Севилья

8 июня 2006 года, четверг, 21.50

— Думаю, нам надо застать Эдуардо Риверо одного, — сказал Фалькон, — чтобы он не чувствовал поддержки Хесуса Аларкона и Анхела Зарриаса. Татеб Хассани жил в его доме, в качестве его гостя, и он был убит в его офисе. Я уверен, что, если мы расколем его первым, он выдаст нам остальных.

— Как насчет транспортного средства? — спросил Эльвира. — Мы сможем добраться до машины, на которой труп увезли из дома Риверо, чтобы выбросить в мусорный бак на улице Ботерос?

— Из тех, кого нам удалось найти, эту машину видел только старый алкоголик, который смотрел на нее ночью из своего окна, с высоты в десять метров. Мы узнали от него только, что это был темный легковой автомобиль с кузовом типа «универсал», — ответил Фалькон. — Сейчас там Рамирес и Перес, пытаются разыскать более надежных свидетелей. Кроме того, мы проверяем все машины, зарегистрированные на имя Риверо и его жены: может быть, какая-то из них подойдет под это грубое описание.

— Кто следит за домом Риверо?

— Серрано и Баэна держат Анхела Зарриаса под круглосуточным наблюдением. Они не уйдут, пока он не выйдет, — сказал Фалькон. — Как с ордером на обыск дома Риверо?

— Этот вопрос меня беспокоит, Хавьер, — проговорил Эльвира. — Может быть, Риверо и не лидер какой-то ключевой партии, но в севильском обществе он — фигура очень значительная. Он знает всех. У него влиятельные друзья во всех сферах, в том числе и в судебной. Сейчас ваш козырь — неожиданность. Он не в курсе, что вы опознали Татеба Хассани и выяснили, что тот был в его доме за несколько дней до того, как был убит. Если я попрошу ордер на обыск, мне придется сформулировать обвинение и все рассказать судье. И тогда вы можете лишиться важнейшего преимущества, потому что повысится вероятность утечки информации.

— Предпочитаете, чтобы сначала я его расколол?

— Оба пути — рискованные.

— У них сейчас собрание, а после него, вероятно, будет ужин, — сказал Фалькон. — Давайте посмотрим, что нам принесут ближайшие несколько часов, а потом обсудим наш финальный ход.

Фалькон вернулся домой поесть и подумать о том, как лучше всего заставить Эдуардо Риверо говорить. Позвонил старший инспектор Луис Зоррита и сказал, что хочет побеседовать с ним об убийстве Инес. Фалькон ответил, что может уделить ему время только сейчас.

Энкарнасьон оставила ему свежее свиное филе. Он сделал салат и нарезал картошку и мясо. Потом раздавил несколько зубчиков чеснока и положил их на сковородку вместе со свининой и картошкой. Сверху он налил немного дешевого виски и зажег его от газовой конфорки. Он поел, не думая о пище, и выпил бокал красной риохи, чтобы отпустить ум на волю. Он обнаружил, что вместо того, чтобы думать о Риверо, он погрузился в мысли об Инес, и эти мысли стали играть с ним странные шутки. Он не мог до конца поверить, что она мертва, хотя сам видел, как она лежит на берегу реки. Она была здесь всего лишь… вчера вечером? Или это было позавчера?

На кухне было слишком душно, и он взял бокал риохи и уселся на край фонтана в патио, где жара все еще опускалась сверху, сползала вниз по стенам, точно гигантский невидимый пресс. Когда-то они занимались любовью в этом фонтане, он и Инес. Это были безумные, упоительные дни: только он и она в этом колоссальном доме. Они бегали голыми по галерее, вверх и вниз по ступенькам, забегали в укромные закоулки и выбегали обратно. Она была тогда такая красивая, в те времени, когда в ней еще бурлила молодость. А он уже нес на себе приметы взрослой ответственности, но не осознавал их, не видел их. Ему вдруг пришло в голову, что, вероятно, это он толкнул ее в объятия Эстебана Кальдерона, человека, который в конце концов убил ее.

Позвонили в дверь. Он впустил Зорриту, усадил его в патио, налил ему пива. Фалькон как раз закончил описывать свой брак с Инес, ее роман с Кальдероном, их отчуждение и развод, когда у него завибрировал мобильный. Он вынес его в кабинет, закрыв дверь в патио.

— Нам немного повезло с этой машиной, — сообщил Рамирес. — На улице Ботерос есть один бар, называется «Гарлоччи». Странное место. Весь разукрашен рисунками и барельефами с Пресвятой Девой. Сверху над баром тент — как полог над платформой на Страстной неделе. Внутри все освещено свечами, там жгут благовония, а фирменный коктейль у них подается в стеклянной чаше и называется «Sangre de Crista».

— Подходящее место. Изысканное.

— Там уже было закрыто, когда мы проверяли этот район раньше. Хозяин мне сказал, что он как раз закрывался в ночь на воскресенье, или скорее ранним воскресным утром, когда увидел, как в тупик въезжает машина и задним ходом подкатывает к бакам. Он описал его точно так же, как свидетель Кристины, с той разницей, что он смог хорошо разглядеть машину, когда та выезжала из тупика, тоже задним ходом. Он узнал в ней «мерседес Е500», потому что сам хотел такой купить, но у него не хватило денег. Он посмотрел и на номер, потому что ему показалось, что эти три парня ведут себя подозрительно, но это было почти неделю назад, и теперь он помнит только, что это был номер нового типа и что начинался он на 82, и ему кажется, что последняя буква была «М».

— Это тебе помогло?

— Только что позвонил Баэна, сказал, что у дома Риверо появились еще три машины, — проговорил Рамирес. — Мы проверили номера. Владельцы машин — Лукрецио Аренас, Сезар Бенито и Агустин Карденас. Мы ищем информацию по этим людям…

— Лукрецио Аренас ввел Хесуса Аларкона в «Фуэрса Андалусия» через Анхела Зарриаса, — прервал его Фалькон. — О двух других ничего не знаю.

— Слушайте. Автомобиль Агустина Карденаса — черный «мерседес-универсал Е500», номер 8247ВНМ.

— Вот он, наш человек, — откликнулся Фалькон.

— Перезвоню, когда узнаю побольше.

Фалькон, извиняясь, вернулся к Зоррите. Тот успокаивающе отмахнулся. Фалькон рассказал ему о том, как в последний раз виделся с Инес. Как она неожиданно пришла к нему домой во вторник вечером, осыпая бранью своего мужа и его бесконечные увлечения.

— Вы хорошо относились к Эстебану Кальдерону? — спросил Зоррита.

— Когда-то — да. Все этому удивлялись. Я только гораздо позже узнал, что у него с Инес был роман в конце нашего с ней недолгого брака, — сказал Фалькон. — Я думал, что он — умный, знающий, культурный человек, и он таким, видимо, и остался. Но, кроме того, это человек самодовольный, амбициозный, самовлюбленный, есть еще много эпитетов, но сейчас они не приходят мне в голову.

— Интересно, — произнес Зоррита, — потому что он спрашивал меня, не хотите ли вы зайти с ним увидеться.

— Для чего? — спросил Фалькон. — Он знает, что я не имею права говорить о его деле.

— Он сказал, что хочет вам что-то объяснить.

— Я не уверен, что это хорошая мысль.

— Вам решать, — сказал Зоррита. — Меня это не обеспокоит.

— А теперь — не для протокола, — проговорил Фалькон. — Он раскололся и сознался?

— Почти, — ответил Зоррита. — Прорыв был, но не совсем обычный. Не то чтобы его сознание вытолкнуло на поверхность правду: скорее он вдруг усомнился в себе. Вначале он был очень самоуверен и твердо решил сопротивляться. Он отказался от адвоката, в результате чего я смог достаточно жестко поговорить с ним о том, как он унижал свою жену. Думаю, он не осознавал степени своего гнева, той ярости, которая из него выплеснулась, и тех повреждений, которые он ей нанес. Он был поражен, когда услышал детали вскрытия. Вот когда его уверенность поколебалась и он начал верить, что мог это сделать.

Он описывал приход в свою квартиру так, словно пересказывал мне какой-то фильм, но у него были некоторые сомнения относительно того, как развивался сценарий. Сначала он сказал, что увидел, как Инес стоит у раковины, но потом изменил показания. Короче говоря, мне кажется, существовало два Кальдерона — судья и другой человек, который почти все время был заперт где-то в глубине, но иногда выходил наружу и брал власть в свои руки.

— Инес сказала, что ему нужна помощь психолога, — вспомнил Фалькон, — но не думаю, что она имела в виду шизофрению или что-нибудь столь же серьезное.

— Не шизофрения в клиническом смысле, — уточнил Зоррита. — Внутри большинства из нас сидит зверь, он просто никогда не выбирается наружу. А вот зверь Кальдерона почему-то сумел вырваться из клетки.

— Вы убеждены, что это сделал он?

— Я уверен, что в этом деле не участвовал никто другой, так что весь вопрос в том, было ли это преступление преднамеренным или случайным, — ответил Зоррита. — Не думаю, чтобы его возлюбленная могла что-нибудь выиграть в результате смерти Инес. Она не хотела за него замуж. Она не из тех, кто выходит замуж. Она призналась, что у них с ним в разговоре проскользнула «шутка» насчет «буржуазного решения буржуазного вопроса»: под таким решением подразумевалось убийство, но я не думаю, что у нее было такое намерение — чтобы он пошел и убил свою жену. Он попытается представить все как случайность, но никакому суду не понравится рассказ о том, как он перед этим издевался над ней.

Зоррита допил пиво. Фалькон проводил его до двери. Рамирес позвонил снова. Зоррита растворился в ночи, помахав рукой.

— Итак, Сезар Бенито — президент строительной компании «Конструксьонес ПЛМ». Кроме того, он — член совета директоров «Горизонта», возглавляет их управление по работе с недвижимостью, куда входят такие компании, как «Мехорвиста» и «Плайадоро». С другим типом, Агустином Карденасом, поинтереснее. Он — высококвалифицированный хирург, у него свои клиники пластической хирургии в Мадриде, Барселоне и Севилье. Он тоже входит в совет директоров «Горизонта», руководит медицинским управлением, куда входят «Кирургикалидад», «Экографикалидад» и «Оптивисьон».

— Похоже, заговорщики собрались, чтобы обдумать следующий шаг после того, как первая стадия успешно завершилась, — проговорил Фалькон.

— Но я не уверен, что у нас есть полная картина, — заметил Рамирес. — Могу себе представить, как Риверо, Зарриас, Аларкон и Карденас отравили Хассани, а потом, вероятно, Карденас потрудился над трупом, но никто из них не подходит под описание тех людей из «мерседеса Е500», который выбросили тело.

— И еще: кто заложил бомбу и кто отдал приказ, чтобы ее заложили?

— Здесь есть пропущенное звено, — сказал Рамирес. — Я могу понять: для того чтобы сработать дело с Татебом Хассани, нужны деньги, власть и известная безжалостность. Но как можно велеть кому-то проделать работу в мечети и рассчитывать, что они будут держать рот на замке?

— Единственный способ установить это — подвергнуть их давлению полиции, — ответил Фалькон и услышал, как в дверь звонят. — Сообщи Эльвире новости. У меня здесь встреча с СНИ. И скажи Кристине, что она должна найти тех, кто видел Татеба Хассани в субботу вечером, причем как можно более поздним вечером. Нам важно иметь эти сведения, прежде чем мы приступим к разговору с Риверо.

Пабло и Грегорио сразу же прошли к компьютеру. Грегорио сел за работу, загрузив компьютер и зайдя на защищенный сайт СНИ, через который они могли общаться с Якобом Диури в режиме чата.

— Мы договорились с Якобом, что вы будете выходить с ним на связь каждый день в двадцать три часа, если только накануне вы не условились, что сеанса связи не будет. Двадцать три ноль-ноль по испанскому времени, двадцать один ноль-ноль по марокканскому, — сказал Пабло. — Понятно, что при этом вам надо быть одному и, более того, во всем доме не должно быть никого, кроме вас. Вы должны опознавать друг друга следующим образом: каждый сеанс вы начинаете с набора случайных реплик, в который вставляете фразу вот из этой книги…

Пабло протянул ему роман Хавьера Мариаса«В час битвы завтра вспомни обо мне».

— В первый день он выбирает фразу из первого абзаца на первой странице, а вы вставляете в свой ответ фразу из последнего абзаца на той же странице, — объяснил Пабло. — После успешного взаимного опознания можете общаться свободно.

— А если он не употребит нужную фразу?

— В этом случае важнее всего — не напоминать ему об этом и не сообщать ему никакой конфиденциальной информации. Вы вставляете условную фразу в ваше первое сообщение, и, если он не проясняет ситуацию, вы прерываете связь. После этого вы не должны общаться с ним до тех пор, пока мы не проверим его статус, — сказал Пабло. — И еще одно: никаких распечаток. Мы будем записывать ваши разговоры непосредственно на нашем сайте, но без нас вы не сможете получить туда доступ.

— Я до сих пор не понимаю, почему вы решили, что ГИКМ так легко примет Якоба, — проговорил Фалькон.

— Мы этого не говорили, — заметил Пабло. — Мы сказали, что его примут радикальные элементы мечети в Сале. Вы же помните биографию Якоба: что совершил его родной отец Рауль Хименес и как Раулю отомстил Абдулла Диури, приемный отец Якоба. Это происходило не в замкнутом пространстве. Об этом знала вся семья. К этому с известной долей сочувствия относятся некоторые более радикально настроенные исламисты. Не спрашивайте подробности. Давайте просто посмотрим, вступил ли Якоб в контакт с радикальными элементами мечети, а если да, то насколько быстро ему удастся начать общение с высшим руководством ГИКМ.

— И какая же цель моего с ним разговора?

— На данном этапе — просто дать ему знать, что вы здесь, — ответил Пабло. — В конечном счете мы хотели бы установить, что должно было произойти здесь, в Севилье, и по-прежнему ли у них есть возможность осуществить свой замысел, но, возможно, пока нам придется удовлетвориться подтверждением того, о чем мы уже знаем.

Сеанс связи начался в 23.03. Они обменялись условными фразами, и Фалькон задал первый вопрос:

— Как прошел твой первый день в школе?

— Это как первый день для нового члена клуба. Каждый смотрел на меня оценивающе: кто-то дружелюбно, кто-то с подозрением, а некоторые — недружелюбно. Как и во всякой организации, я сразу попал на определенный уровень, и меня радушно встретили равные мне, но ко мне отнеслись с презрением те, кто считает себя важными птицами: они считали, что я претендую не на свое место. У них есть иерархия. Так и должно быть. Это организация, у которой есть военное крыло. Существенное отличие от обычной военной организации — в том, что главнокомандующий здесь — не человек, а Аллах. Ни о каких действиях этой группы, а также действиях других групп, о которых они читают, не рассказывается без упоминания высшего источника власти. Нам постоянно напоминают, что мы участвуем в Священной войне. Это вселяет силы и вдохновляет, я вернулся оттуда ошеломленным. Родной дом кажется каким-то странным, а точнее, до крайности банальным местом после того, как проведешь день с людьми, которые так уверены, что их место в жизни и их судьба находятся в руках Аллаха. Я понимаю, как это может действовать на юные умы. И еще они очень разумно поступают, обезличивая врага: они редко называют конкретных людей, если не считать Тони Блэра и Джорджа Буша, а говорят больше о нравственном разложении и безбожии, которые охватили Запад. Думаю, легче взрывать нравственное разложение и безбожие, чем мужчин, женщин и детей.

— Идут какие-нибудь разговоры о том, что случилось в Севилье шестого июня?

— Они не говорят ни о чем другом. Они жадно смотрят новости по испанскому спутниковому каналу, стараясь узнать свежую информацию, но не так-то просто понять степень их вовлеченности в эти события.

— Что-нибудь говорят о Джамеле Хаммаде и Смаиле Сауди и о том, зачем они доставили в Севилью сто килограммов гексогена?

— Не знаю, что здесь домыслы, а что — факты. Ты должен понять, что эти люди — не члены ГИКМ. Они поддерживают их акции, некоторые прихожане мечети участвовали в их действиях, но главным образом здесь, на родине. Не думай, что я зашел с улицы в палатку, полную моджахедов с «АК-47». На данном этапе я могу тебе рассказать скорее о том, что уже случилось, чем о том, что случится, потому что о будущих акциях знают лишь руководители ГИКМ, которых, насколько я понимаю, здесь нет.

Мои друзья рассказали мне, что Хаммад и Сауди работали на несколько различных группировок, не только на ГИКМ. Они добывали деньги, подделывая кредитные карточки. Они участвовали только в разведывательной деятельности, материально-техническом обеспечении и подделке документов. Они не изготовляли бомбы. Гексоген поступил из Ирака. Его извлекли из боеприпасов, которые были захвачены в начале 2005 года на американском тайном складе оружия.

Через Сирию он был доставлен в Турцию, где его поместили в упаковки для дешевого стирального порошка и в контейнерах отправили в Германию для продажи турецким иммигрантам. Никто не знает, как он попал в Испанию. Предполагают, что общая масса гексогена, отправленного в Германию под видом стирального порошка, — около трехсот килограммов.

— Кто-нибудь рассуждал о том, как его собирались использовать? — спросил Фалькон.

— Нет. Они говорят только, что все, что печатают в испанских газетах и показывают по испанскому телевидению, — сплошная фальсификация: выдержка из Абдуллы Аззама, МИЛА, план нападения на школы и биологический факультет и идея о возвращении Андалузии в лоно ислама. Да, они хотят вернуть Андалузию к исламу, но в будущем. Сейчас их первоочередная задача — превратить Марокко в исламское государство, которое будет жить по законам шариата. Мы поговорили об этом, но для тебя это интереса не представляет. Что касается зарубежных операций, то стратегия на данный момент четко не определена, хотя они до сих пор очень сердятся на датчан и считают, что те должны быть наказаны. Они хотят экономически ослабить Европейский союз, заставив его тратить громадные средства на антитеррористические мероприятия. Они планируют атаковать финансовые центры Северной Европы, а именно — Лондон, Франкфурт, Париж и Милан, — и одновременно проводить менее масштабные акции в туристических зонах Средиземноморья.

— Амбициозно.

— Разговоров много. Что касается их реальных возможностей… кто знает?

— Севильский гексоген плохо вписывается в их стратегию.

— Они утверждают, что не имеют никакого отношения к взрыву гексогена.

— Откуда они это знают?

— Потому что в момент взрыва еще не прибыла «тара» для изготовления бомб, — написал Якоб. — С учетом того, что Хаммад и Суди занимались разведкой и материально-техническим обеспечением, я предполагаю, что были еще какие-то люди, которые должны были доставить «тару» — контейнеры, пластмассу, детонаторы и таймеры, — из какого-то другого источника.

— Многому ли из этого ты веришь? — задал вопрос Фалькон.

— Что-то определенно происходит. В воздухе чувствуется напряжение и неопределенность. Точнее сказать не могу. Это просто информация, которая ко мне пришла. Я пока не занимаюсь расспросами. Например, я не спрашивал о действующих в Севилье ячейках. Из разговоров я могу только сделать вывод, что сейчас некие боевики что-то делают на местах.

Завибрировал лежащий на столе мобильный Фалькона. Он ответил на звонок Рамиреса, пока Пабло и Грегорио переговаривались у него над головой.

— Кристина нашла слугу, который видел Татеба Хассани в субботу вечером, перед ужином. Его зовут Марио Гомес. Он говорит, что обычных приборов не было, это был ужин «а-ля фуршет», но он видел, как Татеб Хассани, Эдуардо Риверо и Анхел Зарриас поднялись в офис «Фуэрса Андалусия» как раз перед тем, как он ушел, то есть около девяти сорока пяти.

— Он больше никого не видел?

— Он сказал, что, когда он уходил, у дома не было никаких машин.

— Думаю, это уже неплохо, — сказал Фалькон и отключился.

— Спросите, не слышал ли он каких-нибудь имен и вообще чего-то, что могло бы нам дать ключ к деятельности сети, которая, возможно, здесь работает, — попросил Пабло.

Фалькон набрал вопрос.

— Они не называют имен. Они лишь смутно представляют себе зарубежные операции. Они больше осведомлены о нынешнем состоянии Марокко, чем о происходящем за границей.

— Есть иностранцы? — спросил Пабло. — Афганцы, пакистанцы, саудовцы?..

Фалькон напечатал вопрос.

— Один человек упомянул афганцев, которые приезжали в этом году. Больше ничего.

— В каком контексте упоминал?

— Не помню.

— Где встречается группа?

— В Рабате, в частном доме в медине, но меня туда привезли, и я не уверен, что сумею найти дорогу сам.

— Поищи зацепки в том, что вас окружает. Документы. Книги. Все, что может указывать на какие-то исследования.

— Здесь есть библиотека, мне ее показали, но с тех пор я в ней не был.

— Проникни туда и узнай, какие там книги.

— Меня известили/предупредили, что будет некий обряд посвящения, который должен показать мою преданность группе. Через это обязан пройти каждый, независимо от связей со старшими членами группы. Они заверили, что это не потребует от меня насильственных действий.

— Они знают о нашей с тобой дружбе? — спросил Фалькон.

— Конечно, да. И это меня беспокоит. Я знаю, как работает их ум. Они проверят мою преданность им, заставив предать кого-то из близких мне людей.

На этом диалог завершился. Фалькон откинулся назад; последний обмен репликами его немного задел. Люди из СНИ смотрели на него выжидающе, словно хотели понять, как он относится к этому новому уровню участия в деле.

— Если вас вдруг интересует… — проговорил Фалькон. — Мне не понравилось, как это происходит.

— В этой игре мы не можем рассчитывать лишь получать информацию, — заметил Грегорио.

— Я — сотрудник полиции высокого ранга, — ответил Фалькон. — Я не могу ставить под угрозу свое положение, выдавая конфиденциальную информацию.

— Мы пока не знаем, о чем они собираются его попросить, — сказал Пабло.

— Мне не понравилось слово «предать», — заявил Фалькон. — Они ведь не удовлетворятся сообщением о том, какой у меня любимый цвет, верно?

Пабло покачал головой, глядя на Грегорио.

— Что-нибудь еще? — поинтересовался Пабло.

— Если они знают обо мне, почему мы так уверены, что они не догадались о следующем шаге, который мы сделали? — спросил Фалькон. — О том, что я предложил Якобу стать одним из наших шпионов? У него в доме работает десять—пятнадцать человек. Откуда вы знаете, что он «чист», что его не перевербуют и что они по-прежнему думают, что я просто его «друг»?

— У нас есть там, внутри, свои люди, — произнес Пабло.

— Которые работают на Якоба?

— Мы придумали эту операцию не на этой неделе, — сказал Грегорио. — У нас есть свои люди у него дома, у него на фабрике, мы следили за ним во время его деловых поездок. То же самое делали британцы. Мы проверили всю его подноготную. У нас только не было прямого доступа к нему. И ни у кого не было. Тогда-то в игру и вступили вы.

— Не думайте об этом слишком много, Хавьер, — посоветовал Пабло. — Мы вступили на новую территорию и продвигаемся по ней шаг за шагом. Если вы почувствуете, что не можете что-нибудь сделать… что ж, нет так нет. Никто вас не собирается принуждать.

— Меня больше беспокоит не принуждение, а унижение.