ДЕЗ

Я выбегаю из бара на мокрую от дождя улицу. Мне нужно убежать от него, необходимо скрыться от пронзительных глаз, от жара его тела, который, кажется, просто засасывает меня, притягивает к себе ближе. И кое-что еще: Адам просто... как магнит. Завораживает. Заставляет хотеть говорить с ним обо всем. Доверять ему.

Но... я не доверяю. Никому. Никогда. Даже Рут, которая многое знает обо мне и о моем прошлом. Мы обе прошли через воспитательную систему, поэтому она понимает меня и ни о чем лишнем не спрашивает. А сама я и не рассказываю. Мы все еще друзья, потому что позволяем прошлому остаться в прошлом; мы все забыли и двигаемся дальше, притворяясь, что ничего не произошло.

Я не могу доверять Адаму. Это будет верхом идиотизма. Он – известная кинозвезда, которая останется здесь только на выходные. Я никогда не увижу его снова, чтобы ни случилось. И уже не случится, теперь, когда я сбежала. У него были намерения. Когда кто-то, как он, проявляет интерес к незнакомой девушке, находясь на отдыхе в поездке, ему нужна только одна вещь. Я – определенно не тот тип девушки, что пойдет в номер отеля какой-то кинозвезды на одну ночь разврата. Нет, нет и нет. Это не для меня. По многим обстоятельствам, это просто не для меня. И ему не нужно знать никаких причин.

Хоть я и была мокрой, пройдя полквартала, то после вымокла окончательно. Дождь пропитывает водой каждый сантиметр. Обувь хлюпает при каждом шаге, волосы тяжелеют, отчего насквозь промокшая грива прилипает к спине, а джинсы – к ногам. Я медленно иду и пытаюсь убедить себя, что сделала правильный выбор, оставив Адама в «Мустанге».

Даже если и сделала... Чем больше он расспрашивал обо мне, тем больше чувствовала себя просто зажатой, закрытой. Это было несправедливо по отношению к нему, полагаю, поскольку он задавал вполне нормальные вопросы, но я лично просто не могу отвечать на такое. Как объяснить кому-то, кого вы только что встретили, что значит расти в детдоме? Будучи отфутболенной из одного дома в другой, из семьи в семью? Как объяснить, что не все семьи были прочными или... безопасными? Или что вы никогда не заморачивались с кем-то дружить или сближаться, потому что знали, что это ненадолго? Я осознала все это на собственной шкуре. И никто ничего не хочет знать. Никого это не волнует.

Когда заворачиваю за угол и приближаюсь к общежитию, то слышу шаги по тротуару позади себя. Обернувшись, вижу его – огромного, мощного, мышца на мышце, но при этом быстрого и бесшумного. Его отчетливо освещают уличные фонари, когда он проходит через круг тусклого желтого света; прилипшая к торсу футболка теперь практически прозрачная. Я вижу каждый кубик его пресса, глубокие бороздки по бокам, массивные плиты грудных мышц... его плечи настолько широки, что он мог быть Атласом16, взвалившим на спину всю тяжесть мира. Его руки, почти такие же в обхвате, как и моя талия, близки к совершенству и тверды, как гранит. Он бежит за мной грациозным, легким шагом, что не соответствует его огромным размерам. Адам выглядит, как хищник, как лев, крадущийся сквозь тень; сплошные мышцы, изящество и мощь.

Я останавливаюсь и жду его, не обращая внимания на дождь. Я уже такая мокрая, что это теперь вряд ли имеет какое-либо значение.

Молния пронзает тьму – быстрая яркая вспышка, сопровождаемая таким сильным раскатом грома, отчего у меня трясутся поджилки и чуть ли не лопаются барабанные перепонки.

Я заставляю себя оставаться неподвижной, пока он приближается ко мне легкой походкой. Этот мужчина настолько огромен, что даже бросает в дрожь. Адам излучает силу, угрозу и уверенность, что заставляет кожу покрываться мурашками; он крадет дыхание и способность мыслить. Я – не такая девушка, и всегда была абсолютно равнодушна к парням.

Но Адам? Этот мужчина с головы до ног полон мужественности, грубой сексуальности и агрессивной красоты. И я просто не знаю, что делать.

Хочу отойти от него, отползти глубже в тень, замереть и надеяться, что он не увидит меня, как будто я – мышь, а он – игривый кот, который не прочь поохотиться и поиграть. Но я не такая. Никому не уступаю и не позволяю контролировать или помыкать собой. Я – самостоятельный человек, и меня никто не испугает.

Особенно кинозвезды, которые оказываются слишком великолепными им же под стать. Неважно, каким бы заинтересованным во мне он не оказался.

Так что я ожидаю, стоя на месте, когда он останавливается передо мной, только руку протяни; поднимаю голову, чтобы встретиться с ним взглядом, и еле-еле могу устоять от искушения ткнуть пальцами в кубики мышц живота. Дыхание застревает в горле, когда он стирает последние сантиметры между нами. Точеные, мужественные черты лица – все, что я вижу, когда его запах и тепло окутывают меня. Руки тотчас накрывают мои плечи; его ладони – шершавые, а руки – огрубелые, размером с тарелку, и, хотя они достаточно сильные, чтобы стереть камни в порошок, их прикосновения нежные, такие ласковые. Ладонью он скользит вверх по моей руке, пробегается по мокрому хлопку рубашки, ласково касаясь шеи, а большим пальцем водит по контуру уха. Наверняка, он может почувствовать биение пульса на шее. Другой рукой Адам перемещается на затылок и тянет меня вперед, и я, хоть убей, не могу вспомнить, почему сбежала от него; и несмотря на то, что слишком хорошо знаю, что именно он собирается сделать, я хочу этого, и не имею ни единого шанса остановить его.

Дождь хлещет сильнее, чем я когда-либо ощущала в своей жизни, и ветер свирепый, неистовой силы, сбивает нас, заставляя дождь лить косой завесой. Гром гремит и грохочет, будто взрывающиеся дробью литавры. Молнии вспыхивают, сверкают и пронзают небо.

Адам стоит спиной к ветру и принимает основной удар силы шторма на себя, умело умещая меня в своих объятиях.

Поцелуй – это слияние губ, выражение нежности и привязанности, физическая демонстрация чувств. Поцелуй – это взаимный акт; два человека, дающие и берущие в равной мере.

Все, что будет дальше – не поцелуй. Это подтверждение обладания. Предъявление прав. Его рот требует, языком касаясь моего; ладони стискивают меня, не позволяя сбежать, а руки обвивают тело, лишая свободы.

Я должна бы ударить его, оттолкнуть, проклясть. Спастись бегством. Обозвать его дикарем, тупицей, пещерным человеком, троллем. Но ничего из этого не делаю. Только прижимаюсь ближе, растворяюсь в нем, зарываюсь поглубже в его тепло, убежище, и целую в ответ.

Позволяю себе быть одержимой этим единственным поцелуем.

Я знаю его в течение двух часов, максимум.

Он отстраняется достаточно, чтобы его губы могли двигаться, и я больше чувствую, чем слышу его слова:

— Я не буду задавать тебе больше никаких вопросов, Дез. Обещаю.

Это не то, что я ожидаю от него услышать.

— Ладно, — это все, на что я способна.

— Быстрее. — Он тянет меня подальше от моей общаги, в сторону Гранд Отеля.

— Куда мы идем?

— В мой номер.

— Это в пятнадцати минутах ходьбы.

— Так что? — Он обращает лицо к небу, обнажая зубы. — Мы уже и так мокрые.

Я не пытаюсь спорить. Просто позволяю ему тянуть меня обратно на центральную улицу до того, как она не перешла в Лейк Шор. Я подталкиваю его на Маркет Стрит, а потом налево на Кадот Авеню. Он молчит, я тоже, хотя у меня миллион вопросов и миллиард сомнений; и знаю, чего он ожидает от меня, но не могу позволить этому случиться, потому что могу привязаться, а он потом вернется к съемкам фильма. Это не имеет, блин, никакого смысла.

Но я не могу вырвать свою руку из его, потому что его пальцы переплетены с моими, и он абсолютно уверен, что я пойду за ним, и это вполне оправдано, но все равно что-то подсказывает мне, что он бы просто подхватил и понес меня с собой, если бы попыталась сбежать. А я не хочу сбегать, и это то, что заставляет меня трястись от страха. Я хочу пойти с ним, хочу увидеть его номер, хочу позволить всему случиться, хотя знаю, что не смогу пройти через то, что он хочет от меня.

Вспышка молнии разрезает воздух всего в метрах от нас, гром сотрясает землю под ногами. Как раз впереди виднеется Церковь Литл Стоун; я тащу его через улицу, рывком открываю дверь, и мы вваливаемся в притвор17, пока дождевая вода капает с нас на ковер. Воздух в церкви затхлый и застоявшийся, здесь темнее, чем на улице; освещения нет, и лишь рассеянный свет просачивается сквозь пару витражных окон. Я его не вижу, ничего не вижу. Ветер и дождь колотят в окна и стучат в дверь, а его теплое тело сзади так близко прижимается ко мне.

— Что это за место? — его голос рокочет в ухо.

— Церковь Литл Стоун

— Странно пахнет.

— Она старая, — говорю я.

Вдруг он разворачивает меня, его рот внезапно и яростно обрушивается на губы, его твердые и неумолимые руки обхватывают спину и скользят вниз к пояснице. Мое тело прижато вплотную к его. Это неотвратимо, как прилив. Мои груди касаются его торса, раздавленные им, а сердце бьется в ребра так сильно, что все косточки вибрируют под его ударами, как барабаны.

Где мои руки? Я утратила способность чувствовать, понимать, что происходит, что делаю все тоже самое следом за ним. Все, что осознаю, это губы, поедающие мои, зубы, кусающие мою нижнюю, а потом и верхнюю губу, чувствую, как руки медленно продвигаются все ниже и ниже, на опасную территорию, к изгибу моей задницы, и не знаю, как терплю это, как выношу то, что он стирает мои сомнения, страх и недоверие к кому-либо, особенно, к мужчинам, каким-то образом разжигая внутри меня это тепло. Эту потребность. Этот зверский голод, отчаяние, подобное которым я никогда не испытывала и никогда не подозревала, что смогу почувствовать, особенно после…

Нет. Нет. Я не позволю этому монстру контролировать меня, больше нет. Не сейчас. Никогда больше.

Адам обхватывает обеими руками мою задницу, собственнически прижимая к себе, как будто он имеет право на меня, право прикасаться ко мне, обнимать, щупать, ласкать, тискать. Я не знаю, какое слово правильное, потому что он делает все сразу, и я позволяю ему.

О, этот поцелуй. У него нет конца. Это океан, и я просто тону в нем.

А мои руки? Они вцепились в промокшую ткань на его груди, как будто я держусь из последних сил, будто он – это все, что удерживает меня на земле.

Я дрожу, и он внезапно отпускает меня и задыхается, как будто он потрясен силой того, что происходит между нами так же, как и я.

Но это невозможно.

— Ну же. Ты дрожишь. Тебе нужно в тепло.

Он вытаскивает меня из сухого тепла церкви наружу, где дождь льет как из ведра, где воет, бушует буря.

Небо озаряется молниями и дрожит от грома, и это не столько дождь, сколько содержимое целого моря льется из облаков. И вот мы бежим, взявшись за руки, поднимаемся вверх по склону в сторону смутно вырисовывающейся белой колоннады всемирно известной веранды Гранд Отеля.

Мы входим через ближайшую дверь в кафе-мороженом «У Сэди», где все стены белые, лавочки в черно-бело-красную клетку; всюду запах ванили, пирожных и кофе. Потом мы оказываемся в цветочном магазине, украшенном геранью и розами. Я никогда раньше не была в этом кафе-мороженом. Пришлось бы заплатить десять долларов, чтобы просто зайти туда, если только ты – не гость; у меня никогда не было ни времени, ни желания тратить деньги лишь для того, чтобы потешить любопытство. С нас капает при каждом шаге, обувь хлюпает; мы идем по длинному мраморному полу вестибюля, окна с одной стороны выходят на дорогу, и с другой – на магазины. Дорога темная и блестит от дождя, время от времени небо озаряется белыми вспышками молний; проезжает экипаж, освещенный лампами, расположенными в задней части повозки. Слышится цок-цок-цок, лошади помахивают хвостами. Мы проходим ювелирный магазин, бутик одежды, кафе, и, наконец, мы у стойки регистрации.

— Здравствуйте, мистер Трентон, — говорит стоящая за столом маленькая женщина азиатской внешности.

— Привет, — отвечает Адам с улыбкой и приветственно машет рукой.

Из толпы, стоящей около стойки регистрации, слышится шепот и бормотание, люди поворачиваются и вытягивают шеи, чтобы взглянуть на Адама Трентона. Несколько человек поднимают телефоны и фотографируют, а светловолосая девушка лет пятнадцати или шестнадцати протискивается вперед, протягивая ему серебристый сотовый.

— Можно мне автограф, мистер Трентон? Пожалуйста!

Она робкая и маленькая.

Я замечаю, как Адама резко меняется. От уступчивого и расслабленного до жесткого и напряженного в мгновение ока. Но замечаю это только потому, что держусь за его руку. Внешне он улыбается и берет сотовый, достает из кармана «Шарпи» и быстро пишет свое имя на задней крышке телефона. И одна эта подпись будто прорывает дамбу: полтора десятка человек ринулись вперед, пихая ему квитанции, шляпы и туристские карты.

И он все их подписывает.

Адам улыбается каждому человеку, когда протягивает обратно их вещи с автографами, ни разу не выказав ни раздражения, ни спешки. Тотчас собралась целая толпа, и я вижу, что улыбка Адама становится напряженной, хотя он по-прежнему раздает автографы, пожимает руки и позируют для фотографий. Я хочу отойти в сторонку и попытаться стать незаметной, слившись с толпой.

— Хватит, больше никого, — говорит швейцар, отрезая толпу от Адама и меня. — Достаточно. Пожалуйста, позвольте мистеру Трентону пройти.

Адам хватает меня за руку и тянет с собой, пока портье провожает нас прочь; другой швейцар в красном сдерживает людей. Адам вкладывает в руку портье пятьдесят долларов, когда тот вызывает лифт.

— Спасибо, — говорит Адам.

— О чем речь, — говорит портье, широкая белозубая ухмылка резко выделяется на фоне его черной кожи.

Адам нажал на кнопку четвертого этажа, и двери лифта закрываются перед нами. Как только двери закрылись, и лифт пришел в движение, Адам испускает вздох облегчения и откидывается на стену.

— И часто такое случается? — спрашиваю я.

Знаю, что он знаменит, но раньше я никогда не видела ничего подобного, по крайней мере, лично.

Он кивает.

— Все время. То же самое произошло, когда я покупал ириски.

— Это выглядит изнурительно.

Я смотрю вниз на наши сцепленные руки, удивляясь, почему он все еще держит мою руку.

Он смеется, его голос грубый и саркастический.

— Ты даже не представляешь. Знаешь, было круто первые несколько раз, когда меня узнали на улице, но это так утомительно. Однако, это часть работы, поэтому не могу жаловаться слишком много.

— Впечатлена, если честно, — признаю я. — Ты каждому уделил свое внимание.

Он пожимает плечами, но на самом деле его улыбка яркая, искренняя и немного застенчивая.

— Ну, знаешь, они – причина, почему я здесь. Им нравятся мои фильмы, им нравлюсь я. Я не получаю удовольствие от того, что никуда не могу пойти, не боясь быть узнанным, и в тоже время мне действительно это нравится. Думаю, это подтверждение тому, что я все делаю правильно.

— Это имеет смысл, — говорю я.

Дверь открывается, и Адам уводит меня от лифта, повернув направо. Вокруг все зеленое. Ковер глубокого темно-зеленого цвета, а стены бледно-мятные; на них висят оформленные в рамки фотографии гравюры и рисунки столетней давности.

— Этот отель удивительный, — говорю я, когда мы проходим копию греческой скульптуры в углу. — Он чувствуется, как... я не знаю, как сказать. Словно мы вернулись назад во времени или что-то в этом роде.

Адам достает ключ из кармана. Это настоящий ключ, а не карточка, которую можно увидеть в любом другом отеле.

— В этом-то все и дело, — говорит он. — Это часть привлекательности, поэтому они так много берут за номера и все остальное. Это некое впечатление. Ты должен быть одет в одежду для вечерних приемов, только чтобы спуститься после шести часов в вестибюль, где расположены бары и рестораны.

— Я слышала об этом. Правда, сама никогда не была в самом отеле.

— Забавно, — говорит он, открывая дверь.

Это двойная дверь в углу, где коридор поворачивает направо. Вывеска над ней сообщает, что это Мюссер Люкс18.

— Как в кино. Мы приехали вчера поздно вечером, поэтому ужинали в главном обеденном зале. Я был в костюме, галстуке и все такое, и это было очень, очень необычно.

— Звучит весело, — говорю я.

Даже слишком. У меня только одно красивое платье и нет возможности надеть его. Я даже не смею думать о том, на что бы это походило – нарядиться и спуститься в столовую под руку с Адамом. Но этого не случится. Он хочет от меня только одного, и как только он это получит, он отпустит меня. Вот как это работает. Паника накатывает, пока Адам ведет меня в комнату, тянет за руку через дверной проем и закрывает за собой дверь.

Волнение мгновенно переходит шок. Этот номер отличается от всего, что я когда-либо видела. Он... невероятный.

При входе есть большой холл, который можно использовать как кухню с раковиной и холодильником для вина, а также микроволновой печью из нержавеющей стали и посудомоечной машиной, рядом с которой находится шкаф с полудюжиной бутылок вина. На полу темный паркет из натурального дерева, на котором лежит круглый бело-черно-зеленый ковер с замысловатым «М» посередине. Три ступеньки ведут в гостиную. Пол покрыт коврами, на белом фоне синие и красные полосы образуют квадратный узор. Потолок окрашен в бледный мятно-зеленый цвет с белыми балками, расходящимися радиально, в центре висит богато украшенная золотая люстра с лампами в форме свечей. У одной стены диванчик, обитый ярко-фиолетовым атласом, а противоположная стена над белой каминной полкой обшита таким же атласом насыщенным фиолетовым цветом. Телевизор с плоским экраном, установленный на фиолетовой стене, кажется, совсем не соответствует почти архаично оформленному номеру. Шторы, обрамляющие окна, были ярко-бирюзовыми, по центру под окном находится стол со стеклянной столешницей, установленной на белой опорной стойке. На такого же цвета стульях сиденья обиты малиновым атласом. Перед камином еще один стол и два кресла, но они большие и мягкие, обитые тканью с веселеньким цветочным рисунком. На стене за диваном висят четыре картины, но не знаю достаточно об искусстве, чтобы сказать, какого они стиля.

Я делаю два шага в сторону гостиной зоны, осматривая комнату.

— Такое поискать надо, правда? — говорит Адам.

— Даже не знаю, что сказать.

Я делаю несколько шагов, оставляя лужи на полу с прижатыми к животу руками.

— Похоже, здесь ничего нельзя трогать. Как будто это музей или что-то в этом роде.

Он ухмыляется.

— Ну, лично я устроил бы все как-нибудь по-другому, но откуда что-то знать типичному крутому мачо?

Я закатываю глаза.

— Ты кто угодно, только не типичный крутой мачо, Адам, — говорю я.

Каким-то образом он оказывается за мной, и я ощущаю дыхание у уха, чувствую, как его грудь поднимается за спиной. Он кладет руки на мои бедра.

— Да? Тогда кто я?

Я с трудом сглатываю и борюсь с желанием откинуться на него.

— М-м-м. Ты – Адам Трентон.

— Уходишь от ответа, — бормочет он.

Зубами он прикусывает мочку уха, и я не могу дышать, глаза закрываются против воли, и я почему-то теряю силу; кости тают внутри меня, не оставив мне иного выбора, кроме как опереться на него. Он проводит руками по поясу моих джинсов, задерживаясь на животе.

Я снова дрожу от холода, от его близости, от губ на моей шее, потом на изгибе у плеча. Его волосы щекочут ухо, а губы двигаются, ласкают и целуют.

— Тебе нужен горячий душ, — бормочет он.

Я соглашаюсь, он с каждым нежным прикосновением постепенно овладевает моими губами. Адас тянет меня обратно в холл, и отводит в спальню. Кровать у стены накрыта одеялом с цветочным рисунком, искусно сделанное фиолетовое изголовье окружено портьерами, которые соответствуют покрывалу. Это все, что я вижу, и потом меня толкают в ванную. Он останавливается, поворачивает меня, прижимает спиной к косяку двери, облокачиваясь на мое тело всем весом. Его губы прикасаются к моему горлу, потом к шее; я наклоняю голову в сторону и ахаю, когда он целует за ухом.

Не понимаю, что происходит. Что я делаю? Мне стоит прекратить это. Остановить его. Попросить, чтобы он отправил меня в тележке обратно к общежитию. Если останусь здесь, то не смогу остановить его. Я позволю этому случиться.

Он протискивается мимо меня в ванную, открывает стеклянную дверь в душ и включает воду. В тот же миг, пар валит от брызг и заполняет маленькую комнату. И теперь он снова здесь, передо мной, просовывает палец в петли для ремня на моих джинсах. Его рука обхватывает одну сторону моего лица, пальцы зарываются в мокрые волосы, притягивая меня к себе. Губы медленно и жадно поглощают мои, а другая его рука ловко расстегивает мои джинсы, опуская вниз молнию.

Теперь сердце грохочет и колотится, я целую его, но мне так страшно, ведь позволяю ему делать это, позволяю раздеть меня, хотя знаю, что это может плохо кончиться для него и для меня... в основном для меня.

Боже, какого хрена, собственно, я делаю? Помогаю ему, вот что. Я вытягиваю руки из рукавов футболки и, движением плеч высвобождаю ее, тяну через голову и позволяю шлепнуться на пол у ног, пока воздух холодит кожу, несмотря на пар, окутывающий нас, клубится вокруг нас. Я стою лишь в лифчике и джинсах. Его руки на моем теле скользят вверх по спине, гладят кожу под бретельками лифчика, а затем вверх, до плеч. Стаскиваю с себя ботинки и носки, а теперь, о нет. Нет. Нет.

Да.

Он позволяет мне снять с него футболку с майкой.

Господи, этот мужчина идеален. Я широко раскрываю глаза и таращусь на него. Тело не просто мускулистое и стройное, оно невероятное, изумительное и гармоничное. Каждая мышца настолько четко выделяется, как будто высечена из камня. Его шорты цвета хаки, мокрые и тяжелые, низко висят на бедрах. Из-под них видна резинка нижнего белья Поло19, а соблазнительная глубокая V-образная мышца живота исчезает под эластичной тканью.

Руки так и чешутся. Я хочу прикоснуться к нему так чертовски сильно, что это причиняет боль. Он как из сказки. Просто фантастика. Это не реально. Я сплю у себя дома в Детройте в своей постели и мечтаю. Невозможно, чтобы это действительно происходило. Это кажется реальным, но я знаю, что это не так. Этого не может быть. Все происходит так быстро: встреча с ним под жарким солнцем поздним вечером, потом шторм из ниоткуда, час, проведенный с ним за ужином, и теперь вдруг в этом экстравагантном номере отеля меня целует и раздевает живое божество.

Большие руки с горячей грубой кожей скользят вверх по бокам и вокруг ребер. Я бросаю быстрый взгляд на него, и вижу, что его глаза открыты и блуждают по мне; они всматриваются так пристально, как будто он не может насытиться мной. Будто что-то во мне ему нравится. Это просто сумасшествие. Я не глупая и не застенчивая и знаю, что достаточно красива. Я держу себя в форме. Но не могу сказать, что изящная или худая. Рост чуть меньше ста восьмидесяти двух, и у меня пышные формы. Я не похожа на голливудских актрис или моделей. Я – это я, уверенная в себе и довольная тем, как выгляжу.

Но я просто не та, кто подходит такому человеку, как Адам Трентон.

И теперь, когда глаза цвета листьев разглядывают мою кожу, груди и бедра, мне интересно, о чем он думает. Я не наивная дурочка. Может, он и не разборчив, и я – очередная девушка на ночь.

— Ты так чертовски сексуальна, Дез, — рычит Адам, его голос низко гудит в ушах. Он проводит губами мне по уху. — Ты же знаешь? Ты знаешь, как о*уенно потрясающе ты выглядишь прямо сейчас?

Я только отрицательно качаю головой, потому что это чистейшая правда. Не знаю и не чувствую себя сексуальной. Я мокрая и холодная, волосы в беспорядке, макияж, который нанесла раньше либо размазался под дождем, либо совсем смылся.

— Тогда я должен показать тебе.

Он разворачивается, моя спина упирается в полотенцесушитель, и я вижу через плечо наше отражение в зеркале. Его спина, разумеется, такая же рельефная, как и весь он, и, о, боже, это очень красивая вещь, надо сказать. Мышцы двигаются и перекатываются, когда Адам наклоняется и кусает зубами нежную кожу на моей шее. Затем он снова поворачивается, и я уже перед зеркалом, а он стоит позади меня. Адам не сильно возвышается надо мной, но все равно огромен. Руки этого мужчины обвиваются вокруг моей талии чуть выше джинсов, и теперь я могу беспрепятственно видеть себя.

На мне черный бюстгальтер. Он старенький и маловат, поэтому грудь вываливается из него; край ареолы выглядывают из верхней части одной чашечки. Живот не совсем плоский, факт, который обычно не беспокоит меня, но теперь под его пристальным, словно лазер, взглядом, все, что вижу, это слегка округлый выпяченный живот. Джинсы расстегнуты, показывая зеленое хлопковое белье в V-образном вырезе открытой молнии.

Я уж точно не была готова к такому повороту – даже не надела комплект белья. Когда мне, стесненной в средствах одинокой студентке колледжа едва хватает средств на оплату квартиры и на обучение, последнее, что мне нужно, это тратить деньги на эротическое белье. Но сейчас, сейчас я жалею, что не побеспокоилась об этом, потому что я в гостинице, в ванной комнате с Адамом Трентоном, в этих джинсах и лифчике, которому лет десять и шелк которого по краям чашечек обтрепался, да и он мне мал, потому что я немного прибавила в весе с тех пор, как купила его, но это один из трех, что у меня есть, а два других находятся в стирке. А трусы? Ну, слава богу, это не бабушкины панталоны; я не ношу такие даже во время месячных. Они обычные, хлопчатобумажные, не очень сексуальные, но, по крайней мере, это шортики, которые, учитывая насколько велика моя задница, выглядят довольно хорошо на мне.

Но уверена ли я, что хочу, чтобы он видел мое нижнее белье? В смысле, уверена ли, что готова позволить ему снять джинсы и увидеть меня в одном лишь нижнем белье?

Нет.

Черт, нет.

Но пальцы скользят вниз по моим бокам к бедрам, пробираясь между джинсами и хлопковым нижним бельем. Потом, каким-то образом, я наступаю на отворот джинсов одной ноги, тяну и освобождаю ее, затем другую, и теперь меня всю трясет. Его глаза проходятся по моим изгибам в зеркале. Грудь Адама за моими плечами, как огромная гора; я чувствую, что-то твердое и толстое между нами, и знаю, что это, но не могу зацикливаться.

— Дез, — произносит он рокочущим шепотом.

— Адам.

— Ты дрожишь.

— Мне холодно.

Это правда, но это не совсем то, отчего я дрожу. Правда выскальзывает из уст.

— И страшно.

— Почему ты боишься, Дез?

— Потому что... в смысле, разве это не очевидно?

Я никогда не признаюсь в истинной причине страха, даже под пытками.

— Нет.

Он ощупывает мои бедра, затем руки накрывают ягодицы, сжимая сначала одну половинку, потом другую - играя со мной, наслаждаясь, разминая и лаская.

Я не могу остановить его, даже, если бы хотела. Просто не хочу останавливать его. Мне нравится ощущать его руки на заднице. Нравится, как он трогает ее. Я и не подозревала о хороших ощущениях, когда мужчина трогает зад. Это невероятно, опьяняюще, и меня трясет от того, как классно это чувствуется, но также и от не уходящего страха, сомнений и нервозности.

Мне необходимо восстановить хоть какой-то контроль над собой и ситуацией.

— Хорошо, тогда давай объясню. Ты - известная голливудская кинозвезда. Ты собираешь толпы в лобби отеля. А я - никто. Уборщица.

Я должна сделать паузу, чтобы вздохнуть, потому что его руки находят резинку моего нижнего белья и пробираются к оголенной плоти; еще немного, и он оголит ягодицы.

— Я, бл*дь, мусорщик. Дворник. И, по твоим словам, ты здесь только на выходные, и, Адам, я не такая девушка.

— Какая? — требует он ответить, встречаясь со мной взглядом в зеркале. — Что же по-твоему происходит?

Я гляжу на отражение.

— Ты соблазняешь меня. И я позволяю тебе, но, черт возьми, понятия не имею, зачем. И не знаю, почему ты хочешь этого со мной. Зачем привел сюда, когда я никто, когда вот выгляжу так, а ты – это ты и…

— Как ты выглядишь? Что это значит? — Его голос звучит почти сердито.

— Это просто означает, что я далеко не стройняшка, понятно?

— И что? Думаешь, что я как-то пропустил этот факт?

Я застываю на мгновение.

— Вау. Ладно. — Я вырываюсь из его рук. — Пошел ты.

Пытаюсь проскочить мимо, но не делаю и двух шагов, как он обвивает руки вокруг меня, разворачивает и притягивает к себе так сильно, что грудь полностью вываливается из лифчика, пока его большой и твердый член трется между нами.

— Остановись, Дез.

— Отпусти меня.

Ненавижу, когда меня удерживают. Это вызывает рефлекторную реакцию «бей и беги». Бурную, если я чувствую опасность.

— Дез, просто послушай… — Он держит неумолимо и нерушимо, чем вызывает во мне ярость и панику.

— Дай мне, бл*дь, уйти, сейчас же, — рычу я, толкая его изо всех сил.

Он сразу отпускает меня, и я начинаю тяжело дышать от воспоминаний, что вспыхивают в голове.

— Дез? Все хорошо. Хорошо. Дыши. Дыши.

Его рука гладит мою спину, но я хочу одновременно и отбросить ее подальше, и умолять положить другую, чтобы удержать меня, прикоснуться ко мне.

Я выпрямляюсь, усмиряя дыхание, пристально смотрю на него и тычу пальцем в его обнаженную грудь.

— Никогда не держи меня так.

Он вскидывает руки ладонями вверх.

— Не буду. Я клянусь, обещаю. Я просто….

— Черт побери, конечно же, нет, — говорю я и хватаю рубашку с пола. — Потому что я ухожу.

— Подожди одну чертову секунду, — говорит он, становясь передо мной. — Ты меня не так поняла. И что-то мне подсказывает, что сознательно. Да, у тебя не второй размер, знаю. Я вижу это. И когда увидел в первый раз, сразу положил на тебя глаз. Ты здесь, Дез. Я привел тебя сюда не просто так, а потому что ты мне нравишься, потому что ты заводишь меня.

Адам осторожно приближается, протягивая руки и осмеливаясь дотронуться до меня после того, что только что произошло. Он забирает футболку и теперь стоит напротив; его светло-зеленые глаза такие понимающие, добрые и в то же время неистовые.

— Дез. Услышь меня. Я - человек, который говорит правду независимо от последствий. Так вот, немного правды для тебя. — Ладонью он прижимается к моей щеке, поднимая пальцами лицо вверх так, что наши губы сближаются на расстояние поцелуя. — Я заинтригован. Ты удивительная. Я не могу понять тебя, и мне это нравится. Ты не впечатлена тем, кто я, и мне это нравится еще больше. Ты так убийственно, бл*дь, великолепна, что не могу устоять. Ты такая сексуальная, это даже ненормально.

Я не могу двигаться, не могу дышать. Никто и никогда не называл меня прежде красивой, тем более великолепной или сексуальной. Больше пугает то, что он не шутит. Хочется отстраниться и убежать, прежде чем сдамся, но я не двигаюсь - я уже сдалась.

Впрочем, он не закончил:

— И да, я здесь только на выходные. И ты - не никто. Ты - это ты. Таких я до сих пор не встречал. Я обещал тебе не задавать никаких вопросов и не буду. Но надеюсь, что ты доверишься мне настолько, чтобы рассказать немного о себе. Что бы это ни было, независимо от того, что происходит между нами, я хочу этого всего. Продлится ли это только на сегодняшнюю ночь или завтра тоже, может, даже будет что-то большее, я этого хочу. Поэтому не отпущу тебя.

Другая его рука собственнически перемещается к пояснице, удерживая меня на месте.

— Ты боишься. Я же вижу. Не знаю, почему, и не собираюсь спрашивать, потому что обещал. Но ты можешь сказать правду, что бы это ни было. И если ты действительно хочешь уйти, я отвезу тебя сам или найду транспорт обратно в общежитие. Но я не хочу, чтобы ты уходила. Надеюсь, что ты останешься.

— Адам... я просто…

Он прижимает большой палец к моим губам, чтобы заставить меня замолчать.

— Несмотря на то, как сильно бы хотел раздеть тебя, я не буду этого делать. И, несмотря на то, как сильно хочу тебя увидеть голой, прямо здесь и прямо сейчас, я собираюсь сдержаться. Дам тебе сходить в душ и время подумать. Реши, что ты хочешь, и приму это. Я не собираюсь давить на тебя. Теперь ты знаешь, чего мне хочется. Надеюсь, что понятно объяснил.

Он делает шаг назад, затем останавливается, наклоняется и целует меня, жестко и быстро, потом поворачивается и удаляется в гостиную.

Я дрожу, смущенная, полураздетая в дверях ванной, пока вокруг меня клубится пар.

Чего хочу?

Бл*дь, если бы я знала.

Хотя, нет. Хочу, чтобы Адам поцеловал меня. Хочу, чтобы эта мечта стала реальностью. Я все еще не убеждена, что проснусь в комнате общежития с несбывшейся мечтой. Ущипнув руку с внутренней стороны, что довольно-таки больно, и я понимаю, что до сих пор в Гранд Отеле в люксе Мюссера с Адамом Трентоном в соседней комнате, что ждет меня.

Желает меня.

Как такое возможно?

Но это похоже на правду, и должна решить, что собираюсь делать с этим.

Я стаскиваю с себя одежду и шагаю под душ.