Зрелище душераздирающее.

Едва взглянув на них, Джек чувствует, как защемило сердце.

Семилетняя Натали и четырехлетний Майкл.

Они стоят, и у обоих на плечах рука отца. Стоят смирно, как перед фотографом. У девочки отцовские голубые глаза, сейчас они покраснели, опухли от слез. Черные волосы заплетены в косу, клетчатая желтая юбочка. У мальчика глаза карие, огромные. Он тоже одет нарядно — голубая рубашка поло и белые теннисные шорты.

Словно музейные экспонаты, думает Джек.

— Поздоровайтесь с мистером Уэйдом, — велит им бабушка.

Они бормочут приветствие, и Джек конфузится, что их заставляют здороваться с незнакомым дядечкой, в то время как у них умерла мама. Единственное, что он может выговорить, это:

— Я привез Лео. С ним все в порядке.

Дети улыбаются короткой улыбкой.

— Он за дверью, — добавляет Джек.

Дети остаются на месте. Не порываются бежать, даже не меняются в лице.

И к полу их пригвождает не рука отца на плече, а взгляд бабушки, который перехватывает Джек.

Они делают то, чего от них и ждут, думает Джек.

Только я-то ждал от них совсем другого. Ждал, что они бросятся вон из комнаты, чтобы поскорее прижать к груди собаку, что маленький песик доставит им большую радость.

Но они стоят не шелохнувшись, недвижимо, как статуи.

— Мы выпьем чаю, — говорит миссис Валешин. — Чай — это для взрослых, а дети будут пить лимонад.

Она поднимается и через минуту возвращается с подносом.

На подносе графин чая со льдом, другой графин с лимонадом и пять стаканов. Женщина садится.

Натали и Майкл опускаются на диван рядом с Джеком. Он замечает, что садятся они, как и он, на самый краешек, так что попки их едва касаются обивки.

И смотрят они прямо перед собой.

Чай сладкий, как отмечает Джек. Крепкий и переслащенный.

И пьют они в молчании. Как бы выполняя священный ритуал. Какую-то церемонию Первого глотка, что ли, думает Джек.

Пока молчание не нарушает миссис Валешин.

— Я увеличиваю твою плату, сынок, — бросает она. Бросает, как удачную шутку.

— О, мама…

— Ну с какой стати, — продолжает она, — я должна облегчать жизнь страховщикам? Ведь правда же, мистер Уэйд?

— Мы заплатим все, что должны, миссис Валешин.

— А от какой вы компании?

— «Жизнь и пожар в Клифорнии».

— Может быть, мне стоит застраховаться теперь у вас, — говорит она. — Я застрахована у Чабба.

— Это надежная компания, — говорит Джек.

Он представляет себе, как выплачивает страховку за ее дом, и решает, что уж легче глотнуть отравы.

Потом Майкл проливает лимонад.

Подносит к губам стакан, одно неверное движение, и лимонад заливает его рубашку, шорты и диван.

— Майкл! — вскрикивает Ники, и мальчик роняет стакан на ковер.

Всеобщие шум и сумятица.

Невозмутимый Ники полностью выходит из себя.

— Тупица! — вопит он.

Майкл сидит неподвижно, точно парализованный, в лимонадной луже, а Натали разражается истерическим хохотом.

— Заткнись, ты! — бросает ей Ники. Он замахивается, и девочка замолкает.

Мать кричит: «Решись!» — и Джек не сразу понимает, что это всего лишь чистящее средство для ковров, а не призыв проявить твердость и крепость духа.

Она и Ники торопятся в кухню. Они кричат, переругиваются на ходу. Бегут так, словно дом охвачен пожаром, думает Джек. Ему неловко, потому что слова тут бессильны, да и что тут скажешь?

Майкл встает, подходит к одному из кресел с подголовником, согнувшись над ним пополам, разражается рыданиями.

Джек никак не может сообразить, что ему, черт возьми, делать, потом он откладывает бумаги и идет к мальчику.

Он берет его на руки и прижимает к себе.

Майкл рыдает у него на груди, цепляясь за него.

— В следующий раз знаешь что? — говорит ему Джек. — Попроси лучше виноградного сока.

Натали смотрит на Джека снизу вверх и произносит:

— Папа говорит, что мама сгорела вся целиком.

Нежным, певучим голоском.

Сгорела вся целиком.