АДАМ

Я сижу на ступеньках дома и, пока она собирается, убиваю время, копаясь в телефоне.

И до сих пор не знаю ее имени. Это же полная хрень, серьезно. Я слизывал помадку с ее пальца, был так близко к ней, что почти мог чувствовать, как бьется ее сердце, мог видеть, как пульсирует жилка на изгибе шеи. Я добился ее согласия на ужин, но так и не узнал имени.

Думаю, придется посидеть здесь некоторое время, потому что, по пройденному опыту, чикам всегда необходимо несколько часов, чтобы подготовиться. Но не проходит и двадцати минут, как она выходит из двери. На ней узкие, потертые синие джинсы с дырками на бедрах. Они не похожи на дорогие дизайнерские рваные джинсы; скорее, они кажутся старыми, изношенными до такой степени, что дырки на них появились от долгой носки. Я слышу ее прежде, чем вижу, поэтому первое, что бросается в глаза, это «чаксы»6. Белая полоска резины вокруг основания обуви на обоих кедах раскрашена черным маркером в клетку. Глядя на такую обувь, очевидно, что она носила их в течение длительного времени. Глаза путешествуют вверх по ногам и, о боже, эти женские ножки просто убийственны. Они длинные от ушей, но не тощие, как у некоторых высоких девушек. А соблазнительные, с мышцами и плотью.

Боже, я смотрю на них, и в этот момент ничего не хочу больше, чем почувствовать, как они сжимаются, обхватывая меня. Эту горячую, возбуждающую и манящую мысль я не могу выбросить из головы.

И просто пялюсь на них.

Взгляд перемещается дальше до простой черной футболки с V-образным вырезом. У меня пересыхают губы; я должен встать и отвернуться, но справедливо вношу поправку, потому что эти сильные ноги, обернутые вокруг меня, лишь начало для разгона моих похотливых мыслей.

Ее груди. Боже, просто… боже. Я не могу отвести взгляд. Футболка облегает тело, V-образный вырез обнажает глубокое, загорелое декольте, открывая взору прелестную грудь. И тогда я заставляю себя установить зрительный контакт, потому что пялюсь на нее слишком открыто и долго.

Я стою пораженный, без дара речи.

Проясним одну вещь: я находился на съемочной площадке со столькими горячими женщинами, был на вечеринках с самыми красивыми и известными девушками на земле, встречался с Эммой Хейес почти два года – это целая вечность по голливудским меркам. И Эмма... потрясающая, этого у нее не отнять, какой бы жуткой стервой она не была.

Но эта девушка в старых драных джинсах, разрисованных «чаксах» и дешевой черной футболке... убийственно красива. Не думаю, что она даже осознает это – насколько сногсшибательно прекрасна. Если бы знала, то не мела бы гребаный мусор на острове Макино.

Она умеренно пользуется косметикой, только намек на тени и тушь, чтобы выделить эти большие карие глаза, и немного цвета на щеках и губах.

М-м-м, эти губы. Пухлые и красные, умоляющие поцеловать их.

Даже уши прекрасны. У нее особенные ушки, с одним маленьким бриллиантовым гвоздиком и с тремя кольцами, поднимающимися вверх по обеим ушным раковинам.

А ее волосы.... Бог мой. Такие густые, черные, длинные. Руки вздрагивают, они так и чешутся погрузиться в эти локоны цвета черного дерева, почувствовать, как они, будто шелк, скользят между пальцами, а потом притянуть ее к своей груди… зацеловать до смерти.

— Сделай фото, чувак. А-то это надолго.

Кривая усмешка на ее губах где-то между «позабавило», «озадачена» и «польщена».

Я поднимаю телефон, провожу вверх для снятия блокировки, включаю камеру и делаю снимок. Одна ее рука – в заднем кармане джинсов, другая – небрежно свисает сбоку. Распущенные волосы черной массой обрамляют лицо, несколько прядей развеваются на ветру. Насмешливая улыбка и острый, пронзительный взгляд.

Как только я сделал фото, она бросается ко мне, пытаясь выхватить телефон.

— Я не имела в виду на самом деле сфотографировать, тупица! Я была не готова!

Она дотягивается до телефона, который держу над нами. Для большинства девушек, если я поднимаю что-то над своей головой, это становится также недосягаемо, как и Марс. Но она, безымянная красавица, такая высокая, что сможет подпрыгнуть и поймать мою руку, и черт, чика сильная. Она выхватывает мобильный из рук, прежде чем это осознаю.

— Эй!

Я вырываю его обратно до того, как она сможет удалить фото.

— Это было классное фото, нет причин для беспокойства. Ты хочешь его увидеть?

Она снова бросается на меня, одно резкое движение, и телефон – вне досягаемости, смеясь, я поднимаю телефон и держу его так, чтобы она могла увидеть снимок.

— Смотри.

Она морщится.

— Фото ужасно! Угол совсем не тот. Ты не можешь фотографировать девушку с этого ракурса. Совсем ничего не понимаешь?

— Так перестань пытаться стащить мобильник, и тогда пересниму, — говорю я.

На удивление, она уступает, затем опирается на одну ногу, другая согнута в колене, тело изогнуто, руки погружены в волосы, голова отклонена немного назад. Идеальная поза, подчеркивающая волосы и рост. Я щелкаю несколько кадров, устанавливаю фильтр, а потом показать ей.

— Так лучше? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Ну да. Нормально.

— Нормально?

Я качаю головой.

— Ты спятила. Это обалденная фотка. А ты – безумно фотогенична. Я знаю пару фотографов, которые были бы счастливы заполучить тебя в качестве модели.

Она встряхивает волосы и закатывает глаза.

— Да... да, конечно, — с сарказмом в голосе говорит она. — Расскажи еще мне.

Я убираю телефон в карман и иду вперед лицом к ней, потом останавливаюсь, из-за чего она врезается в меня.

— Ты, правда, не понимаешь, как прекрасна, так ведь?

Она толкает меня так сильно, что спотыкаюсь и едва сохраняю равновесие.

— Я уже согласилась поужинать с тобой, поэтому можешь перестать мне льстить, ладно?

Не думаю, что она понимает, кому хамит. Я быстро бросаюсь к ней и поднимаю с земли. Затем пробегаю три длинных шага, опускаю ее и прижимаю спиной к стене здания. У нее даже не было времени протестовать или пошевелиться, а я уже припираю ее к стене. Схватив обе руки и вдавливая костяшки пальцев в обшитую сайдингом7 стену, я переплетаю пальцы с ее. Придавив бедра своей массой, я тону в аромате ее кожи и волос, в том, как грудь сминается моей, как учащается ее дыхание, как она задыхается от неожиданности.

— Нехорошо толкаться, — говорю приглушенным голосом, находясь в нескольких сантиметрах от ее лица. Глаза широко раскрыты, и я чувствую, как она дрожит. — Послушай меня. Ты думаешь, я собираюсь тратить свое время на лесть? Я, бл*дь, так не думаю.

— Просто…

Я не позволяю ей закончить.

— Сейчас. Прежде чем кто-то из нас сделает еще хоть шаг, мне нужно кое-что от тебя.

Она вся трясется, глаза с блюдца, карие, глубокие, такие темные, наполненные мыслями и эмоциями, которые не могу понять.

— Что? — спрашивает она неуверенным и тихим голосом.

— Твое имя.

— Дез, — шепчет она. — Меня зовут Дез.

— Дез, а дальше?

— Росс. Дез Росс.

— Дез.

Я растягиваю слог, акцентируя звук «з» в конце и пробуя на вкус имя.

— Это сокращенно от чего-то?

— Просто Дез.

Не могу больше сопротивляться. Просто не могу. Я отпускаю ее руку и провожу ладонью по личику, а потом запускаю в густую массу черных волос. Они прохладные, шелковистые и все еще влажные. Ее рот слегка приоткрывается; у меня захватывает дух от желания предъявить права на эти красные губы, но не могу – боюсь этого, боюсь поцелуя. Я смотрю на нее, пытаюсь прочесть мысли, но она просто дышит, приоткрыв губы, ее глаза изучают мои. Я сдерживаю себя и не делаю попытку сорвать поцелуй. Дез тоже не тянется ко мне, но и не отталкивает, не пытается убежать. Ее трясет. Пальцы, все еще сплетенные с моими; они дрожат, как будто она едва сдерживает порыв эмоций. Это нервы? Желание? Или страх?

Поднимается ветер; он сильно дует вдоль аллеи, неся с собой тяжелы воздух. Это не холодный ветер, не в это время года, но он влажный, густой, сырой.

Я заставляю себя отпустить ее, отказаться от нее и, когда пространство между телами увеличивается, Дез, кажется, с трудом отходит, тяжело выпуская воздух из легких. Через мгновение она распрямляется, видимо, берет себя в руки, а затем кидает быстрый взгляд на небо.

— Кажется, дождь собирается.

Я следую за ее взглядом и вижу, как надвигаются вдруг низкие, серые тучи, закрывая голубое небо и солнце. Становится темно, и быстро холодает. Кожу покалывает, а по небу проносится оглушительный раскат грома; ослепительная вспышка молнии разрезает воздух, пронзает его и исчезает. Капля, две и три, и четыре, а потом, прежде чем мы смогли сделать хоть шаг, небеса разверзлись, и проливной дождь хлынул, как из ведра.

— Твою мать!

Я хватаю ее за руку и тяну за собой.

— Откуда, черт возьми, он взялся?

Она бежит со мной и смеется, в то время как дождь колотит по головам, и мы промокаем до ниток за считанные секунды. Я понятия не имею, куда идти, просто бегу, и она следом за мной.

— Куда мы направляемся, Адам?

— Я не знаю!

Мы добегаем до перекрестка, и она дергает меня влево, тянет вперед и ведет вниз по короткой дороге, которая выходит на центральную улицу. Дез открывает дверь и заводит меня в старый бар с низкими потолками, стертыми деревянными полами и толстыми балками; на экранах транслируются спортивные каналы, на одной стене висит мишень для игры в дартс8, около небольшой стойки восемь или десять стульев. В помещении два или три зала, несколько столов и кабинок в каждом, и, собственно, с баром в углу, в качестве центрального элемента. Это теплое, темноватое и уютное место. Можно представить, как в таком баре круглый год напивается кучка местных жителей, когда туристы уже разошлись по домам.

— Господи, все случилось так быстро, — говорит Дез, отжимая волосы. — Просто появился из ниоткуда.

Я потираю руками свои короткие, взъерошенные черные волосы.

— Без шуток. Только что светило солнце, а в следующую минуту – ливень.

Как, черт возьми, я смогу сейчас поужинать с этой девушкой? Она насквозь промокла, рубашка прилипла к телу, очерчивая чашечки лифчика, плоский живот и изгибы спины. Я вижу торчащие соски сквозь ткань ее рубашки и бюстгальтера.

Я тоже мокрый, через рубашку видно белую майку, которая превратилась в очень тонкий и мокрый хлопок. И да, будучи спортсменом и звездой боевиков, я должен быть в отличной форме, особенно во время съемок. Каждый день часами я пропадаю в тренажерном зале, чтобы сохранять форму, на которую рассчитывают продюсеры для моей роли хулигана и крутого супергероя. Что-то типа Росомахи и Бэтмена в одном лице. Он мрачный, задумчивый и ничего не хочет делать со своими суперспособностями; избегает их, пока события не вынуждают его действовать. В комиксах, по которым снят фильм, мой персонаж изображен невероятно сложенным, даже круче, чем большинство супергероев, и когда киношники начали подбирать актеров, они понимали, что должны найти кого-то, кто был бы способен достичь таких габаритов, которые необходимы, чтобы сыграть эту роль. «Скала»9 мог бы сыграть эту роль, но он старше, чем им нужно, и слишком хорошо известен. Они хотели относительно неизвестного актера, такого, кто смог бы выложиться по полной, чтобы сыграть ведущую роль, но не настолько знаменит, чтобы сразу же быть узнанным на бытовом уровне.

И тут появляюсь я. Марек в «Фулкруме»10 был моей прорывной ролью, но у меня то тут, то там было достаточно ролей второго плана, чтобы доказать мой уровень. Я по природе крупный, и при правильном режиме и тренировках, смог набрать такую мышечную массу, чтобы достичь важнейших характеристик, требующихся для персонажа. Это означало, что на данный момент, мышцы увеличены до максимума. Даже в мой первый сезон в Сан-Диего Чарджерс11 я не был таким мускулистым, и в моей насквозь промокшей футболке, я все равно, что с голым торсом.

Дез смотрит на меня довольно откровенно, пока вытирает влагу с лица кипой барных салфеток.

— Повезло, я только что приняла душ, — говорит она.

— Скажи спасибо, что на тебе нет этой рубашки, — я шучу, дергая намокшую, прозрачную ткань.

— Зато, ты, наверное, хотел бы, — говорит Дез и скользит на барный табурет.

— Черт, еще как хочу, — я располагаюсь рядом с ней на табурет и пытаюсь удержать глаза к северу от ее плеч.

Затем наступает немного неловкая тишина, во время которой она, наверное, гадает, чего от нее ждут; я же задаюсь вопросом, что сам за хрень творю. Последнее, что мне сейчас нужно – этот отвлекающий фактор и внимание СМИ. Гарет, директор, и Паркер, исполнительный продюсер, твердо уверены, что каждый причастный к проекту должен свести к минимуму взаимодействие с прессой. Мы снимаем долгожданный и давно ожидаемый сиквел «Фулкрума», что означает, что я снова буду сниматься в роли Марека. Везде, от самых известных журналов до самых маленьких блогов, люди предполагают, кто будет сниматься в фильме, каков сюжет, в общем, обычный треп. Но ведь прошло более трех лет после выхода первого фильма, а с тех пор как Гарет, Паркер и я решительно заявляли о невозможности продолжения, мельница слухов запущена и работает на всю катушку. Это означает, что любое внимание СМИ окажет влияние на съемки и может привести к возможным утечкам.

Не говоря уже о необходимости держать себя перед ними профессионально, я не вправе вляпаться во что-нибудь. После того, что случилось с Эм и того потока дерьма, что последовал за этим, последнее, что мне нужно – это быть сфотографированным с какой-то другой девушкой. Тем более, когда мы оба насквозь мокрые, ну и какой тут, предполагается, будет сбор средств в выходные?

Я не понимаю, что делаю. Не знаю, почему выпрыгнул из повозки, зачем сижу здесь с ней, почему так заинтересован в ней и почему эта хулиганистая девчонка заставляет меня быть безумным, возбужденным и голодным.

Я просто не знаю.

И понятия не имею, что будет дальше.

— Расскажи мне о себе, Дез, — говорю я, чтобы отвлечь себя от моего внутреннего самоанализа.

Она пожимает плечами.

— Я – студентка, здесь на лето по кооп-программе12. Это мой пятый год на острове.

— Специализация? — интересуюсь я, а затем обращаюсь к бармену, который остановился перед нами, чтобы получить заказы.

— Мне Сэм Адамс и девушке все, что она захочет.

— Как обычно, Дез? — спрашивает бармен.

Дез кивает, и бармен двигает мне Сэм Адамс, а затем наливает водку с тоником и ставит перед Дез.

— Как обычно, Дез? — спрашиваю я.

Она кивает и пожимает плечами.

— Ну, да. Я часто бываю здесь после работы. Наверное, чаще, чем следовало бы, но, знаешь, больше нечем заняться вечером.

Дез делает глоток коктейля и затем ставит его обратно на стойку.

— Моя специальность – социальная работа с упором на воспитание в приемных семьях.

— Приемные семьи, да?

— Угу.

Она удерживает взгляд на экране телевизора в углу и неспешно пьет свой напиток, ее поза закрытая и напряженная. Очевидно, что это не предмет для открытого обсуждения.

— Так ты здесь уже пять лет?

Она немного раскрывается в этом.

— Да. Я приехала сюда летом, когда закончила школу. К этому моменту уже была принята в государственный университет Уэйна13, и консультант в школе предложила мне вступить в кооп-программу на лето. Она знала, что эта программа сотрудничает с университетом, так я попала сюда прежде, чем фактически начала учиться в колледже. И возвращаюсь каждый год.

— Только на лето работать или как? Что заставляет тебя возвращаться?

Она отвечает сразу:

— Я не знаю. Многое. Это хороший способ накопить деньги к учебному году. Хороший опыт работы, хорошо смотрится в резюме. Это держит меня подальше от метро Детройта несколько месяцев каждое лето. Плюс, мне просто нравится здесь. Лошади, атмосфера, туристы. Это так забавно и необычно. Моя лучшая подруга, Рут, приезжает сюда со мной каждый год, и это просто то, чем мы занимаемся.

Она поглядывает на меня.

— А что насчет тебя? Что привело тебя на старый маленький остров Макино?

— Благотворительный ужин в Гранд Отеле завтра вечером. Это важное событие. Пара штук баксов на человека, закрытый аукцион, красная ковровая дорожка, фотографы и все остальное. У меня голова болит, просто говоря об этом.

Дез должно быть что-то слышит в моем голосе.

— Не похоже, что ты в восторге.

Я качаю головой.

— Нет.

Она смотрит на меня в недоумении.

— Почему, черт возьми, нет? Это звучит заманчиво!

Я смеюсь.

— Тогда ты точно никогда там не бывала. Все скучные. Лицемерные. Ты просто сидишь там весь такой разодетый и ведешь тихие задушевные беседы о погоде или еще о чем-нибудь таком. Все это просто заноза в заднице. Для начала, я ненавижу носить костюмы. А смокинги – это самое ужасное. Я – актер и спортсмен, а не любитель дорогих вин, изысканных блюд и не высокомерный и надменный парень, знаешь ли. Я люблю пиво и футбол, а не шампанское, гольф и такого рода мероприятия. Все пьют дорогое гребаное шампанское, которое просто отвратительное, если тебе интересно, и обсуждают гольф, последнее гала-представление в Беверли-Хиллз и сплетничают о том, кто кому изменил и кто получил финансирование для своего последнего сценария. Это скучно и глупо.

— Так ты просто обычный парень, который оказывается втянутым против воли на модные мероприятия, так?

Я смеюсь.

— Да, вроде того. Я клянусь, ты снимаешься в одном блокбастере, а становишься гребаным психом.

Я делюсь своей историей как бы невзначай и пытаюсь присмотреться к Дез, понять, как она воспринимает мой статус довольно известной кинозвезды.

— Цена славы или что-то в этом роде, верно?

Я киваю.

— Точно. Ты делаешь кино, а потом ты должен устраивать рекламные туры и пресс-релизы мероприятий, благотворительные акции и все такое. А я просто хочу сниматься в кино и все, но нет, это так не работает. Видимо, придется следовать их правилам.

— Что вы тут снимаете?

Теперь она слегка поворачивается ко мне. Наконец поза и язык тела становятся расслабленными и чуть открытыми.

— Вообще-то, я не могу говорить об этом. Весь проект держат в тайне. Сценарий супер засекреченный. Если мне нужно свериться с ним, я беру только одну копию. Ты не можешь просто разгуливать с ним, нельзя рисковать, вдруг кто-то увидит его. Все это безумно секретно.

— Действительно? Почему?

Я колеблюсь, не зная, как ответить, чтобы реально не сказать ничего лишнего.

— Ну, это одна из тех вещей, где режиссер и продюсеры не хотят никаких спойлеров или утечки в силу характера проекта.

Она усмехается мне.

— Хорошая отговорка.

Я киваю головой и смеюсь.

— Ну, я же сказал тебе, что не могу говорить об этом. Полагаю, уже научился не отвечать на вопросы.

— Ну, я не хотела бы, чтобы ты чувствовал, будто беру у тебя интервью или что-то вроде того, — говорит она, а потом придвигает меню ко мне. — Мы будем есть или только пить?

Я просматриваю меню и отвечаю:

— О, мы будем есть. Я чертовски проголодался, и сейчас у меня свободные выходные14.

— Свободные выходные?

— Мой тренер посадил меня на ужасно строгую диету. Например, когда я стал тренироваться для съемок он дал мне всего одну страничку со списком того, что я могу есть, когда и сколько.

Ей, кажется, трудно в это поверить.

— Это безумие! Зачем?

Я сгибаю руку, напрягаю свой бицепс и шлепаю по нему.

— Нужно выглядеть определенным образом для моей роли, детка. Ты не получишь такие банки, как эти, просто так.

— Боже мой, — она фыркает. — Ты не просто так сказал «банки», не так ли?

— Уверен в этом.

— Это просто... я вообще не могу…. Просто вообще не могу…

— Не могу вообще, что? — спрашиваю я, косясь на нее.

Она смеется в свою водку с тоником.

— Так говорят... белые цыпочки, которые просто вообще не могут...

Я качаю головой.

— Я с такими незнаком.

Она садится, выпрямившись, а ее лицо становится чопорным и жеманным. Дез поправляет волосы.

— Как, омойбог, ты видела ее туфли? Я просто вообще не могу.

Я давлюсь пивом, когда начинаю смеяться, представляя, как точно она копирует стереотип некоторых девушек, населяющих Лос-Анджелес так густо, что вы могли бы попасть в шестерых из них каждый раз, когда бросаете палку.

— Отлично сказано. Теперь точно знаю, о чем ты говоришь.

— Но, серьезно. Ты ведь на самом деле не называешь их банками?

Я хмурю брови.

— Надеюсь, бл*дь, что я не похож на такого парня.

Она качает головой.

— Нет! Нет, просто… я едва знаю тебя. Обычная встреча. Никогда не знаешь заранее, понимаешь?

— Справедливо.

Подходит бармен, мы оба заказываем бургеры и картошку фри, и, когда он уходит, чтобы отнести наш заказ, я поворачиваюсь на табурете к ней лицом.

— Так или иначе. Будь уверена, я не такой парень. Ты никогда не будешь, услышь меня со всей серьезностью, относится к моим рукам, как к «банкам» или «питонам», или еще что-нибудь вроде этой сраной дурости и глупости. Это просто руки.

— Но очень красивые руки, — отмечает она. — Просто говорю.

Я усмехаюсь ей.

— Спасибо.

Наступает еще одно неловкое молчание, поэтому не уверен, о чем я могу говорить с ней. Оттого, как она замерла, когда стал спрашивать ее о приемных семьях, думаю, вопросы о семье закрыты на данном этапе. А это то, с чего я обычно начинаю, чтобы поддержать разговор.

— Как ты стал актером? — спрашивает Дез, в конце концов.

Я поднимаю свое пиво, показывая бармену, что требуется еще.

— Ну, это не то, чем я думал когда-либо заниматься. Знаешь, этого никогда не было на моем радаре. Я был спортсменом. Футбол. Играл в него с десяти лет и во время учебы в колледже, в школе, в Стэнфорде. Я действительно думал, что буду заниматься этим. Но потом, в мой выпускной год, друг, режиссер, попросил меня сняться в его фильме. «Ты не будешь сильно занят», пообещал он. Только другой парень, что играл ведущую роль, бросил все на полпути, и Рик заставил меня играть вместо него. Знаешь, это была всего лишь маленькая вещь. Школьный проект, вот и все. Но было весело. Просто здорово. Рик все уши прожужжал о том, как я хорош, но так или иначе, я просто наслаждался этим.

Наша еда прибыла, и я остановился, чтобы сделать несколько укусов, смакуя каждый кусочек. Гамбургеры и картофель фри точно не в одобренном списке.

— Короче. Меня пригласили в Сан-Диего после окончания учебы, и я сыграл один сезон. Но потом Рика взяли режиссером в большой проект, и он захотел, чтобы и я в нем поучаствовал. Так что в межсезонье я снимался в его фильме. Это привлекло внимание одного режиссера, который искал мужчину на второстепенную роль, и так случилось, что я подошел. И какая роль! Это было очень серьезное предложение. Очень. Это могло дать старт настоящей карьере, понимаешь? И я думал в тот момент, что у меня может реально получиться стать актером, это была дилемма. Тренировки вот-вот начнутся, а у меня роль на кону. Мне пришлось выбирать. Футбол или игра.

— Когда ты говоришь, отыграл сезон в Сан-Диего… — она замолкает с выжидательным выражением лица.

— Чарджерс.

— Ты имеешь в виду Национальную футбольную лигу?

Я киваю.

— Ты играл профессионально в футбол?

Я пожал плечами.

— Один сезон, да.

— На какой позиции?

— Защитник.

— Я ничего не знаю о футболе, поэтому не знаю, что это значит.

— Защитник может быть либо блокирующим, либо задним бегущим15, в зависимости от стиля игры команды. Я был больше блокирующим. — Это не важно. Я с ним завязал.

— Ты скучаешь по футболу?

— Не очень, — говорю сразу, качая головой, но потом сдаю назад и пробую еще раз. — Ну, это не совсем верно, на самом деле. Думаю, есть некоторые вещи, по которым скучаю. Тренировки с ребятами. Отработка с десятью или пятнадцатью парнями приносит гораздо больше удовольствия, чем занятия по четыре – шесть часов каждый день в тренажерном зале с одним жестким тренером. Я скучаю по кайфу от состязаний. Это больше всего. Нагрузки на полную катушку, требования к себе по максимуму. Когда ты там, на поле, с этими нехилыми ребятами, пытающимися достать тебя, ты просто делаешь все, что в человеческих силах, чтобы выбить мяч, останавливая их и блокируя. Это кайф, понимаешь? Я скучаю по этой части.

— Чего тебе не хватает?

— Необходимость выложиться по полной в каждой отдельной игре, на каждой тренировке. Ты не можешь ни на секунду расслабиться. Так много ребят, горящих желанием подняться, таких здоровых, талантливых ребят, которые просто жаждут занять твое место в стартовом составе. И мне не хватает драк. Даже если на тебе щитки, и парень ростом под два мера со ста сорока пятью килограммами твердых мышц налетает на тебя, это ох*енно больно. Правда, я не очень скучаю по этому.

Я замечаю, что она снова перевела разговор обратно на меня.

— Хватит обо мне. Расскажи мне что-нибудь о себе.

Она немедленно закрывается. Пока задаю вопрос, она сидит лицом ко мне, ногой опираясь на мой стул, и потягивает свой напиток, кивая и посматривая на меня. Как только вопрос задан, она отворачивается, ставит ногу на подножку своего стула и наклоняет голову, смотря вниз на свой напиток.

— Нечего рассказывать.

Она поднимает плечо небольшим, пренебрежительным жестом.

— Выросла в пригороде за пределами Детройта. Ходила в школу Саутфил-Латруп. Только что окончила Университет Уэйна со степенью бакалавра в области социальной работы, начну учиться в магистратуре осенью. Убираюсь в Детройтском Университете Иезуитов, живу в центре Детройта.

Я вздыхаю.

— Дез. Это как... сокращенная версия краткого содержания. Ведь тебе есть, что еще рассказать мне.

Она пожимает плечами, качает головой и опустошает бокал.

— Не совсем. — Она поглядывает в окно. — Похоже, что дождь утих. Думаю, я пойду домой. Спасибо за ужин. И, знаешь, ты... преследуешь меня.

Прежде чем я могу осознать ее слова, она хлопает десятидолларовой купюрой о барную стойку и выходит через входную дверь, бегом поднимаясь обратно на холм. Я рычу от бессилия. Она – самый закрытый человек, которого я когда-либо встречал. Это смешно. Очевидно, ей есть что скрывать или есть что-то, о чем она на самом деле просто не хочет говорить.

Я оставляю стодолларовую купюру на барной стойке и смахиваю ее десятку в кошелек, а потом бегу под дождь за ней.

Она не сорвется с крючка так легко.