Пташка поджидала Рейчел Уикс, пока та, как обычно, докладывала миссис Аллейн об очередном посещении Джонатана. Ее отчеты становились все более короткими, а визиты все более продолжительными. Пташке это казалось подозрительным, и девушку точил червь сомнения: «Теперь они начали ходить на прогулки, да еще под руку. Я хотела, чтобы ее лицо не давало ему покоя, а она принялась за его лечение». Пташка не находила себе места. Все годы тяжелой работы, все ее ухищрения могли пойти насмарку. А все из-за скрытых пружин, которые она сама привела в движение. Когда Пташка услышала, как хлопнула парадная дверь, она выскочила во дворик, стрелой взлетела по ведущей на улицу лесенке для слуг и, буравя глазами Рейчел Уикс, повела ее вдоль стены сада, подальше от чужих глаз.

– Что вы затеяли? Вы что, теперь на его стороне? – брякнула Пташка и сама удивилась своим словам. Она выпалила их прежде, чем успела обдумать.

– О чем ты?

– О том. Как вы гуляли по выгону. Словно… словно…

– Словно кто? – спросила Рейчел Уикс, похоже думая о чем-то своем.

Только тут Пташка заметила ее рассеченную губу и синяк на подбородке.

– За что вас побил муж? – спросила она, сгорая от любопытства.

Похоже, брак Рейчел Уикс пошел по тому же пути, что и ее собственная интрижка с Диком, только развязка наступила еще быстрее. Пташка по-прежнему злилась, что ее новая знакомая вышла замуж за Дика, но теперь уже потому, что та оказалась такой дурой и с ним связалась. Между тем Рейчел внимательно ее разглядывала.

– Что-то не так, Пташка? – спросила она спокойно.

– Что вы имеете в виду? – ответила вопросом на вопрос девушка, обиженная и озадаченная тоном собеседницы. – И потом, вы знаете, что не так. Я думала, вы хотите того же, что и я, – узнать, почему он убил Элис, и доказать это. Но теперь мне сдается, что ваши желания переменились. Вы сами-то этого не находите? Вы что, влюбились в Джонатана Аллейна?

– Нет, – ответила Рейчел с возмущением и испугом, которые говорили сами за себя.

– Если это так, вам крупно не повезло. Вы останетесь женой Дика Уикса, пока вас не разлучит Бог. И, кроме того, Джонатан любит Элис, не вас.

Наступила пауза, во время которой Рейчел смотрела на Пташку так пристально, что той в конце концов это показалось невыносимым. Тяжелый взгляд как будто пригибал к земле, грозя раздавить.

– Чем я тебе не угодила, что ты пытаешься причинить мне боль? – спросила Рейчел.

– Я думала, вы на моей стороне! – проговорила Пташка и сама поняла, насколько по-детски это прозвучало. С презрительным видом она сложила руки на груди, но лишь для того, чтобы не показать, как они дрожат, и скрыть растущее в ней чувство отчаяния. – Расскажите, что удалось узнать сегодня.

– Я спросила у него про последнее письмо Элис. Он сказал, что в нем она назвала их любовь гнусностью. А еще сообщила, что им больше никогда не следует видеться.

– Гнусностью… я что-то не возьму в толк, в чем тут дело.

– Это значит, что Бриджит, наверное, была права, и Элис оказалась дочерью лорда Фокса. Если бедняжка узнала, что любовь, которую она и Джонатан испытывали друг к другу, была кровосмесительной…

– Нет, – решительно тряхнула головой Пташка. От мысли, что это могло оказаться правдой, ей сделалось дурно. – Лорд Фокс не был отцом Элис. У мерзавцев, как он, не бывает таких чудесных детей.

– Чем провинился перед тобой лорд Фокс? Что он тебе сделал?

– А вы как думаете? То, что делают все мужчины, если чувствуют в своих руках власть. Они берут, что хотят, не спрашивая, – отозвалась Пташка и услышала, как в ее голосе прозвучали горечь и отвращение. На лице Рейчел Уикс отразилась жалость, и Пташка поспешно заговорила опять, чтобы перевести разговор в другую колею. – А как же насчет вашей пропавшей сестры? Теперь вы утверждаете, что Элис не имеет к ней никакого отношения?

– Нет, мне… мне по-прежнему хочется думать, что Элис – это Аби…

– Но ведь она вполне могла ею оказаться… могла, разве не так? А если она родилась от лорда Фокса, то почему он стал заботиться о девочке, лишь когда ей исполнилось три года? Почему не передал на руки Бриджит, как только она родилась? – проговорила Пташка.

«Что ты несешь, безмозглая идиотка? Элис была твоей, а не ее сестрой». Она резко вздохнула:

– В любом случае все это не имеет значения, потому что мы уже никогда не узнаем с полной определенностью, кто ее родители. Но теперь вы понимаете, что ее убил мистер Аллейн? Что он имел для этого все основания?

– Я… не уверена в этом. – Рейчел нахмурилась и принялась разглядывать свои руки. Она то потирала одну о другую, то проводила большим пальцем по коже, словно ища ранку или синяк. – Он говорил о… темных провалах. Темных провалах в памяти.

Эти слова, сказанные неохотно, вызвали в душе Пташки трепет.

– Все, как я говорила. Вы только посмотрите, как он начинает изворачиваться, что был не в себе и ничего не помнит. Разве это не очевидно? Он пытается уйти от ответственности и оправдать, простить самого себя.

– Нет. Я не думаю, что он когда-нибудь себя простит. И он больше не уверен, что видел письмо, написанное для Элис. То, которое он, по его словам, нашел в дупле дерева влюбленных. Он говорит… оно могло ему привидеться в одном из ночных кошмаров.

– Я так и знала! Так и знала! – едва выдавила из себя Пташка. Если бы не ком в горле, она бы закричала или расхохоталась.

– А как насчет слов Бриджит, которая видела Элис разговаривающей с каким-то мужчиной? Как насчет этого человека?

– Насчет этого человека? Мы никогда не узнаем, кто он такой. И вообще, я уверена, их разговор был совершенно невинным. Он ничего не значил.

– С чего бы Элис на людях ссориться с посторонним мужчиной?

– Ерунда! Он уже почти готов признаться! Я в этом уверена! Нужно только надавить. Когда вы придете снова?

Ее трясло от волнения, и она схватила Рейчел за руку, заставляя себя сосредоточиться.

– И что случится тогда?

– Когда он сознается? Тогда я…

Пташка замолчала, внезапно ощутив полное отсутствие мыслей на этот счет. Пустота в голове казалась такой звенящей и полной, что она обратила внимание и на то, как пахнет влагой сырой камень ограды, и на то, как у нее начинается насморк от холодного воздуха, и на то, как жжет под ногтями из-за того, что утром она чистила апельсины. Пташка понятия не имела, что ей ответить.

– А ты пробовала его спросить?

– О чем? – удивилась Пташка.

– О том, что тебе хочется узнать… Ты хоть раз попробовала задать ему свои вопросы за те двенадцать лет, которые прошли с тех пор, как вы оба потеряли Элис?

– Да, конечно спрашивала. Я делала это снова и снова. Вначале. Но он хранил полное молчание. И о ней… и обо всем!

– Но ведь он тогда только что вернулся с войны, кажется, так? Его переполняли страдания, ужас, чувство вины… И мне интересно знать, каким образом ты спрашивала его, Пташка. Что, если твои вопросы больше напоминали обвинения? – Рейчел Уикс сделала ей выговор настолько мягким голосом, что Пташка едва заметила высказанный упрек. – Ты спрашивала его позже или предпочла любоваться, как он все глубже увязает в трясине отчаяния?

– Он не заслуживает жалости. Ни моей, ни чьей-либо еще.

– Ты уверена?

Пташка задумалась. Конечно, она знала ответ, знала его всегда. Джонатан не заслуживал снисхождения – разве Рейчел, эта бледная копия Элис, только что не обличила этого человека, почти доказав его вину? И все-таки Пташка не проронила ни слова и молчала так долго, что время, когда еще можно было ответить, истекло. Тогда миссис Уикс взяла ее руку в свою и, прощаясь, крепко пожала, после чего пошла прочь, оставив на ладони у Пташки призрачный след своих теплых пальцев.

«С тех пор, как вы оба потеряли Элис». Слова Рейчел кружились вокруг головы, будто снежные хлопья, и морозной шалью опускались на плечи. «Нет. Это я ее потеряла. А он ее у меня забрал». Пташка взяла сыр и виноград и понесла наверх, в комнаты Джонатана, хотя ее никто не просил это делать, и очнулась, лишь когда поняла, что стоит перед ним. Он сидел в кресле, придвинув его к окну, рядом с которым Пташка в последнее время заставала его все чаще, повернувшись спиной к темной, захламленной комнате, чтобы вместо нее обозревать окружающий мир. Его лицо было освещено солнцем, взгляд устремлен вдаль. От входа к креслу тянулась цепочка грязных следов, рядом с которыми валялись сухие травинки и сырые осенние листья, прилипшие к сапогам во время прогулки. Когда он поднял голову и посмотрел на Пташку, та увидела, что его лицо спокойно и он почти готов ей улыбнуться. Она крепко сжала кулаки, и мягкая полуулыбка исчезла. Он внутренне сжался и приготовился к тому, что она может в него бросить все, подвернувшееся под руку. «А ты пробовала его спросить?» В ее мозгу тут же возникло множество вопросов, и от каждого начинало стучать в висках. Пташка яростно моргнула и попыталась сосредоточиться. «Почему ты ее убил? Как убил? Где спрятал труп? Как можно после этого жить? Почему бы мне тебя не убить?»

– Почему… – пролепетала она, и горло сжалось так сильно, что вопрос остался незаданным.

Снова пытаясь подобрать нужные слова, Пташка смутилась. Джонатан вцепился в подлокотники кресла, словно приготовился вскочить и убежать, но его взгляд был ясным. «Он не пьян. Интересно, когда я в последний раз смотрела ему в глаза и они были трезвыми?»

– Что… что вы сделали по дороге в Корунью и почему стыд вас мучает до сих пор? Почему вы сами себя теперь ненавидите?

Джонатан молча уставился на нее. Если он и понял, что Пташка прочитала его письмо, то ничем этого не выдал.

– Ты часто мне говорила, что я буду гореть в аду, – сказал он наконец. Пташка затаила дыхание. – Но я там уже побывал. Я его видел, и там не горячо. Там царит холод. Мертвецкий холод.

– Что вы хотите сказать? – прошептала Пташка.

– Ты прежде никогда не спрашивала о войне.

– Я… вы не хотели со мной разговаривать.

– Я вообще ни с кем не хотел говорить. До тех пор, пока миссис Уикс не заставила меня это сделать.

– Она… – Пташка перевела дыхание, не в силах понять того, что чувствует. – Она сказала, мне следует расспросить вас о том, что мне важно знать.

– И тебе важно знать именно об этом? Тогда ты должна выслушать мой ответ, – проговорил Джонатан.

Внезапно выражение его лица отбило у Пташки желание продолжать разговор. Ей захотелось заткнуть уши, но было уже слишком поздно. Джонатан глубоко вздохнул и с суровым видом начал рассказ:

– Прежде чем мы стали терпеть неудачи, было, конечно, и наступление. Оно началось осенью тысяча восемьсот восьмого года. Мы вторглись в Испанию несколькими колоннами. Силы наши были разобщены, снабжение никуда не годилось, карт не хватало. Проводники-португальцы сами плохо представляли себе, куда нас ведут. Эта кампания с самого начала была большой глупостью. – Он остановился и покачал головой. – Но приказ исходил из Лондона, так что пришлось подчиниться. Армию разделили на три части, чтобы она могла передвигаться скрытно от врага. Этим трем отрядам предстояло идти разными маршрутами и соединиться у Саламанки.

По слухам, даже командующий армией, сэр Джон Мур, отзывался о происходящем как о безрассудной затее. Небо было безоблачным, дороги сухими. Над армией висела плотная туча пыли, и у Джонатана появились дурные предчувствия. Он понимал: только чудо может помочь им дойти до Саламанки прежде, чем наступит зима и людей начнет косить голод. Огромные черные ночные бабочки являлись ему во сне и били беззвучными крыльями.

Пришпорив Сулеймана, он въехал на высокий мост, спешился и какое-то время сидел рядом с капитаном Саттоном, наблюдая, как мимо него движутся бесконечные колонны пехоты, всадников и фургонов. Большинство солдат были веселы. Наступление явно поднимало дух. До него доносились смех и обрывки песен, бой походных барабанов и пронзительные трели флейт-пикколо. Фоном для этих звуков, столь сладких для уха, были кудахтанье кур, мычание волов и скрип деревянных колес. Женщинам – солдатским женам, которые бросали в Лондоне жребий, чтобы получить разрешение следовать за мужьями, проституткам, прачкам, торговкам джином и просто разного рода любительницам приключений – было приказано ждать в Португалии.

Их заранее оповестили о грядущих трудностях – колонны должны были идти налегке, без обоза и без достаточного количества провианта. И все равно некоторые увязались за армией, упрямые и напористые, как те вьючные мулы, которых многие из них вели в поводу. Джонатан смотрел, как они в запыленных юбках тащатся позади своих рот, и его сердце сжималось от тревоги.

– Зачем они здесь? Почему не послушались приказа? – спросил он у капитана Саттона.

Тот пожал плечами:

– Они проделали долгий путь, чтобы быть рядом со своими мужьями. В Португалии у них нет ни родных, ни дома. Ради чего им там оставаться? Это чужая страна. Их место при армии. В противном случае им вообще нет смысла здесь находиться.

– Нам все равно не удастся всех прокормить.

– Будем надеяться, что разживемся едой по дороге. Не беспокойтесь, майор. Уверен, как-нибудь выпутаемся.

Ответ капитана не был убедительным, в его голосе прозвучало то же сомнение, которое чувствовал Джонатан. Потом погода испортилась, и начались дожди. Небо стало серым, земля превратилась в болото. Грязь мешала идти – в особенности тем, кто находился в самых первых рядах. Но и для тех, кто шел сзади, после того как дорожное месиво перемешало множество сапог и копыт, эта каша представляла собой жуткий кошмар наяву, изнуряющий и чавкающий. Каждый вечер Джонатан осматривал копыта Сулеймана, по мере сил чистил их и сушил, но все равно стал ощущаться зловонный запах от гниения стрелки и жар припухших пяток копыт, на которых образовались болезненные мокрецы. С людьми дело обстояло не лучше. Они не снимали мокрой одежды неделями. От грязи нельзя было уберечь ни палатки, ни одежду, ни сапоги, ни лица и руки – она покрывала все. Солдаты перестали петь. Флейты замолкли. Ноги распухли, покрылись мозолями, трещинами. В поразительно короткий срок всех кур забили и съели. Местность была пустынная, а если им на пути и встречалась какая-нибудь деревня, вскоре оказывалось, что враг оставил им только трупы и картины таких зверств, от которых холодела кровь. В конце каждого дня, после очередного перехода, Джонатан ухаживал за копытами Сулеймана и шепотом рассказывал, что в Саламанке их ждут теплая конюшня, душистое луговое сено, целые охапки которого будут навалены в кормушке, и большая торба свежего, вкусного овса, которую он немедля повесит на морду своему любимцу. Слушая это, Сулейман вздрагивал и шумно вздыхал, словно не веря хозяину, у которого самого в животе громко урчало.

Колонна, возглавляемая Муром, с которой шла рота Джонатана и капитана Саттона, прибыла в Саламанку первой. Это случилось в ноябре 1808 года. Солдаты недоедали, и силы их были на исходе. Они страдали от дизентерии, истощения, вшей, а им приказали готовиться к новому походу. Они должны были выступить по первой команде, потому что французские силы, превосходящие англичан в десять раз, находились в Вальядолиде, всего в четырех или пяти дневных переходах. Численность французов в Испании все время росла. Наполеон сам приехал командовать войсками в Центральной и Южной Испании и был твердо нацелен на то, чтобы эта страна навсегда стала частью его империи. Когда Джонатан услышал эту новость, он ощутил, как внутри у него заворочался холодный ком страха. Он стыдился этого чувства, пытался его скрыть и был всегда начеку, находясь в обществе других офицеров, хотя на лицах некоторых из них страх был заметен еще больше. А другие с нетерпением предвкушали грядущую схватку. Иные даже впадали в неистовство, хотя Джонатану было трудно понять, по какой причине. Но большинство ожидало предстоящие события с усталой обреченностью. На изможденных лицах этих несчастных застыло покорное выражение, из-за которого их взгляды казались безжизненными и потухшими.

– Разве не станет для нас облегчением ввязаться наконец в драку, вместо того чтобы изнурять себя бесконечными маршами? – осторожно спросил капитан Саттон, когда они с Джонатаном однажды распили на двоих бутылку вина в комнате капитана, отведенной ему для постоя. Пламя свечей колыхалось на сквозняке и отбрасывало на стены колеблющиеся тени. Джонатан посмотрел Саттону в глаза и понял, что капитан знает о его страхе. Знает, но не презирает из-за него товарища. И все равно Джонатан покраснел от стыда, поднимая очередной стакан.

– Конечно станет, – ответил он и выпил вино залпом.

Где бы ни находили в Саламанке винный погреб, его брали едва ли не штурмом. Огромные бочки выкатывали на улицу и тут же осушали. Они стояли пустыми на мостовой, и вокруг каждой валялись бесчувственные пьяные солдаты. Многие из них допились до смерти. А холодный дождь продолжал лить.

– Без страха не бывает и доблести, – тихо проговорил капитан Саттон, который был на пятнадцать лет старше Джонатана и успел побывать во многих сражениях. Хороший, добрый человек, он помогал своему неопытному командиру как мог, и Джонатан испытывал к нему чувство признательности, хотя постоянная опека и заставляла его ощущать себя мальчиком, впервые заплывшим на глубокое место.

В середине декабря они покинули Саламанку. Сэр Джон Мур откладывал поход как можно дольше, надеясь, что к нему примкнут новые отряды англичан или испанских союзников, но подкрепления так и не дождался. Его не было. Потом пришла весть, что французы двинулись на юг, решив, что в Саламанке никого нет; они понятия не имели, что ее заняли британские войска. Появилась возможность нанести неожиданный удар и не дать французам уничтожить испанскую армию, теснимую к югу. Этим шансом Мур и воспользовался. Он повел войска на северо-запад, к Сальдании, где находились многочисленные французские отряды. Ими командовал прославленный полководец Сульт, герцог Далматский, прозванный английскими солдатами герцогом Чертовинским. После месяца, проведенного в Саламанке, в тесных домах и на скудном пайке, солдаты были почти счастливы снова шагать вперед – навстречу битве. Ее ожидание их истомило, они хотели драться. Джонатан думал о связанных с войной картинах насилия и смерти, которых успел повидать немало, и не мог понять рвения подчиненных. Но свои мысли он держал при себе, равно как и сомнения относительно того, правильно ли он выбрал для себя карьеру.

– Солдаты, скоро мы дадим врагу почувствовать нашу силу и вонзим в него сталь! – кричал он на марше, подъезжая к своим кавалеристам, а те отвечали ему громким «ура» и привставали на стременах.

От этих слов во рту у него оставался горьковатый привкус; он ощущал, насколько они пустые. Джонатан также замечал, что ребра Сулеймана изогнулись дугой и отчетливо проступают под его тонкой шкурой. Когда дул ветер, конь под ним начинал дрожать, что не мешало Сулейману бодро продвигаться вперед. Джонатан чувствовал, как эта дрожь пробегает и по его собственному телу, и ему чудилось, будто скакун и он стали одним существом. «Одолжи смелости, храбрый товарищ».

Джонатан постоянно писал Элис, с трудом сдерживая желание поведать о страхе, который испытывал, и об отвращении к той жажде крови, что овладела его товарищами. Он удержался и от того, чтобы рассказать, как в них оставалось все меньше и меньше человеческого, а взамен просыпалось все звериное, грубое и жестокое. Они даже внешне стали напоминать животных – волосатые, оборванные и вонючие. Война перековывала их на свой лад. Но ни о чем подобном он не упоминал даже вскользь, а писал, как сильно хочет вернуться к ней, как это желание всякий раз встречает его при пробуждении и как по ночам ему снится их встреча. Тайное передвижение англичан закончилось, когда они наткнулись на вражеский кавалерийский отряд числом около семисот сабель и вовлекли его в короткий и жестокий бой, который закончился, когда все французы были перебиты. Об этой битве стало известно Сульту; таким образом он узнал об идущих на Сальданию английских отрядах, их местонахождение было раскрыто.

На юг были отправлены соответствующие депеши, основные французские силы остановились, развернулись и направились навстречу противнику. Когда Джонатан получил донесение с этим известием, он почувствовал, как все в нем похолодело и ноги стали ватными. Он пересилил страх и стал ждать приказов, хотя в создавшейся ситуации не оставалось ничего другого, кроме бегства. Уже через несколько дней их бы окружили полчища французов, которых было так много, что любая битва превратилась бы в кровавую бойню. Следовало отступать на запад, к побережью. В канун Рождества 1808 года англичане повернули в сторону гор. Офицерам приходилось подгонять солдат, словно овец, – войска хотели остаться и сразиться хоть с герцогом Чертовинским, хоть с самим Наполеоном. Лучше воевать с кем угодно, чем подниматься на горный хребет в зимнее время, да еще без припасов. Они понимали, что переход через горы куда опаснее любой битвы.

Джонатану все время чудилось присутствие французов у него за спиной. Они казались огромной черной тучей или гигантской волной, которая вот-вот обрушится на голову. Джонатана не оставляло лишающее сна чувство, что кто-то его выслеживает и крадется за ним по пятам. Раньше он был скор на расправу с непокорными солдатами, но теперь поведение его изменилось. Ротам, которыми командовали другие офицеры, повезло меньше. Некоторые провинившиеся получали сто ударов за одну-единственную жалобу, произнесенную сквозь зубы, двести, ежели кто отставал от колонны, и триста за злостное неповиновение. Их оставляли лежать на земле с растерзанными спинами, почти без шансов выжить, и после таких зверств солдаты ненавидели командиров еще больше, чем раньше. «Бегите! – хотелось крикнуть им Джонатану. – Что с вами случилось? Бегите, пока можете!» Но слова застревали в горле. Он силился выдавить их из себя и не мог этого сделать. Между тем дождь превратился в снег, и ледяной ветер бросал его в лицо. Солдаты заметили внутренние терзания их командира, расценив их как признак того, что отступление ему не по душе, как и им. И полюбили его за это; если бы война не подавила в Джонатане чувство юмора, он посмеялся бы над этой иронией судьбы.

Холод стоял такой, что кровь стыла в жилах. Каждую ночь снег схватывало морозом. Тогда образовывался наст, твердый и острый как бритва. Солдаты, потерявшие сапоги в засасывающей грязи равнинных дорог, теперь брели босыми, едва ковыляя на обмороженных, почерневших ногах, распухших и покрывшихся язвами. Один рядовой сбил ноги до рваных ран. Когда Джонатан подошел к нему, тот стоял на коленях в снегу и смотрел вниз на карабкавшихся вдалеке по скалистому склону французов. Гладкие серые пяточные кости торчали из-под стершихся подошв его ступней. От этого зрелища у Джонатана закружилась голова, как будто он стоял на кромке обрыва, рискуя упасть вниз. Когда солдат увидел, что на него смотрят, он улыбнулся.

– Хорошенький видок, чтобы напугать этих французишек, правда, сэр? – прохрипел он голосом, таким же слабым, как его тело. – Не волнуйтесь за меня, сэр, ноги у меня совсем не болят.

Его глаза горели тусклым лихорадочным огнем, и Джонатан двинулся дальше, не раскрыв рта, чтобы поговорить с этим человеком. Он испугался, потому что бедняга, по сути, был мертв, хотя все еще продолжал идти, – мертв, хоть еще этого не осознал.

А между тем французы не давали покоя арьергарду британской армии. Ему то и дело приходилось разворачиваться, смыкать ряды и отражать непрекращающиеся атаки. «Готовьсь! Заряжай! Целься! Пли!» – звучало снова и снова. Джонатан слышал эти четыре слова во сне, и, когда просыпался, его рука оказывалась поднятой и сжимала воображаемую рукоять сабли, которую он готовился опустить, чтобы вызвать очередной шквал мушкетного огня. Однажды ему довелось возглавить короткую, жестокую схватку, чтобы удержать переправу, и после этого речушка оказалась забитой трупами как французов, так и англичан. Джонатан смотрел на нее, оглушенный грохотом ружейного огня, и журчание воды, пробирающейся между телами, казалось ему музыкой, напоминающей звук серебряных колокольчиков. Дым лез в рот и в глаза, в горле так пересохло, что было трудно глотать. Впрочем, в его фляге все равно не оставалось ни капли. Он подошел к речке, опустился коленями на илистую замерзающую землю и зачерпнул воды, которая была холоднее льда и покраснела от крови. Но он ее все равно выпил. Она студила горло, и у нее был железистый привкус. На противоположном берегу лежал французский солдат, почти мальчик. У него не хватало половины лица, и в реку обильно стекала кровь из его страшной раны. Но юноша еще был жив. Джонатан перехватил его взгляд и обнаружил, что не в силах отвернуться. Он сел в прибрежную грязь, рядом с умирающим юношей, чью кровь только что выпил вместе с водой. У них обоих не было ни обиды, ни гнева, ни злобы, ни чувства вины. Только признание того, что свершилось и ничего нельзя изменить. Когда капитан Саттон рывком поднял его на ноги, Джонатан моргнул и увидел, что юноша уже мертв.

В последующие недели смерть все время бродила поблизости. Умирали от ран, старых и новых, от голода и болезней. Погибали в стычках с врагом и от нещадного холода. Затем смерть, словно от скуки, принялась искать новые, более изобретательные способы пополнить число своих жертв. Изможденные люди странным образом реагировали на соленую рыбу и ром, которые наконец им подвезли. Употребление их в достаточном количестве приводило к поистине устрашающим результатам. В один из дней появился клубящийся туман, такой густой и белый, что глаз не мог определить, где дорога есть, а где ее нет. Неверный шаг означал немедленное падение в пропасть, и многие погибли, застигнутые врасплох. Туда же сорвалась запряженная парой мулов повозка, в которой везли раненых. Бедняги были настолько измучены, что не могли даже закричать во время своего короткого полета, – все, включая мулов. Роды унесли жизнь какой-то молодой женщины, которая так и осталась сидеть на снегу посреди алого пятна собственной крови, прижимая к себе ребенка и ожидая, когда наконец к ней придет смерть. Ребенок появился на свет недоношенным и шевелился всего минуту или две, прежде чем умер. Джонатан на некоторое время остановился рядом с роженицей. Она сидела молча и неподвижно, не пытаясь подняться; у нее были очень темные волосы и серебристые глаза, она выглядела настоящей красавицей. Джонатан постоял рядом, но так и не придумал, что может сказать или сделать для нее, хотя смерть, казалось, не спешила заявить на женщину свои права. Потом он двинулся дальше, спрятав лицо в воротник шинели.

Однажды они проходили по верхней кромке ущелья, своего рода зияющей пустоты, в которой стонал ветер и вихрился снег; Джонатан видел, как один солдат шагнул за край, причем явно сознательно. Когда под всадниками падали лошади, их забивали и ели, если на марше для этого находилось достаточно времени. Собак постигла та же участь. А кроме того, солдаты пытались утолить голод кожаными ремнями амуниции и даже собственными мундирами. К середине января 1809 года дорога пошла вниз, к плодородным равнинам, через которые лежал путь к морю. Во время отступления в горах погибло пять тысяч человек. Джонатан шел рядом с Сулейманом, обняв его за шею. Джонатан слишком ослабел, чтобы передвигаться без посторонней помощи, но Сулейман хромал на передние ноги и тяжко вздыхал при каждом шаге. Капитан Саттон постоянно уговаривал его сесть верхом, но Джонатан не мог заставить себя это сделать. Когда же он пробовал осмотреть передние копыта Сулеймана, чтобы понять, в чем дело, ему это не удавалось – их полностью покрывал лед, под которым ничего не было видно. Грива коня свалялась и местами вылезла, шкура, ставшая жесткой от замерзшей грязи, обтягивала выпирающие кости. Джонатан шептал ему на ходу ободряющие слова, но через какое-то время понял, что говорит какую-то ерунду. Вскоре его губы потрескались и кровоточили при каждой попытке ими пошевелить, поэтому он перестал произносить вслух слова, которые ему хотелось сказать: «Вперед, мой храбрый друг, я погибну здесь без тебя. Прости меня. Прости. Мне так жаль, что я привез тебя сюда, мой отважный товарищ».

Когда они спустились с гор и вышли на равнину, теплый воздух наполнил их легкие; он казался им нежным, как поцелуй любимой. На равнине и зимой росла трава, ее могли есть кони и мулы, которые у них еще оставались, но для людей провианта по-прежнему не было. Голод сделал всех немного сумасшедшими, в глазах людей появился особый блеск, словно у одичавших собак. Но Сулейман есть не хотел. Порыжевшая трава, которая в изобилии росла по краям дороги, оставляла его равнодушным. Теперь, когда его ноги перестали неметь от покрывающего их льда, он испытывал такую боль, что дрожал всем телом, и это длилось несколько дней. У Джонатана разрывалось сердце, когда он видел его страдания. В глазах коня не было упрека, но в них отсутствовала и воля к борьбе, искра жизни погасла. В тихий сырой день, когда наконец ветер принес острый морской запах, Сулейман остановился, его колени подогнулись и он лег на землю. Шедшие сзади солдаты расступились и обошли павшего коня. Им даже не пришло в голову остановиться.

Джонатан присел рядом с головой Сулеймана. Он попытался поднять ее и положить себе на колени, но она оказалась слишком тяжелой для его ослабевших рук. Тогда он решил просто дать коню отдохнуть и влил в его рот немного воды, но та вытекла обратно. Лишь спустя час, когда к нему подошел капитан Саттон, отправившийся на поиски друга, Джонатан стал понимать, что случилась беда.

– Майор Аллейн, пора двигаться дальше. Мы разобьем лагерь на вершине вон того холма, если сумеем добраться до него к закату, – сказал капитан, положив руку на плечо Джонатана. – Пойдемте, сэр, мы найдем вам другую лошадь.

– Что? Мне совсем не нужна лошадь. У меня есть Сулейман, – проговорил Джонатан, покачав головой.

– Действительно славный конь, майор Аллейн, однако, боюсь, он вышел в тираж. Лучше поможем ему поскорее умереть и отправимся дальше.

– Я этого не допущу! – воскликнул Джонатан, с трудом поднявшись на ноги и пошатнувшись от накатившей на него волны слабости. – Он справится. Он вовсе не вышел в тираж. Давай, Сулейман, поднимайся! Вставай, мой храбрый мальчик! Мы почти в лагере! – причитал Джонатан, дергая за повод, и голос его становился все громче и громче. Затем он потянул изо всех сил, но Сулейман даже не поднял головы.

– Сэр…

– Нет! Я ни о чем не желаю слушать. Вставай, Сулейман, поднимайся! Дайте бренди, капитан. Единственное, что ему нужно, это немного бренди для поднятия духа!

Капитан Саттон налил стопку бренди и послушно протянул Джонатану, хотя его глаза говорили, что он знает, чем уставшая лошадь отличается от издыхающей. В отчаянии Джонатан приподнял морду Сулеймана, раздвинул ему губы и вылил бренди на язык. Никакого результата не последовало.

– Давай же, Сулейман! Вставай!

– Оставь его, дружище, с беднягой все кончено, – заметил другой офицер, который шел мимо походкой человека, проведшего всю жизнь в седле.

Дрожа, словно в лихорадке, Джонатан достал из-за седла плеть и хлестнул коня по крупу. От удара на шерсти остался длинный след, но ни один мускул под шкурой коня даже не дернулся. Джонатан почти ничего не видел от слез, застилавших глаза. Еще никогда он не испытывал к себе такой лютой ненависти. Задыхаясь, он хлестнул Сулеймана снова.

– Ты должен встать! – крикнул он.

Сулейман медленно мигнул глазом, обращенным к Джонатану. Тот уронил плеть и рухнул рядом с конем, плача навзрыд. Он гладил шерсть вокруг глаз и ушей, словно прося прощения за нанесенные удары.

– Прости меня, друг, мне так жаль, – повторял Джонатан снова и снова, чувствуя на своих плечах руки капитана Саттона, убеждающего идти дальше.

– Вы больше ничего не можете сделать, сэр, – говорил тот. – Здесь уже ничем не поможешь. Вставайте. Пойдемте скорее.

Джонатан неуверенно встал на ноги и позволил себя увести.

– Ничего не поделаешь, сэр, – продолжил капитан Саттон. – Лучше оставить коня здесь. Его дни сочтены, а нашим солдатам негоже видеть вас в таком отчаянии. Я прослежу, чтобы о нем позаботились.

Они прошли всего пятнадцать или двадцать шагов, когда позади них раздался выстрел. Джонатан обернулся и увидел человека с дымящимся пистолетом, стоящего над погибшим конем.

– Если бы не он, мне ни за что бы не перейти через горы. Он был моим другом. И посмотрите, как он вознагражден за свою службу и храбрость, – сказал Джонатан, с усилием стирая со щек слезы, за которые сам себя ненавидел.

– На свете не было лучшего коня, майор Аллейн. Но для него уже ничего нельзя сделать.

Той ночью Джонатан сидел в палатке за складным походным столом с пером в руке и с чистым листом бумаги перед собой. Он хотел написать Элис и впервые за много недель не знал, о чем писать. Рассказать ей что-нибудь о происходящем означало бы пригласить ее в ад, в котором он очутился. Открыть ей, кем он стал, рискуя потерять ее любовь. Он был тем, кто наблюдал, как умирают в снегу новорожденные дети, кто пил кровь погибших солдат. Он был человеком, который боялся сражений, человеком, не знавшим доблести, человеком, ненавидевшим упоение жестокостью, которого ждала от него родина. Он был тем, кто оставил умирать посреди покрытых травой полей Сулеймана, это красивое, совершенное творение Божье. Элис называла его великолепным – прошлым летом, когда они встретились на заливном лугу близ Батгемптона. Он был человеком, который хотел поскорее попасть домой, чтобы никогда больше не видеть войны.

Рождество наступило и прошло. Казалось, Батгемптон и все, с ним связанное, остались в совершенно другом мире – там, где есть такие милые и бессмысленные вещи, как Рождество. Минуты медленно ползли одна за другой, и страница оставалась чистой. Пришел капитан Саттон, и Джонатан обрадовался, что тот прервал его бесплодное занятие. Капитан принес тарелку, на которой лежали кусок хлеба и толстый жареный стейк. От него исходил запах, от которого желудок Джонатана скрутило в мучительном предвкушении. Поставив тарелку перед Джонатаном, капитан ничего не сказал. Он уже приоткрыл рот, собираясь это сделать, но передумал и отвернулся, не желая смотреть Джонатану в глаза. Лишь тогда Джонатан внезапно понял, откуда взялось это мясо, и с неописуемым ужасом уставился на лежавший перед ним кусок. Ему стало немного легче, когда капитан Саттон вышел и не стал смотреть, как он ест собственного коня. Но он его ел, хотя точно знал, что теперь уже никогда не будет самим собой, тем, кем он был раньше. Никогда.

– Мы пришли в Корунью на следующий день. До конца пути Сулейман не дошел совсем немного. Но отчасти я этому даже рад. Хромых лошадей… хромых и слабых пристреливали, чтобы освободить в трюмах ценное пространство, которое можно было занять припасами для дороги домой. Его бы все равно убили, даже если бы он закончил поход вместе со мной. Вот как люди благодарят своих верных слуг и товарищей.

Джонатан замолчал. После его слов воздух показался Пташке холодным, и ей стало трудно дышать.

– И оттуда вы написали письмо Элис. Войдя в Корунью, вы в тот же день написали ей о стыде, который вас мучил, – произнесла тихим и слабым голосом Пташка, все еще находившаяся под впечатлением рассказа Джонатана.

– Да. Я написал ей там. Все мои мысли были устремлены к ней. Я мечтал о встрече с ней, как умирающий от жажды мечтает о глотке воды. Она была той, ради которой я преодолел все и остался в живых.

– А затем она написала вам в Брайтон о том, что вы должны расстаться навсегда.

– Шлюпки спустили только ночью, чтобы никто в Англии не узнал о том ужасном состоянии, в котором вернулись войска. Чтобы никто не встретил нас на улицах и не ощутил исходящего от нас запаха смерти и поражения, – пробормотал Джонатан.

– И вы тут же отправились в Батгемптон. И убили ее, – сказала Пташка.

– Нет!

– Но почему вы в этом так уверены? Вы приехали сразу, и я видела, в каком расстроенном состоянии ума вы тогда находились. И вы сами говорите, что не можете четко вспомнить то время и от дней, когда она исчезла, у вас в памяти остались одни темные провалы, так откуда вам знать? Откуда вам знать, что вы этого не делали?

Пташка перешла на крик, но на лице Джонатана не дрогнул ни один мускул.

– Потому, – произнес он, глядя на Пташку широко открытыми глазами, – что я сперва вырезал бы собственное сердце.

– Вы в этом уверены? Так же твердо, как в том, что она вас любила?

Пташка затрепетала, встретившись с ним взглядом, но не отвернулась, а продолжала смотреть ему прямо в лицо. Оно казалось ей открытой книгой. Теперь, когда он не был одурманен вином или опиумом, она могла читать по этой книге совершенно свободно; и хотя Джонатан ничего не ответил, Пташка прочла в его глазах сомнение – ошибки быть не могло, оно росло, как и огонь, пожирающий его изнутри.

* * *

Я знаю, когда моя мать лжет. Джозефина Аллейн сидела в гостиной, когда к ней провели Рейчел. У матери Джонатана в руках не было ни книги, ни вышивания. Ничего, чтобы занять себя, пока она ждет. Часы на каминной полке громко тикали, отмеряя время. Рейчел заметила, что позолоченная клетка, в которой совсем недавно сидела канарейка, теперь пуста, и решила не спрашивать, куда делась ее обитательница. Абсолютная неподвижность миссис Аллейн заставила Рейчел почувствовать себя не в своей тарелке. Голубые глаза хозяйки казались ясными, спокойными и молодыми, но вместе с тем непроницаемыми. Рейчел ничего не могла прочесть в них, кроме некой особой сосредоточенности. Свечи еще не были зажжены, и бледный дневной свет скрадывал цвета мебели и драпировок – обтянутого лазоревым шелком дивана, светло-вишневых штор на окнах, зеленовато-золотистого ковра. Они выглядели более тусклыми, сероватыми. Моя мать лжет. Рейчел постаралась улыбнуться, когда подошла к миссис Аллейн и встала перед ней, но та даже не предложила ей присесть.

– Насколько мне известно, во время вашего последнего визита к моему сыну вы ходили с ним на прогулку.

Это было сказано ровным голосом, лишенным каких-либо эмоций. И снова Рейчел почувствовала, как внутренний голос словно предостерегает ее. «Это лишь из-за того, что рассказал Джонатан, за долгие годы у него накопилось столько горечи».

– Да, миссис Аллейн. Я думала, прогулка пойдет ему на пользу…

– Так это была ваша идея, а не Джонатана?

– Совершенно верно, мадам.

– Понимаю. А вы подумали над тем, насколько уместно подобное предложение? Мой сын ведь не женат…

– Зато я замужем, миссис Аллейн, и нанята вашему сыну в компаньонки.

– Для того чтобы читать ему, находясь дома, насколько я помню нашу договоренность.

– Простите меня, миссис Аллейн. Я не хотела ничего дурного. Я лишь подумала, что вашему сыну пойдут на пользу свежий воздух и смена… обстановки. Насколько я понимаю, моя роль заключается в том, чтобы его ободрять.

– Ободрять, пожалуй. Но не флиртовать с ним и не выставлять его на всеобщее посмешище.

– Каким же образом я выставила его на посмешище, миссис Аллейн? – спросила Рейчел растерянно. От обвинения она разнервничалась еще больше.

– Заставив его выйти из дома… да, заставив, потому что я не могу себе представить, чтобы он сделал это добровольно… причем в растрепанном виде и невзирая на его расшатанное здоровье. Мой сын шел под руку с женой виноторговца! Я уж не говорю об украшающих ваше лицо следах… побоев. – При этих словах она кивнула, указывая на рассеченную губу Рейчел, ранка на которой еще оставалась видна, хотя синяк почти сошел. – Я удивлена, что вы можете так спокойно разгуливать, когда ваше лицо не в порядке. И что, если бы мой сын упал или простудился? Вы представляете себе, какие это могло бы иметь для него катастрофические последствия?

Какое-то время Рейчел молчала, не зная, что ответить. Не повышая голоса, ровным тоном Джозефина Аллейн устроила ей настоящую выволочку и уязвила в самое сердце. Жена виноторговца. Ее щеки горели от обиды, но в ней уже проснулся бес противоречия.

– Простите меня, миссис Аллейн, если, играя свою роль, я слишком… увлеклась. Право, сожалею. Но мне все-таки кажется… а на самом деле я просто уверена… что прогулка сослужила мистеру Аллейну добрую службу. К тому же мы гуляли не по городу, а отправились на выгон, подальше от чужих глаз.

– Однако, прежде чем добраться до выгона, вам пришлось пройти вдоль всего Полумесяца. Вам, наверно, и в голову не приходит, как после этого на меня посмотрят соседи? Как они посмотрят на нас, то есть на меня и на моего сына? Они всегда за нами наблюдают, а потом мелют своими языками.

– Всякие… слухи и домыслы, которые злые языки распространяют о вашем сыне, наоборот, будут опровергнуты, если его увидят достаточно здоровым, чтобы выйти на прогулку. Разве не так, миссис Аллейн?

– Вас просили читать ему, миссис Уикс. Вам все ясно?

– Да, миссис Аллейн.

Джозефина Аллейн еще один долгий миг смотрела на нее спокойным взглядом, а потом моргнула и медленно отвернулась. Напряжение, повисшее в воздухе, сразу начало рассеиваться, и Рейчел вздохнула с некоторым облегчением.

– Если то, что вы сказали, правда и мой сын испытал в результате прогулки подъем сил, то я стану поощрять его чаще выходить из дома. Конечно, одетым должным образом. Но сопровождать его вам не следует, миссис Уикс, – сказала Джозефина.

– Не думаю, что он захочет пройтись один, – пробормотала Рейчел.

Джозефина бросила на нее быстрый взгляд:

– Тогда гулять с ним стану я. Или приглашу для этой цели его друзей. Разумеется, из числа джентльменов.

– Понимаю, миссис Аллейн.

– Как я могу судить по вашему тону, вы не верите, что он с ними пойдет. Вы, верно, думаете, будто имеете над моим сыном какую-то особенную власть, миссис Уикс?

– Нет, миссис Аллейн. Я не имею ни особенной власти, ни вообще власти как таковой. Единственное, что у меня есть, это… начатки доверия и дружбы.

– Доверия? Вы хотите сказать, он не испытывает доверия ко мне? К собственной матери?

– Уверена, что испытывает, мадам, – поспешно ответила Рейчел.

«Моя мать лжет», – вспомнилось ей.

– А в чем проявляется его доверие к вам? Расскажите. Он ведет с вами откровенные разговоры? О чем он с вами беседует, когда вы, вместо того чтобы ему читать, устанавливаете с ним дружеские отношения?

– Он рассказывает о жизни на войне… О том, какой ужасной она была. О том, как рос, о своем деде. – Рейчел заметила, каким холодным стал взгляд Джозефины Аллейн, и заколебалась, не уверенная, стоит ли продолжать. – А еще он рассказывает об Элис Беквит и о том, как ее потерял.

Джозефина Аллейн слегка откинулась назад, как будто Рейчел дала ей пощечину, но быстро опомнилась.

– Еще бы он о ней не рассказывал, когда вы выглядите в точности как эта негодница, – сказала она сердито.

– Простите меня, миссис Аллейн, но, насколько я поняла, вы наняли меня в первую очередь из-за моего сходства с Аби, кажется, так?

– Аби? Кто такая Аби?

– Аби? – моргнув, вздрогнула Рейчел. – Элис. Я хотела сказать, Элис.

– Так и было. Но теперь мне кажется… теперь я считаю, что это ошибка, – проговорила Джозефина и пристально посмотрела на Рейчел, желая увидеть, как та отреагирует на ее слова.

Рейчел изо всех сил старалась сохранить на лице спокойное выражение, хотя на самом деле ее пронзил страх, такой внезапный и неожиданный, что, как ей показалось, у нее даже шевельнулись волосы на затылке.

– Думаю, выздоровлению вашего сына отчасти препятствует то, что ему неизвестна… судьба Элис. Из-за этого его ум оказался в ловушке… бесконечных вопросов и сомнений, идущих по замкнутому кругу, – сказала она.

– Как это неизвестна? Что вы хотите этим сказать? Она сбежала. Опозорила себя и нанесла урон чести нашей семьи. Что тут еще может оставаться неизвестным? – произнесла Джозефина, хмурясь в явном замешательстве.

– Мисс Беквит написала ему, прежде чем исчезнуть. Письмо нашло его в Брайтоне, сразу после того, как он сошел с корабля, пришедшего из Испании…

– Письмо? Это невозможно! – воскликнула Джозефина Аллейн, впервые повысив голос, и на ее щеках проступил румянец. – Прошу прощения, миссис Уикс. Мне… больно говорить об этой девушке. После того, что она сделала. Конечно, когда нам стали известны ее планы относительно Джонатана, мы строго запретили ей общаться с ним. Я полагала, она была достаточно обязана моему отцу, чтобы выполнить его пожелания.

– Но вы, конечно, знали о той глубокой привязанности, которая существовала между вашим сыном и мисс Беквит.

– Он был молод. И… она вертела им, как хотела. Вот и все. Он никогда бы не смог жениться на этой девушке, это сделало бы его объектом насмешек, – проговорила Джозефина, одергивая юбки, хотя они и так были в совершенном порядке. – Прошу, скажите мне, что эта девушка сообщила в письме, отправленном в Брайтон? – Этот вопрос был задан безупречно светским тоном. Самообладание полностью вернулось к миссис Аллейн, и ее лицо снова стало непроницаемым.

– Я не знаю ничего, миссис Аллейн, за исключением того, что она его написала, желая порвать с вашим сыном.

– Ну хорошо. Однако странно, что у нее хватило ума сделать это, прежде чем поступить так отвратительно.

– Действительно странно, – подхватила Рейчел, пытаясь подражать спокойствию Джозефины, но это ей не вполне удалось.

Миссис Аллейн какое-то время смотрела на нее, словно что-то обдумывая. Затем, к удивлению Рейчел, она благосклонно улыбнулась:

– Дорогая миссис Уикс, простите, если мой тон во время этого разговора показался вам… несколько критическим. Все дело в том, что я принимаю чересчур близко к сердцу благополучие сына и доброе имя нашей семьи. Поэтому было бы лучше, если вы с этого дня станете заранее советоваться со мной по всем вопросам, касающимся каких-либо дополнительных… занятий. Ограничьтесь чтением, дорогая миссис Уикс. Кому, как не мне, знать, что лучше всего для моего сына. А кроме того, с вашей стороны будет, пожалуй, более… тактичным не поощрять его разговаривать чересчур откровенно о личных и семейных делах.

– Хорошо, миссис Аллейн, – согласилась Рейчел, когда стало ясно, что ей не дадут уйти, не добившись обещания вести себя подобающим образом.

– А теперь вы можете подняться в его комнаты, – разрешила миссис Аллейн, отпуская ее элегантным движением, в котором участвовали одни кончики пальцев.

Рейчел повернулась и вышла из гостиной, ноги у нее дрожали. Она не могла бы сказать, что именно чувствовала после этой аудиенции – гнев, страх или смущение.

Рейчел поднялась по лестнице, вдыхая спертый воздух, который, казалось, пропитал весь дом Аллейнов, словно застоявшаяся, густая кровь. Он застревал в груди, и когда Рейчел дошла до комнат Джонатана, она почти задыхалась. Хозяин тут же открыл дверь, словно стоял рядом, готовый откликнуться на стук. Он улыбнулся, но затем склонил голову и вопросительно посмотрел на гостью, встревоженный ее одышкой.

– В следующий раз я мог бы спуститься вниз, чтобы с вами встретиться. Нам незачем всегда оставаться в моих комнатах. Хотя, по правде сказать, я предпочитаю быть подальше от… посторонних глаз, – сказал Джонатан, и Рейчел встревоженно качнула головой. – Что случилось? – тут же спросил он.

– Аби! Я назвала ее Аби, а не Элис… Только что, разговаривая с вашей матерью… – проговорила Рейчел, обращаясь больше к самой себе, и снова покачала головой, словно не веря своим словам.

Потом она тяжело вздохнула. В горле у нее стоял ком, лицо горело.

– Аби? Кто это, Аби?

То, что имя ее сестры произнесли губы Джонатана, показалось ей таким чудесным, что она не могла больше сдерживаться. Ее грудь вздымалась, по лицу заструились слезы.

– Почему вы плачете? Пойдемте. – Он взял ее руки в свои и повел к стоящему у окна креслу. – Садитесь. И расскажите, что произошло.

Рейчел опустилась в кресло и утерла слезы кончиками пальцев.

– Ваша мать… – начала она, но не знала, как лучше продолжить.

– Что сделала моя мать? – мрачно спросил Джонатан.

Рейчел посмотрела на длинные пальцы, сжимающие ее руки, и попыталась успокоиться. Снаружи ветер гнул деревья и бушевал, проникая во все закоулки города со звуком, напоминающим голодный рев океана. Казалось, дом скрипел и покачивался, когда его дыхание проникало в щели дверей и окон, гудело в трубах и забиралось под черепицу.

– Так… ничего. Просто… она сейчас усомнилась, мудро ли мы поступили, когда отправились на… недавнюю прогулку…

– И в результате этого разговора вы явились ко мне вся в слезах? – сердито спросил Джонатан, всегда готовый вспыхнуть, когда речь шла о матери.

– Нет! Дело было совсем не так… Я обмолвилась, вот и все. Мы говорили об… Элис. И я назвала ее именем моей сестры.

– Вашей сестры? Я и понятия не имел, что у вас есть сестра. Вы о ней никогда не упоминали.

– Она… пропала. Утонула. Так все думали. Все, кроме меня. Будто она мертва вот уже двадцать шесть лет…

– Тогда она была совсем крошкой, когда вы ее потеряли.

– Да. Ей не исполнилось и трех лет. Ее унесла река во время паводка.

– Но как это несправедливо, потерять и сестру, и брата. Вы говорите, ее звали Аби?

– Да. Абигейл. Вот ее имя и сорвалось у меня с языка.

Рейчел вглядывалась в лицо Джонатана, ища подтверждение того, что он ее понял и нашел связь, которую она имела в виду. «Если он решит, что мое предположение правдоподобно, значит оно таковым и является. Значит, это вероятно». Но Джонатан выглядел озадаченным, не более того.

– Абигейл была моей сестрой-близнецом, во всем похожей на меня. Никто толком не знает… подробностей рождения Элис. Ее вверили заботам Бриджит не новорожденной, а когда ей исполнилось около трех лет. Аби унес Байбрук, который впадает в Эйвон рядом с Батгемптоном… И… и… наши лица, Джонатан! У нас одно и то же лицо!

Долгое время они хранили молчание. Слезы у Рейчел высыхали, холодя и стягивая кожу. Она едва осмеливалась дышать. Джонатан стоял, повернувшись к окну и скрестив руки на груди. Его широкие острые плечи выступали под выцветшей синей тканью сюртука, длинные волосы были перехвачены на затылке тонкой черной ленточкой.

– Я не знаю… – наконец проговорил Джонатан тихо. – Мысль, что у Элис была сестра и что эта сестра вы, кажется мне странной, – добавил он и снова повернулся лицом к Рейчел. – Но могу понять, почему вам хочется, чтобы это оказалось правдой.

– Я всегда знала, что она не умерла… Всю жизнь я ощущала присутствие Абигейл. Она пряталась где-то в глубине моего сознания, и я слышала ее голос, словно далекое эхо, которое меня всегда ободряло…

– Да, эхо, наверное, так. Многие верят, что люди, которых мы любим, на самом деле никогда нас не покидают.

– Нет, это нечто большее, чем… Мне трудно как следует объяснить. Нас всегда что-то связывало, странным и особенным образом. И я никогда не чувствовала, чтобы эта связь оборвалась, хотя с трудом могу вспомнить дни, когда мы были вместе. Они почти стерлись из памяти. Но я все равно никогда не верила до конца, что ее не стало.

Рейчел подняла голову и умоляюще посмотрела на Джонатана, желая, чтобы тот поверил в сказанное ею, как верила она сама. Когда же Рейчел увидела в его глазах сомнение, ее горло болезненно сжалось.

Джонатан сел рядом, снова взял руки Рейчел в свои, прижал кончики пальцев к своим губам, и его поцелуй опять заставил ее почувствовать себя сразу и слабой, и сильной, внеся ясность в смятенные мысли.

– У вас доброе сердце моей Элис. И ваше лицо напоминает ее отражение в зеркале, но между вами много различий. Вы выше ростом, крепче сложены и сильнее ее во всех отношениях… В вас больше решимости. И вы более храбрая… – сказал он.

– Все это, наверно, могло бы стать результатом взросления? Того, что я теперь старше?

– Но с чего бы мой дед принял такое участие в судьбе подкидыша, рожденного от неизвестных ему родителей? Он был щедр к своим, но не слыл филантропом…

– Абигейл… Абигейл была очаровательной. Солнечной, всегда готовой рассмеяться. Мать мне говорила об этом все время. Возможно, она растопила его сердце, и он над ней сжалился…

– Действительно, если кто и мог очаровать деда, то это Элис, – согласился Джонатан. – Но все равно это не слишком похоже на правду, моя дорогая миссис Уикс. Как, например, ваша сестра к нему попала?

– Так сложилась судьба! И разве не благодаря ей я смогла найти сестру теперь, спустя много лет, да еще после того, как начала думать, что навсегда потеряла всех своих родных. Это судьба! Разве нет равновесия добра и зла, некой высшей справедливости? Ведь нельзя же нести только потери, не чувствуя на себе дыхания Божьей милости?

– Божьей милости? – эхом отозвался Джонатан, и на его губах появилась горькая усмешка. – Дорогая моя, я давно не верю в подобные вещи. Равновесие? Справедливость? Нет. Ничего подобного не существует.

Рейчел опустила голову, но в тот же момент почувствовала, как его пальцы приподнимают ее подбородок. Лицо Джонатана оказалось всего в нескольких дюймах, и в льющемся из окна свете она увидела на радужной оболочке его глаз рыжие крапинки, которых прежде не замечала.

– Вот, например, случай самой вопиющей несправедливости. В течение многих лет я корил себя за когда-то содеянное. И какого равновесия достиг? В результате та, которую я так долго ждал и искал, явилась ко мне, но уже замужем за наименее достойным человеком, которого только можно себе представить. Ну, где здесь Божья милость?

Рейчел приоткрыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Она могла лишь видеть свет в глазах Джонатана и ощущать прикосновения его рук. Все ее внимание сосредоточилось на чувствах и ощущениях, возникающих там, где он к ней прикасался, чтобы ничего не упустить, чтобы ничто не прошло незамеченным. «Он сожалеет, что я замужем». Все было так просто, что разум очистился от надежд и страхов, и ей внезапно стало совершенно ясно одно: пока длится это, оно служит ответом на все вопросы. «Если бы он меня поцеловал, я отдалась бы ему». Какая-то часть ее существа жаждала, чтобы он это сделал, однако у нее отлегло от сердца, когда этого не случилось. Вскоре чувство облегчения, которое она испытала, обернулось абсолютным спокойствием, подобно корочке льда, сковавшей недавно бурлившую воду. Это состояние испугало ее и вернуло ей все ее сомнения. А также породило черную, повергающую в ужас мысль, что руки, которые сейчас касаются ее пальцев, возможно, отняли жизнь у сестры. «Если это так, а я выясню правду, чего бы это мне ни стоило, то в этом мире нет милосердия. Но я должна все узнать».

В насосной комнате было тепло – снежинки на одежде тут же растаяли и влага впиталась в ткань, но Рейчел была так занята своими мыслями, что не обратила на это внимания. Длинная, изящно украшенная зала была переполнена сидящими и расхаживающими взад и вперед людьми, которые потягивали из стаканов воду из горячего источника. Это была та же самая вода, которая поступала и в Римские бани. Она подавалась прямо из-под земли и слегка пахла тухлыми яйцами. Прямо у дверей теснились кресла на колесах, потому что сюда привозили инвалидов, чтобы те могли выпить порцию целебной воды. Рейчел обошла переполненную залу по кругу, пока наконец не увидела Харриет Саттон. Та держала в руке чашку и разговаривала с несколькими дамами среднего возраста. Приложив немало усилий, Рейчел пробилась сквозь толпу и оказалась рядом с той, которую искала.

– Ах, миссис Уикс! Как мило, что вы смогли к нам присоединиться. Позвольте представить вам наш маленький кружок поборниц здоровья.

С этими словами Харриет взял ее за руку и, улыбаясь, начала представлять подругам. Рейчел сгорала от нетерпения, пока, соблюдая приличия, делала реверансы, обменивалась любезностями с новыми знакомыми и выжидала, когда пройдет достаточно времени и правила этикета позволят ей отвести Харриет в сторону. Когда наконец ей это удалось, та отхлебнула воды и скривила рот.

– Вы знаете, – сказала она, – хоть мне и не доводилось наблюдать каких-либо последствий употребления этого напитка, как благоприятных, так и не очень, я убеждена, что эта вода полезна, иначе зачем бы еще нам советовали пить то, что имеет такой своеобразный вкус?

– Право, не знаю, миссис Саттон. По правде сказать, я бы хотела, если вы, конечно, позволите, расспросить вас о… том времени, когда мистер Аллейн получил письмо Элис, а потом уехал из Брайтона в Батгемптон. Вы говорили, ваш муж присутствовал при его чтении?

– Да, это так, – сказала Харриет, и ее лицо помрачнело. – Кстати, у вас ничего не случилось, миссис Уикс? Вид у вас какой-то… встревоженный.

– Простите меня, но… – «У него в памяти черные провалы». Из всего, что ей говорил Джонатан, эти два слова тревожили ее больше всего. Черные провалы. – Мне кажется… я вплотную приблизилась к тому, чтобы раскрыть тайну исчезновения Элис Беквит. И я хочу выяснить… мне требуется узнать, жива она или мертва.

– Жива или мертва? – испуганно переспросила Харриет. – Но что же тогда произошло? Как вы думаете?

– Я не могу объяснить этого здесь… но я обещаю скоро все рассказать. Я…

– Не может быть, чтобы вы полагали, будто она пострадала от рук Джонатана!

– Я знаю, вы считаете его не способным на дурные дела. Но он сам рассказал мне о страшных вещах, которые видел, и ужасных поступках, которые совершал в Испании и Португалии. А кроме того, он признался, что его воспоминаниям о высадке в Брайтоне, а затем о возвращении в Батгемптон нельзя вполне… доверять.

«Темные провалы, во время которых он мог совершить темные дела». Харриет посмотрела на Рейчел странным взглядом, в котором читались не то настороженность, не то страх.

– Ваш муж присутствовал при получении письма и видел, в каком настроении Джонатан уехал. Поэтому я хотела спросить, не был ли он… в ярости? Не впал ли в неистовство, когда прочитал письмо?

Харриет тревожно огляделась, словно боясь, что ее подслушают.

– Читая письмо, он плакал, – сказала она. Рейчел на мгновение закрыла глаза, почувствовав, как схлынуло напряжение. – Но у мужчин горе и ярость часто идут рука об руку.

– Да, – тихо проговорила Рейчел. «Что, если он убил мою сестру? Если он это сделал, я никогда не смогу его простить». – Джонатан говорит, что пытался все исправить. Искупить вину.

– Послушайте меня, миссис Уикс. Джонатан Аллейн – хороший человек. Поверьте, я каждый день живу с этой мыслью, и у меня есть к тому веская причина. Сожалею, что, сделав такое заявление, я не могу всего объяснить, но с моим мужем и мистером Аллейном на войне случились вещи, о которых я поклялась никогда не рассказывать. Он хороший человек, и в письме не было ничего такого, что заставило бы его напасть на ту девушку…

– Вы видели письмо? – перебила подругу Рейчел и смутилась от собственной дерзости.

– Да, оно… – Харриет помолчала, опустив глаза, и продолжила: – Оно до сих пор у меня.

– У вас есть последнее письмо, которое Элис написала Джонатану? Как это вышло?

– Он уронил его после того, как прочел. Оно так и осталось лежать на полу, потому что он сразу выскочил на улицу, чтобы успеть на почтовый дилижанс, отправляющийся на запад. Муж захотел выяснить, что послужило тому причиной, и подобрал листок, намереваясь отдать мистеру Аллейну, когда увидит его снова. Но мистер Аллейн после этого долго не возвращался в полк, и, приняв во внимание историю с побегом той девушки, муж почел за лучшее…

– Оставить письмо у себя?

– Он не хотел бередить рану, которая была еще слишком свежая. Джонатан Аллейн постоянно хандрил и… замыкался в себе. Муж подумал, что, находясь в таком состоянии духа, Джонатан примется без конца перечитывать написанное, и это его вконец измучит. Я сказала мужу, что, если он не собирается возвращать письмо, его следует уничтожить, но муж посчитал, что, возможно, когда-нибудь он сможет его вернуть, – проговорила Харриет и виновато улыбнулась. – Это письмо не дает повода для ярости… – шепнула она. – Только для горя.

– Вы дадите письмо мне, чтобы я вернула его? – спросила Рейчел медленно и веско.

«У мужчин горе и ярость часто идут рука об руку… Не это ли прячется в тех темных провалах?» От этой мысли ей стало нехорошо, и она ощутила приступ тошноты. Рейчел стиснула зубы, между тем как Харриет, вздохнув, кивнула.

Они направились в квартиру Саттонов, где Харриет достала сложенный вчетверо листок бумаги из небольшого ящичка в своем бюро и протянула его Рейчел. Было заметно, что она делает это не без сомнений. Рейчел же, увидев письмо, ощутила дрожь при мысли, что сможет наконец узнать его содержание.

– Надеюсь, вы понимаете? Ну, почему муж его так и не отдал? – спросила Харриет. Ее глаза широко раскрылись, лицо выражало тревогу.

– У него были добрые намерения. Но пришло время расставить все по своим местам, – сказала Рейчел.

Харриет кивнула.

– Можете задержаться, если хотите, – предложила она. – Вам, наверное, хочется поскорее его прочитать. – Рейчел виновато посмотрела на Харриет, и та ответила добрым, понимающим взглядом. – Я верю, что у вас тоже самые лучшие намерения. И здесь с ним ознакомиться гораздо удобнее, чем на улице, на холодном ветру.

Рейчел взяла письмо, присела на краешек кресла и развернула листок.

Несколько минут спустя Рейчел покинула квартиру Саттонов и сразу направилась к Дункану Уиксу, но не застала его дома. Письмо лежало в кармане. Она все время пыталась нащупать его через ткань и убедиться, что оно никуда не делось. Рейчел шла по улицам быстрыми шагами, которые отдавались в висках. В голове шумело. Мокрый снег сыпал с тусклого неба, слепил глаза и наметал в сточных канавах сугробы. Ей казалось, что надо мчаться на выручку Элис, хотя то, что сделали с этой девушкой, или то, что она сделала сама, относилось к далекому прошлому, и ничего изменить было нельзя. В письме упоминалось имя свекра, – по-видимому, он знал гораздо больше, чем рассказывал. В первую очередь Рейчел решила посетить «Голову мавра». Подойдя к таверне, она заглянула в окно. Неровное стекло искажало лица посетителей, но мужа среди них вроде бы не было, а потому Рейчел, внутренне сжавшись, решительно вошла внутрь, понимая, что совершает непростительное преступление.

Перешагнув порог, она ощутила себя голой под тотчас обратившимися к ней наглыми, скабрезными взглядами. Опустив голову, Рейчел подошла к стойке, за которой сидела Сейди, прислуживавшая ей и Ричарду в день свадьбы. Девушка подперла голову руками, вид у нее был скучающий.

– Я ищу мистера Дункана Уикса, – сказала ей Рейчел.

– Он сидит вон там, – откликнулась Сейди и указала пальцем на дальний конец зала. – Но вы навряд ли чего-нибудь от него добьетесь. Он сегодня лыка не вяжет.

– Чего не вяжет?

– Ну, он под мухой. То есть набрался. Вот уже три часа спит, не отрывая головы от стола, – пояснила Сейди.

Рейчел пошла в указанном направлении и увидела в дальнем углу свекра. Тот сидел, уткнувшись лицом в стол, на котором лежала опрокинутая оловянная кружка. Вокруг нее, совсем рядом с головой Дункана, расплылась лужица пролитого пива. Рейчел осторожно потрясла старика за локоть.

– Мистер Уикс! Отец! Пожалуйста, проснитесь!

Дункан что-то пробормотал и медленно поднял голову. Его усталые глаза были налиты кровью. Увидев Рейчел, он не улыбнулся. Наоборот, его лицо стало еще печальнее.

– Как вы себя чувствуете, мистер Уикс? – спросила она, сама не зная зачем.

– Кажется, у меня сегодня отказали ноги, – прохрипел тот, и Рейчел с трудом заставила себя не отшатнуться, таким зловонным показалось его дыхание.

«Тут дело не в пьянстве, а в каком-то недуге. Его надо показать врачу», – подумала она. Терзаемая тревогой, Рейчел поняла, что он вовсе не пьян, а только ослаблен болезнью и действительно не способен подняться.

– Мне нужно кое о чем спросить вас, сэр. Ко мне попало последнее письмо Элис Беквит, посланное Джонатану Аллейну. Она сообщает ему, что вы рассказали… правду о его семье, о лорде Фоксе. А также открыли тайну, которую мать и дед хотели от него скрыть. Из письма следует, что с ее рождением связана некая… гнусность. Мистер Уикс? Вы меня слышите?

– В них обоих течет его кровь, – испуганно пробормотал Дункан.

– Вы имеете в виду то, что… Элис приходилась лорду Фоксу дочерью? И вы дали ей это понять?

– Не только это, не только. Понимаете? Я их видел. Я… нечаянно подсмотрел. – Дункан вытер ладонью дрожащие губы и непонимающе тряхнул головой. – А о каком письме вы говорите, моя дорогая? Она не могла посылать никаких писем. Я слышал, как они это обсуждали. Все письма, которые она писала, перехватывались и не доходили до адресата.

– Кто их перехватывал?

– Тот, кому она их вручала. – Дункан пожал плечами и снова тряхнул головой. – Бедная девочка. Мне так жаль. Не следовало ее расстраивать. Лучше бы она ни о чем не знала. А все грог, моя дорогая. Грог – это сущий дьявол.

– Так, значит, остальные ее письма доставлялись не Джонатану, а лорду Фоксу? В этом она сообщает… – Рейчел вынула листок из кармана. – Она сообщает, что написала уже много писем, но так и не получила ответа.

– Все переправлялись в Бокс. О том, которое попало к вам, они не знали, я в этом уверен.

– Мистер Уикс… – проговорила Рейчел, беря руки Дункана в свои и пристально глядя ему в глаза. – Прошу, не скрывайте от меня того, о чем рассказали Элис. Я хочу знать, что вы видели.

Дункан Уикс поднял пустую кружку и заглянул в нее с явным сожалением.

– Я не стал говорить об этом моему мальчику. Наверное, я хотел проявить доброту. Она была ему так нужна посреди всей этой жестокости. Понимаете, он ее любил.

– Ричард? Любил? Но кого?

– Он любил Джозефину Аллейн. Со всей огненной страстью, на которую только способна молодость.

Рейчел похолодела. Она вспомнила о том, как дрожь пробежала по телу Ричарда, когда тот представлял ее матери Джонатана, и о его неуместном глубоком поклоне. «Он все еще ее любит», – пронеслось у нее в голове.

– Но… миссис Аллейн его на двадцать лет старше! – воскликнула Рейчел.

– Ну и что? Она красивая, знатная, утонченная. Невероятная красавица. Эта женщина превратила моего сына в раба. Он был готов сделать все, о чем бы она ни попросила. Вот почему он так расстроился, когда нас уволили. После этого несколько месяцев его мучила страшная тоска. Вот я и не стал открывать ему глаза, чтобы он никогда не узнал, какова она, эта его зазноба. Ну разве я поступил неправильно?

Дункан вопросительно посмотрел на Рейчел, словно ища у нее поддержки, но та была слишком потрясена, чтобы ответить, и молча ждала продолжения рассказа. Когда его не последовало, она нервно вздохнула.

– Я… должна узнать все, мистер Уикс, – прошептала Рейчел.

Дункан Уикс попытался прочистить горло, но это вызвало приступ ужасного кашля, от которого содрогалось все его тело.

– Вы, верно, уже кое-что слышали от Аллейнов о лорде Фоксе? – спросил он, немного придя в себя.

– Только самые восторженные отзывы, но Пташка… она придерживается совершенно иного мнения.

– Кто такая Пташка?

– Служанка у них в доме, – пояснила Рейчел.

Дункан кивнул:

– Ага. Не сомневаюсь, она должна быть от него в гораздо меньшем восторге. Бедная девочка, – сказал он с трудом, медленно расставляя слова. – Все служанки в поместье Фокса знали, что ему лучше не попадаться на глаза. Все, начиная с горничной его жены, когда старая леди еще была жива, и заканчивая самой последней замарашкой, которая мыла на кухне горшки. Если к ним в дом попадала девушка, которая была молодой и хорошенькой, она знала, что ее час рано или поздно настанет. И чем красивее она была… и, кстати, моложе… тем более осмотрительно ей следовало себя вести. Но никакие меры не могли уберечь девушек от участи, которая им была суждена. Если хозяин вызывал их к себе или сам спускался в подсобные помещения, уклониться они не могли. – Дункан Уикс тяжело вздохнул, и его лицо выразило брезгливость. – Вообще-то, ему нравилось, когда они начинали артачиться. Это лишь распаляло его похоть. Некоторые смирялись. Хозяин вознаграждал их ежегодными отпусками и щедрым жалованьем. Он платил куда больше, чем другие господа в округе. Поэтому девушки взвешивали все «за» и «против», после чего некоторые соглашались терпеть насилие. Другие отказывались и уходили.

Родная сестра Дункана как-то раз попросила его замолвить дворецкому словечко и выпросить место для дочери своей кузины. Дункан отговаривал ее так долго, как мог, но сестра была женщина бойкая, острая на язык и к тому же терпеть не могла возражений. Так что в конце концов Дункану пришлось уступить и, несмотря на опасения, поговорить с управляющим. Девушку взяли помощницей буфетчицы, и в тот день, когда она приехала и Дункан ее увидел, у него сжалось сердце. Совсем крошка, не больше тринадцати, худая и смуглая, но с огромными зелеными глазами, благодаря которым казалось, будто ее лицо излучает свет. Однако их взгляд был пустым и испуганным, словно стеклянным. «Ах, почему ты не толстая, не волосатая и у тебя не пахнет кислятиной изо рта?» – подумал Дункан.

Он сказал девочке – ее звали Долорес – два, если не три, раза, чтобы та старалась не попадаться хозяину на глаза. Но лорд Фокс сам спустился посмотреть, какой подарок послала ему судьба, и улыбнулся от радости, когда увидел новую служанку.

Дункан старался везде следовать за ней по пятам. Ему почему-то казалось, что он должен защищать девочку, по крайней мере, пока она немного не подрастет. Но когда пришло время, он, конечно, ничего не смог поделать. Ее испуганные крики эхом разносились по нижним помещениям. Дункану оставалось только сидеть, слушать и пить. Он и пил. Да так сильно, что ночью, когда Долорес с окровавленными губами и синяками на шее ушла в темноту на нетвердых ногах, собираясь уехать домой, он не смог не только ее проводить, а даже подняться на ноги. Позднее он спросил у сестры, добралась ли малышка до матери, но ответом послужил только жесткий взгляд ее глаз. Во всяком случае, Долорес больше в Боксе не видели.

Одна служанка по имени Сью, курносая и задиристая, сразу поняла, что к чему. Недаром у нее был умный, расчетливый взгляд девушки, которая слишком хорошо знает, вокруг чего вращается мир. Когда лорд Фокс покувыркался с ней пару раз, она возомнила себя его любовницей и стала претендовать на то, чтобы занять самое высокое положение среди прочих слуг. Она не давала ему проходу, приподнимала юбки и флиртовала, словно последняя шлюха. Называла его лордом Жирдяем при слугах. Повариха в глаза величала ее задницей, но той было наплевать. Однако ей все равно не удалось ничего добиться. Лорд Фокс любил брать сам, а не лакомиться тем, что ему преподносят на блюдечке. Служанку выставили за ворота, едва у той начал расти живот, и Дункан увидел ее в последний раз, когда, насупившись, она стояла на заднем крыльце с кричащим ребенком на руках и принимала от дворецкого несколько монет на пропитание сына. Были и другие незаконнорожденные дети. От кабацких шлюх, от служанок и дочек фермеров. От тех, с которыми можно было не церемониться. Их отсылали прочь, выдав немного денег, если, на их счастье, они были хорошенькими, а если нет, то осыпав оскорблениями и предупредив о последствиях, коли вздумают жаловаться. И лишь на одно прижитое дитя лорд Фокс щедро расточал любовь и заботу. Только на одно.

Когда умер зять хозяина и Джозефина вернулась жить в Бокс вместе с сыном Джонатаном, Дункан Уикс и все слуги вздохнули с облегчением. Дело в том, что аппетиты лорда Фокса по части молодых девушек после смерти жены сильно возросли, и все думали, что присутствие дочери заставит отца несколько их умерить. Дункан стоял рядом со своим сыном, когда Джозефина Аллейн подъехала к дому в нарядной карете, запряженной четверкой серых лошадей, и слышал, как восхищенно вздохнул Ричард, едва эта красавица из нее вышла. Ричард был еще ребенком, но Джозефина Аллейн была прекрасна, как червонная дама. На ней были длинная мантилья из коричневого бархата, наброшенная поверх темно-зеленого платья, и шляпка ему в тон на волосах цвета красного дерева. Ее глаза были самого глубокого и насыщенного синего оттенка, какой он когда-либо видел. «В такую лучше не влюбляться», – мысленно предупредил он своего мальчика. Как уже говорилось, слуги были очень обрадованы приездом Джозефины Аллейн, однако сама леди оставалась холодна как лед, и Дункан подумал, что ей очень грустно. Она ведь недавно овдовела, напомнил он себе, и ее сдержанность, несомненно, объясняется именно этим. В течение какого-то времени внимания лорда Фокса к служанкам не было заметно и его проказы в чуланах и темных закоулках дома действительно стали менее частыми. Но вскоре Дункану довелось выяснить почему.

Однажды солнечным майским днем лорд Фокс и его дочь поехали навестить друзей в Боуден-Хилл. Дункан правил лошадьми, а в обязанности Ричарда входило открывать дверцы кареты. Он был еще чересчур мал, чтобы служить лакеем, но Джозефине Аллейн нравилось его лицо, а кроме того, ее, похоже, забавляло, как гордо мальчуган выпячивает грудь, чтобы компенсировать недостаток роста. Их путь пролегал через деревню Лакок, а затем шел по плоской болотистой местности, полной тростниковых зарослей и ручьев, через которые было переброшено несколько узких мостов. Один из них оказался запружен бредущим стадом овец, и Дункану пришлось остановить карету.

– Очисти мост! – крикнул он пожилому отарщику, который кивнул и принялся неторопливо махать своим пастушеским посохом с крюком на конце.

Лошади фыркали и топтались на месте, пока стадо семенило вокруг них. В воздухе стоял крепкий запах навоза и жирной шерсти.

– Эй, парень, прыгай на землю и возьми Санти под уздцы. Успокой ее, тогда и другие утихомирятся, – велел Дункан сыну. – А я встану рядом с каретой, чтобы овцы к ней не подходили. Эй, расступитесь, вы, чертовы бараны, – слезая на землю, ругнулся Дункан и поскользнулся на чем-то мягком и вонючем.

Он занял позицию у дверцы кареты и замахал руками, отгоняя овец подальше. Занавески за стеклами были опущены, поэтому он не стал стучаться и объяснять причину задержки – на тот случай, если лорд Фокс и его дочь задремали. Но когда последние отставшие овцы уже трусили мимо них и Дункан Уикс отвернулся, его внимание привлекло какое-то движение. Карета слегка качнулась, словно внутри что-то происходило, и одна из занавесок немного отдернулась – совсем чуть-чуть. Без всякой задней мысли Дункан заглянул внутрь. Всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, и увиденная сцена предстала перед ним во всей ясности, как ночное небо, внезапно освещенное молнией. Джозефина Аллейн сидела, запрокинув голову, а блестящие синие глаза смотрели в потолок. Губы отца жадно целовали ее шею, одна рука сжимала дочери грудь, а другую он по локоть запустил под юбку, к бедрам, не совсем ясно, куда именно. Ткань в области паха у лорда Фокса вздулась, а лицо Джозефины было совершенно бесстрастным, как будто ее мысли находились где-то очень далеко. Это была маска согласия, отрешенности, окаменелой бесчувственности. Но никак не удивления.

Тот миг, когда Дункан стоял, пораженный увиденным, показался ему невероятно долгим. Затем он отвернулся, заставил себя забраться на облучок на негнущихся, плохо слушающихся ногах и хлестнул лошадей так резко, что они рванулись с места, едва не растоптав пастуха, который отпрыгнул в сторону в самый последний момент.

– Что на тебя нашло? – спросил Ричард, на всякий случай хватаясь за поручень.

Дункан моргнул и посмотрел на сына. Перед тем как пустить лошадей вскачь, он даже не проверил, успел ли его парнишка вскочить на облучок. Он бросил через плечо взгляд на карету и понял, что никакие кони не унесут его от того, что он видел, или от тех, кому служил. Дункан натянул поводья, перевел лошадей на более спокойный аллюр и сунул руку под сиденье, где у него была припасена бутылка бренди на тот случай, если придется ехать особо холодной ночью. Он выпил ее до половины одним глотком, а когда отнял от губ горлышко, то закашлялся и увидел, как сын смотрит на него с отвращением.

– Ты присосался к ней, словно к бабьей титьке, – произнес Ричард, копируя манеру общения, которой научился в конюшне. – Из-за пьянства тебя однажды вышибут пинком под зад, старина. Остается только надеяться, что к тому времени я освою ремесло кучера, а то где мы с тобой окажемся?

Когда они подъехали к Боуден-Хиллу, Дункан уже успел выпить бутылку бренди до дна, но это не помогло забыть впечатавшуюся в память сцену.

Дункан сразу заподозрил неладное, когда прослышал об Элис Беквит. Слуги рано или поздно всегда узнают секреты семьи, которой служат, как бы тщательно они ни охранялись. Это было ему известно из собственного опыта, и забыть об этом он не мог, сколько бы ни пил. Однажды он стал свидетелем разговора лорда Фокса с внуком, когда они пришли на конюшню за лошадьми. Он слышал, как Фокс говорил мальчику, что мисс Беквит, которую они собираются навестить во время конной прогулки, приходится незаконной дочерью его давнему другу; он взялся ее опекать, однако девочка все-таки рождена вне брака, и мать может запретить подобные встречи, а потому Джонатану не следует ей ничего рассказывать. Дункан Уикс хорошо запомнил, как обожавший деда паренек поклялся не выдавать тайны.

В другой раз ему удалось подслушать, что Элис Беквит содержится в Батгемптоне вместе со служанкой, выполняющей также роль экономки. До него дошло, что Фокс не чает души в этой девочке и собирается подыскать ей хорошего мужа – когда, разумеется, придет время. Примерно раза два в месяц лорд Фокс велел седлать пару лошадей и уезжал на весь день вместе с внуком. Дункан догадывался, куда они направляются. Ведь он знал о существовании Элис Беквит, и насчет нее у него были свои подозрения. Дело в том, что во всей округе ни один мужчина не плодил незаконных детей в таких количествах, как лорд Фокс. Их было великое множество, но ни одному из них не перепало и малой доли тех забот и внимания, которыми окружил девочку любящий опекун. С чего бы ему так печься о дочери друга, которого вдобавок никто никогда не видел? Друга, которого он даже никогда не называл по имени? Не вызывало сомнений, что Элис Беквит была не такой, как все. В глазах Дункана стояла сцена, увиденная в карете, а в ушах звучали слова, сказанные Фоксом, когда тот запрещал внуку рассказывать матери о своей воспитаннице. Вывод напрашивался сам собой, и Дункан ничего не мог с этим поделать. Оставалось только пить, и он пил, прекрасно понимая, что ему и по крайней мере еще одному обитателю дома в Боксе проложена прямая дорога в ад.

Поэтому, когда в один из осенних дней 1808 года юная девушка с необычным лицом и очень светлыми волосами вошла в главную дверь, а затем выбежала из нее десятью минутами позже, Дункан сразу догадался, кто она такая. Хотя полдень миновал совсем недавно, он успел выпить столько бренди, что любой другой на его месте давно бы уже не стоял на ногах. Лорда Фокса не было дома, а если бы Джозефине вздумалось куда-нибудь отправиться, она взяла бы с собой Ричарда. Дункан знал, что в ближайшее время ехать ему никуда не придется, и ковылял спотыкающейся походкой из конюшни в деревенский трактир, когда Элис Беквит вылетела из двери, спустилась, шатаясь, по ступенькам, а затем поспешила к воротам и попала прямо к нему в объятия. Ее лицо было мокрым от слез, и она трепетала, как маленькая пичужка в руке птицелова.

– Осторожнее, моя красавица, – не слишком внятно буркнул Дункан. – Из чьих ты такая будешь?

– Я… Элис Беквит, – проговорила девушка и снова разрыдалась.

– Спокойно, спокойно, девочка. Не из-за чего так расстраиваться. Элис Беквит… да, я тебя знаю. Ты воспитанница хозяина, которую держат в Батгемптоне. Та самая, не такая, как все. Но к чему грустные глаза, когда у тебя такие знатные родители? Когда ты живешь в роскоши, как принцесса? Смотри, крошка, у тебя веки совсем покраснели, – бормотал он, взяв девушку за руку и стараясь утешить. При этом он мигал по-совиному, пытаясь напрячь затуманенное спиртным зрение и ум.

– Знатные? Принцесса? Как вы можете… Что вы знаете обо мне, сэр? Что знаете о моих родителях?

– Конечно, ты искала своего важного отца и теперь расстроилась, не застав его дома? Не плачь, милая девочка. Он скоро вернется…

Сказав это, Дункан остановился и озадаченно нахмурился. На миг ему показалось странным, что какая-то девушка может искать лорда Фокса.

– Своего важного отца? – эхом отозвалась Элис, глядя на него с ужасом. – Так об этом все знают? Выходит, это секрет лишь для меня? Что за жестокая шутка? – прошептала она. Ее дыхание стало таким частым, что не хватало воздуха, и ей приходилось лепетать скороговоркой.

– Жестокая… да! И вправду. Он жестокий человек, это верно, – бормотал Дункан, не слишком понимая, о чем идет речь. Стоящая перед ним девушка дрожала и плакала. Потом она подняла к лицу тонкие руки и, казалось, о чем-то задумалась.

– Вы говорите о… моих родителях, сэр, – наконец сказала она. – Значит, вы знаете и о том, кто моя мать?

– Мать? Гм, она утонченная леди и большая красавица, разве не так? Мой сын влюблен в нее по уши, хотя ему, пожалуй, меньше лет, чем тебе. Мало кто не признает, что она дивно хороша собой.

– Так кто же она, моя мать? Вы ее знаете? – Элис умоляюще схватила его за руки. – Ее фамилия Беквит?

– Беквит? Нет, конечно. Понятия не имею, откуда это имя взялось. Может, его звучание напомнило кому-то, как ты шмыгала носом, когда была маленькой? – Дункан покачал головой, улыбнулся девушке и похлопал ее по руке. Даже расстроенная, она казалась ему очень милой. – Ну будет, будет. Вытри-ка слезы, юная мисс, – проговорил он, успев забыть, почему она плачет.

– Мне придется плакать еще очень много, сэр, – прошептала Элис. – Даже страшно подумать сколько.

– Да ладно уж, отчего так? Ты молодая, красивая, родители у тебя богатые. И хоть они тебя стыдятся и никому не показывают, смотри, какая хорошенькая ты выросла! Твоей вины в этом нет, мисс. Конечно же нет.

– Меня стыдятся, сэр? Вам это известно? Я стала позором для моей матери и поэтому она не хочет меня знать?

– Ну разумеется, как же иначе? Ведь среди всех женщин мира не найдешь ни одной, которая добровольно легла бы в постель с собственным отцом, и я готов утверждать, что миссис Аллейн вовсе не исключение. Ведь я видел их, мисс… Ах, лучше бы я тогда сразу ослеп и ничего не узнал! Но я видел, как он занимался этим богопротивным делом, и я видел, что она испытывала к нему отвращение.

Дункан покачал головой, но от этого движения земля у него под ногами накренилась, к горлу подступила тошнота, и он замолчал.

Девушка притихла.

– Я… я не понимаю, – прошептала она сдавленным голосом, и по тому, как она это сказала, можно было догадаться, что она все-таки начала понимать, в чем дело.

У Дункана появилось смутное и тревожное чувство, что он сказал слишком много.

– Молчи и никому не рассказывай! – с тревогой сказал он. – Будь хорошей девочкой. Это очень большой секрет. Даже для остальных слуг, которые в других случаях обычно в курсе того, что происходит в доме. Об этом прознал один я. – Он хотел приставить палец к носу, но промахнулся, попытался улыбнуться и не смог. – Держись, моя девочка. Ты еще только расцветаешь, но твое время придет. Ты станешь писаной красавицей, и тогда кто догадается, что столь славная девушка родилась от такого гнусного союза? У тебя ее синие глаза, а кроме того, хоть у нее волосы темные и блестящие, мне доводилось слышать, что многие мужчины предпочитают светлые головки, как у тебя. Так что не плачь, дорогая, не плачь.

Он великодушно взмахнул рукой, но от резкого движения потерял равновесие и пошатнулся. Элис Беквит смотрела прямо перед собой, в ее глазах читалось презрение к самой себе, лицо выражало совершеннейший ужас. Дункан не мог понять ее горя, но почему-то чувствовал, что стал его причиной.

– Может, я могу чем-то помочь, юная леди? – спросил он неуверенно.

– Нет, сэр, вы и так мне достаточно помогли, – ответила она тихим глухим голосом.

Дункан Уикс, сгорбившись, смотрел мутными глазами на Рейчел, которой казалось, что ее вот-вот начнет мутить от нервного напряжения и чувства гадливости.

– Вы хотите сказать, что Элис была дочерью Джозефины Аллейн от… лорда Фокса, ее отца? – Рейчел сглотнула и почувствовала в горле какую-то горечь.

– Она была для него не такой, как все. Он ею дорожил.

– Это не доказательство, – возразила Рейчел сдавленным голосом. Я порождение гнусности. – Джозефина Аллейн отзывается о своем отце очень уважительно. Она чтит его память и высоко держит честь своей семьи.

Я знаю, когда моя мать лжет. Она занимается этим всю жизнь.

– Я вез ее в церковь, когда он умер, миссис Уикс, – мрачно заметил Дункан, – и в карете Джозефина не пролила ни единой слезинки. А по дороге с кладбища, когда лорд Фокс уже лежал в могиле, она улыбалась под черной вуалью. Она улыбалась и была куда менее печальна, чем когда-либо.

Он брал, не спрашивая. И это семья Джонатана.

– О боже. Но… Я не могу в это поверить… Кто угодно, только не миссис Аллейн! И вы рассказали об этом Элис?

– Не думайте ничего плохого о миссис Аллейн. Она была молода, неопытна и беззащитна. Во всем виноват лорд Фокс, и вы найдете множество женщин, которые расскажут вам, что это был за человек, потому что он всегда добивался своего. А что касается мисс Беквит, то, да простит меня Бог, я ей действительно все рассказал. – Дункан в отчаянии опустил голову на грудь, его рот скривился.

«Хорошо, что он наконец помер, – вспомнились Рейчел слова Пташки. – Элис никогда не оставила бы меня лорду Фоксу».

Дункан снова тяжело закашлялся и вытер рот грязным носовым платком.

– Я слышал, она вскоре сбежала. Кинулась навстречу бог весть какой судьбе. Но как я вспомню, какое лицо у нее было, когда я с ней разговаривал, язык не поворачивается ее осуждать. Бедная девочка.

Они еще долго сидели молча. Рейчел с трудом могла поверить в то, что услышала, но на задворках ее сознания вертелась темная мысль, незваная и непрошеная: «У мужчин горе и ярость часто идут рука об руку. А если Элис открыла Джонатану глаза на его семью, которая оказалась и ее семьей тоже, кто знает, как далеко могло зайти его горе?» В таверне было жарко и душно, но Рейчел дрожала, словно от холода. «Если это правда, она приходилась ему сразу и теткой, и сестрой. Но какие тому есть доказательства, кроме догадки старого пьяницы?» Рейчел вдруг поняла, что единственный способ узнать правду, это услышать ее от самой Джозефины Аллейн. «Потому что доказать ничего нельзя, все это лишь домыслы и предположения, разве не так? Ничего подобного просто не могло быть, потому что Элис была найденышем. И я знаю, да, знаю, кто ее настоящие родители».

– Где находилась Элис до того, как Фокс привез ее в Батгемптон? И как Джозефина могла родить ребенка до свадьбы, сохранив это в тайне? – спросила Рейчел.

Дункан устало пожал плечами:

– Кто знает, где они поместили крошку? В каком-то другом месте, у кормилицы, которой хорошо платили, чтобы та держала язык за зубами. За год… за год до того, как Джозефина вышла замуж, Фокс отвез ее в Шотландию. Поездка должна была смягчить для них обоих горе, вызванное утратой леди Фокс, так это объяснялось. Но могла быть и другая причина. Сроки вполне подходящие и, насколько я понимаю, соответствуют возрасту мисс Беквит. Вскоре после возвращения в Бокс Джозефина стала женой мистера Аллейна и таким образом вырвалась на свободу.

– Она говорила… – начала было Рейчел, но поперхнулась. – Миссис Аллейн мне как-то сказала, что два года замужества, проведенные вдали от Бокса, оказались самым счастливым временем в ее жизни.

– Скорее всего, так и было. Судьбе этой бедной леди не позавидуешь.

– Но почему она вернулась в отцовский дом после того, как овдовела?

– Он всегда брал то, что хотел, – тихо проговорил Дункан. – И она всегда оставалась в его власти. Всегда.

В этот миг сзади раздался голос, громкий и раздраженный, который потряс Рейчел еще сильнее, чем то, о чем рассказывал Дункан.

– Какого черта? Что здесь происходит?

– Мистер Уикс, я… – замялась Рейчел. Она изо всех сил пыталась встать, однако ножки стула, юбка и стол, похоже, мешали ей это сделать.

– Что «я»? – переспросил Ричард, глядя на нее жестким и злым взглядом.

– Послушай, мой мальчик, ты не должен осуждать… – начал Дункан Уикс. Он попытался подняться на ноги, но не смог.

Ричард сжал руку Рейчел железной хваткой и потащил жену к двери.

– Отпусти! – крикнула Рейчел.

– Ричард, ты не должен быть с ней таким резким! – слабым голосом крикнул Дункан им вдогонку.

Ричард повернулся назад и наставил дрожащий палец на отца.

– А тобой я займусь позже, – пригрозил он, после чего Дункан испуганно замолчал.

Они вышли из таверны на уличный холод. Снег больше не падал, но серые дома едва виднелись сквозь туман, который опустился на город, словно мокрое холодное покрывало.

– Чем ты здесь занималась? – Ричард взял Рейчел за локти и привлек ее к себе. – Я запретил тебе знаться с этим человеком, но вот ты сидишь рядом с ним, и вы, похоже, уже сдружились!

– Он теперь и мой отец, мистер Уикс. Он беден и болен, но он мне по душе! Нам надо пригласить к нему врача, и как можно быстрее. Он неплохой человек, – сказала Рейчел, которой придало храбрости чувство негодования, и почувствовала, как руки Ричарда стискивают ей локти, оставляя синяки.

– Что ты хочешь этим сказать? – встряхнул он ее и оскалился, точно собака.

– Он пьет, но этим, похоже, грешит все мужское население Бата. Зато твой отец не таскается по девкам, не лжет и не бьет женщин!

– Что? – остолбенело спросил Ричард, после чего, казалось, онемел, и Рейчел почувствовала, как ею овладевает страх, а желание противостоять мужу слабеет.

– Я знаю о Пташке. О том, что между вами было. И уверена, она у тебя такая не одна, – выпалила Рейчел.

Глаза у Ричарда расширились.

– Боже, клянусь, я убью эту маленькую шлюшку!

– Именно то, что ты ее избил, открыло мне твою истинную сущность!

Ричард отпустил ее и провел руками по волосам. Затем он встал к ней боком, поднес руку ко рту и искоса поглядел на Рейчел.

– Я знаю про тебя все, – продолжила Рейчел. – Например, мне известно, что ты был влюблен в Джозефину Аллейн! Неудивительно, что она тебе так помогала. Вы тоже были любовниками? Рассказывай! – Ричард занес руку, чтобы дать ей пощечину, и Рейчел закрыла глаза. Вокруг них клубился туман. – Смелее, сэр. Зачем заниматься этим при закрытых дверях? Пускай видит вся улица, как муж лупит жену.

На миг Ричард застыл в прежней позе, напоминая каменное изваяние, с рукой, поднятой для удара. Но потом он ее опустил и снова повернулся лицом к Рейчел, по-прежнему полный гнева, но уже готовый признать поражение.

– Рейчел, ты должна была меня полюбить. Я думал, ты все исправишь в моей жизни.

– Мне не за что тебя любить, – возразила она.

– Воистину меня еще не любила ни одна женщина, – сказал он уныло. – Какая странная судьба – получить такое красивое лицо, но так и не изведать женской любви.

– Думаю, Пташка тебя когда-то любила.

– Пташка? – покачал головой Ричард. – Она любит одну чертову Элис Беквит. И Джонатана Аллейна.

– Джонатана? Она его ненавидит.

– Любовь, ненависть… Разве зачастую это не одно и то же? – проговорил Ричард и посмотрел на нее таким загадочным взглядом, что Рейчел не смогла прочесть, что тот означает. – Возможно, со временем я стану ненавидеть и тебя.

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Рейчел, с трудом сдерживая дрожь в голосе.

– У нас впереди куча времени, миссис Уикс. Практически целая жизнь. Поэтому, если любви между нами нет, в наших сердцах остается много свободного места для совсем иных чувств.

Его ледяной взгляд был настолько твердым, что Рейчел почувствовала тяжесть сказанного и поняла: это бремя правды, и ей не остается иного выбора, кроме как взвалить его на себя.

– Отправляйся домой и жди, – велел Ричард. Холодный туман забирался под одежду. Рейчел поежилась. – Только попробуй ослушаться.

– Куда ты пойдешь? – спросила она.

– Не твое дело.

– Вернешься, чтобы выбранить бедолагу-отца?

– Этого старого дурака? – Ричард покачал головой. – У меня есть дела поважнее. Отец, судя по его виду, и так скоро помрет. Не стоит тратить на него силы. – Ричард подошел к Рейчел на шаг ближе и зло улыбнулся. – Лучше я приберегу их для тебя, милая женушка.

Он повернулся и зашагал прочь. Его слова подействовали на Рейчел как удар в живот, и она ощутила, что ее силы стремительно убывают. «Он на это способен, и он это сделает. Я в его власти». Рейчел охватило отчаяние, холодное и глухое.

* * *

Пташке снились лошади. Они бились в агонии с выпученными глазами, умирая от пулевых ранений. Кровь струилась из их черных ран. Проснулась она мокрой от пота, ощущая слабость и дрожь. Картины войны в Испании, описанные Джонатаном, не шли у нее из головы, но Пташка решительно твердила себе, что это ничего не меняет. Такие ужасы, какие пережил он, способны приучить к насилию кого угодно, и это лишь еще одно доказательство того, что Элис убил именно Джонатан. Собственно, так и было. В то же самое время по каким-то непонятным причинам Пташка чувствовала, что ненависть к Джонатану улетучивается. «Это не извиняет того, что он сделал. Его нельзя простить». Ей чудилось, что она ощущает гнилостный дух. Ту невероятную вонь, которая исходила от Джонатана, когда он объявился в Батгемптоне в лохмотьях, оставшихся от формы, прямиком из Коруньи. Теперь она знала, что это был запах человека, который прошел много миль в обнимку со смертью, злобной спутницей, все время державшей наготове свои ядовитые зубы и острые когти. Пташка раз десять сморкалась, а затем принималась усердно нюхать самые ароматные пряности, которые имелись на кухне, – корицу, гвоздику, маринованную свеклу и масло перечной мяты.

– Что с тобой, ты моя помощница или трюфельная свинья? – недоуменно ворчала Сол Брэдбери, но Пташка только пожимала плечами.

«Если это сделал он и я в конце концов узнаю это наверное, то как мне следует поступить? – Она помешивала кофейные зерна в поставленной на огонь сковородке, ожидая, когда те поджарятся, и вдруг поняла: – Разницы нет». Пташка застыла на месте и оставалась в таком положении до тех пор, пока едкий дым горящих бобов не заставил прибежать Сол, которая, чертыхаясь, захлопала полотенцем по сковороде. Разницы нет.

В середине дня она вышла на улицу; ее мучило неясное, но неотступное желание скорее попасть домой. Дойдя до причалов, Пташка не нашла там ни Дэна Смидерза, ни другой баржи, которая бы в ближайшее время собиралась отплыть на восток, а потому Пташка отправилась по бечевнику пешком. Этот путь был более долгим, но ей не хотелось ждать. Пташка чувствовала, что оказалась в тупике после долгих лет сомнений и поисков истины. И вот обнаружилось, что ее силы иссякли и гнев выгорел, как огарок свечи. «Разве в этом есть смысл? Все так, как говорила миссис Уикс, – ничто ее не вернет. Ничто ничего не изменит». Когда Пташка дошла до окраины Батгемптона, она остановилась, растерла замерзшие щеки и потопала онемевшими ногами. Обычно Пташка, не раздумывая, шла прямиком к нынешнему жилищу Бриджит, но теперь ей захотелось повернуть на север, к той ферме, которая когда-то была ее домом – первым, который она помнила.

Пташка подошла к воротам, ведущим во двор, и встала рядом с ними, глядя на то самое глинистое место, где она впервые встретилась взглядом с Элис. «Моя спасительница. Моя сестра». Деревья с тех пор стали выше, ветви были обнажены, но несколько скукоженных листьев на них все же осталось. Теперь здесь гнездились не скворцы, а грачи. Они кричали, недовольные ее присутствием, и их чужие голоса разносило эхо. Неясная тень, видневшаяся в разрывах тумана, казалась призраком того дома, который она когда-то знала. Из кухонного окна струился желтоватый свет, совсем как в тот вечер, а из трубы бесшумно поднимался дым, темно-серый на фоне сумрачного неба. Куры по-прежнему копались в земле, выискивая зерна. Из свинарника доносилась привычная вонь. Под навесом виднелся стог сена. Гнедая лошадь с сонными глазами прислонилась мордой к воротам конюшни. Пташка смотрела на все это, и ей почти верилось, что она может подойти к двери дома, распахнуть ее и увидеть стоящую у плиты Бриджит, раскрасневшуюся от жара, а в гостиной, поджав под себя ноги, Элис будет сидеть в кресле у камина, читая стихи, или какой-нибудь роман, или одно из писем Джонатана. От этой мысли у нее встал комок в горле, оно заныло, как ушибленное колено, и Пташка заколебалась, готовая шагнуть вперед, словно все привидевшееся существовало на самом деле. «Ничего не изменилось с тех пор, как я впервые здесь оказалась. У меня ничего нет. И сама я никто».

Она пошла дальше, к трактиру «Георг», а затем повернула к платному мосту через Эйвон. По дороге туда Пташка встретила несколько фермеров и деревенских жителей. Никого из них она не узнала, да и те не обратили на нее внимания. Холод и туман располагали к тому, чтобы замкнуться в себе, смотреть под ноги и помалкивать. Пташка вышла на мост, перегнулась через парапет и стала смотреть на серую реку. Она не могла ощутить ее легкого влажного аромата – его перебивали запахи напитавшегося водой луга и дыма из далеких печных труб. Холодный камень парапета вытягивал тепло из ее тела, но Пташка этого не замечала. С того места, где она стояла, было видно дерево влюбленных – теперь это была едва заметная в наступающих сумерках темная масса склонившихся к воде оголенных ветвей, похожая на сгорбившегося человека. На порыжевшей траве лежал иней. Он покрывал и алые плоды на кустах шиповника, и ягоды боярышника на густых живых изгородях, растущих вдоль дороги. У берега, где течение замедлялось, образовалась корочка льда, под которой плескалась вода. Пташка глядела на дерево влюбленных так долго, что у нее заболели глаза и выступили слезы. Но вдруг она увидела, как под ивой что-то шевельнулось.

Не решаясь моргнуть и сомневаясь, не померещилось ли ей это, Пташка стала всматриваться в сгустившиеся тени, ожидая, не повторится ли замеченное ею движение. Через секунду оно повторилось, ошибки быть не могло. Там кто-то стоял, укрывшись под ветвями. Пташка судорожно вздохнула, чувствуя, как в ней проснулась отчаянная надежда. «Если Элис и вправду сбежала, если осталась в живых… она бы сюда вернулась. Вне всяких сомнений». Пташка без колебаний пролезла сквозь живую изгородь, не обращая внимания на шипы терновника, оставляющие царапины на руках и ногах, выскочила на луг и заспешила по высокой траве, тяжело дыша и время от времени сдувая капли с кончика носа.

– Элис! – позвала она, подбежав ближе.

Увы, тщетно. Туман, казалось, поглощал ее голос. Под густым шатром ветвей она увидела темный силуэт человека, но тот никак не отозвался на ее крик. Даже не шевельнулся. Пташка спрыгнула на замерзший ил, к самой кромке воды, поскользнулась и замахала руками, стараясь сохранить равновесие.

– Элис, это ты?

Она снова поспешила вперед, но вдруг замедлила шаг. Внутренний голос словно останавливал ее, желая предостеречь, как уже случалось множество раз.

Прячущийся в тени человек был слишком широкоплечим для Элис, вообще слишком высоким, чтобы оказаться женщиной. Подойдя к дереву, Пташка остановилась.

– Кто здесь? – спросила она, стараясь, чтобы голос прозвучал громко и уверенно.

«Спасаться бегством по такому льду будет непросто. С другой стороны, я меньше и легче». Кто бы ни скрывался в тени, он по-прежнему ничем себя не выдавал. Пташка сделала глубокий вдох. Кровь стучала в ушах. Она раздвинула ветки и вошла под их завесу. Наконец незнакомец, сидевший на выступающем корне, заметил ее, встал и повернулся лицом, увидев которое девушка не смогла удержаться и испуганно вскрикнула.

– Ты! – прошептала она, и у Пташки перехватило дыхание.

* * *

Подойдя к дому номер один в Лэнсдаунском Полумесяце и уже протянув руку к дверному звонку, Рейчел замешкалась. Дверь открыла бы Доркас или дворецкий Фалмут, и они отвели бы Рейчел к миссис Аллейн, которую Рейчел совсем не хотелось видеть. Она сошла с крыльца, спустилась по предназначенной для слуг лесенке, сама отворила дверь и юркнула в коридор. Проскользнув мимо двери, ведущей на кухню, Рейчел заглянула в буфетную, в кладовую и наконец добралась до комнаты Пташки. Но в комнате никого не было. На кухне Сол Брэдбери сидела у огня в деревянном кресле и клевала носом. У нее на коленях коричневело огромное, наполовину очищенное яблоко. Пташки не было и здесь. Раздосадованная Рейчел беззвучно чертыхнулась. «Несколько месяцев подряд эта девчонка, словно тень, повсюду следовала за мной по этому дому, а теперь, когда она мне нужна, когда у меня есть это письмо, чтобы ей показать, она исчезает».

– Миссис Уикс, – раздался за спиной голос Джозефины. – Как странно, что я нашла вас именно здесь. Вы что, заблудились?

Рейчел обернулась и увидела хозяйку с похожим на маску каменным лицом и со спокойно сложенными руками, стоящую у подножия лестницы.

При звуке ее голоса Сол Брэдбери очнулась и принялась усердно чистить яблоко, моргая, чтобы прогнать сонливость.

– Я… я… – замялась Рейчел.

– Я видела, как вы идете по улице, и мне стало интересно, куда вы направляетесь. Насколько я знаю, встречи с моим сыном у вас сегодня не назначено.

– В общем-то, так и есть, мадам. Я только хотела…

– Интересно что? – спросила Джозефина, подстраиваясь под ее интонацию. В голове у Рейчел было пусто, а звенящая тишина казалась невыносимой. – Вы хотели меня видеть? Ведь не собирались же вы обсуждать что-то с моими слугами.

– Да, миссис Аллейн, так и есть, – промямлила Рейчел, лихорадочно придумывая, что можно сказать.

– Тогда пойдемте. Это неподходящее место для разговора. Кстати, у меня тоже есть что вам сказать.

С этими словами миссис Аллейн повернулась, изящно взмахнув юбками, и стала подниматься по лестнице. Чувствуя, как у нее от страха поползли по спине мурашки, Рейчел последовала за ней.

Миссис Аллейн провела ее в главную гостиную и уселась на диван.

– Ну а теперь говорите, что привело вас сегодня.

– Я хотела… – начала было Рейчел и посмотрела на прекрасное лицо Джозефины. «Что бы ни случилось с Элис, кому, как не вам, об этом знать?» – подумала она и собрала все свое мужество. – Недавно я разговаривала с моим свекром, и он многое рассказал о тех временах, когда находился у вас на службе.

– Мистер Дункан Уикс? – переспросила Джозефина и моргнула, словно к чему-то готовясь. – Он был хорошим кучером. Превосходно умел обходиться с лошадьми. Мы были очень огорчены, когда его… недуг вынудил нас с ним расстаться. Могу вас заверить, мой отец был к нему весьма привязан.

– Да. Он многое рассказал о привязанностях вашего отца к тем, кто ему служил, – заметила Рейчел. Джозефина Аллейн поджала губы так сильно, что те превратились в тончайшую линию. Ее глаза блеснули. – А еще свекор рассказал мне о том дне, когда Элис Беквит пришла в дом к лорду Фоксу.

– Миссис Уикс, я никак не могу взять в толк, чем объясняется ваш интерес к Элис Беквит, простой девушке, которая превратила себя в отверженную двенадцать лет назад.

– Вот как? Но сделала она это сама или была отвергнута? – спросила Рейчел и тут же подумала: «Больше она мне прийти сюда не позволит».

– Не понимаю, куда вы клоните, – произнесла Джозефина Аллейн голосом холодным как лед. – Но давайте, миссис Уикс, перейдем к тому, что собиралась сказать вам я. По всей видимости… занятия с моим сыном… вас утомили. Впрочем, иного трудно было ожидать после того, как вы провели столько недель в таком тесном общении с инвалидом…

– Ваш сын вовсе не инвалид, мадам!

– Прошу меня не перебивать. Когда я говорила, что в нашем доме забыли о хороших манерах, то не ожидала, что мои слова поймут так буквально. Работа явно оказалась вам не по силам, и я больше не желаю, чтобы вы продолжали посещения и рисковали здоровьем.

– Это ваше последнее слово? – спросила Рейчел после напряженной паузы.

– Я никогда не меняю своих решений, миссис Уикс.

– Можно мне… – начала Рейчел, собравшись с духом. – Можно мне пойти к вашему сыну и объяснить, почему я больше к нему не приду?

– Я ему уже обо всем рассказала. Только что, – сообщила миссис Аллейн и встала, безупречно выпрямив спину.

– Но… я ему помогла! Ему теперь гораздо лучше.

– Поверьте, я вам за это благодарна. Что касается ваших дальнейших визитов, о них не может быть и речи. Я ошибалась относительно вашей… пригодности. Так что больше не смею вас задерживать.

– Вам нравится держать его взаперти? Никакого беспокойства, никаких хлопот, никакой огласки. И куда меньше вероятности того, что он узнает правду об Элис и о вашем благородном отце! – проговорила Рейчел.

Лицо Джозефины помертвело от гнева.

– Вам лучше не вникать, миссис Уикс, в вопросы, которые трудно понять посторонним. Будет прискорбно, если ваше неправильное поведение приведет к тому, что я перестану поддерживать мистера Уикса в его делах. Вы сами пришли, так будьте добры сами же и уйти.

Рейчел ничего не оставалось, как повиноваться. Фалмут, этот истукан без малейшего проблеска хоть какого-нибудь человеческого чувства на лице, открыл ей парадную дверь, но Рейчел, уже стоя на пороге, заколебалась. «Мне больше не разрешат с ним увидеться».

– Я требую, чтобы о моем увольнении мне сообщил мистер Аллейн, – обернувшись, заявила она; ее сердце бешено колотилось.

Джозефина, которая, опустив руки, стояла на пороге гостиной, была свидетельницей этой сцены.

– Кажется, я выразилась достаточно ясно…

– Он все равно захочет меня увидеть. Если вы мне откажете, я найду способ ему сообщить, что вы меня… выставили за дверь.

– Да? И как именно…

– Не сомневайтесь, он узнает.

Рейчел говорила с такой спокойной решимостью, что Джозефина затруднилась с ответом. Несколько мгновений они беспокойно смотрели друг на друга, и Рейчел стало ясно, что победа в этой бессловесной баталии осталась за ней. Не говоря ни слова, она пошла вверх по лестнице.

Она чувствовала, что Джозефина со злобой смотрит на нее, словно кошка на мышь, и следит за каждым ее шагом. Когда Рейчел достигла комнат Джонатана, она уже почти бежала. Постучавшись, она тут же вошла и поспешно захлопнула за собой дверь. Половицы скрипели, как палуба раскачивающегося корабля. «А какая буря сейчас бушует в гостиной, у нас под ногами!» – подумала Рейчел. Джонатан встал из-за стола. На его пальцах виднелись следы чернил, но волосы были чисто вымыты, подстрижены и сзади едва касались воротника сорочки. Он был чисто выбрит. Его внешний вид настолько изменился, что Рейчел остановилась в нерешительности.

– Миссис Уикс, я не ожидал вас сегодня, но очень рад, что вы пришли. Посмотрите, как я привел себя в порядок…

Джонатан замолчал, и она поняла, что его остановило. Должно быть, отчаяние было написано у нее на лице.

– Ваша мать уведомила меня, что я больше не должна приходить. Что меня к вам больше не пустят, – задыхаясь, выпалила Рейчел. – Она сказала, что сообщила вам об этом решении, но я хотела… хотела убедиться.

– Мать лжет. Она мне ничего не говорила, – ответил Джонатан.

– Я так и думала.

– Что случилось? Вы не поладили? У вас такой вид, словно она травила вас собаками!

– У меня такое чувство, будто они гнались за мной по пятам до вашей двери! – пошутила Рейчел, но улыбка так и не появилась у нее на губах; ее отчаяние и страх были слишком велики. – Я пришла, чтобы… чтобы поговорить с вами, но она встретила меня, и я… сказала ей кое-что об… Элис. И о вашем деде. Я дала ей понять, что стала подозревать… что стала интересоваться исчезновением Элис больше, чем, наверное, следовало бы. – Она остановилась, покачала головой и попробовала привести свои мысли в порядок. «Что же, мне говорить ему все как есть?» – Так что, боюсь, если нам и суждено увидеться еще раз, это должно произойти в другом месте.

– Что вы сказали о моем деде? – Джонатан нахмурился. – И почему нам нельзя больше видеться? Нет, этого нельзя допустить, миссис Уикс!

– Но она здесь хозяйка, и если она велит слугам не открывать мне дверь… я не смогу приходить.

– Этим домом владею я, и слуги в нем мои, а не матери. Я заставлю вас впускать, – произнес Джонатан с негодованием, и его взгляд наполнился решимостью.

Рейчел покачала головой:

– Нет-нет, я не смогу, если буду знать, что она против, что ее это может рассердить. Мой муж… он не позволит. Миссис Аллейн имеет над ним власть, да еще какую. Понимаете, он был в нее влюблен. И кажется, до сих пор испытывает это чувство.

– Кто, Ричард Уикс? Влюблен в мою мать? Кто вам это сказал?

– Его отец, Дункан Уикс. Он знал это давно. По его словам, это началось, когда Ричард был еще мальчиком…

Рейчел покачала головой, не в силах до конца поверить в то, что говорит. «И Джозефина Аллейн, и Пташка, и, без сомнения, многие другие… все они считали Ричарда своим, прежде чем я стала его женой. Некоторые считают так до сих пор. И это так же верно, как то, что я его не люблю».

Джонатан немного подумал, а потом указал рукой на стоящие рядом с окном кресла.

– Пройдите и сядьте, – предложил он довольно любезно. – Давайте все обсудим.

– Это бесполезно, сэр. Я больше не могу сюда приходить. Вы должны понимать, что это невозможно. Если муж мне запретит… а он это сделает, если ему велит ваша мать… то вы не сумеете держать наши встречи в тайне.

– Но вы обязаны и дальше меня посещать. Вы должны.

– Ничего не поделаешь… – проговорила Рейчел и посмотрела на него безнадежным взглядом. – Я не хозяйка своей судьбы. Она меня накрепко привязывает к мужу. Он поймал меня на том, что я виделась с Дунканом Уиксом, хотя он просил этого не делать… и еще неизвестно, каковы будут последствия. Если я с вами увижусь, Ричард тут же узнает, что я ослушалась и его, и вашу мать. Он может меня избить, сэр. И даже решиться на кое-что похуже.

– Миссис Уикс… – произнес Джонатан, чувствуя неловкость. – Вы не должны идти у него на поводу. Не покидайте меня. Прошу вас. Я не хочу… я не могу обходиться без вашей дружбы.

– Вы не хотите? – выдохнула она.

Они сидели порознь, не прикасаясь друг к другу, но Джонатан не сводил с нее глаз.

– Встречи с вами единственное, что делает мою жизнь сносной, миссис Уикс. За все долгие годы, прошедшие после войны, никому, кроме вас, так и не удалось… вернуть мне частицу моего прежнего «я». Все это время меня так пугали… темные провалы во мне. В моей памяти. Только вы даете мне силу в них заглянуть. Пожалуйста, не покидайте меня лишь ради того, чтобы исполнить волю двух жалких людей, которые ничего не могут понять. Не делайте этого теперь, когда вы мне дали почувствовать, что я могу быть прощен.

После этих слов он замолчал, его лицо помрачнело, и Рейчел вспомнила о письме, лежавшем у нее в кармане. Оно казалось куда более тяжелым, чем должен весить клочок бумаги, на котором оно написано, и ее руки задрожали. «Почему я его до сих пор не отдала? Может, оттого, что все еще боюсь Джонатана? Опасаюсь того, что может случиться, если он увидит письмо?» На мгновение Рейчел пожалела, что взяла его у миссис Саттон. Если бы она ничего не знала, ее лицо принадлежало бы ей и больше никому, а между ними не стояли бы невысказанные вопросы, касающиеся судьбы исчезнувшей, а может быть, и убитой девушки. Ах, если бы Рейчел просто сидела наедине с Джонатаном в его комнате и он продолжал говорить слова, ласкающие слух, – этого бы хватило, чтобы сделать ее жизнь счастливой. Ну почему все не может быть именно так?

Рейчел отвернулась и посмотрела в окно. Фонарщик с узкой свечой на длинной палке подошел к стоящему на углу фонарю и зажег его. Туман скрадывал слабый свет, и ореол вокруг тусклого огонька исчезал уже на расстоянии фута. «Я собиралась показать письмо Пташке, а не Джонатану». Впрочем, судя по всему, письмо Пташку не слишком бы обрадовало. Если к его содержанию прибавить рассказанное Дунканом, можно не сомневаться: Пташка еще больше уверилась бы, что у Джонатана имелся серьезный повод убить Элис. «Ведь если бы та передала кому-нибудь слова Дункана, это опозорило бы семью Джонатана. Неудивительно, что ее письма старались перехватывать. И все-таки самообладание меня едва не покинуло, когда Джозефина сказала, что я больше его не увижу». Пока эти мысли пробегали у Рейчел в голове, письмо у нее в кармане казалось все тяжелее, а на сердце становилось все неспокойнее.

Джонатан деликатно кашлянул.

– Миссис Уикс, я вам должен кое-что сказать, – проговорил он и пристально посмотрел на Рейчел. Та сразу же поняла, что у него есть для нее плохие новости.

– В чем дело?

– Я много размышлял над вашим рассказом о… пропавшей сестре и о возможности того, что она могла начать новую жизнь под именем Элис.

– И что же? – спросила Рейчел, внезапно оживая и чувствуя, как кровь быстрее побежала в ее жилах.

– Что-то в этой истории вызывает сомнения. Сколько вам лет, миссис Уикс?

– Двадцать девять, сэр. Весной исполнится тридцать.

– Я так и предполагал. Боюсь… Элис не может быть вашей сестрой-близнецом. Кое-что не сходится. Элис старше меня на полтора года. Если она жива, ей теперь должно быть тридцать пять. Вы чересчур молоды.

Вот так просто надежды Рейчел рухнули в одно мгновение. После слов Джонатана в комнате повисла тишина. Слова, слетевшие с его губ, рассыпались у ее ног холодными льдинками. Ей стало трудно дышать. Слезы застилали глаза. «Аби, нет. Не уходи». Надежды больше не было, его доводы опровергнуть она не могла. Не могла возражать и доказывать, что он ошибается. Даже после всего, что Рейчел услышала от Бриджит и Дункана Уикса, после всего, что свекор ей рассказал о лорде Фоксе и Джозефине Аллейн, она все равно продолжала цепляться за мысль, что все это ложь или ошибка. Что все это одни разговоры, ничем не подтвержденные сплетни и маленькая девочка, которую лорд Фокс передал на руки Бриджит, а потом не оставлял своими милостями всю жизнь, действительно не кто иная, как Абигейл. Ей не приходило в голову обратить внимание на самое важное, что у них с сестрой было общим, – на день рождения. Рейчел опустила голову и заплакала, вдруг почувствовав себя замерзшей и усталой.

Мир за окном внезапно стал невероятно огромным, бесконечно серым и пустым. «Скажи мне что-нибудь, – умоляла она, но голос, порой звучавший на задворках ее сознания, теперь молчал. – Значит, я осталась одна». Рейчел ощущала себя опустошенной; ей казалось, что она уже никогда больше не сможет подняться с кресла, на котором сидит, во-первых, потому, что не хватит сил, а во-вторых, потому, что делать это незачем. «Вот отчего мое сердце стало таким онемевшим. Чтобы избавить меня от необходимости снова переживать ее смерть».

– Не плачьте так безутешно, миссис Уикс. Прошу вас. Я понимаю, что, если бы ваша сестра спаслась, это оказалось бы чудесной удачей, но… чудеса очень редкая вещь, – мягко проговорил Джонатан.

– Чудеса? Да, наверное, – покачала головой Рейчел. – Но мне так хотелось верить именно в это чудо. Вы разбили мое сердце, сэр.

– Ваше сердце разбила смерть сестры, и я об этом сожалею. Но я должен был вам сказать, ведь так?

– Ну зачем вы это сделали? Почему не оставили меня в неведении, полной надежды? – вскричала она.

– Потому что это была бы ложь, миссис Уикс, – ответил Джонатан мрачно. – Пропала не одна девушка. Их было две.

– Я так надеялась на обратное, мистер Аллейн. Так надеялась, – всхлипнула Рейчел. – Одно это чудо и могло спасти Элис.

– Что вы хотите сказать?

– Если бы Элис оказалась моей сестрой, а не дочерью лорда Фокса, никому не понадобилось бы причинять ей зло. Если бы это было так, вы смогли бы бросить всем вызов и пожениться. И если бы эта девушка была Аби, она действительно могла бы сбежать с другим и до сих пор оставаться в живых. Однако все это невозможно, если она не Аби, а Элис. Я не верю, чтобы вся эта история могла завершиться для Элис благополучно.

– Что вы сказали? Дочерью лорда Фокса? Что вы имели в виду? – нахмурившись, спросил Джонатан и посмотрел на нее темным взглядом, который она так хорошо знала и которого научилась остерегаться. Но Рейчел теперь была слишком опечалена и расстроена, чтобы соблюдать осторожность. Поэтому она вынула из кармана письмо и подала Джонатану. – Что это? – спросил он и посмотрел на сложенный листок так, словно она вручала ему живую змею.

– Это последнее письмо, которое вам написала Элис. То, что застало вас в Брайтоне.

Джонатан замер. Листок, который Рейчел продолжала держать на весу, задрожал. Выхватив бумажный квадратик, Джонатан сжал зубы, и по всему его телу пробежала судорога. Потом он скомкал письмо, сжав в кулаке.

– Как оно к вам попало? – спросил он, скрипнув зубами.

– Мне его дала, чтобы вернуть вам… Харриет Саттон.

– Саттон? Значит, он… – Горло Джонатана сжалось, и он замолчал. – Так, значит, он все это время его от меня прятал? Мой друг… Но почему?

– Он… не хотел, чтобы вы без конца думали об Элис. Ведь вы тогда только вернулись в полк и готовились опять отправиться на войну…

– Не ему было решать, что для меня лучше.

– Да, это так. Но он мог оставить письмо там, где вы его бросили, и оно бы тогда потерялось…

– Будь он проклят! – взорвался Джонатан. Он вскочил со своего кресла и начал мерить шагами комнату. Его лицо исказилось от злости. – И вы, конечно, с ним ознакомились? – рявкнул он.

Рейчел, смутившись, отвела взгляд:

– Я думала, Элис – моя сестра…

– Даже если так, вы все равно не имели права!

– Согласна. Не имела, – пролепетала Рейчел.

– Кажется, у вас появилась отвратительная привычка совать нос в мои дела. У вас и у всех, кто меня окружает.

Джонатан перестал ходить из стороны в сторону и посмотрел на Рейчел тем же темным, безумным взглядом, который она так хорошо запомнила. «Такое бывает с ним, когда он взбешен или очень напуган». Джонатан медленно разгладил письмо и сунул в карман.

– Вы не собираетесь его прочесть? – Не снимая перчаток, Рейчел вытерла слезы.

– Не сейчас, – произнес он холодно.

– Она пишет о человеке…

– Больше ни слова!

Джонатан встал вполоборота к Рейчел, прикрыв рукой рот, и вдруг ужасно напомнил ей Ричарда, который вот так же поднял руку перед тем, как на нее замахнуться, всего несколько часов назад. «Когда я его встретила в первый раз, если бы не помощь Пташки, он бы меня задушил».

– Как давно у вас это письмо? Как вы могли его утаить? Я доверял вам! – проговорил Джонатан сурово.

Рейчел встала и отодвинулась от него. Она вспомнила о тяжелой стеклянной банке, которую он бросил ей под ноги, и о незрячем взгляде его пустых глаз, когда он это сделал. «Эта комната пропитана не только добром, но и злом», – подумалось ей. Внезапно она почувствовала, что не может находиться в этих четырех стенах ни секундой дольше. Лицо Джонатана было страшным. Он сделал к Рейчел два шага, и она бросилась вон из комнаты.

Выскочив из дома в Лэнсдаунском Полумесяце, Рейчел поняла, что сделала это в последний раз. Она больше не придет к Джонатану и никогда его не увидит. «Кто он на самом деле? Тот, кого знаю я, или тот, кого знает Пташка?» Рейчел поспешно спустилась по ступенькам крыльца и пошла вдоль Полумесяца, направляясь на запад, в другую сторону от центра города. На ходу она поняла, что ей вообще хочется уйти из Бата. Подальше от Ричарда, от их дома и от всего, что ей довелось узнать за время замужества. «Мне ничего не надо. Я сама по себе. Лучше я останусь одна», – подумала Рейчел и снова расплакалась. Боль в груди стала мучительной, и сделалось трудно дышать. Вдруг сзади кто-то ее окликнул.

– Подождите!

Она обернулась и увидела спешащего за ней следом Джонатана в черном сюртуке. Бледная кожа, темные волосы, темная одежда. Казалось, жизнь, полная страданий, лишила его более радостных красок. Он шел очень быстро, сутуля плечи, отворачиваясь от прохожих, и хромал больше обычного.

– Оставьте меня в покое! – крикнула ему в ответ Рейчел, отвернулась и продолжила идти мимо печальных каменных зданий, наблюдающих за ней пустыми глазницами окон.

Когда она дошла до выгона, Джонатан поравнялся с ней и поймал ее за руку в тот момент, когда она открывала калитку.

– Подождите, Рейчел. Куда вы идете?

– Подальше отсюда! Прочь… – шмыгнула носом Рейчел и закашлялась. Ее лицо было мокрым от слез.

– От меня? – проговорил он мрачно. – Вы что, на самом деле считаете, будто я ее убил?

– А это не так? – выкрикнула она. – Разве вы не убили бы меня дважды, если бы Пташка не остановила вас в первый раз, а я сама не увернулась от удара во второй?

Рейчел попыталась высвободить руку, и Джонатан ее отпустил. По его глазам было видно, что мысли у него в голове быстро сменяют одна другую.

– Но я ее любил, – пробормотал он, задыхаясь. – Я ее любил. Ну отчего, скажите на милость, я мог причинить ей зло?

Удары сердца гулко отдавались в висках Рейчел, голова, казалось, разламывалась от боли.

– Из-за всего, что она вам рассказала! Причина, верно, кроется в том, на что она намекает в письме, и в том, что она вам сказала при встрече, когда вы приехали в Батгемптон вне себя от ярости и горя! – сказала она. – Вы можете поклясться, что ваши воспоминания говорят об обратном?

– Я… я… – Он покачал головой.

Рейчел почувствовала, как ее покидают последние остатки надежды.

– Я сказала Пташке, что Элис, наверное, полюбила другого, ведь лишь это могло послужить поводом для того, чтобы вы захотели причинить ей вред. Но я ошиблась, разве не так? Она была ни в чем не виновата. Ни в чем. – (Джонатан не ответил, а только кивнул.) – Вы однажды упомянули, что вам приходилось убивать невинных, – тихо проговорила Рейчел, полная страха. – Вы говорили, что делали вещи, рассказ о которых заставил бы меня с криком выбежать из комнаты. А еще вы сказали, что пытались загладить вину, но это не помогло. – Джонатан по-прежнему только смотрел на нее и молчал. Рейчел с трудом могла говорить. В ее легких как будто совсем не оставалось воздуха. – Вы убивали невинных, – прошептала она.

– Да! – отозвался он.

– Так не пытайтесь это забыть. Разве у вас есть право на нечто подобное? Вспомните все, пусть случившееся встанет перед вашими глазами! Ну, вы расскажете мне, что видите?

– Я не могу.

– Вы должны! Правда кроется там, в вашей памяти, в ее темных провалах. Я это знаю. Отвечайте, вы убили ее? – крикнула Рейчел. Джонатан отвел глаза и уставился на плывущий туман, словно желая найти ответ. – Вы убили ее? – повторила Рейчел. Постепенно в выражении лица Джонатана произошла перемена. Его взгляд стал рассеянным, глаза расширились, и их наполнило такое безбрежное чувство вины, что в нем, казалось, можно было утонуть. – Это сделали вы? – снова потребовала ответа Рейчел. – Вы ее убили?

Эти слова прозвенели над выгоном, словно удар колокола.

– Да, – выдохнул Джонатан, и это слово было похоже на яд, убивающий все, чего бы он ни коснулся.

Рыдания сотрясли грудь Рейчел, и она застонала:

– О боже, как вы могли? Я в это не верила! Я думала, она жива! Я думала… Я защищала вас! Когда все это время Пташка настаивала, что вы виноваты, я с ней спорила, но она оказалась права! Вы погрязли в самой черной лжи, вы хуже всех! Как вы могли? – крикнула она и дала Джонатану пощечину.

Удар оказался совсем слабым, практически ничтожным по сравнению с той болью, которую она испытывала, но заставил Джонатана очнуться. Он схватил Рейчел за руки, но та стала сопротивляться, стремясь высвободиться.

– Подождите, Рейчел, я…

– Нет! Отпустите меня!

Ей наконец удалось вырваться. Она пробежала через калитку и устремилась вверх по крутому склону выгона, побелевшего от инея.

То и дело поскальзываясь, Рейчел с трудом карабкалась по косогору, желая лишь одного: поскорее скрыться от этого человека, убежать от всех и от всего. Трава под ногами была влажной и скользкой. Дыхание стало тяжелым, прерывистым, слезы застилали глаза. «Итак, у меня ничего нет, кроме мужа, который начинает меня ненавидеть не меньше, чем я его». Она ощущала такое горе, словно опять потеряла мать и отца… или Кристофера. Рейчел помнила, какой неестественно холодной показалась ей щека маленького брата, когда она поцеловала его, лежащего в гробу, во время похорон. Это было так мучительно. «Абигейл! – Рейчел поискала эхо ее голоса на задворках своего сознания, и оно откликнулось, хоть и стало тише, слабее. Но она его слышала. – Это ее тень, всего лишь тень. Память, не более. А может, подобным образом ищет утешения мое собственное сердце». Совсем запыхавшись, она остановилась, наклонившись вперед, чтобы отдышаться.

– Рейчел, постойте!

Она услышала его крик, раздавшийся совсем близко позади нее, и ее тело словно пронзила молния. «Он уже близко!» Она повернулась, но не смогла угадать, откуда донесся голос. В тумане ничего не было видно, кроме кочковатого косогора и, слева от нее, черных кустов боярышника на дне овражка с крутыми краями, вырытого ливневыми потоками. Слегка отдышавшись, Рейчел принялась карабкаться дальше. Сердце громко стучало. «На свете нет ни справедливости, ни доброты. В этом он оказался прав».

– Рейчел, вернитесь!

Его голос прозвучал ближе, – казалось, Джонатан был где-то совсем рядом. Рейчел в панике разрыдалась еще сильнее и продолжила путь.

Она уже дошла до места, где выгон стал ровнее, когда поняла, что не в силах идти дальше. Она села на тронутую морозом траву и, тяжело дыша, уткнула голову в поднятые колени, но уже через пару минут ощутила, как пот, струящийся по затылку и вдоль позвоночника, становится сперва холодным, а затем ледяным и сырой воздух начинает проникать под юбки. Больше она не чувствовала ничего. Казалось, прошла целая вечность. Наконец Рейчел почудилось, что она расслышала еще один крик – возможно, Джонатана. Это был простой оклик без слов, похоже, совсем далекий, а потому она не обратила на него внимания. «Какое кому дело, если он на этот раз меня догонит и наконец убьет? – Единственным, кого ее смерть могла опечалить, был Дункан Уикс. – Расстроится ли Пташка? Может, да, а может, и нет. Она так и не увидит письмо Элис. Эта девушка его так долго искала, а я отдала его Джонатану». Рейчел закрыла глаза и постаралась выбросить из головы все мысли. Но этого не получилось. Пустое сознание тут же заполнил яркий солнечный свет, и она поняла, что вспоминает о случившемся на переправе через Байбрук. Вот малютка Аби толкается, борясь за место у окна кареты. Ее светлые волосы мягче шелка. Она в своем любимом платьице цвета лаванды. Глаза матери искрятся счастьем – в последний раз. После того дня в них навсегда поселилась печаль, которая стала еще более явственной, когда умер и Кристофер. Рейчел услышала испуганный крик, увидела на красивой реке далекое лиловое пятнышко, быстро уносимое течением. Она нахмурилась и заставила себя отогнать мысли о смерти. Рейчел попыталась сосредоточиться на воспоминаниях о маленькой сестре, сидевшей рядом, о ее лиловом платье и светлых волосах. «Аби. Как мне дальше жить без тебя, дорогая?»

На какое-то время образы детства, рожденные сверкающими проблесками памяти и жалящими осколками прежней боли, увлекли Рейчел в прошлое. Когда она очнулась, то поняла, что вся дрожит. Казалось, каждый мускул свело от холода. День угасал, серая пелена вокруг сгущалась с каждой минутой. Ее снова охватил страх. «Что за безумие на меня нашло? Зачем я убежала сюда, где мне никто не сможет помочь?» Рейчел встала и пошла назад, отчаянно пытаясь отыскать хоть какой-нибудь знакомый ориентир или тропинку, которая привела бы ее обратно в Бат. Однако ей не удалось найти ничего, кроме собственных следов, едва заметных на покрытой инеем траве, напоминающих тонкую нить. Но как только Рейчел, не отрывая от них глаз, сделала несколько шагов, она поняла, что Джонатан тоже мог идти по ним, только навстречу ей. Из-за хромоты он, верно, был неважным ходоком, но, скорее всего, продолжал преследование. «Как долго я отдыхала? Намного ли он отстал?» Рейчел повернулась на ослабевших ногах и решила пересечь уходящий вниз косогор. Она подумала, что спустится по маршруту, параллельному тому, по которому взобралась наверх, на тот случай, если Джонатан все еще находится внизу. Темнота сгущалась с каждой минутой. Силясь найти дорогу, Рейчел так напрягала зрение, что глаза устали и все вокруг превратилось в размытые пятна. На одной из кочек она подвернула лодыжку и вскрикнула от боли. «Нужно добраться до города. – Мысль о том, что ночь застанет ее на выгоне, вызывала ужас. – По крайней мере, он меня не найдет. Как и никто другой». От этой мысли в груди у нее похолодело.

Пара куропаток неожиданно вспорхнула прямо из-под ног. Рейчел взвизгнула от страха, резко остановилась и, затаив дыхание, стала прислушиваться. Но никакого оклика не последовало. Ее окружила мертвая тишина, от которой звенело в ушах. Сама не зная зачем, она повернулась и тупо уставилась в темноту. Скорее вниз. «Другого выхода нет, это единственный путь, чтобы спастись. Чтобы спастись в моем доме», – подумала она с горечью. Затем, к своему облегчению, Рейчел увидела овраг, мимо которого проходила, когда карабкалась вверх, – это была глубокая расселина с чахлыми, едва зацепившимися за почву кустами в самом низу. Она поспешила ее обойти, но что-то лежащее на дне привлекло взгляд. На сером фоне чернело какое-то непонятное пятно. Рейчел осторожно подошла к самому краю, напрягла зрение и увидела на дне под ветками боярышника тело человека с неестественно вывернутыми руками и ногами. Джонатан. Он был тих и неподвижен, словно камень. С его лба струилась ярко-красная кровь, расплывающаяся вокруг головы, как оторванные лепестки зловещего цветка. Рейчел упала на колени, чувствуя, как ее обволакивает ужас.

* * *

– Что ты тут делаешь? – туго соображая от изумления, спросила Пташка, выдохнув облачко пара.

– Что я здесь делаю? – переспросил Дик Уикс, распространяя вокруг себя запах бренди и давно не мытого тела. – Это мое место.

Он пьяно покачнулся и сделал глоток из бутылки, пролив на грудь часть содержимого. Пташка попятилась назад и почувствовала, как плечи уперлись в свисающие ветви ивы.

– Твое место? – удивилась она и покачала головой. – Это место Элис. Ее и Джонатана. – Она взглянула на вырезанные на дереве инициалы и увидела, что они уничтожены. Теперь на их месте был желоб, выдолбленный в коре яростными ударами ножа.

– Я наведываюсь сюда иногда. А в последнее время даже довольно часто. Прихожу навестить ее призрак и посмотреть, не простила ли она меня наконец. – Дик нерешительно улыбнулся, но в его глазах было не веселье, а только страдание.

– Чей призрак? И что ты здесь делаешь? – спросила Пташка, не в силах понять, почему Дик Уикс оказался в потайном месте Элис.

– Призрак Элис, разумеется. Чего тут не понять, чертова идиотка? – резко ответил он, снова садясь на корень. Дик опустил голову на руки, уперев локти в колени, и застыл в этой позе. Пташка смотрела на него в изумлении.

– Ты говоришь об Элис? – наконец спросила она. – Но ты… ты с ней даже не был знаком! Откуда тебе ее знать? За все время нашего знакомства ты никогда не говорил…

– За все время нашего знакомства… – усмехнулся Дик и посмотрел на нее злобно сверкнувшими глазами. Звук его голоса был Пташке неприятен. – Да всякий раз, когда тебе случалось меня оседлать так, чтобы я вошел в тебя по самые погремушки, ты доставляла удовольствие человеку, который убил твою драгоценную Элис Беквит. Ну, не это ли верх глупости? – При этих словах он взмахнул бутылкой так, словно хотел поднять тост. Пташка смотрела на него онемевшая и оглушенная. – А та, другая, на которой я женился, должна была все исправить, – пробормотал Дик. – Она должна была меня полюбить, простить и повести к лучшей жизни.

– Так это тебя видела Бриджит на мосту разговаривающим с Элис. Это на встречу с тобой она отправилась тем утром. Это ты написал ей записку и положил в дупло вот этого дерева…

– Нас, оказывается, видели? Странно. Я старался, чтобы нас не заметили. Но, клянусь Богом, она была упрямая девка. Никак не хотела меня полюбить.

– Но для чего… почему… – пробормотала Пташка, тряхнув головой, и прижала руки к груди, сдерживая приступ тошноты.

– Я должен был приволокнуться за ней. Соблазнить. Мне было поручено влюбить ее в себя и толкнуть на какой-нибудь опрометчивый шаг, чтобы она себя опозорила. Чтобы Джонатан Аллейн ее бросил.

– Но кто поручил тебе это черное дело? Кто тебя подослал?

– Его мать, разумеется. Благородная леди Джозефина Аллейн, которая тоже не хотела меня любить, – сказал он и сделал еще один глоток. Его голос был полон жалости к себе, но его слова трудно было разобрать, потому что он едва ворочал языком. – С моим красивым лицом, сказала она, я обречен на удачу. С моим красивым лицом.

Ноги отказались ей повиноваться, и Пташка опустилась на землю, мучительно пытаясь осознать то, что сказал Дик.

– После того, как Элис сходила в Бокс и побывала у лорда Фокса… После того, как она поправилась… она притихла и ни о чем не рассказывала. Грустила и… писала письма. Но ответов не получала.

– Ее письма не доходили до адресата. Все, которые она посылала. Их перехватывали и доставляли его светлости. От меня требовалось, чтобы Элис себя опозорила и бросила мистера Аллейна до его прибытия из Испании. Нельзя было допустить, чтобы она все ему разболтала и тем ускорила его приезд.

– Одно письмо все-таки дошло, – ответила Пташка безжизненным голосом.

Это случилось в феврале, незадолго до смерти Элис. В тот день небо затянули зловещие тучи, и ветер бросал в лицо мелкие капли дождя. В последнее время Элис продолжала выходить из дома в неурочные часы – одна, без Пташки или Бриджит. Пташка знала, что у нее есть какой-то секрет, и, может быть, даже не один. Тайна из числа тех, которые постепенно и неумолимо подтачивают здоровье и уносят силы. У Элис под глазами появились темные круги, и она никогда не улыбалась. Даже на Рождество, которое Элис очень любила, она оставалась мрачной и грустной. С рассеянным видом поковырялась в тарелке, на которой лежал жареный гусь, и ничего не сказала о том, как украсили дом Пташка и Бриджит.

– Ты ничего не расскажешь мне, Элис? О том, почему не можешь выйти за Джонатана? – прошептала Пташка, забравшись однажды ночью в постель к своей названой сестре. Они даже укрылись с головой одеялом – так Элис могла не бояться, что Бриджит их подслушает.

– Я не могу этого сделать.

– Тогда пообещай не оставлять меня!

– Я уже…

– Пообещай снова!

– Обещаю… – начала было Элис, какое-то время помолчала в нерешительности, но все-таки собралась с духом и закончила: – Обещаю не оставлять тебя, Пташка.

Но отчего-то обещание, данное под одеялом, Пташку не успокоило. Она чувствовала, что грядут перемены, хотя и не знала, в чем они будут заключаться.

После истории с деревом влюбленных Пташка твердо решила во всем доказывать Элис верность и преданность, а потому не пыталась разговорить названую сестру, а только старалась ее приободрить. Пташка по-детски делала вид, будто все идет хорошо, – в надежде, что со временем все как-то образуется. Она просила Элис ей почитать, дать выучить какое-нибудь стихотворение, сходить с ней на прогулку или в деревенскую лавку, но все было зря – до того облачного и дождливого дня, когда сестрица наконец согласилась взять ее с собой. Когда они пришли в деревню, Пташка заметила, что Элис вглядывается в лица людей, встреченных ими на улице, как будто кого-то ищет или что-то прикидывает в уме. На обратном пути, когда Пташка помахала рукой, завидев знакомую баржу, плывущую на запад, и окликнула хозяина, Элис схватила ее за руку.

– Ты знаешь этого человека? – спросила девушка, когда они отступили на дальний край бечевника, чтобы пропустить медленно бредущую лошадь.

– Да, это Дэн Смидерз, – ответила Пташка.

– А не согласится ли он оказать небольшую услугу, если понадобится? Ему можно доверять?

– Думаю, он сделает, что нужно. Он человек надежный.

– Тогда попроси его взять мое письмо и отослать его, когда баржа прибудет в Бат, – проговорила Элис, настойчиво вкладывая в руку Пташки сложенный листок бумаги.

Пташка пробежала вперед несколько шагов и крикнула хозяину баржи:

– Мистер Смидерз! Не отвезете ли вы наше письмо в Бат и не отнесете ли там на почту?

– А как ты заплатишь мне, замарашка? – откликнулся Дэн, вынув изо рта трубку.

– У меня есть фартинг… а еще я могу спеть песенку. Хотите?

При этих словах хозяин баржи расхохотался, подошел к самому борту и протянул руку, чтобы взять письмо.

– Оставь свой фартинг себе, девочка. Только глупец станет звенеть монетами на воде. Разве не знаешь, что это дурная примета?

Дэн засунул письмо Элис за пазуху и поплыл дальше.

– Он сделает то, о чем его попросили? – проговорила Элис, глядя вслед удаляющейся барже со странным, отчаянным блеском в глазах. – Письмо попадет на почту?

– Конечно, – ответила Пташка, пожав плечами.

Элис вздохнула и стиснула руку Пташки, словно хотела придать себе храбрости.

– Тогда мы скоро увидим, чем все это закончится, – пробормотала она, вздохнув так отчаянно и безнадежно, словно только что произнесла молитву, в исполнение которой не верила.

– Джонатан Аллейн все-таки получил одно из ее писем – то самое, которое заставило его примчаться сюда из Брайтона, – сообщила Пташка. Земля, на которой она сидела, была промерзшей и холодной как лед, но девушка этого не замечала.

– Ну, это ничего не изменило, – возразил Дик.

– Для него изменило. Для мистера Аллейна.

– Это ничего не изменило для мисс Беквит.

– Почему ты ее убил? Зачем? Она была такая хорошая… желала всем только добра. Она была мне сестрой, – прошептала Пташка, которая едва могла говорить от обрушившегося на нее горя.

– Я не хотел! Ты думаешь, я это сделал нарочно? – взорвался Дик и вскочил на ноги. Бутылка бренди вывалилась из его руки и упала к ногам Пташки, обрызгав туфли последними каплями бренди. – Ты думала, я нарочно? Совсем нет. Я… она действительно была очень доброй, это ты заметила верно. Я только хотел, чтобы она меня полюбила, – пробормотал Дик, а потом рассмеялся снова каким-то неестественно высоким смехом.

– Ты сошел с ума.

– Мне поручили влюбить в себя Элис, а эта сука вынудила меня самого ее захотеть! Как вам такой поворот судьбы? – Он рванулся в сторону и изверг на покрывающую речной берег корочку льда поток рвотных масс, обильно сдобренных бренди. – Боже, какая она была упрямая, – выдохнул Дик, закашлялся, сплюнул и вытер подбородок рукой.

– Она ни за что не предала бы его. Она бы не изменила Джонатану Аллейну.

– Она цеплялась за память об этом хромом дурне, как монахиня за свой проклятый крест. Элис и встретиться-то со мной согласилась лишь оттого, что я поклялся вскрыть себе вены, коли она откажется. Она пыталась меня отговорить. Боже, как она убеждала забыть ту преданную и бесконечную любовь, в которой я ей клялся! Она была красноречива, как заправская проповедница, черт бы ее побрал. Сперва сидела и терпеливо слушала, как я перед ней распинаюсь, а потом сладеньким голоском начинала меня уверять, что все бесполезно, ее сердце навеки принадлежит другому, хотя тот и не может на ней жениться. А когда я пообещал утопиться в реке, если она не захочет со мной убежать, эта чертовка просто посмотрела на меня, так, знаешь, серьезно и спокойно, и заявила: «Прошу вас, не делайте этого, сэр. Лучше попробуйте меня забыть. Вы еще полюбите кого-нибудь снова», – гнусаво пропел он, пародируя голос Элис.

– Она осталась ему верна, – прошептала Пташка. – Так, значит, когда Элис не поддалась на твои чары, миссис Аллейн велела ее убить?

– Нет! Не так… во всяком случае, не напрямую. Конечно, я знал, что Джозефина хочет ее смерти. Но мне этого не поручали. Я только… хотел ее припугнуть. Нагнать страху, чтобы она стала мне подчиняться, чтобы меня приняла…

– Нагнать страху, чтобы она тебя полюбила? Да ты жалкий дурак, Дик Уикс.

– Однако, Пташка, это не помешало тебе быть моей девкой, – усмехнулся Дик.

– Что ты с ней сделал?

– Просто ударил кулаком. Всего-навсего один хук по смазливому личику. Конечно, я ее сперва тряс и выкрикивал угрозы… Но она заявила, что если я ее люблю, то должен отпустить. Вот и пришлось двинуть в челюсть. Она упала и… и… но от этого она не должна была умереть! Я ударил совсем несильно! Элис побледнела, как сама смерть, упала на землю и стала хватать ртом воздух, точно рыба, которую вытащили из воды. Если б не разбитая губа, я бы сказал, что в ее лице не оставалось ни кровинки. Сперва мне показалось, что она меня разыгрывает… Думал, притворяется. Но потом она… перестала дышать. – Дик покачал головой, словно в недоумении. – Боже, с тех пор мне тысячу раз снилось, как она хватает воздух окровавленным ртом, – проговорил он, вздрогнув. – Но силы моего удара не хватило бы, чтоб отправить ее на тот свет… нет, удар был слабый! Я бил женщин достаточно часто и знал, с какой силой нужно это делать.

– Ах ты, собака, – пробормотала Пташка. Она едва могла говорить, и ее трясло так сильно, что во рту стучали зубы. – У нее было больное сердце… и оно могло не выдержать потрясения. Ей нельзя было волноваться.

– Это не моя вина. Я не хотел, чтобы она умерла.

– Где? – проговорила Пташка так тихо, что произнесенное слово скорее походило на нечленораздельный стон. – Где? – повторила она.

– Здесь. Элис лежала там же, где сейчас лежишь ты, – приблизительно, – ответил Дик безжизненным голосом.

Он опять покачал головой, и в его глазах показались слезы. Почему-то, увидев их, Пташка разозлилась, как никогда в жизни.

– Нет, где она сейчас?

Покачиваясь, Пташка медленно встала на колени, а затем поднялась на ноги. Потом она сжала руки в кулаки, хотя на это ушли последние силы. Дик не обращал на нее внимания и по-прежнему глядел на то место, где недавно была Пташка. Он пошатывался и с трудом сохранял равновесие.

– Я думал, меня за это полюбит хотя бы миссис Аллейн. Разве я не нашел наилучший способ убрать с дороги эту девчонку? Но куда там… – Дик наклонился, чтобы поднять бутылку, качнулся вперед и едва не упал. Поняв, что она пустая, он нешироко размахнулся и бросил ее в воду. – Это мое место, – пробормотал он. – Вскоре после случившегося нас уволили. Отца и меня вместе с ним. Я ради нее в восемнадцать лет стал убийцей, а она после этого не захотела меня видеть. Даже не позволяла себя целовать, как прежде, и не разрешала гладить груди. Джозефина давала понять, что отдастся мне до конца, если я сделаю, как ей нужно. Она заставила меня так думать.

– Все это время… Все это время… Где она теперь? Отвечай, чертов ублюдок! – выкрикнула Пташка, чувствуя, что взрыв ярости придал ей сил. Оскалив зубы, она набросилась на него, норовя вцепиться в глаза, из которых катились лживые, пьяные слезы. Озадаченный Дик принялся неуклюже отбиваться, одновременно пытаясь схватить ее за руки и нанести удар.

– Все это время ты изводила Джонатана Аллейна практически ни за что, Пташка! Совсем ни за что! По правде сказать, это порой меня забавляло, – усмехнулся он, и на его лице появилось жестокое выражение.

– Мерзавец! – взвизгнула Пташка и со всей силы толкнула его в грудь, мечтая лишь о том, чтобы он исчез, испарился.

Дик попятился, зацепился каблуком за корень, пошатнулся и плашмя рухнул в воду.

При падении поднялся фонтан брызг, выглядевших особенно белыми на фоне сгущающейся темноты, а всплеск показался Пташке невыносимо громким. Тяжело дыша, она стояла на берегу и смотрела. Дик вынырнул, кашляя, отплевываясь и протирая глаза. Река у ивы была недостаточно глубокая, чтобы он мог утонуть. «А жаль. Однако нужно бежать. Нужно убраться отсюда прежде, чем он выберется». Но Пташка словно приросла к месту. Дику в том месте, где он стоял, вода была по грудь, и он тяжело дышал.

– Я вытрясу из тебя всю твою никчемную жизнь, проклятая чертовка! – проговорил Дик, но его голос теперь казался до странного хриплым, и, когда он двинулся к берегу, его движения были неловкими и замедленными, словно он брел по глубокому снегу, а не по воде.

– Где она теперь? Что ты сделал с ее телом? – снова спросила Пташка.

Дик не ответил. Похоже, он был занят собой. Его тело пронизала судорога, и он нахмурился в замешательстве.

– Холодно, – пробормотал он сквозь лязгающие зубы. – Как холодно. Ноги… свело… – Он оступился, и его голова снова скрылась под черной водой. – Пташка, помоги! – крикнул Дик, вынырнув; в его голосе звучала паника. – У меня нет сил!

– Мне сдается, что зрелый мужчина, который хорошо знает, с какой силой нужно ударить женщину, чтобы ее не убить, не должен испытывать затруднений, когда ему надо выйти из реки на берег, – проговорила Пташка ледяным тоном. – Если он, конечно, не напился так, что стал беззащитнее котенка.

С этими словами она не мигая посмотрела на Дика и не двинулась с места.

– Помоги!

– Вылезай сам.

Лицо Дика стало белым, как плывущий над рекой туман, дыхание неровным, и выдыхаемый воздух со свистом вырывался сквозь стиснутые зубы. Он снова двинулся к берегу, на этот раз ему это удалось, и он ухватился пальцами за тонкий лед у самого края воды. Потом выполз на замерзший ил, нащупал корень и попытался за него ухватиться, но пальцы не слушались. Он удивленно посмотрел на них – так, словно они были чужие.

– Пташка, помоги. Пожалуйста. Вытащи меня, я не выберусь сам. Я не могу.

Пока он говорил, над водой показались его ноги, оказавшиеся теперь на плаву, и ему пришлось откинуть голову назад, чтобы не захлебнуться. При каждом выдохе на воде стали появляться небольшие пузыри.

– Рассказывай, где ее похоронил, – велела Пташка, глядя на него сверху вниз и чувствуя, как к ней возвращаются спокойствие и ощущение безопасности.

– Если поможешь, скажу. Клянусь, что не обману, – заверил он.

Течение подхватило его ноги, развернуло и старалось утащить по направлению к Бату. Глаза Дика от страха вылезли из орбит, и он в отчаянии замолотил по корню руками, пальцы на которых не желали сгибаться.

– Вытаскивай! Вытащи, и я покажу тебе точное место! Иначе его ни за что не найти, Пташка! Ни за что на свете!

– Нет, говори теперь!

Счет времени пошел на секунды. Течение относило Дика от берега. Он впился глазами в корень, который мог его спасти, и молотил по воде руками, поднимая фонтаны брызг, но безрезультатно.

– П… Пташка, умоляю, – прохрипел он.

«Еще немного, и ему будет не выбраться». Пташка оглянулась вокруг, ища какую-нибудь палку, чтобы протянуть утопающему, однако ничего не нашла. Нахмурившись, она сделала шаг к краю воды, к Дику, и остановилась, замерев в нерешительности.

* * *

Капитан Саттон и его жена сидели за столом, когда старая служанка провела Рейчел в гостиную, где они ужинали. Рейчел не чувствовала под собой ног, и ей казалось, что даже сердце у нее перестало биться. В голове стоял такой шум, что мысли сплетались в клубок, и она не могла ни управлять ими, ни остановиться на одной из них. Харриет, встревоженная ее видом, тут же вскочила и подбежала к ней, на ходу дожевывая пищу. Капитан тоже направился к гостье, но из вежливости остановился на некотором расстоянии. Из-за его спины выглядывала Кассандра – на всякий случай девочка держалась поближе к отцу, рядом с которым чувствовала себя в безопасности.

– Что произошло, дорогая? Вы ужасно бледны, и руки у вас холодны, словно лед. Пройдите к огню, сядьте и обогрейтесь, – проговорила Харриет, ведя гостью к камину.

– Случилось нечто ужасное, и я… просто в отчаянии, – ответила Рейчел и села в кресло, не в силах сообразить, что ей сказать теперь, когда она оказалась в центре внимания. Недавние события представлялись ей чем-то нереальным, и было трудно поверить, что все произошло на самом деле. – Простите, что я ворвалась к вам, миссис Саттон, без приглашения, – с трудом прошептала она. – Однако мне просто… не к кому обратиться за помощью.

– У вас, верно, что-то стряслось дома? С мистером Уиксом приключилось какое-то несчастье?

– Дома? О нет, – покачала головой Рейчел. – Беда случилась с мистером Аллейном.

– С Джонатаном Аллейном? – вмешался в разговор капитан. – Что с ним?

– Он… – начала было Рейчел, но почувствовала, что ее пересохшее горло свела судорога. – Он… кажется, умер.

– Что? – выдохнула Харриет, и Рейчел крепко сжала руки подруги, когда ей показалось, что та хочет высвободиться.

– Он убил Элис Беквит! Я никогда в это не верила… Честное слово…

На миг повисла мертвая тишина, и капитан Саттон оказался первым, кто ее нарушил.

– Касси, пора спать. Мэгги, – обратился он через плечо к служанке, – будьте добры, уложите юную леди в постель.

– Папа, а как же ирисковый силлабаб? – запротестовала Кассандра вкрадчивым голосом.

Рейчел подняла голову и, взглянув на девочку, увидела ее темные блестящие глаза, в которых читалось любопытство, смешанное с малой толикой страха.

«Наверное, я выгляжу сумасшедшей».

– Можешь взять силлабаб с собой в спальню. А теперь будь умницей, уходи.

Кассандра повернулась, да так быстро, что длинные волосы взметнулись у нее за спиной, и послушно вышла из комнаты. Капитан Саттон прошел к двери и плотно ее закрыл.

– Он убил мисс Беквит? Вы в этом уверены? – спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на страх.

– Он сам мне признался! Он сказал… он сказал… – проговорила Рейчел, мучительно пытаясь поточнее вспомнить слова Джонатана. – Речь шла об Элис. Понимаете, я отдала мистеру Аллейну ее последнее письмо. И он… его оно очень расстроило… Он упал… – Рейчел закрыла глаза, потому что в этот миг ее голову пронзила острая боль. – Мы с ним были на выгоне… том, что высится над Лэнсдаунским Полумесяцем… Джонатан поскользнулся и… упал в глубокий овраг. Наверное, он расшиб голову. Ах, Харриет…

– Но вы не знаете, жив он или нет? Как такое возможно? Разве вы не подошли к нему, чтобы убедиться? – поспешно сыпала вопросами Харриет, сжав руки Рейчел так сильно, что у той хрустнули пальцы.

– Я… от него убегала. В тумане… Харриет, я… его испугалась! Джонатан рассердился и был вне себя… Мне казалось, он что-нибудь со мной сделает, если догонит. После того как он упал в овраг, я спустилась с холма и послала первых же встреченных мною прохожих туда, где лежал мистер Аллейн, чтобы они отнесли его домой, а затем… пошла к вам.

Харриет Саттон отпустила руку Рейчел, прикрыла ладонью рот, и ее глаза расширились. Капитан подошел к жене и положил руку ей на плечо, пытаясь успокоить.

– Он хотел вас вернуть, – произнес капитан Саттон тихо, но в его словах прозвучала подспудная сила. – Да еще в мороз, перед самым заходом солнца и на крутом склоне… Легко ли было ковылять вслед за вами человеку, который стал хромым после ранения, полученного на войне? Вы его завели в опасное место и бросили. Да он там, по меньшей мере, замерзнет!

– Что? Нет… я… Все было совершенно не так, клянусь! Я вовсе не хотела, чтобы он за мной гнался. И я совершенно не собиралась лезть на тот косогор. Я только… спасалась бегством и оказалась на выгоне неожиданно для самой себя. Ведь он… он убийца! Вы мне что, не верите?

– Пойду пошлю кого-нибудь узнать, что с ним, – сказал капитан и вышел из комнаты.

– Конечно, вы не хотели подвергнуть его опасности, – через какое-то время сказала Харриет добрым, успокаивающим тоном и обменялась долгим взглядом с вернувшимся к тому времени мужем. – Но он действительно сказал, что убил Элис Беквит? И выразился именно такими словами? – мягко спросила Харриет, после чего моргнула, снова взглянула на капитана, и слезы потекли по ее лицу. – Боже мой, что, если он погиб? Бедный мистер Аллейн!

– Я не понимаю, – пробормотала Рейчел, озадаченно посмотрев на миссис Саттон, затем на капитана, а потом снова на свою подругу. Саттоны молча переглянулись, после чего Харриет чуть заметно кивнула.

– Мы должны ей обо всем рассказать, – прошептала она, после чего капитан нахмурился и уставился в пол.

– Рассказать о чем? – не поняла Рейчел.

Капитан Саттон вздохнул и обреченно опустил плечи.

– Мистеру Аллейну действительно довелось отнять невинную жизнь, миссис Уикс. Но он убил не Элис Беквит, а мать Кассандры.

Рейчел нахмурилась. Она по-прежнему не могла взять в толк, кого убил Джонатан.

– Кассандры? То есть вашей дочери? Что вы имеете в виду, утверждая, будто мистер Аллейн убил ее мать?

– Он убил ее настоящую мать, миссис Уикс, – тихо проговорила Харриет. – А девочку отдал нам, ведь мы с мужем давно поняли, что собственных детей у нас не будет.

– Кассандра не ваша дочь? Но тогда… чья? Кем была ее мать? И почему Джонатан ее убил?

– Я вам расскажу, – пообещал капитан. – Но должен кое о чем вас попросить. Пообещайте, что об услышанном не узнает никто, даже мистер Уикс, хотя, поверьте, мне вовсе не нравится, когда между мужем и женой существуют секреты.

– Ничего страшного, – ответила Рейчел ледяным голосом. – У нас с Ричардом их уже накопилось немало.

– То, что я вам собираюсь открыть, известно лишь нам с Харриет и самому Джонатану Аллейну. Об этом не знает даже его мать.

– Даю слово сохранить вашу тайну.

– Спасибо, – произнес капитан, уселся в кресло напротив жены и Рейчел и положил руки на колени, отчего вдруг стал похож на маленького мальчугана. – Это случилось в Бадахосе. После осады и штурма, больше напоминавшего бойню.

– В Бадахосе? – переспросила Рейчел, в памяти которой тут же всплыло название этого города. – Я о нем слышала. Джонатан… то есть мистер Аллейн однажды завел о нем речь. Не там ли он получил ранение в ногу? Кажется, это была последняя битва, в которой он участвовал перед тем, как вернуться домой?

– Вы правы. Хоть мне и странно слышать, что он с вами об этом разговаривал. Думаю, большинство из тех, кто участвовал в том сражении, предпочло бы о нем забыть. Это была настоящая резня. Кровавая мясорубка, подобной бойни я никогда не видел ни до нее, ни после, за что не перестаю благодарить Бога. В подробностях я не стал бы о ней рассказывать. Во всяком случае, дамам. – Капитан остановился и прочистил горло, хотя голос его и без того звучал четко, звонко, и в этом вроде бы не имелось нужды. Рейчел видела, как у него на лице появилось то же самое напряженное выражение, которое она заметила у Джонатана, когда тот говорил о войне. – Мы заплатили немыслимую цену за то, чтобы ворваться в город, и… когда он был взят… – Капитан замолчал, словно собираясь с духом, чтобы продолжить. – Когда город был взят, произошло нечто, напоминающее мятеж. Солдаты перестали подчиняться командирам, началось мародерство, а потом… победители принялись убивать жителей города, как и сдавшихся французов. Творились немыслимые зверства. Казалось, мы очутились в аду.

– Достаточно, милый. Не говори, если это доставляет тебе боль, – сказала Харриет.

– Майор Аллейн не поддался общему порыву, хотя был серьезно ранен в ногу, и благодаря его примеру я тоже не потерял головы. Там была одна церковь… Мы вошли в нее, чтобы помешать озверевшим солдатам ее осквернить. Дело кончилось стычкой. Я вышел, чтобы привести кого-нибудь из наших кавалеристов, но те уже успели напиться, и я только зря с ними провозился. Потом, через несколько минут, майор Аллейн вышел на улицу с новорожденным ребенком на руках.

– Это была наша Кассандра, – прошептала Харриет, и на губах у нее появилась легкая улыбка. Она взглянула на Рейчел и снова взяла ее за руку. – Он спас ребенка посреди всего этого безумия.

Капитан Саттон кивнул.

– Я никогда не спрашивал, что произошло в церкви. Майор Аллейн был весь вымазан кровью, причем не только своей. Вне себя от случившегося, он все время повторял, что убил какую-то женщину. Да, он ее убил. – Капитан Саттон сцепил пальцы и сжал так сильно, что кожа на них побелела. – Я заглянул внутрь и пожалел, что это сделал. Женщина, которая, по всей видимости, была матерью ребенка, лежала на полу среди мертвых. Майор Аллейн не выпускал девочку из рук и нянчился с ней так, словно она приходилась ему родной дочерью. Но солдат не может делать это на войне постоянно. Я предлагал подыскать кого-нибудь из местных, кто согласится ее взять, но он и слышать не хотел ни о чем подобном. Он заявлял, что Испания проклята и если девочка останется в этой стране, то непременно погибнет. Возможно, он был прав. Затем он вспомнил о Харриет и о том, что наш с нею брак, увы, бездетный.

– И, возвращаясь в Англию, он привез девочку с собой, чтобы передать вам, – проговорила Рейчел и удивилась, услышав звук собственного голоса, который показался ей чужим.

«После Бадахоса я сделал одно доброе дело… так однажды сказал Джонатан».

– Да.

– Он говорил мне… он говорил мне, что хотел что-то исправить. Что последнее, что он сделал на войне, был добрый поступок, но и он не мог загладить прежней вины. Джонатан упоминал о чем-то подобном. Говорил, что отнял одну невинную жизнь, зато спас другую, – сказала она.

– Да, так и было, – отозвалась Харриет.

Капитан встал и прошелся вдоль каминного коврика.

– Я бы не назвал это убийством. И во всяком случае, не могу винить в нем майора Аллейна. Он пытался восстановить порядок и унять солдат! Помешать им вести себя точно дикие звери… Если он ее и убил, то, конечно же, ненамеренно.

– Мы никогда его не расспрашивали. А теперь, боюсь, нам уже не удастся этого сделать, – пробормотала Харриет.

– Но… мы говорили об Элис, когда он признался, что убил ее! О войне не было сказано ни слова, речь шла об Элис…

– Могу вас заверить, что воспоминания о матери Кассандры преследуют его постоянно. Она и война все время присутствуют в его мыслях, – пояснил капитан Саттон. – Однако теперь, может быть, его душа обрела покой, – добавил он твердым голосом, и его слова показались Рейчел похожими на пощечину.

Повисла долгая напряженная тишина. В камине едва слышно потрескивали угольки, а наверху раздавались тихие, приглушенные шаги – легкие и быстрые Кассандры и грузные пожилой служанки. Рейчел пыталась воскресить в памяти все, что Джонатан говорил об Элис и о войне, а также все, что рассказывала о нем и о пропавшей сестре Пташка. Она старалась, хотя и тщетно, привести эти воспоминания в порядок и – что выходило более успешно – укрепить свою веру в виновность Джонатана. У нее не оставалось другого выхода, потому что, если бы он оказался ни при чем, это было бы просто ужасно.

«Неужели я поверила в самое худшее и это погубило невиновного человека?»

– Но Джонатан убийца, – сказала она, обращаясь скорее к самой себе, чем к кому-то другому.

– Он хороший человек, – проговорила Харриет, отпуская руку подруги. – Джонатан спас невинную жизнь посреди царящих вокруг смерти и хаоса. И он преподнес нам величайший из даров, на которые только способен человек, – закончила она страстно.

– А если он виновен в смерти Элис, что тогда? Он даже не может вспомнить тот день, – возразила Рейчел. – Разве то, что он спас Кассандру, служит оправданием? Даже Джонатан так не считает. Он мне сам это сказал!

– Если он действительно убил мисс Беквит… – Харриет замолчала и посмотрела на мужа. – Если он и вправду это сделал, то, конечно, ничто не освобождает его от ответственности.

– Кроме, наверное, смерти, потому что в таком случае судить его сможет один Бог. Из-за вашего безрассудного поведения мы так и не узнаем правды. Я, например, не верю в его вину. И никогда не поверю. Не забывайте, что я сражался с ним бок о бок. Он мой собрат по оружию, и я знаю его лучше, чем кто бы то ни было, – проговорил капитан Саттон каменным тоном, а затем встал и покинул комнату, не взглянув на Рейчел и не извинившись за то, что уходит.

Харриет Саттон предложила Рейчел остаться и переночевать у них, не задавая лишних вопросов о том, почему той не хочется возвращаться на Эббигейт-стрит. Но когда Рейчел отвергла приглашение, Харриет не настаивала, и Рейчел прочитала в ее глазах облегчение. Это заставило ее ощутить боль, но она не могла винить за это подругу, потому что без спросу вломилась в их дом и стала угрозой для всего, что было им так дорого.

«Даю слово сохранить вашу тайну». Рейчел медленно брела по направлению к Эббигейт-стрит по улицам, которые казались ей тоннелями, пробитыми сквозь обвалившийся мир. Ее ждала встреча с Ричардом, которому она должна будет рассказать обо всем, что случилось. Он наверняка снова ударит ее за то, что она сует нос в дела Аллейнов и общается с Пташкой, а также за то, что она обвинила Джонатана в смерти Элис и оставила лежать в луже крови на промерзшей земле. «За то, что я расстроила Джозефину Аллейн, которую он так любит… Он ее любит?»

«Неужели я ошиблась? Но разве Джонатан не сказал мне, что он убил Элис?» Она остановилась на Эбби-Грин, где в сточных канавах догнивали занесенные ветром листья платана. Лучи уличных фонарей прочерчивали в темноте длинные линии, от блеска которых кружилась голова, а напряжение нервов действовало изнуряюще. Ей захотелось лечь на булыжники мостовой прямо там, где она стояла. Пусть все идет своим чередом, но только без ее участия. «Неужели я виновна в его смерти?»

Спотыкаясь, она побрела дальше и, повернув на Эббигейт-стрит, увидела чью-то сгорбленную фигуру, пристроившуюся на крыльце винной лавки.

Рейчел остановилась. По тому, как человек прислонился к перилам и как ссутулены были его плечи, она решила, что тот сильно пьян. Наверное, муж или свекор, подумала Рейчел. Однако, присмотревшись, она увидела, что фигура женская, а подойдя ближе, узнала Пташку. Та сидела, обняв колени, и дрожала, несмотря на теплую шаль на плечах.

– Пташка, что ты здесь делаешь? Если муж тебя здесь увидит, он устроит трепку нам обеим.

Рейчел в тревоге посмотрела на окна и с облегчением увидела, что в них нет света. Пташка подняла голову, и Рейчел заметила, что лицо у нее мертвенно-бледное.

– Ни одной из нас больше нечего бояться, – сказала девушка.

– Что ты хочешь этим сказать? Где бы Ричард ни был, он может вернуться в любую минуту. Ведь уже поздно.

Сказав это, Рейчел вдруг поняла, что совсем потеряла счет времени и не знает, который теперь час. День и ночь совершенно смешались в ее сознании, и она покачала головой в замешательстве.

– А я говорю, больше нет нужды опасаться, – заявила Пташка, на этот раз более твердым голосом, и пристально посмотрела на Рейчел. От ее тяжелого взгляда сердце у Рейчел екнуло.

– Господи… что же ты сделала? – прошептала она.

– Я? Ничего. Этот дурак упал в реку. Пьяный, как всегда.

– Упал? А откуда ты об этом знаешь?

– Я проходила мимо. Это случилось у… дерева влюбленных.

– В Батгемптоне? Не понимаю… А почему он оказался в Батгемптоне? Да и ты тоже?

Пташка рывком встала на ноги.

– Можно войти? Обещаю рассказать все, но на улице чересчур холодно.

– Мистер Уикс вернется и застанет нас…

– Не вернется.

Рейчел отперла дверь и впустила гостью в дом. Пташка пошла прямо к плите и распахнула дверцу, отчего та протестующее скрипнула. Пташка достала растопку из ведра, принесла подставку для дров, положила на нее поленья и принялась раздувать старые угли, чтобы разжечь огонь. По всей видимости, девушка хорошо знала, где что лежит, и Рейчел поняла, что Пташка уже давно освоилась в ее доме. Когда дрова занялись, она встала рядом с Пташкой на колени и протянула к огню руки. Девушка последовала ее примеру. Какое-то время они молча грелись у плиты. Когда Рейчел скосила глаза и посмотрела на свою рыжеволосую подругу, она увидела, что ее взгляд блуждает где-то далеко.

– Я… ты была права, – проговорила Рейчел с дрожью в голосе. – Ты была права насчет Джонатана Аллейна. Это он убил Элис, и теперь… теперь, думаю, он тоже мертв. Он… А что, собственно, случилось с моим мужем?

Пташка медленно повернула лицо к Рейчел, и в ее широко раскрытых глазах заплясали отблески отразившегося в них пламени, придавая всему лицу какое-то особенное, потерянное выражение.

– Это был твой муж, он убил Элис. Я узнала об этом от него самого, – сообщила она.

Рейчел, словно онемев, изумленно смотрела на Пташку, когда та рассказывала обо всем, что случилось у дерева влюбленных; если бы Рейчел уже не стояла на коленях, у нее подкосились бы ноги.

– Джозефина Аллейн однажды мне призналась… – произнесла Рейчел тихим и сдавленным голосом, – что муж некогда продемонстрировал ей великую преданность. Вот, оказывается, в чем она заключалась. Миссис Аллейн, верно, имела в виду данное Ричарду задание притвориться влюбленным в Элис и помочь от нее избавиться.

– Думаю, так оно и было, – согласилась Пташка, по-прежнему глядя на Рейчел немигающим взглядом. – Но вы понимаете, миссис Уикс? Вы понимаете, как они со мной поступили? Те самые люди, которым я служила, с которыми жила бок о бок, которых любила… эти люди забрали ее у меня. Мою сестру. Вы понимаете? – снова спросила Пташка, и Рейчел молча кивнула. – Меня обвели вокруг пальца. Ах, как же я ошибалась… – сказала Пташка.

– Мы обе ошиблись, причем во многом, – проговорила Рейчел и замолчала, тяжело вздохнув. – Выходит, Джонатан Аллейн не имел ко всему этому ни малейшего отношения, – холодно добавила она. Но за этой холодностью стояло горе, которое грозило захлестнуть ее своей черной волной.

– Да. Ни малейшего. Он ее любил и оберегал, а я все те девять лет, которые прошли с тех пор, как он возвратился из Испании, только и делала, что мучила его и заставляла страдать! Я призывала на его голову все возможные проклятия! – воскликнула Пташка прерывающимся голосом, потому что ее трясло от нервного возбуждения. – Но он же сам признался… Я слышала, как он говорил, что убил… Он сказал, что на его руках кровь…

– Он вовсе не имел в виду кровь Элис, – возразила Рейчел. На лице Пташки появилось выражение крайнего замешательства, но в этот миг в голове Рейчел всплыло воспоминание, которое повергло ее в трепет. – Ох! Когда мы встретились… Когда Ричард Уикс увидел меня в первый раз, его реакция была очень необычной. Я… приняла ее за любовь! Он сказал, что моя догадка верна, и я восприняла его слова как доказательство истинности моего предположения. Но любовь тут была ни при чем. Он увидел во мне Элис. Он ее узнал! Точно так же, как ты в таверне. Как миссис Аллейн и Джонатан в доме в Лэнсдаунском Полумесяце.

– Да, именно так, – подтвердила Пташка. – Я знала, что он когда-то состоял на службе у лорда Фокса, но до нынешнего дня не подозревала, что он был знаком с Элис. А сегодня он признался, что ее лицо буквально преследовало его. Думаю, из-за чувства вины. Он сказал, что намеревался все исправить…

– Женившись на мне? – прошептала Рейчел, и Пташка кивнула.

– Но я все равно не понимаю… – продолжила девушка. – Не понимаю, почему миссис Аллейн пустилась во все тяжкие, стараясь от нее избавиться! Разве не достаточно было отпустить Элис домой, сказав, что семья никогда не допустит ее брака с Джонатаном?

– Нет, не достаточно.

«Почему я сразу об этом не догадалась? Ведь если происхождение Элис давало Джонатану повод причинить ей вред, то у его матери оснований для этого имелось куда больше».

– Она приходилась ему одновременно и сестрой, и теткой, – с горечью произнесла Рейчел. – Она стала воплощением гнусности, хотя в том и не было ее вины.

Теперь пришел черед Рейчел рассказывать, и она описала все, что случилось с ней после того, как она прочитала письмо, которое Саттоны так долго от всех скрывали. Пташка молча слушала, приоткрыв рот.

Потом она отвернулась и принялась снова глядеть на пламя.

– Наверное, она заслуживает сочувствия, – пробормотала наконец Пташка. – По-видимому, следует пожалеть Джозефину Аллейн за то, что Бог послал ей в отцы такого мерзкого старого развратника, и… ей пришлось так долго страдать от его совсем не родственной привязанности… Но я не испытываю к ней жалости. Я ее не чувствую. Ведь она так подло обошлась с Элис, которая ни в чем не виновата. И если Элис приходилась ей дочерью… Как она могла?

– Она сделала это ради чести семьи.

– Чести? Да разве от нее хоть что-то осталось? – горько возразила Пташка.

– От нее действительно мало что осталось, – согласилась Рейчел. – Настолько мало, что оставшиеся крохи были для нее особенно драгоценны, и она готова была пойти на любое преступление, лишь бы слух о ее бесчестии не дошел через Элис до ушей Джонатана. Плохо было уже то, что Элис могла рассказать, кто приходится ей отцом. Но то, что она узнала от Дункана Уикса всю правду и явно намеревалась ею поделиться, было просто невыносимо.

– Выходит, старик повинен в смерти Элис не меньше, чем его сын, – пробормотала Пташка, и ее лицо омрачилось от какой-то невысказанной мысли. – Но ведь Джозефина не могла знать, что в тот день старый Уикс так разоткровенничался?

– Дункан Уикс не желал ничего дурного, – твердо проговорила Рейчел. – Элис… Элис, наверное, сообщила обо всем в письмах, которые перехватили и доставили в Бокс. Если их прочитал хозяин поместья, то, скорее всего, Джозефина Аллейн тоже узнала их содержание.

– А я служила ей с тех пор, как пропала Элис, почти половину своей жизни.

Пташка сделала глубокий судорожный вдох, и Рейчел взглянула на нее в тревоге.

– Что ты собираешься делать? – спросила она.

– Закончить начатое.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы сказали, что убили сегодня Джонатан Аллейна…

– Не то чтобы убила. Я…

– Я же избавила нас от мистера Уикса. Так что теперь остается лишь один человек, ответственный за смерть Элис. Потому что… – Пташка замолчала, и внезапно ее лицо исказилось от душевной муки. – Потому что если Элис мертва и Джонатан тоже… и Дик Уикс… а Бриджит фактически при смерти… то, выходит, у меня никого не осталось. Но Джозефину Аллейн я не пощажу ни за что.

– Не может быть, чтобы ты собиралась причинить вред миссис Аллейн… Ведь не хочешь же ты ее убить? – прошептала потрясенная Рейчел.

– Убить? Это не приходило мне в голову. А собственно, почему бы и нет?

– Потому что… если ты это сделаешь, то подвергнешь опасности собственную жизнь!

– Мне… мне на это плевать.

Сжав кулаки, Пташка решительно поднялась на ноги. Рейчел вскочила, встав рядом с ней.

– Опомнись! Ты не должна покушаться на ее жизнь! Обещай, что не станешь этого делать! – крикнула она.

– Почему? Разве вы не помните, что сами сказали совсем недавно? Разве она заслуживает жалости?

– Я ее вовсе не жалею. Я боюсь за тебя, – отозвалась Рейчел, хватая Пташку за локоть, чтобы остановить и не дать уйти.

Та бросила на нее подозрительный взгляд:

– В чем дело?

– Если… если ты с ней что-нибудь сделаешь и тебя за это отправят на виселицу, то… то у меня тоже никого не останется. Разве мы чужие? Разве я не твоя подруга?

Рейчел разжала руку и отпустила локоть Пташки. Чугунная плита, нагреваясь, потрескивала. Пташка отвела глаза в сторону и снова повернулась к двери.

– Может, и подруга. Но все равно мне нужно идти, – проговорила она.

– Что же мне делать? – спросила Рейчел.

Пташка, поколебавшись, оглянулась через плечо:

– Остается лишь ждать. Не все, что падает в реку, потом находят. Думаю, когда Элис умерла, Дик бросил ее тело в Эйвон. Скорее всего, течение унесло его в море, где оно стало пищей для рыб и… чаек, – проговорила она и судорожно вздохнула. – Если Дика выловят из воды и опознают, то сюда придут. Лучше изобразить удивление, когда вам сообщат неприятную новость, а потом притвориться убитой горем. Сможете? – спросила девушка. Рейчел кивнула. – Это случится в ближайшие несколько дней, если случится вообще. Вам остается только ждать.

– А что потом?

– Теперь вы сама себе хозяйка, миссис Уикс, – ответила Пташка и осмотрелась по сторонам. – У вас есть дом и торговля, которую можно вести самой или нанять управляющего. А не захотите, так продайте лавку. А я теперь вернусь в Лэнсдаунский Полумесяц, – проговорила она и посмотрела на Рейчел спокойным и печальным взглядом. – Я дам о себе знать.

Пташка закрыла за собой дверь, и, когда на лестнице смолк звук ее шагов, Рейчел поняла, что осталась одна. Какое-то время она стояла посреди пустой комнаты. «Муж умер. Я опять свободна. И я снова никто. Оказывается, он женился на мне лишь потому, что я напоминала ему об Элис. Я никогда не играла в его жизни главной роли». Она стояла как вкопанная, пока ноги не одеревенели так, словно кровь совсем перестала в них поступать. Затем, поняв, что она больше ни на что не способна, Рейчел легла в постель. Она очень устала, и сон сморил ее прежде, чем она успела закрыть глаза. Последняя мысль принесла смешанное чувство вины и облегчения – она вдруг осознала, что сон не будет прерван поздним возвращением Ричарда и его грубым прикосновением. А потом ей привиделись Джонатан и его медная мышка. Снилось, что она и есть эта самая мышь, что именно ее он сделал из меди, выточив из блестящего металла с превеликим тщанием все мельчайшие детали. Ей казалось, что он держит ее у себя на ладони, убаюкивая, как в колыбели, и она ощущала себя в безопасности – впервые с тех пор, как умерли родители. Рейчел чувствовала, что любима. Затем она проснулась, одна в темной комнате, и вспомнила, каким видела Джонатана в последний раз – окровавленным, лежащим в неловкой позе на покрытой инеем земле.

Пташка посоветовала ждать – ничего другого ей не оставалось. Сперва она сидела дома, затем раздались удары в дверь, и она вскочила на ноги, задыхаясь от страха. Но пришедший не сообщил никаких новостей о Ричарде. Это был один из покупателей, который, найдя лавку закрытой, принялся ломиться в дом к хозяину.

– Мне нужно потолковать с вашим мужем, мадам. Пожалуйста, попросите его спуститься, – сказал богато одетый посетитель с багровым лицом. Он был крайне разгневан, и его глаза метали молнии.

– Мистер Уикс… его нет дома, сэр.

– Тогда будьте добры сказать, где я могу его найти, потому что он должен кое за что ответить. В последнем бочонке, который он мне доставил, должен был быть лисабонский портвейн, выдержанный и мягкий. Именно за этот божественный напиток я заплатил столь высокую цену. А вместо него получил невызревшее вино с резким вкусом, которое невозможно пить, хоть там и есть мед, с помощью которого продавец пытался превратить свою дешевую бурду в нечто более благородное… А хогсхед рома, который я от него недавно получил, был так разбавлен водой, что даже ребенок смог бы пить его, не пьянея! – Мужчина поднял палец и наставил его на лицо Рейчел. – Так не годится, мадам! Никто не посмеет сказать, что меня, Корнелиуса Гибсона, провели столь постыдным образом! Я собираюсь призвать его к ответу, можете так и передать, мадам. Его постигнет заслуженное наказание, и в Бате все будут знать, что он бесчестный человек и торгует отвратительным пойлом.

С этими словами Корнелиус Гибсон спустился с крыльца и зашагал по улице, элегантно помахивая тростью из черного дерева. Рейчел закрыла дверь и прислонилась к ней, переводя дыхание.

«Неужели теперь, когда я стала вдовой, меня ждет новый позор, вызванный его долгами, плутнями и мошенническими проделками?»

Вечером она отправилась на поиски Дункана Уикса, но не нашла его ни в комнатушке, где жил старик, ни в «Голове мавра», ни в других кабаках, мимо которых проходила. Она снова вернулась домой нести свою одинокую вахту, но ждать пришлось недолго. Вскоре после того, как она закрыла за собой дверь, в нее постучали – медленно, тяжеловесно. От недоброго предчувствия у нее по спине пробежал холодок.

«Это не разгневанный покупатель. Мужа наконец нашли».

Ее сердце затрепетало, когда она отворила дверь. На крыльце стоял высокий худой человек в коричневой шинели и засаленной черной шляпе, с крючковатым носом, неестественно румяными щеками и черными как уголь глазами.

– Миссис Уикс? – осведомился он тихим и до странного мягким голосом. Рейчел кивнула. – Мадам, я Роджер Кадуоллер, портовый констебль. Должен с прискорбием вам сообщить, что сегодня в реке выловили труп человека, в котором несколько лодочников опознали Ричарда Уикса, вашего мужа. – Констебль говорил бесстрастно и делал паузы, словно ожидая, что Рейчел заполнит их причитаниями и плачем.

«Значит, он и в самом деле мертв. Я должна выглядеть удивленной, убитой горем».

– Он… до сих пор не пришел домой, – шепнула Рейчел едва слышно.

– Да, мадам. И боюсь, уже не вернется.

– Где он?

– Тело отнесли к гробовщику, это за Хорс-стрит. Вы можете туда пойти?

– Пойти? Для чего?

Сердце у Рейчел сжалось.

«Неужели он думает, что я его убила?»

– Так нужно, мадам. Вы должны его опознать. Посмотреть на него, если сможете, и признать своим мужем, чтобы у нас не осталось никаких сомнений.

Мужчина смотрел на нее пристально, ни разу не мигнув с тех пор, как она отперла дверь. Рейчел не смогла выдержать его взгляд и отвела глаза.

– Хорошо, – едва выдавила она из себя.

Они с Роджером Кадуоллером несколько минут молча шли по Столл-стрит, затем по Хорс-стрит, а потом свернули в маленький переулок. День был холодный, пасмурный, из низких туч сыпался нудный моросящий дождик. Констебль остановился перед зажатой между двумя домами узенькой лесенкой, ведущей вниз, а затем провел Рейчел в сырой темный двор. Там он указал на перекосившуюся дверь, когда-то покрашенную черной краской, которая теперь отслаивалась и шелушилась. «Я должна выглядеть удивленной, убитой горем». Внезапно ужаснувшись собственной бесчувственности, Рейчел приложила руку ко рту. Колени у нее подогнулись, и она оперлась другой рукой о стену, чтобы не упасть. Впрочем, ни Роджер Кадуоллер, ни морщинистый старик-гробовщик, в мастерской которого они оказались, не обратили внимания на ее поведение. «Я не удивлена и не убита горем. Я в ужасе». У Рейчел свело живот и ноги стали ватными. Ей совершенно не хотелось смотреть на труп Ричарда, но ее без всяких разговоров повели к мертвому телу. Еще несколько шагов вниз по лестнице, и она оказалась в холодном сводчатом подвале, в который едва проникал свет через узкую щелку окна, расположенного под самым потолком. Там на деревянном столе лежало тело Ричарда Уикса, раздетое до подштанников. В ушах Рейчел раздался странный звон. И подвал, и все, что в нем находилось, поплыло куда-то вдаль. «Нет, это я уплываю». Неверными шагами она подошла к столу и встала рядом.

Волосы у Ричарда спутались, в них виднелись речной ил и клочья водорослей, бледная кожа была чистой, на ней не было видно ни царапин, ни следов иных травм. Но даже и без ран было видно, что он мертв. И его неподвижность, и то, что он казался меньше, чем в жизни, и мраморная белизна лица – все свидетельствовало о смерти. Никакого запаха от него не исходило. Рейчел знала, что, если дотронуться, он окажется холодным и окоченевшим. Теперь, когда из его тела ушла жизненная сила, оно стало твердым и неподатливым. Волосы на груди и руках выглядели слишком темными, грубыми. Рот был закрыт, но нижняя челюсть слегка отвисла, отчего подбородок выглядел не таким волевым, как обычно. Веки опухли и покраснели. Но даже таким его лицо было красиво. Рейчел вглядывалась в него долго, пристально и не могла точно определить, какие чувства испытывает. «Ты не любил меня, но любовь была тебе знакома. Ты привык распускать руки, но никого убивать не хотел. Ты так и не простил отца за смерть матери, но ведь и он не хотел ей зла. Было ли в тебе что-то хорошее или только плохое?» У нее имелось еще немало вопросов, но она знала, что ответов на них все равно не получит. Сердце оставалось пустым – горя в нем не было.

– Это мой муж, – проговорила Рейчел спустя несколько долгих минут, когда гробовщик начал обнаруживать признаки нетерпения.

– Благодарю, мадам, – отозвался констебль ровным, бесстрастным голосом.

– Как он… оказался в реке?

– Не знаю, мадам. Вроде никто не видел и не слышал, чтобы он с кем-то подрался. Те, кто вытащил вашего мужа из воды, надеялись привести его в чувство и нажимали на грудь, чтобы из легких вытекла вода. Так вот, от нее сильно разило сивухой.

– Чем?

– Дешевым бренди, мадам, – ответил констебль.

Рейчел кивнула, показывая, что поняла.

– Вода теперь чертовски холодная, мэм, – пояснил гробовщик. – Скорее всего, он налакался в стельку, споткнулся и дал дуба раньше, чем успел догадаться, что тонет.

Констебль поморщился, услышав простецкую речь гробовщика, но, похоже, был согласен с ним по существу.

– Понятно, – прошептала Рейчел.

– Речники, которые его знали, утверждают, что он был из тех торговцев вином, которые слишком часто… пробуют свой товар на вкус, – добавил констебль.

– Ну да, он был выпивохой, таким же, как его отец, – безучастно отозвалась Рейчел. «Я не собираюсь выставлять тебя в лучшем свете, чем ты того заслуживаешь, Ричард». – Мне чаще доводилось видеть его пьяным, нежели трезвым.

Они еще с минуту стояли в молчании, глядя на бледный труп Ричарда, как будто усопший мог сесть и унылым кивком подтвердить свою печальную участь.

«Если они ждут, что я его поцелую на прощание, они этого не увидят никогда».

– Вы уже сообщили его отцу о смерти сына?

– Нет, мадам. Вы знаете, где тот живет?

– Да, – ответила Рейчел, повернувшись спиной к покойному мужу. – Пойду сообщу ему о случившемся, а потом вернусь, чтобы распорядиться насчет похорон, – сказала она гробовщику.

– Как вам будет угодно, мэм, – кивнул старик.

Взглянув на него, Рейчел быстрым шагом направилась к выходу из подвала, поднялась по лестнице, выскочила со двора, пронеслась по переулку и выбежала на Хорс-стрит, где, задыхаясь, остановилась и жадно втянула в легкие уличный смог, пытаясь вытеснить из них не имеющий запаха воздух смерти.

Потом она медленно пошла к дому, где жил Дункан Уикс, чтобы сообщить ему худшую весть из всех, какие только могут получить любящие родители. Она колотила во входную дверь до тех пор, пока не сбила в кровь костяшки пальцев. Наконец ее впустила в дом хмурая седая старуха в грязном платье, с красными глазами и с восковыми губами. Рейчел спустилась вниз и еще несколько минут стучала в дверь Дункана. За ней не раздавалось ни звука, поэтому Рейчел ее дернула. Та оказалась не заперта и со скрипом распахнулась.

Внутри царил такой же холод, как и всегда, в углах таились густые тени. Огня в очаге не было, и не горело ни свечки, ни лампы. В нос ударил какой-то кислый запах. Она обернулась и на полу за опрокинутым креслом увидела лужицу рвоты. Рейчел с растущим чувством тревоги посмотрела в сторону кровати. На ней, скорчившись, лежал Дункан Уикс, завернутый в одеяла так, что виднелось одно лицо. Он был безжизненным и бездыханным, как и его сын. Рейчел присела рядом.

– Мистер Уикс? Отец? – позвала она, хоть и понимала, что это бессмысленно.

У старика глаза были плотно закрыты, брови насуплены и сведены вместе, губы слегка приоткрытого рта почернели. Старуха, которая незадолго до того впустила Рейчел, подошла сзади и посмотрела на труп.

– Допился, – сказала она, потянув носом. – Лихоманка его наконец забрала. Последние несколько ночей я слышала, как его душил зверский кашель.

С рассеянным видом Рейчел оправила одеяло вокруг подбородка Дункана. «Я знала, что он болен, и ничего не предприняла. Просто вылетело из головы».

– Простите меня, мистер Уикс, – чуть слышно произнесла она сдавленным голосом. «В этом мире не осталось доброты».

– Можете послать моего мальчугана за гробовщиком, если у вас найдется для него пенни, – сказала старуха.

– Спасибо, – проговорила Рейчел, вынимая из кармана монетку. – Пусть он сходит к тому гробовщику, что в переулке за Хорс-стрит. Там лежит тело Ричарда Уикса, который приходился Дункану сыном.

– Я знаю этого мастера.

– Позовите его, пожалуйста. Если Дункана заберет он, отец с сыном хоть какое-то время побудут вместе.

– Судьба выкидывает жестокие фортели, – кивнув, заметила старуха.

Монета исчезла в ее костлявой руке, и Рейчел вышла со странным ощущением, что ее голова увеличивается в размерах и становится очень легкой. «Как я была права, когда сказала Пташке, что у меня скоро тоже никого не останется». Рейчел еще никогда не ощущала своей оторванности от внешнего мира так остро, как теперь. Она шла по улицам и казалась себе невидимой; ее плоть словно утратила вещественность. «Я могу исчезнуть, не оставив никакого следа. Как Аби. Как Элис». Она чувствовала себя лодкой, увлекаемой прочь течением. Веревка, которой та была привязана, оборвалась, и теперь ничто не мешало реке унести ее неведомо куда. Горе и чувство вины так угнетали Рейчел, что все другие ощущения притупились, и от всего произошедшего осталось лишь звенящее эхо, заполнившее огромное пустое пространство, образовавшееся внутри ее.

Огоньки зажженных фонарей с трудом боролись с темнотой. Город словно закрывался на ночь. Захлопывались ставни, даже двери трактиров больше не были призывно распахнуты из-за моросящего дождя и пронизывающего холода. Горожане спешили к своим домам, не желая оставаться на улице в такую погоду. «Минувшие три дня были самыми долгими в моей жизни». Рейчел попыталась представить себе, какой теперь станет ее жизнь. Ни мужа, ни семьи, ни встреч с Джонатаном, ни каких-либо поводов для надежды. «Останутся ли Саттоны моими друзьями? Теперь знакомство со мной может показаться им неудобным, и кроме того, капитан винит меня в том, что случилось с Джонатаном». Положение, в котором очутилась Рейчел, казалось ей невыносимым. Усталая и продрогшая, она доплелась до своего дома и поднялась на крыльцо. Окна оставались темными, внутри никто ее не ждал. Но каким бы мрачным ни выглядело это жилище, другого у нее не было. Когда Рейчел открыла дверь, ее внимание привлек листок желтоватой бумаги. Подхваченный с пола сквозняком, он запорхал в воздухе, точно маленькое привидение. Она наклонилась, подняла его, снова вышла на улицу и встала под фонарем, чтобы прочесть написанное. Рейчел пробежала взглядом по строчкам два раза, а потом закрыла глаза и, охваченная бурей радости, опустилась на ступеньку крыльца, едва держась на ногах. «Мистер Аллейн спрашивал о вас. Приходите немедленно. Пташка».

* * *

Когда Пташка вернулась в дом в Лэнсдаунском Полумесяце, там царил переполох. Прошло всего несколько часов с тех пор, как она побывала у дерева влюбленных, встретила там Дика, узнала от него правду о смерти Элис, а потом отправилась к Рейчел Уикс, чтобы разделить с ней груз своих забот, но казалось, что миновало несколько недель. В атмосфере суеты и пересудов, которыми были заняты слуги, ее отсутствие было незамеченным, и она погрузилась в реку событий так плавно, что на ее поверхности не появилось ни малейшего всплеска.

– А, вот и ты! Нашла время отлучаться… передай мне вон ту говяжью кость и намели соли, – сказала Сол Брэдбери, когда Пташка зашла на кухню.

Голос ее звучал не слишком печально, и можно было предположить, что весть о смерти Джонатана до нее пока не дошла. Пташка послушно взяла тяжелую лопаточную кость, на которой еще оставалось немало жареного мяса, и отнесла поварихе. Сол бросила ее в стоящую на плите огромную кастрюлю с водой, ловко увернувшись от брызг.

– В чем дело? – спросила Пташка. – Что происходит?

– Что происходит! Хозяин разбил голову и лежит в постели без чувств, а хозяйка бегает по дому как полоумная и кричит, что если снова встретит где-нибудь миссис Уикс, то выпустит ей кишки. А Доркас уже несколько раз падала в обморок при виде крови… Недавно пришел доктор. Он сейчас у мистера Аллейна, и мне велено приготовить говяжий бульон к тому времени, когда хозяин очнется…

– Значит, он вовсе не умер? – обрадовалась Пташка, и сердце у нее забилось так сильно, что перехватило дыхание.

– Умер? Господи, конечно нет! Этого еще только не хватало, милочка. Тебе не кажется, что ему и без того достаточно неприятностей?

– Конечно. Я только…

Не задумываясь о том, что делает, Пташка повернулась к лестнице и пошла наверх.

Она едва удостоила взглядом грузного человека, выходившего из комнат Джонатана, но все-таки смутно вспомнила, что это один из врачей, которые на протяжении многих лет безуспешно пытались вылечить хозяина от головных болей. В самих покоях было светлее, чем когда-либо на ее памяти. Свечи горели и в стенных канделябрах, и на каминной полке, и на рабочем столе, и на прикроватной тумбе. Кабинет и спальня купались в их золотом свете, глубокие тени были изгнаны из углов. Казалось, зловещее заклятие наконец снято, и помещения, отпугивавшие несколько поколений горничных, приобрели обыденный вид. Они были, конечно, не прибраны и захламлены разными необычными предметами, но все-таки перестали выглядеть угрожающе. Нас может пугать лишь то, чего мы не знаем. То, что нам неизвестно. То, что нам не под силу понять. Джонатан лежал в дальней комнате в центре этого моря света. Он был бледен, темные волосы разметались по подушке, а на повязке, закрывавшей лоб, проступало красное пятно крови. Пташка подошла к кровати, встала у изножья и только тут заметила Джозефину, сидевшую по другую сторону на низком стуле. Ненависть вспыхнула у Пташки в груди, но тут хозяйка заговорила:

– Доктор говорит, он не умрет. У него сломано запястье, но рана на голове неопасна. Она только сильно кровоточит. Но мой мальчик останется жив и скоро очнется.

Джозефина произнесла эти слова, не обращаясь ни к кому конкретно. Она вела беседу с мебелью в комнате, с Богом, со всеми и ни с кем. Она говорила с судьбой, сообщая ей, как обстоят дела, и предупреждая, что та не должна ничего менять. Пташка посмотрела на нее. Лицо Джозефины застыло в неподвижной маске горя, глаза были широко раскрыты. Она буквально впивалась в сына пристальным взглядом.

«Джозефина его любит, но то, что она сделала, омрачило всю его жизнь. И она это знает».

Пташка ожидала, что ее охватит гнев, но этого не случилось.

«Она забрала Элис. И сделала это, отлично сознавая, какую подлость совершает, и скрывала свое преступление до сих пор. Она позволила мне ей служить и страдать от похотливого внимания ее отца, зная, что я иду на это ради возможности узнать что-нибудь об Элис. Она пичкала меня ложью».

Пташка говорила себе все это, но гнев не приходил, и она в растерянности пыталась понять почему.

«Потому что ее отец, мерзкое чудовище, надругался над ней так же, как надо мной. Потому что она мать Джонатана и теперь боится за него, как никто другой».

– Я могу вас пожалеть, но и это не убавит во мне ненависти, – пробормотала Пташка.

Джозефина Аллейн моргнула и повернулась, чтобы посмотреть на нее.

– Что ты сказала?

С минуту Пташка хранила молчание, вспоминая, как совсем недавно желала явиться к этой женщине и отомстить. И как испугалась Рейчел Уикс, поняв, что она замышляет. Но вот Джонатан оказался жив, и все изменилось. «Я больше не могу сказать, что у меня никого нет. У меня есть он». Пташка снова посмотрела на раненого, желая разобраться в своих чувствах к Джонатану теперь, когда ненависть развеялась, словно дым. В памяти тотчас всплыл день, когда он смеялся ее проказам и вместе с ней плавал в реке неподалеку от Батгемптона – незадолго до того, как уехал в Испанию и все переменилось. При этом воспоминании в ней зашевелился осколок былого горя. Слишком много они потеряли с того дня – и он, и она.

– Я рада, что он поправится, – сказала наконец Пташка.

Джозефина Аллейн повернулась к сыну и, казалось, не обратила внимания на слова Пташки. Она потянулась к нему и взяла в свои руки его ладонь – нежно и бережно.

– Ты все, что у меня есть, – прошептала она, и Пташке стало ясно, что Элис будет отомщена, за ее смерть эта женщина заплатит полной мерой.

«Я найду, что ему сказать, когда он придет в себя. И тогда вы потеряете сына, миссис Аллейн».

Джозефина провела с Джонатаном много часов, однако он так и не очнулся. Наконец она сдалась и ушла спать, приказав, чтобы ее немедленно позвали в случае любой перемены в его состоянии. Тогда Пташка вызвалась остаться рядом с больным, поскольку бодрствовать предстояло, по-видимому, всю ночь. Она села и стала ждать, отгоняя от себя сон. Сквозь полудрему она услышала, как напольные часы в вестибюле пробили два раза, и в этот момент вспомнила, как Рейчел Уикс говорила, что отдала Джонатану последнее письмо Элис. Пташка вскочила на ноги так стремительно, что стул под ней опрокинулся и со стуком упал. Она застыла на месте и напрягла слух, желая убедиться, что шум не поднял Джозефину с постели. Но было тихо. Длинный сюртук Джонатана висел на дверце изысканно украшенного шкафа, и Пташка, подкравшись, провела рукой по карманам, надеясь нащупать жесткий листок бумаги под мягкой материей. Когда это ей удалось, она вытащила его, на цыпочках вернулась к постели, поставила стул на ножки и посмотрела на лицо Джонатана долгим взглядом. Ее не оставляло ощущение, что он может догадаться о краже, очнуться и выхватить у нее письмо. Либо вообще прогнать из комнаты, выкрикивая вдогонку угрозы, как уже бывало не раз, когда она принималась искать этот самый клочок бумаги. «Нет. Он ни в чем не повинен. Мне просто надо почаще себе об этом напоминать». Сделав медленный вдох, чтобы успокоиться, Пташка развернула письмо.

Мой дорогой Джонатан!

Ах, почему от тебя так давно нет ни одной весточки? У меня дурные предчувствия. В последние несколько недель я писала тебе много раз и уже отчаялась получить ответ. Вдруг ты убит, ранен или пропал без вести? Или, возможно, письмо, полученное от твоей матери, заставляет тебя избегать общения со мной? Я ничего не знаю, любимый! Это жестоко. Скажу прямо, чего я боюсь, – как ни больно мне это писать. Обычно мы передавали наши письма работнику, который помогал нам на ферме, чтобы он отвез их на постоялый двор, где останавливаются почтовые дилижансы. Вчера я гуляла у моста и видела, как он вручил сложенный листок бумаги, очень похожий на мое письмо, какому-то неряшливо одетому парню, который унес его с собой. Я совершенно убеждена, что он никоим образом не связан с почтой или с постоялым двором. Неужели ни одно из моих писем не дошло до тебя, Джонатан? Но это дойдет – у меня есть план.

Я ходила в Бокс и виделась с твоей матерью. Знаю, этого не следовало делать, ведь меня туда никто не звал. Поверь, я не собиралась с ней встречаться и искала лишь лорда Фокса, чтобы узнать, нет ли у него новостей о тебе. Но судьба свела меня именно с твоей матерью, миссис Джозефиной Аллейн, и мне пришлось открыть ей цель моего прихода. Она такого наговорила, Джонатан! Она была так сердита и так жестока. Она меня ненавидит. Она рассказала мне кое-что о моем происхождении – это меня потрясло. И как будто одного этого было мало, вскоре мне довелось узнать, что у нее есть еще более веские причины меня ненавидеть. О них проговорился ее кучер. Ужасные, ужасные вещи, и я не желаю их раскрывать в этом письме на тот случай, если и оно попадет не в те руки. Я сообщала обо всем более подробно в моих прежних письмах к тебе – тех, на которые я не получила ответа. Прости меня, дорогой Джонатан. Мое отчаяние так велико, что я не подумала о последствиях. Слова без удержу лились с моего пера, и теперь, когда мои послания попали неизвестно куда, содержащиеся в них сведения могут тебе навредить. Еще раз прости. Кучер был пьян, но все же… он говорил с такой уверенностью! Он рассказал о том, что напугало бы и миссис Аллейн. Я порождение такой гнусности! Я проклята. Не приезжай к ним в Бокс, прошу тебя, Джонатан, – они лжецы и совсем не те, за кого себя выдают. И если ты все-таки воротишься, ни в коем случае не приезжай ко мне. Увидеть тебя мне будет невыносимо.

И вот еще что. Нашелся один человек с грубоватыми манерами, но зато с нежным сердцем. Он ухаживает за мной так, словно от этого зависит его жизнь. Его лицо мне знакомо – вне всяких сомнений, я его где-то видела. Не могу припомнить где, но он не из Батгемптона. Этот человек уговаривает выйти за него замуж и обещает увезти в Бристоль или в какое-нибудь другое место, где я захочу жить. Я сделала все, что могла, чтобы он отказался от своих намерений, но он приходит снова и снова, твердя, что без меня ему не жить. И в какой-то момент, в один из самых тоскливых дней, я подумала – должна тебе в этом сознаться, мой дорогой, – что я должна с ним уехать, исчезнуть из твоей жизни и знать, что ты больше никогда меня не увидишь. Это длилось лишь мгновение. С тех пор как я побывала у твоей матери, лорд Фокс перестал меня навещать. Я чувствую, что близится развязка, она висит надо мной, словно дамоклов меч. Это и заставило меня подумать, что я должна поддаться на уговоры этого очаровательного обманщика. Потому что он именно обманщик. Но я никогда не смогу этого сделать, любимый. Я никогда не позволю тебе считать, что я тебя предала, ведь если я уеду, твои родные непременно нашепчут тебе эту ложь. Ах, как я могу писать такие вещи о твоей матери и о человеке, которого всю жизнь любила и считала своим благодетелем? Подобное мне теперь кажется жестокой шуткой. Впрочем, вся моя жизнь была жестокой шуткой с самого начала.

Я порождение гнусности, любимый. Но я больше не имею права тебя так называть. Наша любовь сама была гнусностью. Я чувствую, как мое сердце разрывается, Джонатан. Оно разрывается на части, и я не знаю, смогу ли это перенести. Ты и я теперь должны жить врозь, отныне и навсегда. Я остаюсь здесь дожидаться решения своей судьбы, каким бы оно ни оказалось. И если мы никогда больше не свидимся вновь, то позволь мне поклясться тебе теперь – я любила тебя всем сердцем и буду любить всегда.

Та, которая всегда была твоей, но больше твоей быть не может.

Элис Б.

Пташка перечла письмо два раза, после чего поднесла бумагу к губам и вдохнула, стремясь уловить последние следы едва ощутимого запаха своей названой сестры. «Все эти ужасные вещи она знала, но никогда о них мне не говорила. Хранила в себе». После истории с деревом влюбленных Элис пообещала больше не иметь от нее секретов, но этот секрет она ей не раскрыла. «Неужели она думала, что я стану меньше ее любить? Если бы она попросила меня убежать с ней и жить в пещере, я согласилась бы не раздумывая». Пташка опустилась на стул и какое-то время беззвучно плакала. Затем, когда в комнату стал проникать серый рассвет, она почувствовала беспокойство. Джонатан должен очнуться прежде, чем вернется Джозефина. Нужно, чтобы никто не помешал ей поговорить с ним. Дом был погружен в тишину. Даже Доркас еще не встала с постели, чтобы с шумом открыть ставни и начать просеивать золу, отделяя от нее тлеющие угольки. Пташка наклонилась над постелью и дотронулась до здоровой руки Джонатана.

– Сэр, – позвала она хриплым шепотом, – мистер Аллейн, вам нужно проснуться.

Пташка осторожно потрясла его за плечо. Оно было теплым и мягким.

«Что, если врач ошибается и он не очнется?»

Она взяла его ладонь в свою и сжала, после чего наклонилась вперед и резко хлопнула больного по щеке; страх сделал ее не в меру настойчивой.

– Очнитесь же, Джонатан! Вы нужны Элис! Вы нужны мне!

Брови у Джонатана дернулись.

– Тише, Пташка! – проговорил он, не открывая глаз. – От твоего крика у меня раскалывается голова.

Голос был слабый и хриплый, но Джонатан явно пришел в сознание. Во всяком случае он ее узнал. Пташка выдохнула, сразу почувствовав облегчение.

– Вы ударились головой, мистер Аллейн, – сказала она так тихо, как только могла. – И повредили запястье. Вы упали на верхнем выгоне.

– На выгоне? – Веки Джонатана затрепетали, открылись, и он задумчиво посмотрел вверх, на ламбрекен балдахина. – Да, теперь вспоминаю. Я пытался отыскать миссис Уикс. Она… Я кое-что сказал и только потом понял, как ужасно ей было это слышать. Она убежала в туман…

– Знаю. С ней все в порядке. То есть… вообще-то, у меня есть что вам сообщить.

– Ты знаешь? Откуда?

Он повернул голову, чтобы на нее взглянуть, и поморщился от боли, вызванной этим движением.

– Мы с ней подружились. Во всяком случае, я так считаю. Но сейчас выслушайте меня. Вы можете слушать? Вы понимаете меня? Мне нужно вам кое о чем рассказать.

Она встала и посмотрела на него сверху вниз. Джонатан ответил взглядом, полным тревоги.

– Понимаю, – проговорил он осторожно.

Тогда Пташка тихим голосом рассказала ему обо всем. О Дике Уиксе и дереве влюбленных, о Дункане Уиксе и о том, что он видел в карете, а потом сообщил Элис в тот день, когда она побывала в Боксе. О Рейчел Уикс, о том, почему Дик взял ее в жены. В довершение она поведала обо всем, что открыл ей Дик перед тем, как упал в реку. Джонатан выслушал ее, не шевелясь и не произнося ни звука, почти без какого-либо отклика на все сказанное, разве что в его взгляде появилась боль, которая стала расти, как грозовая туча. Когда Пташка закончила, она затаила дыхание и стала ждать.

– По-твоему, Пташка, я должен принять эти вести с радостью? – спросил он наконец.

– Кому такое может понравиться? Просто я оплакивала Элис как свою сестру и мечтала открыть правду о том, что с ней случилось. Вы тоже ее оплакивали и тоже хотели знать о ее судьбе. Поэтому я и рассказала вам всю правду, какой бы страшной и горькой она ни казалась.

– А тот, кто убил Элис, муж Рейчел Уикс, он мертв? Ты уверена в этом?

– Да, он умер, этот никчемный негодяй.

– Может, и никчемный, но, выходит, он тоже о ней горевал, хотя и по-своему. Марионетка, которую моя мать дергала за веревочки… Мне не следовало бы верить ни одному твоему слову, выгнать тебя вон – и на этом закончить.

– Но вы знаете, что я сказала правду.

– Ты обвиняла меня многие годы и была полностью уверена в моей вине.

– Я это помню и… прошу прощения.

– А теперь ты с такой же убежденностью винишь в ее смерти мою мать.

– Да, вашу мать и вашего деда, который был очень плохим человеком. Совсем не таким, каким казался. Мне это точно известно, и я не намерена от вас ничего скрывать, хотя вы и Элис его любили.

– Тебе известно, что он был плохим? Откуда тебе это известно? – гневно спросил Джонатан.

– Потому что… потому что он меня изнасиловал. В тот самый день, когда пришел сказать, что я больше никогда не увижу Элис. И потом делал это снова и снова, пока не умер. Клянусь жизнью, что не обманываю. – Джонатан отвернулся, как будто ему стало невыносимо на нее смотреть; и Пташка увидела, как из глаза у него выкатилась слеза и упала на подушку. – Вы, верно, не знаете всех подробностей его смерти, сэр?

– Он скончался от апоплексического удара, – произнес Джонатан холодно. – Внезапно и без страданий.

– Ваш дед умер на Линетте, нашей новой горничной. Она сопротивлялась так яростно, что он перенапрягся и его сердце не выдержало. Вы просто везунчик, сэр, потому что, кроме вас, никто его не оплакивал. – «Если он мне не поверит, меня выгонят отсюда, и я больше никогда его не увижу». – И… вы узнали бы гораздо раньше… ну, то, что Элис приходилась лорду Фоксу дочерью, если бы капитан Саттон отдал вам ее письмо сразу, – проговорила Пташка и протянула листок бумаги. Рука Джонатана задрожала, когда он его взял. – Написанное здесь подтверждает справедливость моих слов.

Пташка ждала, когда Джонатан закончит читать, и видела, как двигались желваки у него под кожей, выдавая бурю одолевавших его чувств.

– Мать лгала мне всю жизнь, это я понял уже давно, – произнес он сквозь сжатые зубы.

– Сэр… – прошептала Пташка. – Сэр, можно у вас попросить одно из ее писем?

– Что?

– Мне очень хочется иметь у себя одно из писем Элис, которую я так сильно любила. Понимаете, просто для того, чтобы хранить какую-то вещь, которой касалась ее рука.

– У меня нет других ее писем, – нахмурился Джонатан. – О каких письмах ты говоришь?

– Обо всех ее письмах. О тех, которые писали ей вы и которые она писала вам. Ваши она хранила в спальне в шкатулке из розового дерева, которая исчезла после смерти Элис. Я думала, ее взяли вы. Это не так, сэр?

– Нет, не так, – покачал головой Джонатан. – Я не брал. А ее письма ко мне я… уничтожил. – На миг его голос дрогнул. – Я их сжег. Все. Когда вернулся и подумал, что она… когда поверил тому, что мне о ней рассказали. Теперь я об этом жалею… Очень жалею.

– Но если ваших писем нет у вас, то к кому они попали? А то письмо, которое я у вас потихоньку взяла, чтобы прочесть? То, которое вы незадолго до смерти Элис прислали из Коруньи, перед тем как покинуть Испанию?

– Я не знаю, кто их взял. Наверное, дед. А то письмо из Коруньи… Я его не отправил. И она его никогда не видела. Оно лежало у меня в кармане во время всего моего пути в Брайтон, а затем, когда я получил письмо Элис, оно пропутешествовало вместе со мной до Батгемптона. У меня так и не появилось случая его отослать. Оно хранилось у меня всегда.

– Вот как… – пробормотала Пташка, чувствуя, как у нее исчезает последняя надежда. – Выходит, письмо, возвращенное вам, является последним напоминанием об Элис, последним доказательством того, что она когда-то жила, если не считать воспоминаний.

– Да. Им было мало ее уничтожить, – проговорил Джонатан, опустив глаза. Его брови сурово сдвинулись, тонкие губы изогнулись в горькой усмешке. – Позови ко мне мать. Немедленно.

Пташка послушно встала, не говоря ни слова. Она тихонько постучала в дверь спальни миссис Аллейн, и та сразу же велела войти. Ее немолодое лицо осунулось от переживаний, но глаза тотчас вспыхнули надеждой и счастьем, едва Пташка сообщила, что Джонатан просит ее прийти.

«Радуйтесь, мадам. Еще немного, и вам предстоит почувствовать всю тяжесть своей вины».

Пташка шла за ней следом до спальни Джонатана, у двери которой миссис Аллейн обернулась и бросила на девушку хмурый взгляд.

– Почему ты тащишься за мной по пятам, словно комнатная собачка? Ступай на кухню, принеси говяжьего бульона и чая. Да прихвати бренди, пожалуй.

– Нет, мадам. Я больше у вас не служу, – возразила Пташка, и эти слова заставили ее сердце затрепетать от страха и восторга. От волнения у нее пробежал по спине холодок.

«Наконец-то я вырвалась на свободу».

– Что? Как ты смеешь со мной спорить? Немедля ступай и… – Она не закончила. Что-то в том, как Пташка стояла, наполненная решимостью, заставило Джозефину осечься. – Ну что ж, – проговорила она недоверчиво, но почти смирившись с происходящим. – Не служишь так не служишь. Значит, так тому и быть.

Пташка покачала головой:

– Вы меня не поняли, мадам. Я теперь служу вашему сыну. Только он может отослать меня прочь.

Джозефина пристально посмотрела на девушку и стала еще бледнее.

«Она, верно, хочет узнать, что дает мне право разговаривать с ней подобным образом. Ну, пусть узнает».

И тут Пташка поняла, что Джозефина побелела не от гнева, а от страха, и ей снова стало жаль свою бывшую хозяйку. Она вспомнила и прежние страдания Джозефины, и то, с чем этой женщине теперь предстояло жить.

«Вины Элис тут нет. Что посеешь, то и пожнешь, всегда говорила Бриджит в подобных случаях».

С надменным выражением, из-за которого ее лицо выглядело точно маска, Джозефина пошла к постели сына, и Пташка двинулась за ней, словно мстительная тень.

Джонатан осторожно приподнялся, чтобы сесть на постели прямее. Его лицо блестело от пота, и он глубоко дышал, раздувая ноздри.

– Джонатан! Дорогой мальчик, я так рада, что ты очнулся и хорошо себя чувствуешь, – сказала Джозефина.

– Ты в этом уверена? – спросил Джонатан, буравя ее гневным взглядом.

– Конечно… Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что ты лгунья. Ты врала всю свою жизнь. Ты лгала моему отцу, лгала всему миру, лгала мне. Ты убила Элис Беквит своей ложью.

На миг Джозефина застыла, а потом метнула в Пташку яростный взгляд, подобный удару кинжала.

– Что тебе наплела эта девка? Какие сказки навыдумывала? Эта лживая крыса, навозный червяк… Да я и оставила-то ее у нас в доме лишь потому, что об этом просил твой дед…

– Он просил ее оставить? – переспросил Джонатан и взглянул на Пташку, которой даже не потребовалось что-либо добавлять. – А я тогда подумал, что это проявление твоей доброты. Как глупо с моей стороны.

– Джонатан, что происходит? Почему ты меня оскорбляешь? Я всегда окружала тебя любовью и заботой…

– Не думаю, что ты способна любить, – оборвал ее Джонатан и продолжил, не дав ей ответить: – Ричард Уикс рассказал мне обо всем.

– Что?

– Я говорю, Ричард Уикс рассказал мне обо всем. Твоя марионетка, твой глупенький мальчик, который считал, что влюблен в тебя. Он мне открыл, что ты послала его улестить Элис и совратить ее. Склонить к побегу. Какими угодно средствами сделать так, чтобы она меня предала… а когда план провалился, он ее убил. По твоей указке.

– Ложь… – едва слышным шепотом произнесла Джозефина, раздавленная страхом и гневом. – Это ложь. Как он отважился… как посмел!

– Так ты все отрицаешь?

– Да, отрицаю! Это подлая ложь, до единого слова!

– Элис приходила в Бокс, чтобы узнать новости обо мне. Ты ей сказала… ты ей сказала, что она незаконная дочь моего деда. Разве не так? Ты ошеломила ее этой новостью, а потом прогнала. Ты решила, что этого будет достаточно, чтобы навсегда покончить с нашей привязанностью друг к другу. Но в тот день она повстречала еще и Дункана Уикса, который тоже кое-что ей рассказал. И знаешь, о чем он ей поведал? – спросил Джонатан. Джозефина с каменным лицом смотрела на него и молчала. – Ты знаешь, что увидел твой кучер, заглянув однажды внутрь кареты сквозь щель между занавесками?

– Довольно! Больше ничего не желаю слышать! – взорвалась Джозефина. Она вскинула руки, словно желая закрыть уши, но потом отвернулась и сделала несколько шагов по направлению к двери.

– Стой! – крикнул Джонатан. – Мать, ты не уйдешь!

Его окрик прозвучал как удар хлыста, и стало ясно, что никто не посмеет ослушаться такого приказа. Пташка отпрянула от постели, желая найти убежище где-нибудь в темном углу. Но теней в комнате не было. «Он может не выдержать подобного напряжения!» Джозефина снова повернулась лицом к сыну, но ближе к кровати на сей раз не подошла.

– Ты все отрицаешь? – спросил Джонатан. – Я всегда знал, что ты лгунья. Всегда. Но до сих пор не догадывался, что же ты скрываешь. И я могу тебя простить… конечно могу. Такое несчастье… такое безобразное пятно на нашей семье, оно уничтожило мои лучшие детские воспоминания. Меня просто выворачивает наизнанку, когда я начинаю об этом думать! Но ты не виновата. Я имею в виду это чудовищное кровосмесительство.

– Умоляю, не нужно больше об этом! – прошептала Джозефина.

– Теперь слишком поздно умолять. Я знаю все. Надеюсь, ты не станешь утверждать, что все сказанное неправда? – требовательно спросил Джонатан.

В ответ Джозефина лишь грустно посмотрела на него, и ее глаза наполнились слезами. Она глубоко и прерывисто вздохнула.

– Ты не должен был узнать про деда и про наш позор! Всю жизнь я пыталась уберечь тебя от этого! – проговорила она, и ее лицо исказилось от ужаса.

– Я тебя понимаю… Ты пыталась… оберегать меня. Защищать от этого сверхъестественного кошмара. Но теперь мне нужно услышать правду. Потому что мне пришлось пройти через такие муки… Ты разве не видела их? Я страдал из-за потери Элис долгих двенадцать лет, не понимая, что заставило ее оставить меня. В самые страшные мгновения… мне даже приходило в голову, что я сам ее убил! Когда я вернулся после Коруньи, мой разум был помрачен… Я лежал вот на этой кровати и считал себя сумасшедшим убийцей, а ты все знала и хранила молчание. Ты знала!

– Она была моим позором. – Эти слова прозвучали не как связная речь, а скорее как рычание. Тихое, злобное, полное ненависти. Сердце у Пташки сжалось. – Когда она явилась в Бокс и спросила, дома ли мой отец, я сразу поняла, что она из числа его ублюдков. Но чем дольше я на нее глядела, тем больше до меня доходило… – Джозефина помедлила и покачала головой. – Я поняла. Поняла, кто она, хотя думала, что моего ребенка сразу после родов отправили далеко на север. Я пошла к отцу и заставила его признаться… Ах, Джонатан! У меня кровь застывала в жилах при одной мысли, что она до сих пор ходит по земле! Она была порождением гнусности!

– Она была невиновна! И я добьюсь от тебя правды, ради нее и ради себя самого, потому что и этот дом, и все наше состояние принадлежат мне. И если я почувствую, что ты снова мне лжешь, то, клянусь, я вышвырну тебя на улицу, и ты закончишь свои дни прачкой или подзаборной нищенкой.

– Ты этого не сделаешь! Постыдишься!

– У меня не осталось стыда. Меня удивляет, что ты вообще вспомнила об этом. Так что говори, ничего не скрывая. Давай все проясним. Итак, я сын своего отца?

– Да, ты… ты безупречен. Твое рождение не запятнано ничем. Ты моя гордость…

– Элис приходилась дочерью тебе и… моему деду?

На это Джозефина ничего не ответила, как будто это было выше ее сил.

Слезы показались на глазах у Джонатана и потекли по щекам.

– Но я любил ее. Я так ее любил. И ты знала об этом.

– Она не должна была появиться на свет! Я была… так молода, когда она родилась. Ее сразу забрали. Меня мутило при одном только взгляде на нее. А когда я слышала ее плач, становилось еще хуже. О, мне хотелось сразу ее утопить! Но отец уверял, что ее удочерят, и она никогда не узнает, кто ее истинные родители. Он дал мне слово, и я как дура ему поверила. А потом я вышла за твоего отца, уехала из отцовского дома, и… это было похоже на пробуждение после кошмарного сна. Я смогла начать жизнь заново и забыть про прежнее тиранство. Но мой отец, он… никому ее не отдал. Он держал ее поблизости и растил в довольстве и достатке. Он ее любил.

Последнее слово Джозефина произнесла, зло скривив губы, и оно прозвучало как ругательство.

– Ты все эти годы не знала, что она живет в Батгемптоне, совсем близко? Не знала, что дед регулярно ее навещал и брал с собой меня?

– Конечно, мне это и в голову не приходило! Я никогда бы этого не допустила. Ни за что! Он это знал… и потому держал меня в полном неведении. Но когда она… когда она явилась в Бокс и принялась расспрашивать о тебе и о лорде Фоксе, своем благодетеле… тогда я все поняла. Да, поняла. У моей тетушки Маргарет были точно такие же очень светлые волосы, – проговорила Джозефина, и ее глаза расширились. – Взгляни на миниатюрный портрет в гостиной, и ты сам в этом убедишься.

– Деда не было в Боксе, когда туда приходила Элис. Ее встретила ты и была очень жестокой. Немилосердной.

– Она спросила, нет ли у меня новостей о тебе, и… сказала, что любит тебя. «Я его люблю, и полное отсутствие известий о нем для меня невыносимо» – вот что она заявила. Когда до меня дошло, что мой отец сделал… когда я поняла, что он дал тебе возможность с ней познакомиться… позволил этой твари тебя полюбить… – Джозефина замолчала и сложила руки на животе, плотно сжав зубы. У нее был такой вид, будто ее вот-вот стошнит от слов, которыми она словно плевалась. – Не существовало более верного способа от нее избавиться и сделать так, чтобы она от тебя отказалась, чем сказать ей правду. Конечно, не всю, а только половину.

– Но почему ты на этом не остановилась? Она писала, что мы никогда не сможем пожениться, писала, что ее сердце разбито. Почему на этом все не закончилось? Зачем было подсылать Ричарда Уикса, зачем убивать?

Слезы струились по лицу Джонатана, но он, похоже, этого не замечал.

– Я разоткровенничалась с ней… Не подумав. Да, не подумав. Твой дед метал в мой адрес громы и молнии. Ведь, разумеется, она могла рассказать тебе. Мы не должны были этого допустить. Я требовала отослать ее куда-нибудь подальше. Но еще мне хотелось, чтобы она пала как можно ниже, ведь тогда никто не стал бы ее слушать. Я мечтала, чтобы она стала подзаборной шлюхой!

– Она была невиновна! – произнес Джонатан хриплым голосом.

– Она была порождением гнусности! Но твой дед… – Джозефина покачала головой, словно не веря в то, что собиралась сказать. – Он слишком ее любил. Ну что за дурачье, что за дьяволы эти мужчины! Он ее любил и не желал слышать о том, чтобы причинить ей вред. Правда, отец позаботился, чтобы она не могла посылать тебе письма, пока он раздумывает, как с ней поступить. Но он и сам мог догадаться, что никакого решения, кроме моего, не существует. К тому же из ее писем мы узнали, что ей выболтал Дункан Уикс, этот мерзкий старый дурак. И стало понятно, что она тебе обо всем сообщит при первой возможности.

– И ты послала Ричарда Уикса ее погубить.

– Если бы она не согласилась опозорить себя добровольно, он должен был осрамить ее против воли и куда-нибудь увезти, чтобы на ней навсегда осталось пятно бесчестия. Но хоть он и никчемный мошенник, ему удалось придумать кое-что получше. Нечто еще более действенное.

– Еще более действенное, – эхом повторила за ней Пташка посреди повисшей тишины, сама не понимая, что говорит вслух. Джонатан и его мать повернулись на звук голоса и удивленно посмотрели на девушку, потому что совершенно забыли о ее присутствии. – Но даже Дик Уикс хотел ей угодить, до самого конца. Вы об этом знали? То, как он с ней поступил, мучило его всю жизнь. Мне кажется, он так и не смог себя простить. Вот какой она была. Бриджит всегда говорила, что две кривды не составят одной правды, но с Элис получилось не так. Вы и лорд Фокс нечестивые, а Элис вышла хорошей. Бог, верно, сжалился над той, чье рождение оказалось настолько позорным, и решил наградить ее всеми добродетелями. Дик Уикс убил ее, но даже он ее любил, вот как, – проговорила она.

– Мне все равно, любил он ее или ненавидел. Сделанное им в тот день стало единственным хорошим и полезным поступком в его жизни, – заявила Джозефина.

– Хорошим поступком? – прошептал Джонатан. – Ты говоришь, он совершил хороший поступок?

– Все к лучшему! Джонатан, дорогой мальчик, ну как вы смогли бы жить вместе, зная, что в вас течет одна кровь? Зная, что любые чувства, которые вы друг к другу испытываете, греховны?

– Любые чувства? Мать, позволь еще раз напомнить о том, что ты всегда отказывалась слышать: я ее любил. Больше, чем самого себя. Она стала частью моей души. Она заняла все ее пространство… Или, скорее, сама стала моей душой, и когда Элис ушла, у меня ничего не осталось.

– Ты не должен говорить ничего подобного, твои слова приводят меня в ужас. Ведь ничего гнуснее ее невозможно себе представить. Ей не следовало появляться на свет, и самое лучшее, что она могла сделать, это умереть!

– Мы могли бы жить, даже зная о том, как она появилась на свет, с какими бы печальными обстоятельствами ни было связано ее рождение! Мы могли бы называть друг друга братом и сестрой и, подавляя в себе мысли о некогда соединявшей нас страсти, находить счастье в том, что каждому из нас ничего не угрожает. Неужто даже теперь, прекрасно зная, как я страдал все эти годы, после того, как я чуть не лишился рассудка, пытаясь додуматься, как сложилась ее судьба, ты все равно радуешься, что она мертва?

Джонатан впился взглядом в лицо матери, но та и теперь не дрогнула.

– Она не должна была появляться на свет. И самое лучшее, что она могла сделать в своей жизни, это умереть!

– Я больше не желаю тебя знать. Не Элис, а ты, мать, самое гнусное существо, какое мне доводилось видеть, и то, что ты этого не понимаешь, служит ярким тому доказательством. Прочь с моих глаз.

– Что ты хочешь этим сказать? Джонатан, сыночек, я…

– Убирайся! – взревел он, и его крик пронесся по комнате, как раскат грома.

Джозефина задрожала, слегка покачнулась и подняла руку, чтобы сохранить равновесие. Затем она повернулась и осторожной походкой человека, идущего по краю обрыва, направилась к двери.

– Мы еще вернемся к этому разговору, – обронила она едва слышно, стоя на пороге, после чего закрыла за собой дверь.

Пташка долго не решалась ни пошевельнуться, ни заговорить. Она никогда еще не видела такой ярости. Девушка стояла как вкопанная в углу спальни, прислонившись спиной к стене, и слушала, как стучит кровь у нее в висках. Где-то вдали раздавались тихие звуки просыпающегося дома. Открывались и закрывались двери, раздавался стук железных совков по каминным решеткам. За окном кричали чайки, прилетевшие порыться в городском мусоре. Их стоны были пронзительными и печальными. Постепенно дыхание Джонатана стало более ровным, и он успокоился, хотя всем своим видом излучал такую печаль, что она казалась почти осязаемой. «Была бы здесь Элис, она положила бы твою голову на колени и стала бы гладить по волосам, нашептывая слова утешения, и твое сердце бы утешилось». Но Пташка не посмела этого сделать. Минут десять спустя Джонатан с усилием потер глаза кончиками пальцев.

– Пташка, – позвал он тихо.

– Да, сэр?

Она вдруг почувствовала, как робеет. Ей стало стыдно за все, что произошло между ними с тех пор, как Элис исчезла. Джонатан взглянул на нее покрасневшими глазами.

– У меня такое чувство, словно моя голова вот-вот взорвется, – пробормотал он.

– Вы ранены, сэр, – сказала она.

– Да. Я не об этом. Не сходишь ли ты… – Джонатан помедлил, и на мгновение могло показаться, что он робеет не меньше ее. – Как ты думаешь, Рейчел Уикс захочет прийти, если получит весточку, что мне это нужно?

– Уверена, что да, сэр, – ответила Пташка.

* * *

Поскольку на звонок в парадную дверь дома Аллейнов никто не ответил, Рейчел проникла внутрь через черный ход и, набравшись смелости, поднялась на третий этаж по лестнице, предназначенной для слуг. Она чувствовала себя незваной гостей, по-воровски нарушающей границы чужих владений, но у нее в кулаке была зажата написанная Пташкой записка, которая казалась ей талисманом, источающим надежду и придающим смелости. Когда Рейчел вышла через скрытую в деревянной обшивке стены дверь на лестничную площадку, она застыла на месте. Миссис Аллейн, неподвижная, как статуя, стояла спиной к Рейчел у окна в конце вестибюля и смотрела на черные стекла. Она явно слышала звук шагов позади себя, но не подавала виду, что те привлекли ее внимание, и удивленное восклицание замерло на губах Рейчел. Снаружи было еще довольно темно, и Джозефина едва ли видела что-то, кроме своего лица. Рейчел заметила в окне и собственное отражение. Оно показалось ей призрачным. «Мое второе я, – подумала она, – и ничего больше». Внезапно в сердце у нее что-то оборвалось. Мать Джонатана стояла неподвижно, как каменная. «Неужели он все-таки умер?»

– Миссис Аллейн! – вырвалось у Рейчел прежде, чем она успела опомниться.

Джозефина медленно повернулась. Ее лицо оставалось бесстрастным. Она, казалось, ни капли не удивилась, увидев Рейчел. С минуту она ее молча разглядывала, не проявляя никаких эмоций, а потом опять стала смотреть в окно. Рейчел сделала несколько шагов по направлению к ней и остановилась прямо перед входом в комнаты Джонатана.

– Ваш сын пригласил меня, миссис Аллейн, – проговорила она. – Он у себя? Миссис Аллейн?

– Если он вас позвал, то идите к нему и оставьте меня в покое, – ответила Джозефина холодным, как зимний ветер, голосом.

С дрожью в руках Рейчел постучала в дверь к Джонатану и тут же проскользнула внутрь.

Ставни в комнатах были закрыты, в камине полыхал огонь, а на всех стенах горели свечи. Рейчел была на миг сбита с толку этим обилием света и тепла в жилище, где обычно встречала лишь сумрак и холод каменных стен. Теперь же вдобавок воздух благоухал запахами воска, дымкá и вина, приправленного пряностями.

– Пташка? Ты здесь? Ну как он, перемен к лучшему нет?

Из спальни донесся голос Джонатана. Рейчел попыталась что-нибудь сказать, но от радости у нее перехватило дыхание. Она молча подошла к двери в спальню и увидела Джонатана, сидящего в постели в мятой ночной рубашке и с шиной на одной руке. На лбу виднелся длинный, зашитый разрез, вокруг которого расплывался синяк. Джонатан поднял на нее глаза и долго ничего не говорил. Затем он сделал медленный вдох, и его глаза засияли.

– Миссис Уикс, – произнес наконец Джонатан, – вы все-таки пришли.

– Как вы могли в этом сомневаться? – отозвалась Рейчел.

– Когда я вас в последний раз видел, вы от меня убегали.

– Я… была очень расстроена. Тем, что вы мне сказали… о моей сестре и об Элис. Я подумала… подумала…

– Я понимаю, о чем вы подумали.

– А вы знаете, что мне теперь все известно?

– Да. Пташка мне рассказала.

– Значит, вы теперь друзья. Я очень рада.

Рейчел глубоко вздохнула.

– Друзья? Думаю, да. Нам давно следовало выяснить отношения, чтобы оказаться на одной стороне. Наш разлад был вызван подозрениями и совершенными ошибками. А ложь и молчание окончательно вбили между нами клин. Но Элис считала ее своей сестрой. Так что, наверное, и мне она приходится не чужим человеком. Занятый собственными печалями, я никогда не думал о том, в каком положении оказалась Пташка, в то время как она нуждалась в моей защите. Я был эгоистом и очень виноват перед ней.

– Для вас это было время тяжелых испытаний, и это многое оправдывает. Знаю, Пташка сможет простить ваше бездействие. Для нее будет достаточно того, что вы любили Элис и никогда не причиняли ей зла.

– А как насчет вас, миссис Уикс? Сможете ли вы меня простить?

– За что? Ведь я осудила вас зря. Это я подвергла вас опасности, я стала виновницей вашего нынешнего состояния. Я должна сама просить о снисхождении, а не прощать.

– Но я же убийца. Насчет этого вы не ошиблись, – мрачно произнес Джонатан.

Рейчел подошла ближе к его постели, а он не отрываясь смотрел на нее.

– Как вы себя чувствуете? Рана у вас на голове выглядит довольно… устрашающе, – проговорила она.

Джонатан поморщился:

– Она не опасна. Конечно, не следовало снимать повязку, но бинты так давили на лоб и было так жарко, что я ее сорвал. По правде сказать, в моей голове стоит гул, как от артиллерийской канонады.

– Я лучше уйду, чтобы вы отдохнули. Поспите, и вам станет легче.

– Мне делается легче, когда я вижу вас, – ответил Джонатан. – Не уходите пока.

Рейчел попробовала улыбнуться, но тут же снова нахмурилась.

– Преступником оказался мой муж. Все это время он скрывал, что убил Элис, – сказала Рейчел.

Джонатан опустил глаза и посмотрел на свои руки.

– Знаю. Но он не один виновен в ее смерти. Ее пульс… Или, к примеру, вы знаете, что Элис не различала цвета? Во всяком случае, некоторые из них? Я догадался, хоть она от меня это скрывала. Как будто подобный недостаток мог заставить меня меньше ее ценить. Элис страдала дальтонизмом, и у нее было слабое сердце. Она часто падала в обморок, от волнения или возбуждения. Пташка сказала… это то, что ее погубило в конечном счете. Дик Уикс лишь ударил Элис, и ее сердце не выдержало, она умерла от ужаса, – закончил Джонатан дрожащим от гнева голосом.

– Да. Пташка сказала, что, по словам мистера Уикса, он не собирался отнимать у нее жизнь.

– Но все-таки он это сделал, хоть и не совсем по своей воле. Во всяком случае, вина лежит не на нем одном. Когда-то вы увидели на моих полках книги по медицине, миссис Уикс. Я тогда сказал, что в свое время изучал ее, и в особенности анатомию, чтобы… выяснить, как работает человеческий организм. Узнать, что нами движет, где находится душа и можно ли ее потерять.

– Да, помню.

– Так я узнал, что у родителей, которые… находятся в слишком близком родстве… потомство рождается слабым и с физическими недостатками. Дети умирают в юном возрасте. А еще в таких случаях часто случаются выкидыши. То же касается и животных. Поэтому фермеры ведут специальные книги, чтобы не допускать кровосмешения среди своих подопечных.

Он замолчал и покачал головой.

– Вы хотите сказать, что… состояние здоровья Элис было результатом… странных обстоятельств ее рождения?

– Как я однажды уже говорил вам, миссис Уикс, мы мало чем отличаемся от зверей, и к нам относятся те же законы, которые Бог учредил для всех своих тварей.

– Так вы знаете, что Элис была с вашим дедом… в родстве? – проговорила Рейчел и внимательно посмотрела на Джонатана.

Он поднял глаза, и на его лице отобразилось страдание.

– И с ним, и с моей матерью. И со мной тоже. Пташка рассказала мне все.

Джонатан нахмурился, его брови сошлись, и это заставило его поморщиться от боли.

– Как все? Поистине у нее нет сердца! – воскликнула Рейчел. – Ей не следовало…

– Нет, это было необходимо. Мне нужно было все узнать, – прервал ее Джонатан.

– И что вы теперь намерены делать? – прошептала Рейчел.

– Делать? Вы говорите об убийстве Элис? Увы, теперь уже ничего не докажешь. Единственный человек, который мог свидетельствовать против моей матери, теперь мертв. Так мне сказала Пташка. Утонул в реке. – Тут Джонатан смутился, вспомнив, что покойный приходится Рейчел мужем. – Простите меня за черствость, – сказал он.

– Тут нечего прощать. Но он действительно мертв. Я… собственными глазами видела его тело у гробовщика.

– Примите мои соболезнования, миссис Уикс, – осторожно сказал Джонатан.

Рейчел на секунду задумалась.

– Я… в моей душе нет горя, – тихо призналась она.

«И я свободна».

– Его отец, Дункан Уикс, сможет свидетельствовать против моей матери, если я попрошу. И конечно, если мне удастся убедить власти начать расследование. Он много знает о… моей семье… такого, что до сих пор не было никому известно. Вы, кажется, с ним очень сблизились? Я не ошибся? Как вы думаете, он смог бы… – Джонатан снова нахмурился. – Хотя кто поверит этому вечно пьяному бедняку? Что стоит его слово против слова самой миссис Аллейн?

– Дункан Уикс лежит рядом со своим сыном. Болезнь и бедность ускорили его конец.

При этих словах слезы затуманили взор Рейчел, и она почувствовала себя виноватой.

– А вот о нем вы печалитесь, – проговорил Джонатан. – Несчастный старик.

– Он был хорошим человеком, если не брать в расчет его слабости. И он действительно был несчастен.

– Тогда, – сказал Джонатан, немного подумав, – тогда действительно ничего не поделаешь. Но я больше не желаю видеть свою мать. Уже одно это станет для нее достаточным наказанием.

– Она ждет за дверью. Стоит рядом, словно часовой на посту.

– Я больше ее не увижу.

– Она… она сделала это, желая защитить вас.

– И уберечь себя от молвы. Скрыть свои грехи. Не просите меня о снисхождении к ней.

– Я ни о чем не прошу. Я лишь хочу сказать… что иметь семью – это благословение, и от нее нельзя отказываться, не подумав.

– Увы, моя семья кажется мне проклятием. Вы очень великодушны, миссис Уикс, я это давно понял. Но вам не следует расточать свое великодушие бездумно, направо и налево. Люди должны платить за свои преступления.

– Конечно, – согласилась Рейчел. – Но вы, мистер Аллейн, за свои расплатились сполна. Я видела Кассандру Саттон.

Джонатан на мгновение закрыл глаза, он выглядел больным.

– Пташка… Пташка рассказала и об этом, – проговорил он. – Но вы все равно не можете меня простить. Вы даже не знаете, что я сделал.

– Но я знаю, чем все закончилось! Я видела эту живую, здоровую девочку…

– Дочь убитой мной женщины. Дитя, оторванное от матери.

– У Кассандры Саттон есть и мать, и отец. Послушайте, что я вам скажу. У нее есть мать и отец, которые очень ее любят. Она умная, милая, и о ней хорошо заботятся. Она ничего не потеряла. Она счастлива, и вы этим вправе гордиться.

– Гордиться? – грустно усмехнулся Джонатан. – От того времени, от войны, не осталось ничего, чем я мог бы гордиться.

– Мне известно, как вы спасли Кассандру. Капитан Саттон сказал…

– Капитан Саттон ни о чем не знает. Его не было в той церкви. То, что там случилось, касается матери девочки. И вы не можете меня простить, потому что вам неизвестно, что там произошло.

– Тогда… расскажите, мистер Аллейн. Расскажите мне.

Джонатан устремил на нее долгий взгляд, и в какой-то момент ей показалось, что он так и не решится заговорить. «Он должен. Иного выхода нет». Неожиданно она поняла, что это последний шаг в долгом и мучительном восхождении. После этого дорога пойдет под уклон, и идти станет гораздо легче. «Пускай это свершится». Рейчел села на стул у кровати и наклонилась вперед, чтобы прикоснуться к его руке.

– Вы должны мне рассказать о том, что произошло в Бадахосе, – попросила она.

– В Бадахосе, – выдохнул Джонатан, словно сдаваясь на милость победителя, а потом снова закрыл глаза и заговорил.

Минуло три года после того, как он вернулся из Батгемптона. Элис исчезла, и его сердце было разбито. Эти три года он жил словно по инерции и сражался с молчаливой, угрюмой отрешенностью. После бегства английских войск из Коруньи французы опять наводнили отвоеванную ими Португалию, но в апреле 1809 года сэр Артур Уэлсли вернулся в Лисабон и начал военные действия, в результате которых французы снова были оттеснены к испанской границе. Джонатан и другие офицеры тратили немало сил, поддерживая дисциплину, потому что солдаты стали беспокойными и не желали подчиняться. После каждой битвы они превращались в агрессивных, жестоких животных. Джонатан заметил, что при этом их глаза становятся пустыми. Впрочем, он знал, что с ним происходит то же самое. В нем самом появилось что-то звериное. Уэлсли называл солдат отребьем и подонками. Он вешал их за малейшую провинность, но это не помогало. Джонатан солдатам своей роты нравился, так как понимал их злобу, их страх и то, что они переставали быть самими собой. Джонатан не осуждал их за то, что они вели себя как живодеры, когда война требовала, чтобы они превратились именно в живодеров.

И все-таки в глубине сердца он не мог с этим смириться и приходил в ужас при виде чужой боли, никому не нужного кровопролития и бессмысленных разрушений. Преследование французов по дорогам Испании через сожженные и разрушенные города и деревни завершилось битвой при Талавере. И Джонатан оказался в числе тех легких драгун, которые шли галопом навстречу противнику и свалились в скрытый в тростнике ров. Джонатан вылетел из седла и, падая на землю, услышал, как хрустнули передние ноги коня – после Сулеймана он больше не давал своим лошадям клички, – ржание несчастного животного врезалось, словно нож, в повисший над полем сражения дым. Джонатан, не моргнув, приставил пистолет к голове коня и нажал на курок. При Талавере французы превосходили числом англичан и португальцев почти в два раза, но те все равно одержали верх. Потом в извещениях о военных действиях, развешенных на дверцах почтовых дилижансов, это сражение именовалась «великой победой». Поле боя имело почти четыре мили в длину и две в ширину. Когда на нем загорелась сухая трава, многие из раненых с обеих сторон сгорели заживо. А те, кого пощадил огонь, умерли от жажды под палящими лучами безжалостного испанского солнца. Джонатану пришлось немало петлять среди трупов, лежавших с разинутыми ртами, в которых виднелись почерневшие языки, прежде чем он отыскал капитана Саттона, лишившегося сознания после того, как его ударил в голову ком земли, подброшенный в воздух пушечным ядром. Джонатан оттащил его в тень пробкового дуба и сидел рядом, пока друг не очнулся. Раненый французский стрелок, приковылявший к их дереву, чтобы укрыться под ним от жары, поделился с ними водой и табаком. Потом они сидели рядом и обменивались репликами относительно того, что хорошо бы выбраться из этого пекла и поискать еды, а их глаза слезились от дыма, поднимающегося от обугленных трупов павших товарищей.

После битвы при Талавере сэр Артур Уэлсли стал лордом Веллингтоном. К французам в Испанию прибывали все новые подкрепления, однако испанские герильясы и португальские партизаны атаковали их повсюду, перерезая горло часовым и нападая на небольшие отряды. Английская армия то наступала, то отступала, и движение войск, перешедших границу с Испанией, напоминало морские приливы и отливы. К концу года солдат стало интересовать не то, когда начнется очередная битва, а то, когда им удастся поесть. Они продолжали грабить и мародерствовать, а их продолжали вешать. К исходу осени над армией нависла угроза голода. Джонатану пришлось проколоть кончиком сабли новые дырочки на ремне, когда тот стал слишком широк для его постройневшей талии. Обе воюющие стороны высылали для поиска провианта партии фуражиров, которые при встрече вежливо приветствовали друг друга и обменивались сведениями относительно местности, запасов питьевой воды и пригодности здешних растений для питания. Джонатан не раз задумывался о том, что произошло бы, случись заключить мир не только фуражирам, но и остальным солдатам. Что, если бы они отказались друг в друга стрелять? Эта мысль была такой горькой и вместе с тем сладостной, что однажды капитан Саттон застал его плачущим. Джонатан сидел на грязной земле под осенним дождем и плакал, словно дитя.

– Вставайте, майор Аллейн, – участливо проговорил капитан. – У вас лицо мокрое от дождя, и солдаты могут подумать, что вы плачете. А им это совсем ни к чему.

Он подхватил Джонатана под мышки, заставил встать и почти насильно увел подальше от солдат, которые с отчаянным легкомыслием устроили танцы под скрипку и флейту, нечто вроде гулянки по случаю дня рождения короля Георга III. Это было десятого октября 1810 года, на пятидесятом году его правления. Они недавно забили и освежевали хромого осла, которого отступающие французы бросили на произвол судьбы. Джонатан сидел в палатке и ел жареное мясо, вспоминая о Сулеймане и Элис.

Весной следующего года в конце первого дня битвы при Фуэнтес-де-Оньоро было заключено перемирие, чтобы обе стороны могли собрать погибших и раненых в этом полуразрушенном селении. Узкие улицы были так сильно завалены телами, что местами стали почти непроходимыми. Пробираясь по одной из них, Джонатан по неосторожности наступил на чью-то откинутую руку. Он посмотрел под ноги и увидел, что она совсем маленькая, не больше, чем у женщины или ребенка. Само тело было погребено под пятью или шестью другими трупами, поэтому Джонатан так и не узнал, чьи именно изящные пальчики хрустнули тогда под каблуком его сапога.

Английская армия продвигалась к Бадахосу, стратегически важному укрепленному городу вблизи португальской границы. Губернатор-предатель сдал крепость французам, и они поставили там сильный гарнизон. Союзная армия начала осаду, окружив город кольцом траншей. Близилась зима, и зарядили проливные непрекращающиеся дожди. Джонатану уже доводилось наблюдать, как горят заживо раненые, теперь же люди, напротив, тонули в непролазной грязи. В ту зиму 1811 года даже самые стойкие и закаленные в боях солдаты не выдерживали бездействия, и их охватывала нервическая лихорадка. Они занимали себя травлей скорпионов, петушиными боями и скачками, искали блох в одежде, волосах и одеялах, блудили со шлюхами, боролись друг с другом и охотились на дичь, смотрели, как их друзья чахнут и умирают от гнойных ран и вспышек неведомой болезни, напоминающей чуму.

Джонатана свалила лихорадка, и он пять дней пролежал в палатке в поту и едва живой. К нему часто заходил капитан Саттон, чтобы омочить губы больного в вине и развеселить его потешными историями о том, как дурачатся подчиненные, но Джонатану эти истории не казались смешными. Во всех этих шутках, забавах и состязаниях он ощущал жажду насилия, этого до поры свернувшегося в калачик безумия, что дремало в солдатах, напоминая тлеющие угли, которые могут вспыхнуть в одну минуту и испепелить в них остатки человечности. Таковы они были, те воины, которым предстояло взять Бадахос двенадцатого марта 1812 года. Люди, которых страх, боль и голод превратили в свирепых зверей; храбрецы, которых страдания заставили перестать бояться смерти; и закаленные ветераны, которых увиденное на войне сделало безумцами. Джонатан смотрел, как они идут на штурм крепости, и ему было страшно. Если лорду Веллингтону они казались просто сбродом, то Джонатан видел в них стаю волков, готовых наброситься друг на друга, на своих офицеров и на него самого. Когда протрубили атаку и артиллерия начала огонь, капитан Саттон держался поближе к нему. Джонатан чувствовал на себе его пристальный взгляд и не мог понять, чем именно вызван такой интерес. Может, тот догадывался, что Джонатан охвачен ужасом и сумасшедшим желанием куда-нибудь спрятаться? Или заметил в друге дикое стремление убивать и крушить все на своем пути, чтобы дать выход ярости? В Джонатане уживалось и то и другое, и когда перед его мысленным взором представало лицо Элис, оба эти противоречивых чувства усиливались – и желание сдаться, и жажда насилия.

Между тем пушечные ядра пробили три узкие бреши в зубчатых стенах города, за которыми укрывались тысячи французов. Все понимали, что любая попытка воспользоваться этими проходами приведет к немыслимому кровопролитию. Это понимал Веллингтон, понимал Джонатан, понимал любой молодой и неопытный пехотинец. Однако был дан приказ атаковать. Штурм был намечен на десять вечера – его решили предпринять под покровом темноты, неожиданно для французов. Но что-то те все же услышали. По всей видимости, англичан выдал какой-нибудь неосторожный звук. Французы зажгли сделанные из соломы чучела английских солдат и спихнули их со стены, чтобы осветить нападающих. Таким образом, элемент неожиданности был упущен. Англичане ринулись вперед и стали попадать в ловушки, заранее подготовленные французами. Они тонули в наполненных водой рвах и подрывались на заложенных минах, напарывались на железные гвозди и падали на передвижные барьеры, ощетинившиеся острыми клинками. Натиск тех, кто был сзади, влек смерть бежавших впереди. Когда первые солдаты добрались до брешей, счет потерь уже шел на сотни. И все это время французы стояли на стене, выкрикивая насмешки и оскорбления. Они глумились и хохотали.

– Не вам над нами потешаться! – взревел Джонатан, оказавшись достаточно близко к стене, чтобы его могли слышать.

Забрызганный кровью, взмокший от пота, он стоял над телами погибших и чувствовал, как в тех, кто остался в живых, просыпается звериное нутро. Их кровь закипала от смеха врагов, и в них пробуждалось дикое бешенство; и тогда они переставали быть просто людьми, становясь одновременно и животными, и героями. Только благодаря этому атака не захлебнулась. Солдаты неудержимо рвались к стенам, стремясь поскорее попасть в город, и мощной рекой вливались в пробитые бреши. После двухчасового штурма, во время которого полегло пять тысяч англичан, участь Бадахоса была решена.

Волков спустили с поводка, и теперь их ничто не могло удержать. Эти солдаты были квинтэссенцией всего, что они видели и перенесли, всего, что сделали и выстрадали. Это были полулюди-полузвери, помешанные на мести, лишенные жалости и порядочности. Они насиловали женщин, и не по одному разу. Детей, еще не научившихся ходить, пинали ногами забавы ради и приканчивали штыками. Мужчин мучили, убивали, разрубали на куски, будь то французы или местные жители. Они грабили лавки, оскверняли церкви, разоряли дома, а потом набрасывались друг на друга и дрались до смерти за кусок еды или бутылку вина. Или за право изнасиловать женщину прежде, чем та умрет, и после этого. Офицеры потеряли всякую надежду держать солдат в подчинении. Они не решались даже на попытку это сделать из страха, что их самих разорвут на куски, потому что солдаты были пьяны от выпитого вина и от пролитой крови.

Около двенадцати часов Джонатан просто слонялся по улицам, не обращая внимания на то, что творилось вокруг. Потом он нашел темный погреб, совершенно пустой, лег на грязный пол и немного поспал. Ему снилось, что тело перестало ему принадлежать. Джонатан превратился в бесплотного невидимого призрака и плывет над Бадахосом. Лишь проснувшись и встав с пола, он обратил внимание на боль в ноге и на то, что она едва выдерживает вес тела. Оказалось, что острый кусок дерева пробил его голень насквозь. Там, где тот вышел из тела, виднелись черная запекшаяся кровь и серые осколки кости. Впрочем, это не вызвало у Джонатана никаких эмоций, и он побрел дальше по улицам, на которых продолжали бесчинствовать пьяные солдаты. Наступил мглистый рассвет, но погром продолжался. Солдаты ходили группами, отбившись от своих командиров. Джонатан ни с кем не заговаривал и ни во что не вмешивался. Он не осмеливался, поскольку его вмешательство означало бы, что он замечает происходящее, а видеть подобное – то же, что потерять самого себя навсегда.

Через какое-то время его отыскал капитан Саттон и подвел к пятерым солдатам из его роты, которые сбились в кучку, чтобы кто-нибудь не ограбил их самих.

– Хвала Богу за то, что вы живы, майор! – воскликнул капитан. – Я боялся самого худшего. Если кто и может помочь мне восстановить здесь хоть какой-то порядок, то это вы, сэр. – Потом капитан Саттон наложил шину на раненую ногу Джонатана, использовав лоскуты, оторванные от собственного мундира. – Но сперва я должен отвести вас к хирургам. Пойдемте, – сказал он.

– Нет! – воскликнул Джонатан.

Он знал, что значит оказаться у хирургов. В памяти Джонатана всплыли вонь рома, рвотных масс и вываливающихся внутренностей. Его воображению предстала куча отрезанных конечностей, сваленных под окном монастыря в Талавере, рядом с которым врачи установили свои столы. И черные ночные бабочки, вьющиеся вокруг фонарей. Боль в ноге то усиливалась, то ослабевала, и его начинало лихорадить, но он не был готов сдаться на милость хирургам.

– Нет! – вскричал он снова. – Я могу стоять и ходить. Давайте сперва покончим с этим безумием.

– Вы уверены, сэр? – с сомнением спросил капитан Саттон, но Джонатан решительно встал, использовав в качестве костыля брошенный кем-то мушкет.

Разговор с другом помог Джонатану вернуться к реальности, хотя и против его желания. Несмотря на мучавшие его приступы тошноты, они с капитаном осторожно пробирались по улицам мимо еще дымящихся развалин домов, разнимали дерущихся и отдавали приказы, которые иногда выполнялись, но чаще нет. Помогали уйти из жизни солдатам и горожанам, которых намеренно оставили на улице умирать в страшных мучениях без всякой надежды на спасение. В одном месте они вытащили солдата из бочки с бренди, хотя тут же стало ясно, что он уже захлебнулся и распекать его нет никакой надобности. В другом месте им пришлось стрелять из пистолетов, чтобы разогнать группу солдат, которые передрались, как сороки, из-за позолоченных побрякушек, украденных в соседней церкви. Шли часы, и сердце Джонатана сжималось все сильнее. Он не просто знал, а был совершенно уверен, что ни один из этих людей не сохранит свою душу прежней. Они либо утратят ее навсегда, либо черная гниль проникнет в ее самые дальние уголки. Более того, ему начинало казаться, что это уже произошло.

Потом внимание Джонатана и Саттона привлекли душераздирающие вопли. Кричала женщина. В Бадахосе многие женщины громко рыдали, или молились, или теряли сознание, или молча терпели надругательства. Но эта женщина кричала с таким неистовством, с таким исступлением, что Джонатан содрогнулся от этих звуков. Ему не хотелось стать свидетелем тех мучений, которые заставили их исторгнуть. Но его солдаты с мрачными лицами уже бросились к церкви, откуда они доносились. Женщина лежала в самом конце прохода, у возвышения, на котором стоял алтарь. Церковь была совсем маленькой. Через круглое окно в виде розы, в котором чудесным образом сохранились цветные стекла, вливался свет голубого и золотистого оттенков, освещая сцену насилия. Человек десять английских солдат окружили лежащую. По всей видимости, каждый уже успел воспользоваться ее беспомощным положением. С несчастной сорвали одежду, и вся нижняя часть тела была у нее в крови, и все равно она не оставляла попыток встать. Но каждый раз, когда она приподнималась, ее опрокидывали на пол ударом сапога. Когда Джонатан приблизился, один из солдат взобрался на женщину и снова стал ее насиловать. Она закричала с такой отчаянной яростью, что у Джонатана побежали мурашки по коже.

– Хватит! – взревел он, направляя пистолет на негодяя, сидевшего на ней, приспустив бриджи. – Немедленно прекратите. Это приказ!

На какой-то миг все лица повернулись к нему. На них был написан испуг. Повисла тишина, и бешено бившееся сердце Джонатана уже наполнилось надеждой, что его послушаются. Но потом солдат, который, похоже, был вожаком, здоровенный верзила с коротко остриженными волосами и рябым лицом, прорычал:

– Поцелуйте меня в задницу, сэр. Мы заплатили кровью за право повеселиться.

За его спиной Джонатан видел лицо женщины, которое на миг озарилось надеждой, тут же сменившейся отчаянием.

– Приказываю оставить ее в покое, – проговорил Джонатан, чувствуя, как начинает дрожать пистолет в руке.

В этот миг ему стало ясно: его авторитет командира стремительно падает, и этому не в силах помешать даже стоявшие рядом капитан Саттон и солдаты, оставшиеся под его началом. Он выстрелил в вожака, но пуля попала тому в плечо, причинив минимальный ущерб. Насильники и те, кто пришел с Джонатаном, набросились друг на друга, как злейшие враги, а не как товарищи по оружию, которыми были совсем недавно. Команда Джонатана и капитана Саттона оказалась в меньшинстве, но их дело было правое, и поначалу могло показаться, что это кое-что значит. Однако вскоре выяснилось, что обидчики женщины настроены весьма решительно. Один из них, размахивая охотничьим ножом, уже гнался по проходу между скамьями за своим противником, юношей лет семнадцати. Отступили и остальные. Капитан Саттон побежал следом за ними, пытаясь остановить малодушных. Джонатан остался один, и ему пришлось вступить в схватку с вожаком, тем самым солдатом, в которого он стрелял. Они пошли друг на друга с голыми руками и стали бороться. У Джонатана была искалечена нога, зато у верзилы болело плечо, и из раны хлестала кровь, стекавшая на мундиры обоих. Он был очень силен, но успел много выпить, а за деликатным сложением Джонатана скрывались железные мускулы. Вожак схватил его за шею и принялся душить, но Джонатану удалось просунуть большой палец в рану на плече до самой пули, впившейся в кость, вызвав невыносимую боль. Верзила взревел и отшвырнул от себя Джонатана с такой силой, что тот упал на колени. Перед ним на полу валялся чей-то мушкет с примкнутым штыком, измазанным кровью. Вставая, Джонатан схватил мушкет и, размахнувшись, изо всех сил ударил прикладом в рябое лицо обидчика. Раздался глухой стук, сопровождающийся треском ломающейся кости. Мужчина упал как подкошенный и больше не шевелился. Настала внезапная тишина, отозвавшаяся звоном в ушах Джонатана. Ему показалось, будто отравленная кровь закипает в его жилах. Когда он повернулся, чтобы уйти, у него за спиной раздался какой-то звук, взывающий к немедленному действию. Чьи-то руки ухватили его за локоть, и он, развернувшись, нанес молниеносный удар штыком. Лишь после этого Джонатан увидел перед собой лицо изнасилованной испанки и понял, что стал убийцей.

Женщина издала странный гортанный звук, словно пыталась проглотить воздух вместо того, чтобы его вдохнуть. Джонатан опустился на колени и постарался ее поддержать, когда она стала клониться вперед, все глубже насаживаясь на штык. Он не решался его выдернуть, потому что много раз видел, как это делают другие, и знал: в этом случае хлынет кровь и наступит быстрая смерть. Вне себя от ужаса, Джонатан отчаянно пытался придумать способ ее спасти, хотя понимал, что это невозможно. Он осторожно положил несчастную на спину, опустился на пол рядом с ней и обнял нагое тело. На груди у нее была кровь, шею покрывали ссадины. Вытянутое лицо имело жесткие, рубленые черты, но рот был красивый, полный и чувственный. Она пыталась заговорить, но это у нее не получалось. Раненая судорожно хватала ртом воздух и смотрела на Джонатана таким напряженным взглядом, что не вызывало сомнений: она пытается сказать ему что-то очень важное.

– Простите меня, – сокрушенно бормотал Джонатан снова и снова. – Lo siento, lo siento… умоляю, простите.

Потом он принялся ее нежно укачивать, как ребенка, но женщина застонала от боли, и он перестал. Однако она продолжала смотреть на него пронизывающим взглядом, и ее черные глаза сияли в разноцветных лучах льющегося из окна света, как драгоценные камни. Затем умирающая подняла руку и протянула ее в сторону деревянных скамей, хватая воздух тонкими, изящными пальцами. Под ногтями виднелась кровь, от нее исходил запах женского пота, но в этот миг у Джонатана в голове не осталось никаких мыслей, кроме одной: сейчас эта женщина умрет у него на руках. Она повернула голову к скамьям и что-то пробормотала, но звуки ее голоса оказались слишком слабыми, чтобы сложиться в слова. Затем она снова обернулась и посмотрела в глаза Джонатану – в тот самый миг, когда ее оставила жизнь. Всего одно крошечное, почти незаметное изменение. Простое и необратимое, как ток времени.

Протянутая рука женщины обмякла и упала, голова склонилась на сторону, и Джонатан почувствовал, что переживает самый худший момент в своей жизни. А когда он подошел к скамьям, к которым так отчаянно тянулась его жертва, то нашел на одной из них маленького ребенка. Только теперь он понял, почему его мать была вся в крови и почему мысль о смерти приводила ее в такое отчаяние. Девочке явно было всего несколько дней. Крошечная и беззащитная, она была завернута в грязное одеяльце и совершенно невредима. Она спала. Глаза с черными ресницами были закрыты, окаймленное темными волосами лицо выглядело совершенно спокойным. Женщина не хотела покорно принять свою судьбу из-за ребенка, но Джонатан все же лишил эту крошку матери. Он взял девочку и нежно провел грязным пальцем по ее щечке. Кожа оказалась такой нежной, что Джонатан засомневался, действительно ли он ее коснулся. И в этот миг Джонатану стало ясно: его единственный шанс на спасение в этом крошечном чистом создании – он должен вытащить малышку из этой выгребной ямы.

* * *

Ни миссис Уикс, ни Джонатан Аллейн не заметили, как Пташка вернулась. Она принесла кувшин бишопа – теплого, разбавленного водой вина, в котором плавали ломтики подвяленного на огне апельсина – и, стоя на пороге спальни, успела выслушать окончание рассказа. Когда Джонатан замолчал, миссис Уикс подняла его руку и прижала к своей щеке. Этот жест ранил Пташку в самое сердце. Рейчел Уикс склонила голову, и ее светлые волосы блеснули в свете свечей; в этот миг она была так похожа на Элис, что у девушки защемило в груди: «Все дело в том, что она его любит. Именно это делает ее так похожей на Элис». Вспышка ревности, яркая, как молния, длилась всего мгновение и затем сменилась странным ощущением пустоты, похожим на чувство утраты.

– Она бы вас простила, – шепнула миссис Уикс. – Вы должны это понять.

– Простила? Думаю, нет. Ей так хотелось остаться в живых ради своей дочери. Она стремилась уцелеть, и ей пришлось перенести такие мучения, но лишь для того, чтобы умереть от моей руки, – ответил Джонатан.

– Она хотела, чтобы выжила дочь, – сказала Рейчел. – Именно этого желает больше всего каждая мать. Война не лучшее время для материнства, но эта женщина родила и, несмотря на творящееся вокруг безумие, сумела уберечь свое дитя от всех опасностей до самой вашей встречи. И вы сделали то, чего она так жаждала, – спасли Кассандру от смерти. Поэтому я и считаю, что она бы вас простила.

С минуту они молча смотрели друг на друга, и Пташка поняла, что Джонатан не осмеливается поверить в то, что сказала Рейчел.

– Миссис Уикс права. Гибель этой женщины можно считать несчастным случаем. Вы ее не насиловали, а наоборот, пытались выручить из беды. И вы спасли ее дочь. Это не преступление, – проговорила Пташка и тут же почувствовала, что невзначай вторглась в тонкую и чувствительную сферу отношений между Джонатаном и Рейчел. Она застыла, и кровь прилила к щекам. Пытаясь скрыть смущение, Пташка поставила кувшин с бишопом на прикроватный столик.

– Все случившееся было убийством, – произнес наконец Джонатан.

– Но не вам за него отвечать, – отозвалась Рейчел Уикс.

– Так, значит, эта история не заставит вас пренебречь мною? – спросил он.

Рейчел Уикс пристально посмотрела ему в глаза.

– Этого не сможет сделать ничто, – ответила она.

Пташка видела, как долго его ладонь оставалась в ее руке. Эта ласка возникла как бы сама собой и у обоих не вызвала никакого смущения. Соприкосновение их рук могло показаться случайным, но вместе с тем говорило о чем-то очень важном, и они не собирались делиться этим с Пташкой. Они словно отгородились от нее невидимой стеной своих чувств, подобно тому как это делали много лет назад Элис и Джонатан. Она ничего не могла с этим поделать, хотя чувствовала, что становится меньше размером и приобретает черты бесплотного духа, который способен только смотреть на то, что перед ним творится, – без особой надежды вмешаться в происходящее.

– Чем вы займетесь теперь, миссис Уикс? – спросила она и сама удивилась тому, насколько материален ее голос.

Рейчел Уикс перевела взгляд с Джонатана на Пташку, потом опять посмотрела на него и смутилась.

– Мне нужно… нужно похоронить мужа и свекра. Потом я должна продать лавку или нанять управляющего. И мне понадобится… – Она нахмурилась, отпустила руку Джонатана и разгладила юбку на коленях. – Думаю, мне понадобится как-то устроить свою жизнь, – заключила она, поднимая вопросительный взгляд на Джонатана Аллейна.

«Она в нем сомневается, но все равно питает надежду».

– Насколько я понимаю, миссис Уикс, в ближайшее время вы будете обременены множеством дел. Если я могу вам чем-то помочь, прошу без колебаний обращаться ко мне за содействием, – проговорил Джонатан. Рейчел Уикс, промолчав, ответила легким кивком. – Я собираюсь покинуть Бат, – продолжил он. – Мне давно хотелось отсюда уехать. Этот дом стал моей тюрьмой, и настало время вырваться на свободу. Пусть здесь останется мать, у которой будет много времени поразмышлять о произошедшем. Я мог бы уехать… например, в мой дом в Боксе. Сейчас он сдается внаем, но его жителей можно известить, что срок аренды заканчивается… – При этих словах Джонатан осекся и взглянул на Пташку. – Хотя нет, и этот вариант не годится. Пожалуй, с тем местом связано не меньше плохих воспоминаний, чем с этим, – пробормотал он. – Пожалуй, его стоит продать. На свете еще много мест, куда я мог бы поехать.

– Думаю, смена обстановки пойдет вам на пользу и вы скоро поправитесь, мистер Аллейн, – сказала Рейчел сдавленным, слегка дрожавшим голосом.

В течение секунды Джонатан смотрел на нее с недоумением.

– Однако, миссис Уикс… – пробормотал он. – Рейчел… я не тронусь с места, если со мной не поедете вы.

Пару мгновений Рейчел Уикс никак не реагировала на его слова, но затем улыбка засияла на ее лице, словно взошедшее солнце.

При виде этой счастливой картины сердце у Пташки горестно сжалось, Рейчел и Джонатан отдалялись от нее, оставляя Пташку в горьком одиночестве. В глазах у нее защипало. Спотыкаясь, она пошла к двери, направляясь в вестибюль, где, скорее всего, до сих пор стояла миссис Аллейн – еще один призрак, невидимая фигура из темного прошлого, которой не было места в настоящем.

– Пташка, постой! – раздался голос Рейчел Уикс.

Пташка неуклюже повернулась на ватных ногах.

– А что намереваешься делать ты? – спросила Рейчел.

– Не знаю, – ответила Пташка. – Какая разница?

– Надеюсь, ты теперь не собираешься оставаться служанкой у миссис Аллейн?

– Нет. Ей я служить не стану.

– Тогда… почему бы тебе не поехать с… нами? – «С нами. Теперь мы вместе». Но их союз был для Рейчел еще непривычен, поэтому она и споткнулась на новом для нее слове. – То есть не хочешь ли ты поехать со мной, – поправилась она.

Пташка ответила взглядом таким суровым, на какой только была способна.

– Разумеется, вам понадобится служанка. Однако мои услуги, наверное, окажутся вам не по карману, – заявила она.

Рейчел Уикс моргнула и посмотрела на Пташку обиженно.

– Нет, мне, право… не так уж нужна служанка, – возразила она. – Однако совершенно необходима подруга.

Какое-то время они молчали, а затем Рейчел Уикс улыбнулась мимолетной, беглой улыбкой: «Она не знает, приму я ее или отвергну, и предоставляет мне право решать самой». Пташка сглотнула: «Ты не заменишь Элис». Она собиралась произнести это вслух, но у нее не повернулся язык. Как можно такое сказать, когда эта высокая белокурая женщина сражалась вместе с ней на стороне Элис, словно лично ее знала, словно тоже любила? Лицо у Пташки застыло. Она боялась, что, если дрогнет хоть один мускул, все провалится неизвестно куда.

– Ну так что? Ты поедешь со мной? – снова спросила Рейчел Уикс.

На этот раз Пташка отважилась кивнуть.

– Поеду, – отозвалась она.