ЖОНГЛЕРЫ

Аббат смотрел из окна своего кабинета как из ворот аббатства выезжал Томас Фовершэм со своими людьми. Широко развернутые плечи, лихо заломленный берет со страусиным пером, лицо решительного, сильного человека и… взгляд. Аббата нередко поражало выражение его глаз; в них он нередко ловил, то ли насмешку, то ли чувство превосходства, а может даже… и снисхождение. В подобные моменты ему казалось, что на него изнутри эсквайра смотрит совсем другой человек.

Сам Роберт Метерлинк никогда не чуждался знаний, к тому же сочетание тонкого ума, проницательности и развитой интуиции делали его весьма неординарным человеком, но даже он не смог понять, откуда у этого молодого человека знания, которые, скорее всего, могли принадлежать убеленному сединами старцу, всю жизнь просидевшему за книгами. География, медицина… Чтобы проверить мельком высказанные Томасом мысли, аббату пришлось пару раз усердно порыться в библиотеке. В одном случае он нашел подтверждение, а в другом… ничего не нашел. И это было особенно странным, так как он чувствовал, что высказанная мысль очень похожа на правду. Откуда подобные мысли могут появиться в голове человека, потерявшего память? Загадка. Тут же на память пришла их недавняя беседа о сущности человеческой души и причинах, толкающих людей на те, или иные, поступки. Аббат выразил свою точку зрения, сославшись на авторитеты блаженного Августина и Фомы Аквинского. Их слова звучали непререкаемо для людей этого времени: 'все, зримо свершающееся в этом мире, может быть учиняемо бесами'. И тут он услышал вопрос:

- Это как понять: что бы ты ни сделал - все это может быть происками дьявола?

- Да. Можно и так сказать.

- А зачем пугать людей?

- Чем больше люди бояться - тем меньше грешат!

- А ведь на это дело можно посмотреть с другой стороны, господин аббат. Вдруг это не происки нечистой силы, а Божье провидение. Ведь кто кроме Господа нашего вправе судить - от него деяние или от Дьявола?

Аббат, было, дернулся с отповедью, что негоже глумиться над изречениями святых людей, чьи заветы веками правили умами людей, но только открыл рот, как до него дошла суть ответа.

'Извратил изречение… И в то же время как ловко подал его в новом виде. Ведь действительно можно и так сказать. Гм! Господи, прости грешные мысли, но ведь мы не ересь измышляем, а ищем истину. А вообще… странный ум у юноши. Словно мы вместе смотрим на одну и ту же вещь, а видит он ее по-другому. И вот опять этот взгляд…'.

Подобные высказывания отдавали ересью, но аббат хоть и занимал довольно высокое место в церковной иерархии, являлся апологетом новой веры и поэтому смотрел на мир более глубоко, чем позволяли церковные каноны. Наверно поэтому, Томас для него был не порождением дьявола, а человеком - загадкой. Слова Томаса к тому же были подтверждены новым письмом отца Бенедикта, которое привез гонец, посланный две недели тому назад аббатом в замок Фовершэмов. Ранение в голову, потеря человеческого облика, а затем… странное выздоровление. Впрочем, чудовищный шрам в области виска левой части головы молодого человека говорил сам за себя. Аббат перелистал все медицинские труды, которые хранились в библиотеке аббатства, где он пытался отыскать нечто похожее на этот случай, но ничего подобного так и не нашел. К тому же поведение и рассуждения молодого человека говорили о его нормальном уме, но при этом прямо заявляли о стертой памяти. Аббат, изучавший поведение Томаса на протяжении месяца, мог сказать совершенно точно, что этот парень действительно потерял память. К тому же тот не знал самых элементарных вещей и не мог ответить на самые простые вопросы и в тоже время делал такие логические умозаключения, что Метерлинк не мог не поражаться глубине его мысли. Можно было, конечно, предположить, что это искусный шпион, подосланный их врагами, но самая элементарная логика говорила, если бы аббата нашли и определили его как одного из высших иерархов в обществе Хранителей, то вместо того, чтобы засылать человека с такой сложной и запутанной историей, его бы просто похитили. Ведь до сих пор действия их врагов не отличались большой глубиной ума. Они действовали прямо, грубо и напористо, как таран при штурме ворот крепости.

К тому же молчала интуиция аббата, которой он привык доверять, как хорошей ищейке, способной учуять замаскированного врага на расстоянии. Не было в нем фальши, изобличающей двойственность человека, Метерлинк знал это точно, но при этом эсквайр являл собой непонятную загадку. Только это беспокоило его, но при этом, видя возможности и таланты юноши, аббат решил, что такого человека нельзя упускать, направив его храбрость и ум на служение их обществу. Именно поэтому Ричард Метерлинк, стоявший на предпоследней ступени в иерархии тайного общества Хранителей, созданной более семидесяти лет тому назад на основе ордена тамплиеров, решил отправить Томаса во Францию, в замок Ла-Бонапьер, их базу в Южной Франции. Именно там начинали свой путь новички.

'Не совершаю ли я ошибку, отправляя его… Может, надо было еще некоторое время понаблюдать за ним?'.

Сомнения не оставляли аббата, хотя в тоже время он понимал, что сделал все что мог. Еще он также понимал, что его сомнения были чисто профессиональными - своего рода привычка не доверять никому, выработанная за два с половиной десятка лет двойной жизни. Воротный засов, с тяжелым стуком, ставший на свое место, неожиданно прервал ход его мыслей. Аббат отошел от окна и сел в кресло. Он все еще был во власти мыслей, правда, направление их изменилось.

'Я был не намного старше Томаса, когда стал на этот путь… Что именно меня тогда подвигло… Хм. Сейчас, даже так и не скажу. Но принял веру сразу и теперь сам отправляю этим путем других… Защитник веры. Общество Хранителей. Созданное семьдесят пять лет тому назад, оно получило название 'общество хранителей истинной веры'. Сейчас немногие из вновь обращенных знают историю его создания. Впрочем, это так же относиться к ряду тайн нашего общества. Докажут свою пользу - получат часть истины. И это правильно. Незачем бередить неокрепшие умы идеями, для которых они не созрели. Может, они их вообще не воспримут. Были и такие случаи. Именно поэтому история создания общества Хранителей будет еще долгое время являться тайной для большинства членов, наравне с другими важными секретами. Только члены Совета посвящены…'.

Родившись в недрах ордена тамплиеров, общество Хранителей, сумело пережить своего создателя и продолжило свое существование. После того как закончился процесс по делу ордена во Франции, был сожжен заживо последний Великий магистр Жак де Моле, а на тамплиеров других стран начались гонения, Хранители попытались затаиться, но это им не удалось. Их тайна все же просочилась из темных подвалов и застенков, где пытали и допрашивали тамплиеров, среди которых оказались и члены общества Хранителей. Немногое удалось узнать палачам об обществе, но и этого хватило, чтобы стать на след.

Именно они, отцы - инквизиторы, узнали часть тайны, во время судебного процесса по делу ордена тамплиеров, начало которому положило обвинение ордена французским королем Филиппом и папой Климентом в богохульстве и отречении от Христа, поклонении дьяволу и распутной жизни.

'Уже давно умерли король и Ногарэ, а их потомки, как псы, взявшие след, до сих пор, пытаются добраться до нас. Все им покоя не дают сокровища тамплиеров! Давно о них не было слышно, и вот теперь Томас принес весть. Дурную весть, говорящую о возможном предательстве в наших рядах, иначе я не могу понять, как они смогли выйти на виконта де Гора. А документ! Это просто чудо, что не попал в руки нашим врагам! Не иначе, как Господь на стороне своих рыцарей! Его десница указала путь Томасу в этот переулок, а затем привела ко мне! Хвала тебе, Господи! Ты тем самым показал, что не только следишь за каждым нашим шагом, но и по мере возможности оберегаешь нас! Мы не подведем тебя! Нанесем им такой удар, от которого они уже никогда не оправятся! На ближайшем совете надо решить этот вопрос! Не откладывая! Гм! Подожди-ка… Кажется,… я забыл о возможном предателе. Взять хотя бы документ, хранящийся у виконта. Он ведь давно отошел от всех дел, как могли на него выйти, если не знали… Гм! А если это просто случайность… и я слишком строг в своих подозрениях? Ведь это могло быть просто неосторожно сказанное слово, приведшее к подобным последствиям. Но документ! Они знали, что искать! И все равно не хочется верить, хотя поводы так думать, есть и без этого случая. Причем не среди рядовых членов общества, а среди нас, стоящих на самом верху, среди нас, людей, облеченных доверием и властью. Взять, хотя бы, смуту и разлад среди нас самих, в Высшем Совете. Вместо простого образа жизни замки некоторых братьев прямо ломятся от роскоши и богатства, а сами они все больше походят на сластолюбивых и эгоистичных властителей и их вассалов - властолюбивых герцогов и жадных баронов. Брат Фангор объяснил мне свою роскошную жизнь завесой, за которой он скрывает свою истинную деятельность. Так ли это? А брат Бако? Чуть ли не еженедельно меняет любовниц. Как мне недавно донесли: у него сейчас в любовницах две пятнадцатилетние сестры - близняшки. А ведь это именно тот человек, который в числе других братьев принимал меня в члены Совета! Господи! Укажи мне верный путь, ибо я на распутье! Ведь мы давно поняли, что власть подобно дурману - вызывает зависимость и медленно убивает в душе каждого, что есть в ней хорошего - и поэтому поднимали на высшие ступени только достойных, испытанных и проверенных временем людей, и вот теперь… Если уже такие люди… Или мы что-то упустили? Истинная вера и моральные ценности стали подменяться ценностями материальными, а душами людей все больше стал овладевать эгоизм и жадность. Это так… или я, приближаясь к старости, перестал… понимать? Укажи мне путь, Господи! Направь ум и деяния мои на благо твое!'.

Здесь, в средневековье, я как-то сразу потерял привычный счет времени. Если раньше понедельник ознаменовал собой начало трудовой недели, то конец недели - два выходных. Вторник и пятница - тренировки. Новый год, день рождения… Все эти дни и даты были для меня своеобразным ритмом жизни, которые перестали играть свою роль. Здесь же все было по-другому. Время я теперь считал по ударам колокола в расположенном поблизости монастыре, который звонил почти каждые три часа к службе. Полунощница - в полночь; хвалитны - в три часа ночи; час первый - в шесть часов утра; час третий - в девять часов; час шестой - в полдень, час девятый - в пятнадцать часов; вечерня - в восемнадцать часов и повечерие - в двадцать один час. Впрочем, эти часы далеко не всегда и везде были одинаковы; меняясь в зависимости от климата, времени года и усердия звонаря. Также к этому делу подходили летописцы и писатели: они так же не придерживались точных дат и хронологий, ограничиваясь общими формулировками: 'во времена правления короля Генриха' или '…в день Пятидесятницы'. Как я успел заметить, жизнь простого человека обычно напрямую связывалась с большими праздниками, такими как Рождество, Пасха, Вознесение, Пятидесятница, День всех святых и ярмарками, которые всегда были приурочены ко дню какого-нибудь высокопоставленного святого.

В этом я смог убедиться сам, когда к вечеру второго дня, дорога, ведшая нас по большей части через лес, неожиданно вывела нас на открытое пространство, через которое текла полноводная человеческая река, состоявшая из людей, всадников, возов и телег. Я даже как-то сразу и не сообразил, что мы выехали к большому торговому тракту.

'И куда это они такой толпой? Переселение народов?'.

Но спрашивать мне не пришлось.

- Видно в близлежащем городе завтра состоится ярмарка, - прокомментировал происходящее Джеффри.

Народ, шедший по дороге, в свою очередь обратил на нас внимание, что сразу сказалось по резкому оживлению в толпе и тыканью пальцами в нашу сторону. Я уже не удивлялся нескромному любопытству, да и сам сейчас не сильно отличался от них, с немалым интересом разглядывая людей.

Большей частью по дороге шли крестьяне и ремесленники, нагруженные плодами своего ремесла. Среди них ехали телеги и отдельные возы, нагруженные товаром. Две вереницы возов ехали в сопровождении охраны. Подъехав ближе, я рассмотрел поистине убогое вооружение охранников. Кожаные куртки, для жесткости, вываренные в кипятке, а в руках дубины и копья. Только у пары охранников на поясе висели мечи. Насколько я мог уже судить, это были вояки из ополчения какого-то города, представлявшие самую непрофессиональную и дешевую охрану, услугами которой пользовались на коротких и относительно безопасных торговых путях. Несколько таких охранников, сбившись в группу на обочине, с воинственным видом стали ожидать нашего приближения, но когда поняли, что не произвели должного впечатления на трех хорошо вооруженных воинов, тут же потеряли свой боевой вид и вернулись к телегам, сопровождаемые презрительно - насмешливым взглядом Джеффри. Я изредка стал замечать за собой, что мои оценки людей и их поведение стали приближаться к рассуждениям дворянина, сына своего времени. Вот и теперь видя их торопливое отступление, я мысленно обозвал их ничтожными трусами, как, наверно, сделал бы Томас Фовершэм, будучи в здравом уме. Мое подражание поведению сына барона находило место не только в мыслях, но в действиях: выезжая на тракт, я не торопил коня, но больше и не осторожничал, направляя коня вперед, тем самым, заставляя людей подаваться в стороны. Со стороны слышалось недовольное ворчание, бросались злые взгляды, но при этом живо расступались, давая путь… наемникам. Поразмыслив перед отъездом из аббатства, я решил сменить свое обличие, став на время солдатом - наемником. Во-первых, своеобразная маскировка. Не так в глаза бросаться буду, а во-вторых - это было нетрудно сделать. Сказано - сделано! Рыцарское копье с флажком - гербом я оставил на хранение в монастыре, а щит зачехлил. Благодаря такой нехитрой маскировке сейчас мы, втроем, выглядели как профессиональные солдаты - наемники, которых нужно бояться, но уважать не обязательно. Обрывки разговоров подтвердили слова Джеффри - все они шли в город Мидлтон, на ярмарку, которая начнется завтра, с раннего утра.

Оттеснив лошадьми в сторону группу паломников, с серыми от пыли лицами и котомками через плечо, мы тем самым заставили податься к обочине несколько чумазых ремесленников, которым это весьма не понравилось и вслед нам полетело сочное ругательство. Джеффри резко обернулся в их сторону, при этом его рука как бы невзначай упала на эфес меча. В следующую секунду вокруг нас, в радиусе пятнадцати ярдов, наступила тишина. Мой телохранитель, не сводивший взгляда с резко замедливших шаг ремесленников, вдруг громко хлопнул несколько раз ладонью по эфесу. Дескать, не желаете, господа ремесленники, попробовать на себе добрый меч? Те же в ответ на подобное предложение почти разом опустили глаза в землю и еще больше замедлили шаг. Джеффри выпрямился в седле, затем чуть повернул ко мне лицо и вдруг весело подмигнул. Типа, знай наших! Усмехнувшись в ответ, я повернулся в другую сторону и проследил взгляд Хью, который в этот момент жадным взглядом ощупывал полногрудую крестьянку, шедшую в десятке ярдов от нас, с соломенным коробом за плечами. Не найдя для себя в ее пышных телесах ничего привлекательного, я принялся изучать идущий и едущий по дороге народ.

Легко обогнали мужчину, впрягшегося, вместе с сыном или учеником, в тележку, полную горшков, тарелок и плошек, затем шедшего вразвалку кузнеца с широкими плечами и грязным лицом, на плече у которого лежала длинная палка, с которой свисали на веревках ножи и лезвия кос. Еще с десяток ножей висело у него на поясе. Впереди него шла целая семья: муж, жена и взрослая дочь. У каждого из них за спиной были приторочены объемистые тюки, явно с чем-то мягким. Несколько минут я уделил фигурке и личику, довольно миловидной девушки, пока вдруг не услышал громкую песню, грянувшую впереди нас. Это была довольно фривольная песенка о женщине, которая 'как только муж за порог, тут же милого зовет'. С высоты седла легко отыскал в толпе людей, ее певших. Певцами оказалась ватага молодых людей. Так как каждый припев заканчивался словами: - Вот она! Вот она, законная жена! - эти шутники, произнося их, тут тыкали пальцами на ближайшую женщину, вызывая в толпе смех и соленые шутки. Все их имущество, заключалось в тощих котомках за плечами, да двух музыкальных инструментах, одно из которых напоминало банджо американцев. По рукам веселой компании ходили два объемистых кувшина, к которым весельчаки не забывали прикладываться. Я не раз слышал про них, но видеть пришлось впервые. Это были странствующие студенты или ваганты. Они болтались по всей Европе, кочуя от одного университета к другому в поисках более совершенных знаний, но как утверждал мой телохранитель, не раз, сталкивавшийся с ними: они, в большинстве своем, знатоки не в науках, а в бабах и выпивке. Когда мы проезжали мимо, хор молодых задорных голосов затянул новую песню:

- Сладко нам безумие!

Гадко нам учение!

Юность без раздумья

Рвется к развлечению!

Быстро жизнь уносится,

Предана учению!

Молодое просится

Сердце к развлечению!

Несколько минут я слушал их задорные голоса, как мне вдруг невольно вспомнились мои приятели - студенты. Нередко подобные песни средневековых школяров звучали в исполнении студентов двадцать первого века, когда мы всей компанией сидели у костра.

В который раз я снова спросил себя: мне только одному так повезло или подобная участь постигла других? Если так, то может где-то сейчас бредет по дороге Алексей или скачет на коне Михаил. Хотя… Дьявол! Ведь они могли попасть в другие времена! Как говорили нам тогда эти умники в институте: - У каждого из вас свои предки, а значит, свой личный и уникальный путь в истории!

'Свой путь! Это мой путь?! Уроды! Мать вашу…!'.

Неожиданно во мне поднялась волна глухой злости на ученых, на эксперимент, на себя - дурака, давшего согласие на него и теперь оказавшегося в полной заднице. Основу подобной вспышки легко можно было понять - я все еще никак не мог оторвать себя от двадцать первого века и все еще в глубине себя лелеял надежду о возвращении в свое время. От тоскливых мыслей меня оторвал Джеффри, воскликнув: - Ох, и безобразники эти школяры! Им только песни орать, да девок тискать! Вы только послушайте, господин!

Невольно я прислушался к молодым голосам, выводившим, у меня за спиной, новую песню:

- …Я унылую тоску ненавидел сроду, но зато предпочитал радость и свободу и Венере был готов жизнь отдать в угоду, потому что для меня девки - слаще меду…!

Задорная песня настроения мне не прибавила, но горечь улеглась, после чего я продолжил смотреть по сторонам, но без особого интереса. Так же равнодушно посмотрел на неторопливо едущего нам навстречу коренастого мужчину верхом на гнедой лошади. Подъехав ближе, я увидел в его правой руке четки. С боку свисал длинный меч, звякавший об железное стремя. По черной одежде и белому восьмиконечному кресту на рукаве я узнал в нем одного из рыцарей-госпитальеров. Проезжая мимо людей, склоняющих перед ним голову, рыцарь ордена поднимал два пальца вверх и важно говорил: - Благословляю!

Через час мы свернули с дороги, чтобы дать отдохнуть себе и лошадям пару часов, а затем в ускоренном темпе добраться до города. Отъехав от дороги два десятков ярдов, мы неожиданно наткнулись на купол разноцветного шатра, верх которого торчал над высоким и густым кустарником, за которым уже начинался лес. Шатер рыцаря? Только этого мне не хватало! Я поморщился. Моих контактов с благородными господами было не так уж много, но и их хватило, чтобы понять, в знати намного больше высокомерия и чванства, чем ума и благородства.

'Впрочем, как знать, может, судьба еще не столкнула меня с настоящими рыцарями, - но даже эта мысль не придала мне желания встретиться с кем-нибудь из знати. Я уже начал разворачивать лошадь, чтобы поискать себе другое место, когда у меня за спиной раздалась поясняющая реплика Джеффри: - Это жонглеры!

- Жонглеры? Что они тут делают, в кустах? Представление дают?!

Мое оживление неприятно удивило телохранителя, что было нетрудно заметить по его кислому выражению лица.

- Не знаю. Стоянка, наверно. Может, кашу варят.

- Поехали, посмотрим! - я снова повернул коня в сторону цветного пятна среди зелени.

- Милорд! Это же бродячие актеры! Воры и еретики! Отец Бенедикт не раз говорил, что через них Враг рода человеческого смущает души истинных христиан!

- Джеффри, это глупо… это же просто люди! Они прыгают, стоят на голове, жонглируют шарами!

- Как скажете, милорд.

Мой оруженосец и телохранитель в одном лице являл собой преданного слугу и отличного бойца, да и смекалкой с хитростью не был обделен, но его слепая вера и суеверия, которыми он был напичкан доверху, частенько раздражали меня. Хотя в тоже время я прекрасно понимал, что он, человек своего времени, мог только видеть окружающий мир через мелкое сито народных суеверий и проповеди священников. Человечество в те времена ходило по земле в трепете и боязни, так как над его головой находились Небеса, а под ногами прятался Ад. Отсюда все проявления природы или человеческой жизни могли быть даны только в двух вариантах: рука Божья или искушение Дьявола.

Выехав на поляну, я увидел около десятка человек, ходящих колесом, стоящих на руках, жонглирующих деревянными шарами. Жалкая одежда, которая была на них, говорила крайней бедности, так же как и их шатер, чьи яркие краски давным-давно выцвели и поблекли, а заплат и чиненых прорех, было на нем не меньше чем на латаной одежде артистов. Правда, в следующую секунду, я заприметил несколько тюков, лежавших у стенки шатра. Из одного из них торчал угол струнного музыкального инструмента, а из другого свешивался широкий пояс, украшенный блестящими металлическими бляхами, а также торчал кусок ярко-красного камзола. На самом краю поляны, чтобы не мешать репетировать свои номера артистам, горел костер, над которым исходил паром, закопченный котел. Рядом стояла средних лет женщина и деловито помешивала в котле деревянной палкой. Полностью отдавшись тренировке, артисты не сразу среагировали на трех вооруженных всадников, выехавших из-за кустов, поэтому мне еще с минуту удалось понаблюдать за акробатом, расхаживающим на руках, и полюбовался отточенными движениями жонглера, посылавшего в небо ярко раскрашенные деревянные шары. Перевел взгляд на следующего артиста, раскручивающего веревку с грузом на конце… Мать моя! Да это же…! Вот еще один! И еще! Я удивленно переводил свой взгляд с одного узкоглазого лица на другое и никак не мог поверить своим глазам. Китайцы в средневековой Англии! Какого черта они тут делают?! Я понял бы, если бы встретил их… в Константинополе, или в Индии, но в Англии… В своем чрезмерном удивлении я даже повернулся к Джеффри и спросил: - Ты видишь?! Это же китайцы! Как они сюда попали?!

Тот не понял причину моего восторженного удивления и невозмутимо ответил: - Вижу, господин. Не знаю, как они называются, потому, что никогда раньше не видел желтолицых людей, зато видел оливковую кожу мавров и черную - эфиопов.

'Действительно, - подумал я, - чего я так удивляюсь? Ведь плавают купцы по разным странам. Правда, тут есть странность. Какого черта этих троих занесло за тысячи километров от своего Китая? Хм! Загадка!'.

Мой интерес к китайцам не прошел не замеченным, ни для самих китайцев, ни для других артистов. Основная их часть тут же подалась в сторону, сбившись в отдельную группку у шатра.

'Ишь как четко разделились! Мы сами по себе, они сами по себе. Похоже, у этих жонглеров с акробатами уже были проблемы из-за китайцев, - отметил я про себя, наблюдая за своеобразным маневром артистов. - И что теперь?'.

Не успел я придумать, что им такое сказать, чтобы успокоить, как артист - жонглер шарами, в полосатых штанах, отделившись от собратьев, юркнул в шатер. Затем полог откинулся и на свет вышел самый настоящий гигант с отлично развитой мускулатурой. Одет он был в штаны, похожие на шаровары, и в ярко-зеленую жилетку, выставляя напоказ широкие плечи, выпуклую грудь и чугунные шары бицепсов. Сломанный не раз нос и решительные глаза человека, привыкшего к опасности, говорили о его неукротимом нраве, а прямая, словно рубленная, линия рта придавала его лицу выражение крайней жесткости. В его лице и движениях не ощущалось той настороженности, которая чувствовалась в других актерах, зато в манерах и облике просматривался скрытый, завуалированный вызов. Обежав глазами всех и оценив ситуацию, он вышел вперед, чуть склонил голову, изобразив поклон, а после чего обратился ко мне: - Добрый сэр, мы странствующие актеры и жонглеры! До этого мы выступали с большим успехом в Сент-Олбансе, теперь отправляемся в Мидлтон, где завтра открывается ярмарка! Многие герцоги, маршалы и рыцари, единодушно уверяли, что никогда не видали столь изящного и благородного зрелища, как наши выступления!

Затем он замолчал в ожидании моей реакции.

'Блин, еще одна непонятная ситуация! Что этот громила от меня хочет?! А главное: чего они все переполошились?! - я уже начал злиться, не понимая, что происходит, а главное, что они хотят от меня.

Джеффри, глядя на мое недовольное лицо, положил руку на рукоять меча, как бы недвусмысленно говоря: будет приказ - буду убивать! Хью, даже не пытаясь понять, тут же повторил жест телохранителя, положил руку на рукоять топора. При виде решительных действий моих людей кое-кто из актеров начал бросать взгляды на близлежащие кусты, намечая себе путь отступления.

- Э-э… как тебя там…

- Питер 'Силач', сэр!

- Слушай, Питер, а что вы так всполошились?!

Мне не нужно было смотреть в сторону Джеффри, чтобы увидеть на его лице тень недовольства. Он считал, что его господин свободно обращаясь с людьми, стоящими ниже себя, тем самым, унижает себя.

- Да все эти китаи, господин, - при этом он небрежно ткнул рукой в сторону маленькой группы китайцев. - Многие, увидев их, сразу спрашивает: не являются ли они слугами Врага человеческого, посланными в наш мир, чтобы смущать души честных христиан. А сколько раз святые отцы были готовы проклясть нас из-за них! Ваша милость, вы не подумайте ничего худого - мы добрые христиане! Ходим в церковь и чтим отца нашего, Господа Бога! А эти…они прибились к нам четыре месяца назад. Поверьте мне, господин, если бы я узрел, что они совершают хоть один богомерзкий обряд, сам бы им головы пооткручивал, как цыплятам! Господин…!

- Все! Вопрос закрыли!

- Что закрыли, добрый сэр?!

Я раздраженно отмахнулся от него, как от назойливой мухи и повернулся к Джеффри: - Давай поедим.

- Слушаюсь, господин.

- Отъедем к тем кустам, в тень. Там и устроимся.

- Слушаюсь, мой господин.

Не успел я завернуть коня, как за спиной раздался голос Питера 'Силача': - Добрый господин! А с нами как?!

- Что тебе еще?!

- Благородный господин! Наше искусство требует большой точности и мастерства, мы не можем и дня пропустить, не упражняясь в нем, для чего отыскиваем какое-нибудь тихое, укромное местечко и делаем привал. Если, ваша милость, не будет против, мы бы продолжили наши упражнения.

- Продолжайте!

В следующую секунду артисты снова рассыпались по поляне. Зазвучала музыка и разноцветные шары полетели в синее небо. Китайцы, до этого хмуро стоящие, вернулись к своим цирковым номерам. Я слез с лошади и усевшись на подстеленный Хью плащ, стал наблюдать за тренировкой артистов, а бывший арбалетчик стал пластать ножом кусок запеченной свинины и ломать хлеб, в то время как Джеффри стоял позади меня, неся охрану своего господина.

- Господин, извольте кушать, - пригласил меня к импровизированному столу Хью, после чего принялся откупоривать баклагу с вином.

Когда мы были наедине, мое общение с Джеффри проходило проще, без четкого разделения 'слуга - господин', но в присутствии посторонних, кто бы тот не был, он тут же превращался в вышколенного слугу. Мой телохранитель не был умным в обычном понимании этого слова, но в нем была природная сметка, звериная хитрость и осторожность, что ставило его выше таких людей, как Хью. Таких было подавляющее большинство. Они были просты, наивны и весьма недалеки, принимая окружающий их мир с его законами как церковную догму. Китайцы же никак не вписывалась в мировоззрение обычного человека, а потому были обречены быть изгоями.

Я ел и смотрел на них. Не трудно было понять, почему Питер до сих пор не избавился от китайцев, которые приносили ему немало неприятностей. Ведь их внешний вид и необычные номера привлекали толпы зрителей, а значит и деньги. Взять хотя бы номер китайца с веревкой, на конце которой было закреплено нечто похожее на наконечник копья. В умелых и мускулистых руках, веревка то извивалась, как змея, скользя над землей, то взлетала подобно птице в небо. Двое других китайцев репетировали свой номер на пару. Один аккомпанировал, другой двигался под музыку. Но как двигался! Это было нечто похожее на кун-фу. Точно! Оно! Мое увлечение восточными единоборствами пусть и было недолгим, но я успел прочитать пару популярных книг и посмотреть несколько документальных фильмов на эту тему, только поэтому я мог понять, что этот каскад акробатических трюков представляют собой комбинацию базовых комплексов… Как же он называется, этот комплекс… А! Вспомнил. Таолу! Точно! Накрутили сюда акробатики и сделали музыкальное сопровождение. А что, впечатляет! Наблюдая за ними, я вскоре заметил, что не только они привлекли мое внимание, но и моя персона их также заинтересовала. Нет-нет, да скосит на меня взгляд, то один, то другой китаец. Впрочем, на нас, время от времени, бросали взгляды и все остальные актеры. Проверить на всякий случай, довольны ли господа и не тянутся ли их руки к мечам.

Сейчас я во все глаза смотрел на китайца, раскручивающего свою веревку во всех направлениях. Металлический груз, похожий на дротик, закрепленный на конце веревки, метался из стороны в сторону, переходил из одной плоскости в другую, выписывал просто невозможные восьмерки и петли. Казалось, вот-вот и он обовьется или вокруг руки, или заденет землю - но нет! Он продолжал летать около человека как живое, но вполне прирученное существо. Наконец, китаец позволил веревке намотаться на руку, остановив ее стремительное движение. Я подумал, что он завершил свою тренировку, но оказалось, что это не конец. Китаец неторопливо направился к дереву, растущему на краю поляны, по пути сорвав цветок. Его непонятные и в тоже время интригующие действия меня всерьез заинтересовали. Дойдя до ствола, он закрепил в коре сорванный им цветок на уровне человека и пошел обратно. Отойдя метров на семь, раскрутил наконечник копья с такой силой, что груз, превратившийся в размытое пятно, стал издавать низкий гудящий звук, наподобие недовольной пчелы. Я напрягся в ожидании, чем же артист закончит свой номер. И дождался. Словно выдернутое из воздуха лезвие молниеносно метнулось вперед и, пронзив цветок, вошло на треть в ствол дерева.

- Ну, прямо Шаолинь какой-то! - я просто не смог сдержать своего восторга. - Молодец, китаец!

На какое-то мгновение все артисты на поляне замерли при моих словах, пытаясь понять, что выкрикнул господин, но, поняв, что это не ругательства и не угрозы, продолжили свою тренировку. Китаец, чей трюк произвел на меня такое большое впечатление, тем временем аккуратно смотал свое нехитрое приспособление и сел, скрестив ноги, в двух шагах от костра с кипящей похлебкой. Вслед за ним у огня потихоньку начали собираться у костра остальные артисты. Когда я понял, что больше ничего интересного не будет, то откинулся на траву и закрыл глаза. Проснулся оттого, как кто-то осторожно тряс меня за плечо.

- Ваша милость. Ваша милость. Пора ехать.

- А… Хорошо, Хью.

Тот отошел к своей лошади и стал подтягивать подпругу. Я сел. Потянулся. Костер уже догорал. Вся труппа, за исключением китайцев, отдельной группой сидевшей поодаль, расположилась в живописных позах вокруг костра с кружками в руках. Время от времени чья-то кружка поднималась в воздух и тогда женщина, стоявшая, за их спинами, с большим кувшином в руках, наполняла ее. Груда пустых мисок и лежавший на боку опорожненный котел довершали картину конца обеда. Заметив, что я проснулся, Питер 'Силач' вскочил на ноги и встал, выжидающе глядя на меня.

- Джеффри!

Тот, оторвавшись от укладывания остатков провизии в одну из дорожных сумок, обернулся в мою сторону.

- Кинь им монету!

Голова телохранителя склонилась в легком поклоне, но я все же успел заметить гримасу досады на его лице. Что за прихоть появилась у господина - впустую разбрасываться деньгами! Если бы шлюхе, а то ведь какой-то голытьбе, чуть ли не порождениям дьявола! Прочитав это на его лице, я усмехнулся про себя. Встал и осмотрелся. Все было уже убрано Хью и Джеффри в седельные сумки. Оставалось только вскочить на коня - и в дорогу! Только поставил ногу в стремя, как услышал за спиной негромкие голоса. Резко обернулся. Шум был вызван препирательством Питера 'Силача' с китайцами, которым тот попытался преградить дорогу. Джеффри сделав несколько шагов стал рядом со мной. Пальцы сомкнуты на рукояти меча. Хью с топором в руке стал чуть позади и левее от меня. Я, в свою очередь, с любопытством наблюдал за развитием инцидента, пытаясь при этом понять, что могло его вызвать. Неожиданно их спор сменился воплем боли гиганта, после чего тот, рухнул как подкошенный на колени, прижимая руки к животу.

'Черт! Неужели ножом ткнули?!'.

Из-за широкой спины Питера 'Силача' я не видел, что с ним произошло на самом деле, но эта мысль первой пришла мне в голову, правда, тут же исчезла, когда увидел, что один из китайцев низко кланяется поверженному гиганту, после чего все трое аккуратно обошли его, направляясь ко мне. Ни у одного из них ничего похожего на холодное оружие не было.

'Похоже, один из них здоровяка в нервный узел ткнул! Мастер кун-фу, блин!' - мелькнула догадка, вслед за ней, рука сама, словно бы невзначай, легла на рукоять меча, но те, не доходя до меня метра три, остановились и низко поклонились, после чего один из них упал на колени, несколько раз поклонился, касаясь лбом травы, затем сказал, не поднимая глаз от земли: - Добрый господин! Могу ли я, ничтожный червь, задать вам несколько вопросов?

Первое, что я почувствовал, было удивление. Китаец великолепно говорил по-английски. Второе чувство - любопытство. Мне было до жути интересно, что китайцам от меня нужно.

- Говори!

- Меня зовут Лю Синь. Я знаю пять языков, умею играть на духовых и струнных инструментах, в шашки, шахматы и го. Умею читать, писать и поддерживать разговор на различные темы. Знаю лечебные травы и в случае болезни могу приготовить нужные настои и отвары. Я хотел спросить у доброго господина: откуда вы знаете о нашей стране, Китае?

Длинный список достоинств в достаточной степени произвел на меня впечатление, и даже больше того, хотя бы потому, что я всегда с уважением относился к людям, знавшим иностранные языки. А тут целых пять!

'Что он спросил? А, Китай!'.

- Гм! Откуда знаю? - я покосился на своих телохранителей, не зная как соврать половчее, как вдруг неожиданно понял, что надо говорить. - У аббата, в одном монастыре, книга о путешествиях в другие страны была. Гм… Мы с ним ее как-то смотрели… Так там было и про Китай. Пекин - столица вашей страны. Э-э… империи. А может… еще и не столица. Рисовые поля. Монастырь Шаолинь. Кун-фу… Южный и северный стили… Китайские зонтики. Порох… Еще бумагу вы придумали… Шелк. О, вспомнил - великий шелковый путь! От вас в Индию. Вроде, на вас еще монголы наехали,… э… напали? Или… нет. Точно… не помню.

Теперь пришла очередь удивляться китайцу.

- Вы читаете такие умные книги, добрый господин?!

- Э-э… Не то что бы читаю… В общем… Можно сказать и так, - отвечая, я осторожно скосил глаза на своих людей.

'Опять удивил человека. И кто меня за язык тянет!'.

- Господин, после того, как мы покинули пределы Флоренции, мы не встретили ни одного человека, который хоть что-то слышал о Китае.

'Мне только научных споров по географии не хватает!'.

- Гм! Мы отвлеклись! Так что ты хотел от меня?!

- Милостивый господин, не смею терзать ваш драгоценный слух своей неуместной просьбой, но все же позвольте мне ее высказать, - китаец снова уткнулся лицом в землю.

- Хватит кланяться! Говор!

- Возьмите нас к себе на службу, достопочтенный господин.

Слева от меня послышался короткий смешок моего оруженосца, такие же злые смешки раздались среди артистов. Я уже был достаточно осведомлен о социальной лестнице средневековья, чтобы понять, чем вызван подобный смех. Дело в том, что бродячие артисты в средние века, стояли лишь на ступеньку выше, чем воры и бандиты. Еще в одной из наших бесед аббат упомянул имя Бертольда Регенсбургского, одного из известных церковных проповедников. Именно его слова мне сейчас пришли в голову: 'все люди мира входят в единую семью Христову, кроме евреев, жонглеров и бродяг, которые, в свою очередь, лишены возможности приобщиться к семье Христовой, и поэтому входят 'в семью дьявола'. Откликом этой речи и подобных ей проповедей и были сейчас смешки и хихиканье в толпе артистов. Естественной реакцией гербового дворянина на наглую просьбу бродяги - артиста было бы отдать приказ высечь, забывших свое место, 'слуг дьявола', но я был новый рыцарь, не вписывающийся в жесткие рамки знатного происхождения и не соответствующий понятиям рыцарского кодекса. К тому же мне было интересно, что же они во мне такого нашли, чтобы вот так взять и попроситься в услужение.

- Почему ты считаешь, что вы мне нужны?!

- Я могу быть переводчиком, так как из пяти языков, которые я знаю - три европейских. Английский, французский и итальянский. Еще я неплохой врач. Могу грамотно составить и написать письмо.

- А я, можно подумать, не могу! Писарь, ты наш образованный!

Не успел я съязвить, как понял, что опять сказал лишнее. Грамота и наемник - понятия практически несовместимые. Да и Джеффри с Хью… Но исправлять что-либо было поздно, поэтому я только зло буркнул: - А остальные что умеют?!

- Мои братья могут служить не только в качестве слуг, но и охранников. Они отличные бойцы. Старший мой брат мастер кун-фу, средний - мастер клинка.

Некоторое время я его еще спрашивал, но уже того, что я услышал, мне было вполне достаточно для того, чтобы дать согласие взять их в услужение. Даже моих жалких знаний об истории Китая того времени вполне хватило оценить их возможности, а значит, иметь возможность использовать их в дальнейшем к своей выгоде. Я помнил, что медицина у китайцев в те времена была на голову выше, чем у европейцев.

'К тому же знают травы. Все трое разбираются в колотых и резаных ранах, также - в переломах и растяжениях'.

Наш разговор подвел меня к еще одной мысли. Впрочем, умом к ней я подходил и раньше, но никогда не доводил до логического завершения. Занятие ушу в древнем Китае было таким же ремеслом, что работа пекаря или плотника. Понятие как 'спорт' или комплекс упражнений для оздоровления организма у них просто не существовало, и уж тем более заниматься этим просто для развлечения. Отсюда можно легко прийти к выводу: люди в то время занимались боевыми искусствами не ради физического совершенства, а потому, что так было проще выжить, легче расправиться с врагом, заработать деньги. Здесь не пахло ни возвышенной философией, ни благородством целей. Перед тобою враг - убей его! Ведь ты для этого тренировался!

'Если все так, как он говорит, то для меня китайцы станут вроде спрятанного в рукаве кинжала. Кстати, один из них - профессиональный военный. Его советы могут мне помочь, если моя мечта о собственном отряде когда-нибудь осуществиться'.

- Так вы, значит, братья? И средний брат, говоришь, мастер клинка? Не очень-то он на него похож!

- Господин, поверьте мне, он был офицером в императорской армии.

Мне бы поинтересоваться, почему он был офицером, но мои мысли уже неслись вскачь.

'Профессиональный военный! Класс! То, что надо!'.

- И последний вопрос. Почему именно ко мне вы хотите пойти на службу? Разве до меня мало вы встречали благородных?

- Добрый господин, встречали. Но вы первый, кто знает о нашей стране, и отнесся к нам без предубеждения.

- Ты, похоже, меня убедил. Я беру вас!

Любой совершенный поступок, как хороший, так и плохой, имеет последствия. Если в большинстве случаев они проявляются со временем, и не всегда сказываются на людях, которые их совершили, то в этом случае мой поступок можно назвать исключением, так как его последствия не заставили себя долго ждать. Катализатором столь бурной реакции на мои слова неожиданно стал Питер 'Силач'. Его оскорбленное самолюбие, дикая злоба и слепая уверенность в своей силе затмили его разум, дав волю животным инстинктам. Подобной вспышке могла быть только одна причина: деньги, которые приносили ему китайцы. Только из-за этого он их терпел, как и связанные с ними проблемы. А тут они взяли и заявили, что уходят. Все это тут же вылилось в его диком реве: - Они так просто не уйдут!! Сначала я выпущу им кишки!!

В подтверждение этих слов в его руке оказался длинный и широкий нож. Встретив мой взгляд, он зло осклабился и вызывающе рубанул клинком воздух. Тут же в руках некоторых актеров появилось оружие: окованная железом дубинка и три острых длинных ножа. Все они умело выстроились полукругом за спиной вожака, готовые броситься на нас, словно обученные псы, ждущие только команды 'фас!'. Не знаю почему, но особого страха перед ними я не чувствовал, только - возбуждение и злость к противнику, словно перед обычной дракой. Правда, при этом еще подумал: - Вы, господа артисты, не так просты, как кажетесь. Не удивлюсь, если узнаю, что временами вы подрабатываете на дорогах убийствами и грабежами!'.

Джеффри и Хью, не сговариваясь, сделали шаг вперед, заслонив меня. Напряжение росло с каждой секундой. Все ждали только моего слова. И я его сказал: - Пусть твои братья, Лю, продемонстрируют свое мастерство! Надо же мне знать, кому я собираюсь доверить свою жизнь!

Этого никто из актеров не ожидал, а в особенности Питер 'Силач', считавший, что опасность может исходить только от нас. Свист рассекаемого дротиком воздуха привел артистов в чувство, но эти несколько секунд растерянности дали китайцам первыми начать атаку.

Дротик, вонзившийся в глаз одному из актеров, заставил того пошатнуться, выронить нож и прижать руки к окровавленному лицу. Дикий вопль, полный боли, прорезал воздух, не хуже пароходной сирены. Почти одновременно второй китаец подпрыгнул в воздух и провел высокий прямой удар ногой в голову набегающего врага. Жонглер шарами, это был он, резко остановился, словно наткнувшись на каменную стену, а затем рухнул на спину. Дубинка, вылетевшая из его руки, упала на траву. Потери, понесенные актерами, резко охладили пыл остальных, заставив их отступить на безопасное расстояние, но никак не подействовали на их вожака Питера 'Силача'. С диким рычанием, в котором с большим трудом угадывались слова: - Аггрр!! Глотку…!! порву…!! Аггрр!! - он бросился на китайца - мастера летающего дротика.

Схватка вожака с Чжаном, так звали мастера кун-фу, как я потом узнал, была короткой и жестокой. Китаец нырнул под руку с ножом и выбросил вперед кулак. Движение было настолько быстрым, что показалось смазанным. Удар достиг горла и подобно молоту смял плоть, переломав все хрящи и гортань. Не успел я и глазом моргнуть, как мастер снова нанес удар в то же самое место. Питер 'Силач' выронив нож, схватился руками за горло, а затем упал на колени. Его лицо побагровело, глаза вылезли из орбит, а из горла раздавались звуки, напоминающие булькающее хрипение. Несколько долгих секунд он так стоял, пока по телу не пробежала судорога, после чего, он рухнул лицом в траву. В нескольких ярдах от него подергивалось в предсмертных судорогах тело еще одного актера, получившего удар в лицо летающим дротиком.

Мне в голову не могло прийти, что демонстрация боевых качеств китайцами выльется в кровавую бойню. Видно, в отношениях артистов с китайцами было нечто большее, чем обычная неприязнь к чужакам. Эта яростная и жестокая схватка была не простым сведением счетов, а скорее диким всплеском ненависти, долго копившейся, чтобы затем одним махом выплеснуться, ударить по людям кровью и болью. Как бы то ни было, именно я дал толчок тому, что сейчас произошло на поляне. Я смотрел на неподвижное тело гиганта, ничком лежащее на траве, на бесстрастные лица китайцев, на сбившихся в кучку, испуганных до дрожи в коленях артистов и думал, что, наверно, никогда не пойму, ни этих людей, ни этого времени.