не всю жизнь, с детства. Она тебя очень любит, и ребенок у вас общий. Черный кот между вами прошмыгнул, все делите чего-то, и понять не можете, что выяснять ничего не нужно. Нечего выяснять, потому что судьбою вам назначено быть вместе.

Помолчала в ожидании реплики. Однако собеседник молчал. То ли все еще в гадание не верил, то ли слегка обалдел от совпадения. Едва сдерживая смех, Марина продолжила:

– И еще один человек есть в твоей жизни. Не соперник, нет. Скорее, друг. Да, правильно, друг. Хороший друг, давний, надежный. Жили вы с ним рядом, и еще что-то важное между вами было. Подожди, разгляжу повнимательнее. То ли в войну часто играли, то ли действительно воевали где? Нет, в армии служили. А зовут твоего друга Вале… Валентин? Нет, опять ошиблась. Валерий. Да, ясно вижу: Валерик.

Украдкой посмотрела на Сашу. Тот по-прежнему молчал, но лицо его выражало крайнюю степень изумления. Еще бы. Рассказом о жене, положим, она его вряд ли удивила. Если не дурак, сам понял: источник ее тайного знания – фотография. Женщина, ребенок. Тут бы дура догадалась. О том, что они теперь не вместе, тоже легко понять: были бы вместе – вряд ли он стал бы сотрудниц на презентации таскать. А вот именами она его определенно с толку сбила. И некоторыми фактами биографии.

Осталось добить Русниченко самыми интимными подробностями:

– Хороший у тебя друг. И женщина у него есть по имени Марина. Не просто женщина – жена. Детишек у нее много, не могу сосчитать. Нет, у нормальной женщины столько не бывает. Наверное, работает в детском саду или в школе, среди детей. Потому не вижу родных ее детей – если и есть, то размыты, теряются среди такого множества ребятни. И еще грусть вижу в сердце твоего друга. Имя у его грусти такое же, как у жены, но это другая женщина. Не уверена, что любимая, но след в душе оставила. Он считает ее предательницей, но на ней вины нет: он виноват в размолвке. Гордость его виновата. Мужчина не должен быть таким гордым. Страдал сам, заставил страдать ту женщину. Но все в прошлом, оба выздоровели.

– Ничего не в прошлом! – перебил Русниченко. – До сих пор все было правильно, даже возразить нечего. Понять только не могу – где здесь подвох. Не могла ты знать про моего друга, никак не могла. Про жену с сыном – запросто: фотку видела. Имя разве что… Но про Валерку? Ошиблась ты про Валерку. Ничего не в прошлом. Да, жена действительно Марина, действительно учительница, только давно уже бывшая жена – они всего-то полгода вместе прожили. Не любил он ее, назло женился. Надеялся ту, первую, забыть. Не вышло ничего. И не выздоровел ни хрена. Говорить на эту тему не любит, но я-то знаю. А вот про гордость несусветную – в самую точку. Миллион раз говорил – сходи к ней, дурак, может, она до сих пор любит, только и ждет, чтобы ты к ней пришел.

– А разве она любила? Ты с ней знаком?

– Нет, не видел ни разу. Но, думаю, любила. А может, нет – кто вас, баб, разберет. Ты же у нас гадалка, вот ты и скажи – любила ли она.

Марина снова покрутила его руку в разные стороны, произнесла неуверенно:

– Думаю, все-таки любила. По крайней мере, думала, что любила. Хотя и не было между ними ничего. Потому и не могу сказать с полной уверенностью. Все как-то нечетко. В сердце друг у друга есть, в жизни – нету. Хоть убей, не вижу я их вместе. Может, не быть им вместе никогда, а может, даже и не были.

– Не были, – подтвердил он. – Точно знаю – не были. Да и вряд ли теперь будут. Он, дурак, такой упрямый! Говорит: «Она меня бросила, она меня не захотела, так чего я буду навязываться?»

– Действительно, дурак. Только все равно уже поздно. Но она его не бросала. Уж не знаю, что там между ними произошло, но не бросала она его, верно ждала. На других стала смотреть только после того, как в его жизни появилась ее тезка. Это я точно знаю, это очень четко читается. И еще вижу – что слишком поздно.

– Что, она замужем?

– Нет, одна. Но была замужем. А теперь в ее душе – снег да лед, одно сплошное мужское предательство. Сначала твой Валерик предал, потом другой мужчина. У нее теперь душа мертвая, она уже никогда любить не сможет.

– А это что, тоже на моей руке написано? – удивился Шурик.

– На твоей руке много чего написано.

Собеседник лукаво улыбнулся:

– Ну ладно, будем считать, что я поверил в твои способности. Но правда – откуда ты про Валерку узнала? А тем более про Маринку его?

Сдерживать улыбку становилось все труднее:

– Говорю же – на твоей руке много чего написано, надо только уметь читать.

– Да ладно, нашла дурака! Что ж ты по моей руке не обо мне больше прочитала, а о Валерке? Ну Марин, ну расска…

Не договорив, взглянул на нее внимательнее, словно впервые увидел, протянул удивленно:

– Марина??? Ты – та самая Марина?!

Она усмехнулась совсем не весело, скорее разочаровано:

– Нет, Саш, я ж говорю – та Марина умерла. Вернее, душа ее умерла, одно черствое тело осталось. Так что там у вас с Людой произошло? Из-за чего сыр-бор? Чего девок на работе снимаешь, вместо того, чтоб к жене идти?

– Да так, было дело. Поймала она меня на одной некрасивой истории… Нет, ты мне все-таки про вас с Валеркой расскажи. Что произошло? Он ведь такой скрытный – я до сих пор ничего не знаю.

– Да там и знать нечего. Между нами ведь действительно никогда ничего не было. Одни сплошные письма. Разве эпистолярная любовь когда-нибудь заканчивалась чем-то путевым? Все дурь да блажь, ничего не было и не могло быть. А ты все-таки вернись к Люсе. Я-то помню, как она тебя любила, как глазки ее счастьем горели, когда последний раз видела ее. Она тогда как раз беременная ходила. Не майся ты дурью – ведь сами у себя счастье воруете. Кто знает, сколько нам счастья отпущено? Его ведь и так много не бывает, а если разбрасывать, как мусор… Она ждет тебя, Ген, иди к ней.

– А как же Валерка? Что ему передать?

– Ничего. Не говори вообще ничего. Ты меня не знаешь, я тебя тоже. Вернее, ты не знаешь, что я – та самая Марина, а я не знаю, что ты – тот самый Шурик. Ни к чему ворошить старое через столько лет. Да и нечего уже ворошить, в душе – полный вакуум. Не надо, Саш, не говори. Я не выпендриваюсь, действительно ничего не хочу.

– А что у тебя со вторым?

– С каким вторым?

– Ну, ты сказала, что у нее был другой мужчина, и тоже предал.

– Вот видишь, – улыбнулась Марина. – Ты сам и ответил: был другой да тоже предал. Банальная, в общем-то, история, ничего необычного.

– Муж? – коротко поинтересовался Русниченко.

– Муж. Бывший. Правда, развод все никак не оформлю. Не хочет он развода. А я все до суда добраться не могу – стыдно нести свою беду чужим людям, заявлять во всеуслышание, что тебя бросили, предпочли другую. Знаю, что надо, да все никак не соберусь.

– А может, простишь? Ты вот меня уговариваешь к Люське вернуться, я и сам подумывал: как-никак, а практически всю жизнь рядом, так сроднились, что без крови не разодрать. Может, и ты простишь?

– Нет. Такое не прощают. Не знаю, что натворил ты, но, раз подумываешь вернуться – стало быть, не так все ужасно. У меня все намного хуже. Нет, не прощу.

– Ты любила его?

Любила ли она Генку? Она-то? Кебу? Нет, не любила. Обожала. Так обожала, что…

– Любила. Если бы не такой мороз в душе, и сейчас была бы уверена, что люблю. Все еще болит, очень болит, но любить больше не могу – нечем любить, сердца совсем не осталось, одни легкие. Ими и живу: дышать могу – и то хорошо.

– А дети есть?

– Светка, дочь…

– А он, ну, муж твой, он пытается помириться?

– Пытается. Никак не угомонится. А мне от этого еще больнее. И хотела бы простить – честно хотела бы. Но… не умею я прощать.

В горле стало больно, словно смерть сжала невидимой рукой.

– Все, Сань, не трави душу, не могу больше. Ты иди давай, тебя Люда ждет. А Валерке не говори, не надо. Слишком поздно.

Кому другому Русниченко бы не поверил. Но в Марининой искренности не сомневался. Уж больно спокойно она говорила с ним, слишком уверенно и ненаигранно просила не сообщать Чернышеву об их знакомстве.

Понял Шурик – не до Валерки ей нынче. Ей бы с болью совладать, с тоской своей управиться. Мужа подлого забыть.

Смотрел на нее, и поражался: до чего ж мужики бестолковые бывают! Разве таким женщинам изменяют? Разве предают таких? Таких только на руках носить, с утра до утра каждый ее каприз ублажаючи. Может, не настолько красива, чтобы мужики в столбняк впадали, но от нее исходил такой уют, такие флюиды, что не реагировать на них, пожалуй, мог бы только последний идиот или просто труп.

Шурик не раз ловил себя на мысли, что здорово было бы, если б они с Мариной… Но нет, у него есть Люся. Правда, спокойные дни в их семейной жизни по пальцам можно пересчитать – постоянно чего-то выясняют, без конца пытаются доказать что-то друг другу, устраивают битвы за лидерство. Однако Люська настолько своя, что без нее Русниченко вроде переставал быть собой.

Послушался Маринкиного совета, в очередной раз помирился с женой. Все бы хорошо, но периодически ловил себя на том, что вместо работы думает о Марине. Часами мог наблюдать, как за стеклянной перегородкой она вычитывает чужие тексты, беззвучно шевеля губами, как сосредоточено ее лицо, как иногда хмурит брови. Первое побуждение рассказать о ней Валерке быстро отпало. В конце концов, Чернышев сам виноват. Это он обидел Марину, а не она его. Он причинил ей боль непомерной своей гордостью. А она теперь вполне закономерно не хочет его видеть. Не навязывать же его ей против желания!

* * *

По большому счету, на Кебу Оленьке было наплевать. Разве что злость осталась: даже из роддома не пришел встретить, сволочь! Хоть бы одним глазком на дочку посмотрел. Отец ведь.

Впрочем, сама-то Оля не была уверена в его отцовстве. А делать генетический анализ, во-первых, дорого, во-вторых – просто глупо: вдруг покажет не Кебу? Проще назначить его отцом: нравится, не нравится – его проблемы.

И пусть не нравится. Зато его родители в восторге. Пока Оленька беременная ходила – встречались изредка то на их территории, то на ее. Теперь же старики приходили каждое воскресенье, с утра пораньше – Ольге так удобнее было: с утра отстрелялась с надоедливыми родственниками, а потом уж и клиентуру можно запускать.

Генкины родители ей на фиг не были нужны: сиди, выслушивай сопливые умиления:

– Ах, Оленька! Ах, Юленька! Ах, внучечка любимая, единственная!

Только за это «единственная» она и терпела их визиты. Это была ее главная месть Маринке. Не Маринкину дочь старики своей внучкой считают – Ольгину. Значит, так и есть. И Кебе лишний раз нервы пощекотать: родители ведь наверняка ему свои песни напевают.

А замуж за него Оленька бы и сама не пошла. Что она там не видела? Это раньше дурой была. Теперь мудрой стала. На фига ей муж, если у нее есть мамочка?

Юлька росла не по дням, а по часам. К своему ужасу Оленька стала замечать в ней неславянские черты. Глазки, изначально серые, к полугоду в угольки превратились. Бровки слишком темные. Редкие волосики колечками. Как пить дать – Мамудович руку приложил. Был бы парень – оно б ничего: парню некоторые данные Мамудовича оказались бы весьма кстати. А Юльке что от такого папаши? Коренастость, некрасивость, да излишняя волосатость? Кому она на фиг нужна будет? Кто за нее копейку заплатит? Как бы самой не пришлось доплачивать за мужскую ласку. Эх…

Одно радовало: Генкины старики ничего не замечали. Сюсюкались с Юлькой, как с родной. Подарками заваливали. То платьице на вырост, то ботиночки, то еще какую-нибудь дорогущую ерундовину. А с некоторых пор в словах Ирины Станиславовны рефреном стали проскакивать намеки на завещание. Дескать, мы с дедкой не вечные, квартиру с собой на тот свет не заберем. Деньгами, мол, небогаты, зато квартиру нужно отписать единственной внученьке.

Разговоры-то разговаривать каждый умеет. А вот взять и отписать все в Оленькину пользу – наверняка слабо. Однако даже на уровне разговоров такие обещания радовали надеждой: а вдруг? Пусть однокомнатная – все равно недвижимость. Можно превратить ее в будуар: в своей квартирке жить, а в той клиентов обслуживать. Или ничего не менять, а ту хатку сдавать – копейка лишней не бывает. А то и вовсе обменять две на одну большую.

И она охотно подливала масла в огонь:

– Как несправедлива жизнь! Родную дочку отец не признает, а нагулянной фамилию подарил. Дурак! Нашел, кому верить. Уж я-то Маринку как никто знаю. Подлая баба. Я сама виновата – зачем связалась с такой? Ведь знала же, все знала! Но не думала, что она на мое замахнется. Подлецов ведь лучше в друзьях иметь, чем во врагах. А оно вон как вышло. Нагуляла где-то брюхо, да Геночку моего на себе женила. Он ведь у нас такой доверчивый…

Сказать, что Гена пожалел о содеянном – ничего не сказать.

Он ел себя поедом. С утра до ночи. Еще больше с ночи до утра.

Днем хоть так-сяк мог отвлечься от своей беды. Работа. Любимая работа. Та, о которой они с Маринкой вместе мечтали, лежа на матах в его каморке. Мальчишки, поднимающиеся на пьедестал почета – теперь это стало реальностью. Пусть пьедесталы пока еще не самые высокие, скорее игрушечные: районные, областные, зональные. Но большое родится из малого. Его профессиональные успехи только зарождаются, у него еще все будет.

Но есть ли у него будущее в личной жизни?

Возможно, он мог бы найти какую-то женщину. Быть может, она даже заставила бы его забыть о Маринке.

Но хочет ли он о ней забывать? Нет, не хочет. Как ее забыть, такую родную?

Не о сексе с ней мечтал. Секс – дело такое, коллегу по постели найти не проблема. Только не Ольгу – с ней он больше при всем желании ничего не сможет. У него на нее теперь один рефлекс – рвотный.

Секс – штука во всех отношениях приятная, и даже полезная для здоровья. Когда-то Гена запросто ложился в постель с практически незнакомой бабой – какая разница, с кем? Лишь бы получить желанную разрядку.

Теперь же секс его вроде не волновал. Не так, чтобы совсем. Он бы, конечно же, от него не отказался. Но появилось железное условие – партнерша должна быть та, которая всколыхнет его душу. А душа Генкина безраздельно принадлежит Маринке. Значит, только она может быть его партнершей.

Но не секса хотел. Хотел, чтобы она просто была рядом. Хотел, чтобы глаза ее светились счастьем, когда он тихо млеет от очередной ее вкуснятины. Хотел чувствовать тепло ее тела – родного, пахнущего одуванчиками. Хотел целовать отметины на ее спине, будто следы одуванчикового молочка. Веснушки. Его любимые веснушки…

Чтобы Маринка зарылась к нему подмышку, и затихла там, пригревшись. А он легонько чмокал бы ее в макушку. Ничего другого не надо. Секс – дело десятое, хоть и тоже важное. Но теоретически сексуальную разрядку ему может дать любая женщина (только не Ольга!!!). А праздник души – только Маринка. Его Маринка. Самая-самая родная на свете.

Гена уже давно понял, о чем тогда говорил ему Лёха. Не про дырявый халат, нет. Он говорил как раз об этом, о душе. О тихом, казалось бы, счастье. Скромном и незаметном. Но убери это из своей жизни – и почувствуешь себя замурованным заживо.

Он из кожи вон лез, чтобы исправить ситуацию. Цветы охапками к ногам? На колени в людном месте? Кричать во всю дурь под окнами о своей любви? Тихие уверения в раскаянии? Все это было не по одному разу. Единственное, что Кеба еще не испробовал – душещипательные письма. Может, именно этого ей и не хватает? Но он не силен в письменных излияниях душевной боли. Он сказать-то такое может с трудом, а написать…

Он много раз объяснял ей, как все произошло. Не хотел он ничего. Просто встретил. Просто подвез. А она отплатила ему интимными услугами. Но он ведь не хотел! Он даже отталкивал ее от себя! Разве он виноват, что Ольга слов не понимает?!

Каждый раз Маринка сводила его объяснения к елочке. Говорила, что могла бы простить, и даже наверняка простила бы, если бы не это. Но то, что он позволил Ольге сесть на Светкину игрушку, перечеркивало надежду на примирение. Эта елочка стала для Маринки воплощением семейного очага. А Ольга, дескать, голой задницей осквернила этот очаг. И бесполезно было объяснять, что никакого осквернения не было: Ольга была в плаще – октябрь месяц, а настоящий секс между ними приключился только в следующую встречу – первый и последний раз, между прочим!

Бесполезно.

Единственное, что он мог теперь делать для благополучия своих девочек – деньги. Пытался было передавать их Маринке из рук в руки. Та отказалась в резкой форме. Но разве мог Гена оставить их без средств к существованию? Он стал посылать их переводом на имя Маринкиной матери. К его великой радости, перевод еще ни разу не вернулся, как невостребованный. Значит, пусть так, но он участвует в их жизни. Даже если Маринка ничего не знает о переводах, если теща скрывает от нее правду. Пусть так. И пока все так – он у них еще есть. И будет. Непременно будет! Не может быть, чтобы счастье не вернулось в их дом. Когда-нибудь они непременно снова будут вместе.

Ради Маринки он был готов на все. Однако существовало табу, которое он не мог нарушить. Если бы от этого зависело что-то важное – он бы решился переступить черту. Но что это могло изменить?

С родителями Гена теперь почти не виделся. Ему хватало телефонных разговоров с матерью. Впрочем, и их он тоже сократил до минимума. Неприятны ему были эти разговоры. Раз от разу мать все настойчивее подталкивала его к Ольге. Уговаривала признать ее дочь. Просила хотя бы раз прийти взглянуть на ребенка.

Пресечь эти разговоры раз и навсегда он мог только одним способом: рассказать правду об Ольге. Но у него язык не поворачивался. Если бы он сразу не смалодушничал, еще тогда, когда отказался от женитьбы на ней – одно дело. Но тогда ему казалось, что старики не переживут позора. Думал, что жалеет их. Теперь же проблема усложнилась тысячекратно. По материным звонкам Гена понимал, что та все больше привязывается к Юльке, что считает ее своей внучкой. Понимал, что давно пора расставить все точки, но если он не решился сделать этого раньше, когда все было не так запущено – как он решится на это сейчас?! Мать ведь точно не переживет этого. Как минимум свалится с инфарктом.

Только теперь понял, в какое положение поставил Маринку. Его родители все это время видели в ней обманщицу и интриганку, отказывались верить, что Светка – его дочь. Как же он раньше не понимал, что своим молчанием причиняет боль любимой? А теперь все сплелось в такой тугой узел. Но как им все объяснить? Если Ольга дрянь – почему он снова с ней связался? Если Маринка святая – как он мог ее предать?…

Но ведь смог. Ведь предал. И теперь вполне заслуженно слышит от нее:

– Я без тебя смогу. Уже смогла. И ты без меня сможешь.

Ирония судьбы. Когда-то эти же слова он говорил Ольге. Давно, когда отказался на ней жениться. Она никак не желала оставить его в покое, все обещала устроить ему небывалый секс-марафон, уверяла, что без ее ласк он не сможет жить. Он отвечал ей:

– Смогу. Уже могу.

И даже не догадывался, что когда-то эти слова вернутся к нему бумерангом.

* * *

День выдался слякотный, хмурый. Едва выйдя из дверей редакции, Марина натянула на голову капюшон, защищаясь от промозглого ветра с мелким секущим снегом. Капюшон был глубокий, уютный, и она нырнула в него с нескрываемым удовольствием.

Не успели они с Шуриком пройти пяти шагов, как стоящий чуть поодаль внедорожник гукнул резким сигналом, призывая внимание. Русниченко повернулся к спутнице:

– Это Валерка. Я ему ничего не говорил. Но, может, хватит играться? Давай вместе подойдем. Чего мужика мучить?

Марина растерялась. Она бы солгала, если бы стала утверждать, что даже не думала о Чернышеве, не представляла встречу с ним. Думала, представляла. И даже как раз в такой ситуации, когда они выходили бы из редакции, и нечаянно столкнулись с Валеркой нос к носу. Но хотела ли она этой встречи на самом деле?

Говорят: «И хочется, и колется». Правильно говорят. И хотелось Марине, и кололось больно: зачем, к чему? Все равно ничего хорошего из этой встречи не выйдет. Ей надоело без конца выяснять отношения с Кебой, теперь еще нужно будет объяснять Чернышеву, почему она не ответила на то письмо. Ведь все равно ничего не поймет. Если тогда не понял – теперь, спустя столько лет, вообще не вспомнит той своей фразы. А если и вспомнит, посчитает ее полной ерундой.

Но главное не это. Выяснение отношений – чепуха. Куда хуже то, что в душе было тихо и спокойно, если не считать кровавой тоски по мужу.

По Чернышеву же не тосковала ни единая ее клеточка. Когда она поняла, что Русниченко – тот самый Шурик, Валеркин друг – нигде даже не екнуло. Ну друг, ну Валеркин – что с того? Каким образом это может излечить ее от боли?

– Не надо. Пусть все остается, как есть. Иди, он тебя ждет. Завтра увидимся.

Шурик колебался. С одной стороны, понимал ее чувства. Видел ведь, как тяжело переживает развод. С другой… А Валерка как же? Тот ведь столько лет мается!

Впрочем, может, и не мается? Чернышев скрытный, поди догадайся, что в его душе творится? Может, он и сам давным-давно остыл?

Залез в машину, предварительно стряхнув с зонта капли:

– Здорово! Какими судьбами?

– Кто такая? – вместо приветствия поинтересовался Чернышев.

– Сотрудница, вместе работаем, – в душе что-то противно ворохнулось.

– Просто сотрудница? – Валерка усмехнулся. – Ну-ну. Или врешь, или теряешь хватку. Ну да Бог с ней. Я, собственно, вот чего. Квартирка неплохая нарисовалась. Ремонта требует косметического, но продают очень срочно, зато по очень приемлемой цене. Пора бы вам уже и расширяться, а? Я займу, потом рассчитаемся. Что скажешь? Съездим, посмотрим? Люську прихватим, чтобы дважды не мотаться, да?

Предложение интересное, конечно. Сколько можно в гостинке ютиться? С другой стороны – чем расплачиваться?

– Не люблю я в долги влезать. Сам знаешь: берешь чужие ненадолго, а отдавать приходится свои и навсегда.

– Ты так до пенсии в гостинке профилософствуешь. Едем за Люськой. Позвони ей, чтоб готова была. Не люблю ждать.

Русниченко нехотя потянулся за телефоном. Спорить с Чернышевым? Себе дороже. Упрям, как сто чертей. Да и прав, чего там. Если сидеть и не рыпаться – в самом деле, до пенсии просидишь в гостинке. Уж государство-то нынче точно не озаботиться твоими жилищными проблемами. Самому вертеться нужно. Но долг – это так неприятно…

К новому году решили порадовать читателей журнала фирменным календарем – бренд нужно раскручивать, используя любую возможность. Если журнал претендует на скандальность – календарь тоже должен быть непростым.

Маркетологи не придумали ничего интересней, чем сымитировать «Тайную вечерю» силами родного коллектива. Во главе стола восседал хозяин журнала: по рождению араб, по вероисповеданию мусульманин – чем не скандал? Остальные сотрудники изображали свиту. Правда, было их не двенадцать, а четырнадцать. Ну и что? Зато стол похож на настоящий.

Фотографировались целый день. Костюмы шить не пришлось: довольствовались покупкой нескольких отрезов однотонного матового шелка разных цветов. Гримеры при помощи булавок закрепили отрезы на «моделях», маскируя куски ткани под настоящие хитоны. Долго выставляли свет, расставляли на столе глиняные кувшины да кружки, без конца сверяясь с репродукцией Да Винчи. Кроме нескольких вариантов общего фото сняли каждого сотрудника отдельно все в том же историческом «прикиде».

В результате календарь-постер получился очень ярким и действительно скандальным. Кроме него в новогоднем выпуске целый разворот был посвящен сотрудникам журнала. К поздравлениям и пожеланиям от каждого из них прилагался его портрет крупным планом.

Не особо задумываясь, Шурик принес праздничный номер домой – он всегда брал авторский экземпляр, как же без этого? О чем только думал? Ведь знал, что Люська его обязательно пролистает!

Так и есть: пока он смотрел новости, жена добралась до журнала. Аккуратно вытащила календарь, стараясь не порвать мелованную бумагу о скрепки. Только тогда до Русниченко дошло: она же знает Маринку в лицо! Подобрался, приготовившись врать.

Но ничего не произошло: Люся отложила календарик в сторону, даже не прокомментировав. Шурик вздохнул: не узнала! Значит, и Чернышев ничего не узнает.

Однако рассматривая разворот, на котором располагались поздравления народу непосредственно от каждого сотрудника журнала, Люся воскликнула:

– Это же Маринка! Глянь. Это же Маринка!

Русниченко ничего не оставалось, как валять дурака. Впрочем, он вроде и ни при чем. Валеркина Маринка была Казанцева, а его сотрудница – Кеба. Откуда он мог знать, что это та же самая Маринка?

– Ты что, ее знаешь?

– Ну конечно. Это же та самая Маринка, Валеркина!

Ну что ж. Он не виноват. Он никому ничего не говорил, как и просила Марина. А коль уж правда все равно выплыла наружу – значит, судьба. Не отвертеться Маринке от Чернышева. Наверное, так будет лучше для них обоих. Уж Шурик-то знает, как ей одной несладко живется. Даже когда смеется – глаза грустные-грустные, как у раненной собаки. Может, у Валерки получится ее к жизни вернуть? Заодно и сам оживет.

Люся у него вообще баба добрая. А к Чернышеву вообще всю жизнь особенно теплые чувства испытывала. И то сказать – Валерка такой один. Русниченко на себя так не рассчитывал, как на друга. Уж тот если сказал – можно не сомневаться, сделает. А уж если для друга – так и вовсе расстарается. Чего далеко ходить: квартиру им практически подарил. Свои ведь деньги вложил. Мог бы выкупить и продать без спешки по нормальной цене. А он Шурику ее отдал. Русниченко, ясное дело, долг отдаст, куда денется? Пусть ему для этого вся жизнь понадобится. Но каков Чернышев? Шурик его всю жизнь знает, но такого и он не ожидал. Дружба дружбой, но денежки-то врозь, тем более в наше насквозь капиталистическое время. И что, что не последние отдавал? Все равно ведь свои.

И вообще. Чернышев – это Чернышев. Может, Шурик неправ был, что молчал столько времени? Да что там – сволочь он, вот кто! Разлюбил Валерка, или нет – это его дело. А Русниченко обязан был рассказать ему сразу, как только узнал, что Маринка Кеба – это та самая Маринка. Даже если она просила ничего не говорить. В конце концов – кто ему дороже? Маринка или Чернышев? Конечно Валерка!

В душе ворохнулась обида: а Маринка как же?

На горизонте маячил очередной одинокий новый год. Это раньше новый год означал радость и новые надежды. Теперь, стоило Марине увидеть искусственную елку, пусть даже совсем не похожую на Светкину – от боли перехватывало дыхание. Уж третий год пошел, а легче никак не становится.

Хоть бы кавалер какой на горизонте замаячил, что ли. Марине, конечно, никто не нужен, но она так устала от одиночества! Ничего серьезного, но хоть бы в кино кто пригласил. А тут еще новый год этот… Как вспомнишь прошлый – так жить не хочется.

В прошлый раз новый год стал для нее кошмаром. Родители, Светка, и подлая елка. Пусть даже не искусственная – все равно подлая. И осознание того, что уже никогда не будет как прежде. Никогда смена календаря не принесет ей радости. Не будет больше праздников. Будет только проклятое одиночество. И глупо надеяться на судьбу, на принца в белом Мерседесе. Не нужен Марине ни принц, ни тем более Мерседес. А того, кто нужен, она никогда не простит.

Несколько раз перед праздником звонил Гена. Она по обыкновению даже не стала с ним говорить. Не считать же разговором ее обычное: «Я без тебя могу. И ты без меня можешь». Она так часто это повторяла, что он, наверное, поверил. По крайней мере, последнее время почти перестал звонить. Но по выходным, если не на соревнованиях, приходит за Светкой.

При Светке они не ссорятся. Но и нормально не разговаривают. Не о чем им нормально разговаривать. Вот и получается: «Привет» – «Привет». Наверное, ему уже давно наплевать на Марину. Да и зачем она ему, если у него есть Оленька? Или не Оленька – еще кто-нибудь. Он теперь не пропадет, он парень ушлый, до женского племени охочий. Если б Марина его сразу простила – была бы надежда, что Оленька ему хорошим уроком стала. Но беда в том, что простить его она не могла не только тогда, но и сейчас. Чтоб за два с лишним года у Кебы никто не появился? Утопия. Пусть не одна, постоянная любовница, но уж разовых-то через него наверняка целая вереница прошла. Получается, Марина вроде как сама его другим бабам на растерзание отдала.

А она все одна и одна. И проклятый новый год на носу, когда одиночество чувствуется еще острее, чем обычно…

В последний момент от одиночества спас Шурик. Марина уже давно не ждала от судьбы подарков, а тут вдруг появилась возможность скоротать праздник вдвоем с другом. Жалко только, что он снова поругался с женой. Та с психу уехала встречать новый год в Турцию.

Но одним сюрпризом судьба не отделалась – за столиком ресторана уже ждала Люся. И не одна. Как же Марина сразу не догадалась, что Люськина Турция – всего лишь их общая уловка?

В глазах Чернышева отражалось бесконечное удивление. Ясно, он такой же пострадавший. Его тоже поставили перед фактом, не спросив его мнения. Шурик оказался предателем.

Новый год был бесповоротно испорчен.

А Чернышев изменился. Еще бы – целая вечность прошла. Марина видела его еще студентом. Теперь перед нею сидел взрослый мужчина, состоявшийся человек.

Валерий был сдержан, но предупредителен. Никто ничего не выяснял. Пили, ели, танцевали. Никаких «а помнишь» или «почему». Просто встретились старые знакомые. Хоть и старые, но знакомы были весьма поверхностно, а потому не слишком-то обрадовались нежданной встрече.

Лишь под самое утро, провожая Марину к дому, уже попрощавшись, Чернышев не сдержался, оглянулся:

– И все-таки: почему?

Ну зачем? Ведь было так хорошо: никто никому ничего не должен, каждый сам по себе. Зачем?

А кроме того, она банально устала. Целую ночь на ногах, в новых неудобных туфлях. Хотелось добраться, наконец, до теплой постели. Поцеловать сопящую Светку и спать, спать, спать. Кому нужны выяснения отношений теперь, спустя тысячу лет после разрыва?

– Вряд ли ты поймешь. Тогда не понял, теперь тем более не поймешь. Не надо ничего выяснять. Я ужасно хочу спать…

Объясняться все-таки пришлось. Не в тот вечер – так на следующий, какая разница?

Марина оказалась права – он ничего не понял. Для Чернышева фраза «Ты должна приехать» вовсе не выглядела такой ужасной, как для нее. И свое молчание в ответ на ее он так же считал вполне логичным и оправданным.

Она и не надеялась, что он поймет. Даже настаивать не стала. В самом деле – какая теперь разница? То, что казалось важным тогда, сейчас нисколько ее не волновало. И сам Чернышев не волновал. Зря Русниченко их свел. Зря.

Валера ничего не понял. Но и в покое не оставлял. Встречал с работы, отвозил домой, если только Марина не соглашалась провести время вместе, что случалось нечасто. Дарил цветы, говорил какие-то слова. Целовал. На поцелуи Марина не отвечала, но из объятий не вырывалась: истосковалась по мужским рукам. Но не те были руки, не те губы…

Удовольствия свидания с Чернышевым не приносили. А родители не скрывали радости: у дочки появился ухажер, вполне респектабельный молодой человек. И Шурик без конца лил воду на Валеркину мельницу: дескать, тебе с ним надежно будет, как у Бога за пазухой.

Сам Чернышев был терпелив и предельно учтив. Словами не бросался: один раз признался в любви, и больше этого не повторял, за что Марина была ему чрезвычайно благодарна: она бы попросту не выдержала, если бы он стал мучить ее этими словами.

Капля камень точит. Может быть, так правильнее, когда один любит, а второй позволяет себя любить? Любить должен мужчина. А женщина… Это про нее придумали: «Стерпится – слюбится». Все правильно. К чему хорошему привела ее безумная любовь? От страсти натворила глупостей, теперь платить приходится сполна. Ладно бы она сама – Марина потерпит. А Светке-то за что без отца жить? Воскресный папа – это не отец, ходячая игрушка.

И ведь даже на судьбу пенять нельзя: сама виновата, только сама. Какое право она имеет оправдывать себя Ольгиной распущенностью? Мол, та такая-сякая, Кебы не заслуживала. Заслуживала или нет – не Маринкиного ума дело. Она влезла, она все разрушила. Знала ведь, что у них скоро свадьба. За то и плачет теперь, что на чужое позарилась. Да и чем она сама лучше Оленьки?! Та к женатому Бубнову в подъезде полезла, Маринка – к жениху подруги в спортзале. Большая разница. А расплачивается ни в чем не повинное дитя. Дитя страсти и порока. Потому что все они порочны: и Оленька, и Маринка, и уж, конечно же, Кеба. Все трое предатели и подлецы.

А с Чернышевым было пусть безрадостно, зато спокойно. Валерка надежный. Не то что Кеба.

* * *

Галина Евгеньевна насторожилась. Показалось? В дверь снова поскреблись – кто-то из своих, кто знает, что Юльку рано укладывают. Нахмурилась: кого принесло в неурочный час? Вечер вторника – никого не должно быть, кроме Мамудовича. Так он уж давно у Ольги.

На пороге улыбалась самозваная сваха:

– Я без предупреждения, вы уж извиняйте. Сюрприз хотели сделать. Дедка тоже сейчас придет – я его в магазин за шампанским отправила. Бумаги сделали…

Галина Евгеньевна стояла в дверях насмерть. Занесло же дурковатую старушку не вовремя! Да вся из себя радостная, еще и дед сейчас с шампанским притащится. Как же их выставить, чтоб не особо грубо?

Только было открыла рот, чтоб спровадить нежданную гостью: мол, Ольга с гриппом слегла. Да Ирина Станиславовна, по-прежнему стоя на пороге, зашуршала бумажкой:

– Документы у нотариуса справили. Завещание. Квартиру на Юленьку…

У, как! Ну нет, гостей, приносящих в клювике такие дары, из дому не выставляют. Нужно потихоньку завести сваху на кухню. Типа: как бы Юльку не разбудить – та действительно спала очень чутко. А Ольга гриппует в проходной комнате, ага.

Отступив на шаг, хозяйка впустила гостью. Шепнула:

– На кухню проходите.

Но гостья, не поняв намека, стала раздеваться в прихожей. Галина Евгеньевна ее и так, и этак подстегивала. Даже подталкивала в сторону кухни. А той хоть бы хны. Да еще и делала все ужасающе медленно: минуты две скрюченными артритом пальцами расстегивала пальто, потом никак не могла снять сапоги. Калоша старая! Галине Евгеньевне так и хотелось поддать ей для скорости – того и гляди Мамудович выйдет.

Так и есть – ах ты ж Боже ж мой же ж! Ай, как нехорошо получилось!

Пора покупать новые сапоги – молнии заедают, хоть плачь. А сами-то сапоги добротные, жалко выбрасывать.

Справившись с замками, Ирина Станиславовна начала распрямляться. Как поднималась, так и видела, снизу вверх: вот открывается дверь спальни, и на пороге появляются две пары ног: одни в брюках, другие в белых гольфах. Взгляд чуть выше, и она увидела утрированно короткое школьное платье. Огромная волосатая лапища мужчины влезла под юбку, по-хозяйски похлопала школьницу по голой попке…

И только после этого взору гостьи предстала полная картина: мужик лет под шестьдесят, черный, аки ворон, шлепал по голому заду не кого-нибудь – Оленьку, любимую невестку. Та почему-то была в наряде школьницы. Форменное платье расстегнуто до пояса, не прикрывая маленькую, будто девичью, грудь.

Шок придет позже. А пока Ирина Станиславовна удивилась: надо же, Юленьку родила, а грудка просто детская, совсем не женская. Только тут заметила, как здоровенной лапой мужик заткнул за пояс расстегнутого платья зеленые купюры. И еще увидела, как похотливая улыбка на скромном личике «школьницы» вдруг скисла, и в Оленькином взгляде, встретившемся с ничего пока не понимающим взглядом гостьи, мелькнула неприкрытая ненависть.

Бумажка с гербовой печатью выпала из рук Ирины Станиславовны:

– Оленька?! Как же, Оленька?…

* * *

Их с Чернышевым отношения зашли достаточно далеко. Марина не стремилась к ним. Больше того – она их не желала. Но и не сопротивлялась. Пусть все будет, как будет, а там посмотрим.

Нельзя сказать, что Валера оказался слишком настойчив – нет. Если бы она не захотела, ничего бы не случилось. Она сама решила перейти черту. Для нее это было словно последним подтверждением того, что с прежней жизнью покончено. Собственно, не только с прежней – просто с жизнью. Пока была жизнь – Марина пыталась ею управлять. Теперь осталось лишь существование. Значит, от нее вроде как ничего и не зависит.

Пусть ей будет плохо – но и предателю Кебе будет плохо. Может быть, еще хуже, чем ей. Он заслужил эту боль.

Они все еще женаты, и с этой точки зрения связь с Чернышевым считалась изменой. Но на самом деле… На самом деле никакой измены не было. Измена – это то, что сотворил Кеба. Когда за спиной, вероломно. С Оленькой.

К моменту Марининой измены они не жили вместе больше двух лет. Так что все правильно и даже закономерно. В конце концов, не стоит сомневаться: Кеба тоже давно не один. На то он и Кеба. На то он и переходный вымпел.

Другое дело, что особой радости близость с Валерой не приносила. Не то что он был неопытен, или неласков с нею, или слишком эгоистичен. Марина полагала, что ее неудовлетворенность имеет не столько физические корни, сколько моральные.

Она все еще любила мужа. Предателя мужа. Переходный вымпел и гордость «педульки». Вернее, давно уже не «педульки», и тем более никакая ни гордость. Зато до сих пор переходный вымпел. Она любила Кебу. Хуже того – знала, что это навсегда. Это ее проклятье. За то, что сама стала предательницей. За то, что разбила чужую семью. Пусть юридически семьи еще не было, но ведь фактически у Ольги с Кебой уже все сложилось. А тут она, разлучница. И кто теперь упрекнет Ольгу за то, что та вернула себе свое. Или не вернула, но лишь попыталась.

Не в том дело, что Марина не могла простить мужа. Куда хуже то, что она не могла простить себя. Странное дело – ее не слишком мучила совесть, когда она украдкой бегала в каморку при спортзале, зная о скорой свадьбе любовника и лучшей подруги. Доблестью свои подвиги не считала, но и особых мук совести не испытывала, наслаждаясь новым для себя чувством.

Теперь же, повзрослев и став матерью, будто переродилась. Не сожалела о том, что сделала. Но, опять же, отнюдь не гордилась этим. Ольгу презирала, но понимала, как виновата перед нею. Скорее, не столько понимала, сколько чувствовала.

И в то же время считала себя невиновной, напротив – жертвой предательства со стороны Кебы и Ольги.

Все так туго сплелось, что она и сама не могла разобраться в собственных чувствах. Наказывая Кебу за измену, себя наказывала еще больше. Стараясь причинить ему ответную боль, намеренно изменяла с нелюбимым человеком, и опять же безмерно страдала от этого. Страдала не физически – морально. Из-за моральных же страданий не могла получить физическое удовольствие от измены. Все так сложно, и одновременно так просто.

А хуже всего, болезненнее, было то, что она не была уверена, что Кеба будет переживать из-за ее похождений. И тогда все ее жертвы – а близость с Чернышевым она воспринимала именно так – будут напрасны.

Если Кебе не плевать на нее – почему он перестал умолять о прощении? Почему между ними больше ничего не осталось, кроме воскресных «Привет» – «Привет»? Чем он живет, ее Гена, ее единственный мужчина? Потому что Арнольдик и Чернышев – суррогаты. Арнольдик заменял любовь до того, как Марина узнала, что это такое. Чернышев – после. Арнольдик – несозревший дурачок. Валера – хороший надежный парень. Наверное. Но тоже суррогат.

– Почему ты не сказал, сынок?

Гена еще не понял, о чем говорит мать. Но в ее голосе слышалось такое отчаяние, такое горе, что он заранее похолодел. Что случилось?

– Ты о чем?

– Ольга. Почему ты не сказал?…

Уже по тому, что мать назвала несостоявшуюся невестку Ольгой, а не привычно Оленькой, Кеба понял: она все знает. Откуда? Бубнов не мог сказать. Маринка? Зачем ей это? Мстит? Так глупо?

– Вас пожалел. А надо было пожалеть Маринку.

– Иди к ней, сынок! Или я сама. Я таких дров наломала, обижала ее…

– Не надо. Я сам. Может быть. Не знаю. Нет, не надо.

– Иди! Я была слепая, сдуру дел наворотила. Хоть ты не будь дураком – иди к ней, сынок!

– Не сыпь мне соль на сахар, мам.

– Это было так ужасно, – Ирина Станиславовна всхлипнула в трубку, и Гена испугался, что у нее начнется истерика. Удивительно, что она еще могла говорить. По идее она уже давно должна была отдыхать в коме. Этого он и опасался. Поэтому и не объяснял, кто такая Оленька. А Маринка не пожалела стариков. Наверное, она права – сколько можно терпеть несправедливость.

– Она сама тебе позвонила? – спросил он, имея в виду жену.

– Мы с дедкой пошли Юленьку навестить…

И тогда он все понял. Он тоже когда-то пришел в неурочное время. Выходит, Ольга за столько лет ничуть ни поумнела? Не учат ее ни годы, ни горький опыт. Вроде уже матерью стала, а такая же дура.

– Я говорил – не таскайтесь туда! – разозлился он. – Единственная ваша внучка – Светка! У меня жена единственная, и детей моих рожать может только она. Сколько бы их ни было – одна Светка, или еще десяток – только Маринкины! Я говорил тебе это миллион раз. Тебе мало? Захотелось от этой шалавы услышать?!

– Мы же не знали, сынок! Это было так ужасно… Дедка за шампанским пошел, ничего не видел. А я…

«Не видел»? Что не видел? Что увидела мать?

– О чем ты?

– Он ей… деньги… в школьное платье… с голой задницей…

Дальше в трубке слышались только всхлипы. Без истерики таки не обошлось.

Деньги? Школьное платье?

Он не сразу понял смысл отдельных слов, а расспрашивать мать о подробностях – он же не фашист.

Сквозь голубоватый тюль лучилось солнце. День только начинался. Еще один день ее мертвой жизни.

С некоторых пор она позволяла себе оставаться у Чернышева до утра, если завтра не нужно было идти на работу. Родители понятливо кивали, охотно нянчась с внучкой. Мать не скрывала радости: дочь устроила свою судьбу. Почти устроила. Вот и славно: одиночество – оно и глупому попугаю не полезно, что уж о человеке говорить.

За спиной тихо посапывал Чернышев. Его дыхание не вызывало эмоций. Когда-то в прошлой жизни Марина млела от счастья, когда просыпалась рядом со спящим мужем. Теперь оставалось радоваться, что по крайней мере раздражения от такого соседства не испытывает. Не те времена, не до радости.

В тишине чужой квартиры было так удобно жалеть себя. И она жалела. Только плакать не получалось. Для слез нужно быть слабой женщиной. А Марина сильная. Она все выдержит. Уже выдержала. Не ее вина, что счастье лопнуло. От нее ничего не зависело, ее желания никто не спрашивал. Значит, она права – ей не оставалось ничего другого, как принять поражение.

Да, она права. Нельзя держать на привязи нелюбящего мужчину. Если бы Кеба ее любил – он бы не позволил Ольге крутиться голым задом на Светкиной елочке.

А то, что это вышло случайно… С одной стороны, Марина знала: Ольга умеет заманить в свои сети. Устоять против нее трудно. Но Кеба ведь уже прошел через это! Он должен был получить иммунитет на все ее мнимые прелести! А иммунитет этот почему-то не сработал.

Но даже если допустить, что это произошло случайно – как он мог позволить ей осквернить Светкину елочку?! А главное – почему он оставил Марину в покое? Почему не пытается ее вернуть?! Не любит? Да. Только это объясняло его внезапную перемену. Полтора года не давал проходу. Она надеялась – так будет всегда. Может быть, когда-нибудь у нее кончатся силы, и тогда она простит его, простит себя, и они снова будут вместе. И вдруг все изменилось. Исчезли мольбы. Теперь будто и не Гена, а кто-то чужой с его лицом. «Привет» – «Привет». Буднично, пресно. Безучастно. Словно ему все равно.

Раз так – Марине тоже все равно. Она не простила его тогда, когда он умолял о прощении. Теперь, когда молчит – не простит тем более.

Сзади заворочался Чернышев. Чмокнул в спину. Пробормотал спросонья:

– У тебя спина конопатая…

Будто по щекам отхлестал. Конопатая?!!

Когда-то Марина ненавидела свои веснушки. Старалась даже на пляже прикрывать спину. А Кеба заставил полюбить себя такой, какая есть. Действительно ли он обожал ее веснушки, или только изображал обожание? Но она поверила в то, что веснушки – вовсе не уродство, что это ее маленькая изюминка, ее скромное украшение, а если кто-то этого не понимает – сам дурак.

И вдруг – конопатая.

Зажмурилась, пытаясь проглотить обиду. Возможно, Чернышев прав – не могут веснушки быть украшением. Ничего не может быть красивее чистой гладкой кожи. Но где ее взять? Нет у нее чистой да гладкой. Так и хотелось сказать: «Не нравится – не смотри». Но не сказала. Промолчала.

– Я вот думаю – а не пора ли нам пора? – он даже не понял, что обидел ее. – В смысле: может, хватит уже жить на два дома? То ты здесь, то тебя нет. Перебирайся насовсем. И Свету забирай. Дочь должна жить с матерью, а не с бабушками-дедушками.

Снова неприятно царапнуло. «Света». Никто никогда не называл так ее дочь. Только Светка. Или Цветик. Но не холодное «Света». Впрочем, он просто боялся оскорбить материнские чувства неуважительным суффиксом – не стоит искать зло там, где его нет. И все-таки неприятно. Мог бы догадаться: если мать называет свою дочь Светкой – значит, ее так и зовут. В данном случае «Светка» – абсолютно не оскорбительно. Как и Маринка в устах Кебы. Это вариант уменьшительно-ласкательного имени. «Светочка», «Мариночка» – слишком приторно. «Светка», «Маринка» – нежно, трогательно. Если, конечно, произнести это с любовью.

– Что скажешь?

Марина не отвечала. Не хотелось. Просто не хотелось.

Валера посчитал необходимым уточнить:

– Это я так предложение делаю. Я не романтик, красиво не умею. Давай поженимся? Выйдешь за меня?

Если бы это сказал Кеба несколько лет назад – Марина захлебнулась бы восторгом. Пусть не слишком красноречиво – какая разница? Но Гена тогда вообще ничего не предлагал. Он просто сказал. Никаких вопросов – одно сплошное утверждение: «Завтра идем в загс».

– Не могу.

Захотелось скорее прикрыть спину, чтобы он не видел ее веснушки. Ему это неприятно, а значит, Марине неприятно втройне.

Она выбралась из-под одеяла и принялась лихорадочно натягивать блузку. Руки почему-то плохо слушались, и никак не попадали в рукава.

Он молчал, кажется, целую вечность. Она уже и блузку одела. Успела не только пуговицы застегнуть, но и в трусики влезть.

– Если ты имеешь в виду, что официально все еще замужем – это ерунда. При желании развод можно оформить за неделю.

– Я имею в виду «Нет», – безжалостно ответила Марина. – Я не люблю тебя. Прости.

В ванной она намеренно долго приводила себя в порядок. Не то чтобы недовольна была прической – не могла посмотреть в его глаза. Было ужасно стыдно за свою безжалостность и нелюбовь. Но разве она виновата, что не любит?

Когда она, наконец, вышла, Валера стоял у кухонного окна, разглядывая что-то за стеклом. В шортах, с обнаженным торсом. Может быть, если бы в ее жизни никогда не было Кебы, она могла бы по-настоящему полюбить Чернышева. Но Кеба был. Он и сейчас есть. Пусть они не вместе, пусть он разлюбил ее. Если вообще когда-то любил.

В сердце заворочалась жалость. Зачем она так? Валерка ведь хороший. Разве он виноват в том, что где-то на свете есть предатель Кеба?

Подошла тихонько, потерлась щекой о его плечо:

– Прости… Я не хотела тебя обидеть.

– Я знаю. Знаю, что не любишь. Я давно это понял. Но я люблю. Что делать с этим?

Она не знала, что делают с ненужной любовью. А потому промолчала.

Чернышев повернулся к ней. Приподнял ее лицо за подбородок:

– Может, моей любви хватит на двоих? Ты просто еще не отошла от своей беды, не пережила ее. Попробуй простить его – вдруг станет легче? Ты не любишь меня не потому, что я плохой – ты просто не можешь перешагнуть через обиду. Так случилось: он изменил, он предал. Но ты же не можешь всю жизнь топтаться на своей обиде, не замечая ничего вокруг! Я люблю тебя. Слышишь? Я тебя люблю. Если предал один – это не значит, что предаст и другой. Я не предам тебя. Я всегда буду рядом. Просто поверь. Просто позволь мне любить тебя.

Он целовал, она плакала. Он что-то говорил, осушая ее слезы поцелуями. Она плакала. Он обещал безоблачное будущее. Она плакала.

Может быть, он прав? Может, она в самом деле топчется на своей обиде, и из-за этого не видит ничего вокруг? Нужно перешагнуть через боль, и жить дальше. И тогда она сможет полюбить хорошего парня Валеру Чернышева.

Он действительно хороший. Если бы еще не был таким гордым…

Впрочем, какая теперь гордость? На пути к успеху – или к Марине? – подрастерялась немного. Раньше он ни за что не унизился бы, чтобы просить любви у нелюбящей женщины.

Да, Валера прав. Она должна оставить прошлую жизнь, прошлые обиды, и идти к будущему. К их общему будущему. К светлому. По крайней мере, он не предаст. Он не будет ей изменять – слишком уж дорогой ценой Марина ему досталась. Чернышев никогда не сделает ей больно. Он любит ее. Не любит ее веснушки, но любит ее саму. Наверное, это полезнее – любить саму женщину, а не ее изюминки.

Валера – человек со всех сторон положительный. Марина никогда не гналась за материальным достатком, и уж тем более не считала чужие деньги. Однако финансовая стабильность ни в коей мере не может быть помехой. Особенно если нет любви.

Далеко не олигарх – так она никогда и не мечтала об олигархе: зачем он ей? Владелец риэлтерской компании – тоже неплохо звучит. Не так громко, как олигарх, зато не в пример человечнее и ближе. А главное – не жмот. Неприятно, когда люди за копейку удавятся. А этот ради близких ничего не пожалеет. Русниченкам квартиру купил за свои деньги. Вроде и не подарил: типа, когда сможете – тогда и отдадите. Тем не менее, этот жест о многом говорил. Это не была игра на публику. В смысле, Чернышев не пытался пустить ей пыль в глаза неслыханной щедростью. Он тогда даже не догадывался, что Марина подружилась с Шуриком. Значит, по-настоящему чуток к проблемам близких. Неравнодушный. Есть надежда, что к Светке будет относиться, как к родной.

В конце концов, у нее просто нет выбора. Или до конца жизни страдать в одиночестве, или попытаться стать счастливой. Любовь? Ну и что. И без любви люди живут, и живут вполне неплохо! Если у кого-то получается – почему у Марины не получится? Получится. Надо только постараться.

А для этого нужно, наконец, привести документы в порядок. Из-за штампа в паспорте она не может выйти замуж за Чернышева. Сначала нужно развестись с Кебой. Он не станет возражать. Он ведь давно ее не любит. А может, и не любил никогда. Не любил. Если бы любил – не позволил бы Ольге сесть на Светкину елочку.

В дверь позвонили. Кто бы это? Гена давно никого не ждал.

На пороге стояла она. Позвенела связкой ключей, будто колокольчиком, сунула в его ладонь:

– Держи, мне они больше не нужны.

Вошла в комнату, не разуваясь. Вся из себя такая стремительная: я опаздываю, не задерживайте меня!

Раньше он бы посмеялся. Теперь было не до смеха. В первое мгновение, увидев ее, обрадовался: вернулась! А когда она демонстративно звенела ключами, понял: не вернется. Уже никогда не вернется.

Ему бы поговорить с ней, еще раз попросить прощения – а вдруг именно сегодня простит? Но он стоял истуканом, не в силах заставить себя пошевелиться.

Она обвела комнату взглядом, дернула бровками. Он помнил это движение. Сейчас начнет дерзить.

– Ты один? – в ее голосе чувствовалось не столько удивление, сколько торжество.

– Я теперь всегда один. Но ты ведь все равно не поверишь.

– Не поверю.

Сказала так легко, без вычурности, что у Гены заныло сердце: ее уже не волнует его верность.

– Ген, я за разводом пришла. Только давай без сцен, ладно? Я уже все сделала: написала заявление, отнесла в суд. Вот повестка. Ты же придешь?

Ухоженной рукой со свежим маникюром протянула желтоватую бумажку. Кеба послушно взял. Повестка предательски задрожала в его руке. Вот и конец…

– Может, не стоит на ходу решать серьезные вопросы?

Его попытка провалилась.

– Мы уже давно все решили. Вернее, ты решил. За себя и за меня. А заодно и за Светку. Так что давай без лирики. Для тебя это ничего не меняет: ты по-прежнему будешь воскресным папой.

Он не нашел слов для ответа. Да и что говорить, когда она кругом права? Свернул повестку трубочкой, постучал ею о раскрытую ладонь.

Марина будто ждала чего-то. А он не понимал, чего. Она же сама просила без лирики. Не дождавшись, повернулась к выходу:

– Ну ладно, я пошла.

Только тогда столбняк отпустил его. Гена в два прыжка оказался рядом с нею. Сгреб в охапку:

– Дура!

Слова кончились внезапно. Впрочем, говорить все равно нечем: губы оказались заняты Маринкой. Он не выбирал, что целовать, куда целовать. Макушка, лоб, ухо… Снова макушка. Нос, губы, щека… Волосы… Глаза…

Она сопротивлялась, потому Гена и целовал без разбору, во что попадет. Она пыталась освободиться из его объятий – бесполезно. Он слишком долго ждал. Слишком долго. Он не имел права пассивно ждать прощения. Он обязан был вернуть ее силой, если она не понимает слов.

Не заметил, как оказался на коленях. Обхватил ее ноги – ах, как ему хотелось почувствовать их тепло! Но Маринка была в джинсах. Гена прижимал ее к себе, целовал джинсы, надеясь прожечь их губами, добраться до тела.

Не заметил, когда она прекратила сопротивление. На глаза навернулись слезы, и он старательно прятал их, уткнувшись в ее живот. Гена плакал. Плакал молча, но тело ощутимо била дрожь, и он не сомневался – Маринка обязательно почувствует это. Что может быть отвратительнее плачущего мужчины?!

А потом она положила руку на его голову. А потом прижала к себе еще крепче…

– Это ничего не меняет.

Только она могла испортить все одной фразой.

– Дура!

Он был взбешен. Швырнул в нее ее же джинсами. Та неловко прикрылась руками вместо того, чтобы их поймать. Джинсы упали к ее ногам. К ее совершенным ногам – Гена никогда не видел таких ног. Именно с них когда-то все и началось.

– Дура!

Неожиданно бешенство сменилось нежностью и болью. Он рывком приблизился к жене, сел голым задом на упавшие джинсы, и снова обхватил ее ноги. Вжался в них:

– Дура… Я же говорил – больше ни с кем и никогда… Если она подойдет ко мне ближе чем на двести метров – я убью ее. И тебя убью.

Потерся носом о ее колено.

– Нет, тебя не убью. Тебя я просто не отпущу. Я никому тебя не отдам.

Она потрепала его по волосам. Не так, как до этого. Когда оба они еще были одеты, когда он плакал – она потрепала его ласково, интимно. Теперь – не столько торопливо, сколько торопя: дескать, освободите проход, товарищ! Что-то изменилось. В худшую сторону. Ну что опять?! Она же только что была с ним! Она же все простила!

– Уже отдал, – сказала она, и деликатно выскользнула из его рук.

Подняла с ковра ажурные трусики – она всегда любила красивое белье – надела их. Попыталась вытащить из-под Гены джинсы.

– Слишком поздно. Я выхожу замуж, Ген. Прими это адекватно. Мне не нужны твои обещания. Мне нужен развод.

– Но ведь ты…

Он поднялся с пола и стал разыскивать трусы. Нашел, поднял, а надеть забыл.

– Ты… Ведь только что… Все было хорошо. Ты же…

– Это вышло спонтанно.

В голосе – ни сожаления, ни надменности. Банальная констатация факта. Уж лучше бы откровенно посмеялась над ним. Или оскорбила. Предъявила претензии за Ольгу. Но она просто констатировала: «Это вышло спонтанно». Раз спонтанно – значит, не несет смыслового посыла.

– Мариш, хватит, а? Маринка! Мы и так слишком далеко зашли.

– Это ты нас сюда завел. Я же просила – без сцен!

– Я люблю тебя.

– И без лирики!

– Все равно люблю, даже без лирики. И ты любишь.

– Любила – так будет вернее.

– Любишь. Только что это продемонстрировала.

Она уже успела натянуть джинсы, но застегнуть забыла. Несколько секунд смотрела на него молча. Какие только чувства не отразились на ее лице за эти несколько секунд! Любовь, растерянность, обида, злость…

– Ты имеешь в виду секс? Значит, когда ты трахал Ольгу – ты демонстрировал ей свою любовь?!

Интересно: все женщины умеют так извратить сказанное, или только его Маринка? Его Маринка! Его! И по-другому не будет!

– Хватит! – рявкнул он, и оказался рядом с нею.

Она послушно замолчала. Застегнула молнию, а пуговица без конца выскальзывала из петли. Кеба понял: волнуется. Вот он и пришел, Великий День Примирения!

Из одежды на Марине были только джинсы. Бюстгальтер и трикотажный свитерок все еще валялись на ковре. Смутившись, она отвернулась от него. Только теперь он увидел ее обнаженную спину. Веснушки! Его веснушки!

Он стал хватать их губами, будто стараясь сгрести их все в одну кучку. Чтобы они не разбежались – вернее, чтобы Маринка не убежала от его губ – обхватил ее за плечи. С плеч руки соскользнули на грудь…

Блаженство разлилось по телу. Веснушки… Его Маринка! Не будет развода. Ни сегодня, ни завтра, ни через год – никогда. Он совершил огромную ошибку. Такие ошибки допустимы раз за целую жизнь. Только тогда они имеют право на исправление. Второго раза Гена не допустит. А первый Маринка простит. Она уже достаточно его наказала. Они наказали друг друга.

Насытившись веснушками, он вновь опустился перед нею на колени, и принялся стягивать джинсы:

– Знаю, что не поверишь. У меня никого за это время не было. Если я тебе с кем и изменял – только с собственными руками, и то, когда уже сил не было.

Некоторое время пришлось побороться – она держалась за свои джинсы, как умирающий от голода за последнюю картофельную очистку.

– Ты прав – не верю.

– Ну и не верь – он мягко повалил ее на пол, и принялся стягивать поддавшиеся джинсы со щиколоток. – Главное, что я сам это знаю.

Джинсы полетели в угол.

– А еще я знаю, что больше никогда не отдамся в чужие руки, как бы бабы ни просили. Думаешь, после того, что ты мне устроила, я еще когда-нибудь захочу посмотреть в сторону? Я и тогда не хотел. Сопротивлялся не особо усердно – да. Но можешь быть уверена: теперь я только твой. Я усвоил урок, Маринка!

Она лежала перед ним голенькая, как когда-то давным-давно на матах в каморке. От этого сравнения его сердце чуть не лопнуло от счастья.

– Люблю тебя, малыш, – прошептал он, и снова почувствовал жжение в глазах. Ну и пусть. Плевать на слезы. Это слезы радости. Они даже мужчинам простительны.

Но опять что-то пошло не так. Марина рывком села, прикрыла руками обнаженную грудь. Вдохнула поглубже, будто собираясь сказать что-то важное.

– Я тебе тоже изменила. Ты сможешь через это перешагнуть?

Зачем она? Он ведь и сам не дурак – все отлично понял. Коль уж замуж собралась… И вообще – такие женщины на дороге не валяются. Было бы странно, если бы за два года никто не добился ее благосклонности.

– Какое я имею право тебя упрекать? Но давай договоримся – все останется в прошлом. Мы наказали друг друга. Нам обоим было больно. Я эту боль заслужил. Ты – нет. Но если мы будем постоянно напоминать друг другу об этом… Это будет не жизнь – сплошной ад. Да, я смогу перешагнуть через это. Уже перешагнул. Мир?

Но ей опять было мало.

– Еще одно. Твои пацаны…

Еще минуту назад сердце разрывалось от счастья. Теперь его рвала тоска: у него забирали единственную отдушину. Семья, конечно, дороже. Но мальчишки… Его мальчишки… Они ведь тоже часть его жизни. А как же мечта? Они ведь вместе с Маринкой мечтали, как будут плакать, когда в честь его воспитанников будет звучать гимн.

Но если это цена его счастья – он заплатит ее. Прощай, Школа Олимпийского Резерва! Здравствуй, «педулька». Нет, в «педульку» он не вернется ни при каких условиях. В военном училище тоже нужны тренеры.

– Если ты настаиваешь…

Он даже не пытался подпустить в голос энтузиазма. О расставании с мальчишками страшно было думать.

– Не настаиваю. Просто хотела узнать, как далеко ты готов пойти ради меня. Пусть будут пацаны. Пусть будет пьедестал. Пусть будешь ты, я, и Светка. Устраивает?

– Нет. Не так. Пусть будем ты, я, Светка, и твои веснушки.

Он хотел ее рассмешить. А она отчего-то заплакала…