«Скорую помощь» и милицию вызвала баба Глаша, она же, еще до приезда врачей, определила:

— Парень — то жив, дышит, только тяжело ему, сердешному!

«Сашенька, зачем я только звала тебя к себе, зачем гнала и проклинала? Накликала беду!» — шептала я, терзаясь и изнывая от страшной непоправимости случившегося. Не надо было ездить на выставку. Не стоило нагло врать Ткачу. Пусть бы он увидел папарацци в моей постели, пусть бы оскорбился и покинул меня навсегда, зато парень остался бы здоровым и невредимым!.. Но что толку от моего запоздалого раскаяния, от ливня напрасных слез?!

Когда прибыли оперативники, я была практически невменяемой: едва сумела назвать свое имя и отыскать паспорт.

— Отойдите! Перестаньте топтаться на месте преступления! — прогнал меня из моего собственного коридора эксперт и нагнулся над Сашей.

Фотограф из следственной группы защелкал затвором, замигала вспышка. В этом было нечто противоестественное: один фотограф снимал другого фотографа, а у того больше не было камеры, и жизнь его висела на тоненькой ниточке… Эксперт поделился соображениями с напарником:

— Похоже, пострадавшего пырнули прямо возле двери, и он не сопротивлялся, следов борьбы нет. Но почему так много ножевых ранений? Маньяк действовал, что ли?

— Убийство с особой жестокостью, — равнодушно подтвердил второй мент.

— Это не убийство, это покушение, Саша жив, он выживет, — горячо заговорила я.

— Кем вам приходится пострадавший? Мужем? — спросил мент.

— Нет… Просто друг.

— Понятно, сожитель, — заключил оперативник и с хмурым недоумением стал рассматривать мою экзотическую экипировку. Я стояла в шубе, но босиком и в совершенно изорвавшихся колготках, хотя баба Глаша подобрала мои туфли в подъезде и просила их надеть.

— Не сожитель, а друг! — настаивала я на своем.

— Пройдите в кухню и сядьте, — сухо приказал мент.

— Юлечки не было дома, а в дверь к ней постучался мужик, — включилась в разговор соседка. — Я ему говорю: чего надо? Не открывают, значится, никого нет. Ступай, откуда пришел! — принялась давать показания баба Глаша. — Он, кажись, ушел, а когда Юля вернулась, дверь оказалась нараспашку.

— Как он выглядел? — заинтересовался оперативник.

— Забулдыга, одно слово. С лица не старый, крепкий, а одет плоховато: в коричневый ватник и такие же теплые стеганые штаны. На голове шапка вязаная, черная.

Я встрепенулась:

— Не наш ли это дворник?

— У нас, Юлечка, не дворник, а дворничиха, Мария Филипповна, она в пятой квартире живет, — возразила баба Глаша. — Неужто ты не знала?

— Ну как же? Я сама разговаривала с дворником в коричневом ватнике. Это было… в понедельник рано утром, я мусор выносила. И сегодня вечером я видела, как он подметал рядом с подъездом… Знаете, меня еще удивило, что этот человек всегда в темноте работает!.. И потом он такой… не типичный для дворника… рассуждает здраво…

Меня затрясло: неужели все эти дни коричневый ватник наблюдал за мной?! А я‑то, тетеря, разговаривала с ним, сидела на лавочке, развесив уши… Господи, ну конечно! Лжедворник выследил Сашу…

— Опишите — ка этого дворника поподробнее, — попросил оперативник.

— Понимаете, я плохо вижу в сумерках, у меня почти что куриная слепота, зрение никуда не годное — минус пять! — Я предъявила свои очки, потом снова их надела и постаралась восстановить в памяти облик человека в ватнике. — Ну-у, он довольно высокий, выше меня ростом, не сутулый, не толстый, лицо — самое заурядное, обыкновенное, к тому же шапка надвинута на самые брови. Если бы я его встретила, узнала бы по манерам, по голосу, а так… Я даже цвет глаз не рассмотрела…

— Выходит, без особых примет? — уточнил оперативник и стал что — то писать на своих бумагах.

В прихожей мигнул свет. Появились люди в белых халатах. Я увидела их, выбежала навстречу и зарыдала:

— Спасите Сашу, умоляю вас!

— Не мешайте, — отмахнулся от меня врач. Точным движением пальцев он приподнял веко, потом посветил маленьким фонариком в зрачок ничего не чувствующего фотографа. Прощупал пульс, присвистнул.

— Вот и я говорю: не жилец, — подтвердил судмедэксперт. — Одиннадцать ранений, наверняка задеты внутренние органы, большая кровопотеря. Да и валяется пострадавший без сознания уже почти полтора часа.

Он посмотрел на входную дверь, за которой толпились, возбужденно переговариваясь, соседи. Труп в кровавом озере — зрелище притягательное для тех, кому не хватает острых впечатлений. А у меня острых ощущений было выше крыши…

Врач спросил имя и возраст пострадавшего.

— Зовут Александр Анисимов, возраст мне неизвестен, — вздохнула я. — Может быть, лет двадцать пять, может, меньше. Саша в десанте служил! Он знаете какой хороший парень? Смелый, ловкий, талантливый!.. Везите его скорее!

— Куда торопиться? Все там будем, — решил пошутить доктор, но все же помог погрузить Сашу на носилки.

Я выяснила, что Сашу отвезут во вторую больницу скорой помощи, и стала рваться туда, но оперативник меня не пустил. Стал спрашивать, кого конкретно я подозреваю в покушении на убийство. Мне хотелось выпалить всех: Красновых, Маркела, Григория Гринберга, но в первую очередь — никелевого магната Бориса Крымова. Остановили меня хитрые глаза мента. Они отсвечивали тем же хищным блеском, какой я заметила у олигарха.

— Замок открывали изнутри или родным ключом, никаких повреждений, — сообщил неприятному оперу такой же противный эксперт. — А саму дверь взламывали, причем недавно.

— Да, ко мне ломились… знакомые, — торопливо подтвердила я.

— Почему же вы им не открыли?

— Они ломились… э — э — э… в неподходящий момент. — Интуиция советовала мне не откровенничать, но под нажимом следака пришлось назвать имена галеристов и рассказать, что они искали Сашу.

— Ну вот, а еще врала, что не сожительствовала с потерпевшим. Нарочно меня запутываете, гражданка Малиновская?! — рассвирепел опер.

— Не серчайте на бедную девочку, она упала, ушиблась, разумом — то и повредилась, — вступилась за меня баба Глаша и попросила разрешения помыть пол. До чего чудесная старушка: догадалась, что сама я с этим не справлюсь. Меня от вида крови мутило и потряхивало.

— Мойте, — буркнул опер и вперил в мои глаза ледяные, никелированные зенки. — Где вы, Юлия Владимировна, провели сегодняшний вечер?

— Ездила на выставку и в гости к одному… э — э — э… поклоннику, — торопливо ответила я.

— Срочно звоните ему и приглашайте сюда, чтобы подтвердил ваше алиби! — хохотнул опер.

— Как? Выходит, я тоже под подозрением?

— А что вы думали, гражданка Малиновская? Распутное поведение до добра не доводит!

Мои руки выдавали пляску смерти. Я никак не могла совладать с пальцами и нажать нужные кнопки на трубке радиотелефона. Андрей долго не брал мобильный.

— Сколько сейчас времени? — забеспокоилась я. — Наверное, мой поклонник уже спит.

— Ничего, как заснул, так и проснется, — отрезал опер, — времени всего ничего: четверть первого. Звоните!

Нехотя я повторила свою попытку. Голос Ткача пробился сквозь громкую музыку.

— Андрей Казимирович, где вы? — удивленно вскрикнула я.

— Юля?

— Да…

— Маленькая моя, почему ты такая испуганная?.. Что — то случилось? — мгновенно откликнулся Ткач.

— Случилось, — всхлипнула я. — Саньку Анисимова… того самого… фотографа чуть не убили… в моей квартире. Ты извини, Андрюша, я не впускала тебя к себе, чтобы ты не увидел Саньку и не подумал…

— А я как раз подумал!.. Я разозлился на тебя настолько, что вытащил Димыча в ночной клуб. Сидим, глушим виски! Дурочка, — вздохнул Андрей. — Что ты со мной делаешь?!

От его вздоха мне стало легче, будто гора с плеч свалилась. Умоляющим голосом я попросила:

— Андрюшенька, прости меня, приезжай, ради бога, и Димыча с собой захвати: он вменяемый человек, а у меня тут полная квартира ментов!..

— Еду, — коротко отозвался Андрей.

— Не ментов, гражданка Малиновская, а оперуполномоченных сотрудников милиции, — нравоучительным тоном произнес мужчина в штатском. — Как вы смеете демонстрировать неуважение к правоохранительным органам?! Я вам представился по форме: инспектор Левин Арнольд Леонидович!

— Говорю вам, она головой ударилась, — напомнила баба Глаша, уже покончившая с наведением чистоты и теперь заботливо подававшая мне домашние тапочки.

— Да, извините меня, Арнольд Леонидович… — покраснела я, — я вас уважаю…

— Хм, — скептически крякнул он.

Все же от Левина была хоть какая — то польза: он посоветовал мне переодеться, а то бы я так и сварилась от жары в вечернем платье, липком от вишневого варенья — как селедка под шубой. Вытянув из шкафа затрапезный свитер и старые джинсы, я заперлась в ванной. Стиральная машина давно выключилась, а в бачке по — прежнему лежали Сашкины кроссовки и куртка. Видеть вещи, в которых еще недавно ходил незадачливый папарацци, было совершенно невыносимо — я захлопнула крышку пластикового контейнера. Поплескала в лицо прохладной водой, чтобы хоть немного прийти в себя. Вид у меня был как у умирающей: расцарапанная об асфальт щека опухла и кровоточила, губы обескровились, потрескались и спеклись. Внешне я почему — то сделалась неуловимо похожей на Анисимова, и это могло означать лишь одно: следующей на очереди жертвой буду я…

Моя побледневшая внешность вызвала у прибывшего Ткача прилив жгучей жалости.

— Юленька, миленькая, какая же ты… ободранная! — вздохнул он. — Девочка моя жалкенькая!

— Я упала, когда бежала за твоей машиной!

— Бедненькая деточка, она упала. — Ткач обнял меня за плечи, и я действительно упала — рухнула ему на грудь, в горячие нежные объятия.

Мы с Ткачом прижались друг к другу так тесно, что наши сильно колотившиеся сердца чуть не проломили грудные клетки.

— Хватит изображать Ромео с Джульеттой! — Арнольд Леонидович безжалостно оборвал наш телесно — сердечный контакт.

На него не произвело никакого впечатления ни удостоверение, предъявленное Димычем, которого, как выяснилось, на самом деле звали Дмитрий Юрьевич, ни его чин подполковника, соответствующий высокой должности в областном управлении внутренних дел на железнодорожном транспорте. «Никелированный следопыт» замучил мужчин вопросами, на мой взгляд не имевшими никакого отношения к происшествию. Допросил Левин и соседей, толпившихся на лестничной клетке. Я в это время непрерывно, с промежутком в пять минут, названивала в справочную больницы, куда отвезли Сашу. Операция закончилась около двух часов ночи. В сознание фотограф так и не пришел. Но до сих пор он был жив.

Баба Глаша расписалась под своими показаниями и удалилась. Другие соседи тоже расползлись по квартирам, им довольно быстро прискучило обсуждать криминальный инцидент. Арнольду Левину и его товарищам пришлось с нами попрощаться. Уходя, инспектор предупредил, что будет вызывать меня так часто, как того потребует расследование.

— О'кей, — ответила я на английский манер.

— Юля, я надеюсь, ты не проболталась, что видела жену Крымова в доме Ярцевых? — понизив голос и придвинувшись ко мне вплотную, спросил Дмитрий Юрьевич. От него здорово несло спиртным.

— Нет, потому что…

— На нет и суда нет, не продолжай!.. — махнул он рукой. — Просто вычеркни тот эпизод из памяти, не произноси имени Крымова, если не хочешь неприятностей. Поняла?

— Поняла, — кивнула я, ничего не понимая. — Что теперь — позволить Крымову всех поубивать?

— Нет, мы так просто им не дадимся, но язык надо держать за зубами, — умело вывернулся Димыч.

— А как вы думаете… — Я стала мысленно перебирать подозреваемых, пытаясь найти убийцу.

— Я не думаю, я знаю: если твой фотограф останется в живых, это будет чудо!

— Фотограф — не Юлин, — поправил друга Андрей.

— Согласен, — кивнул Дмитрий Юрьевич.

— Но я его не брошу, — шмыгнув носом, вдруг | заявила я. — Он же пропадет!.. Санчо сказал, что ему никто не покупал штанов, рубашек и кроссовок, кроме меня!

— А ты ему штаны покупала?! — Андрей возмущенно приподнялся из — за стола. — Вот, значит, как!

— Это из — за того, что Саше не в чем было пойти на день рождения к моей тете, — попыталась вывернуться я, но только усугубила ревность Ткача. Недослушав, он перебил:

— Возмутительно! Нет, ты слышишь, Димыч?! Она водила его на день рождения к собственной тете!

— Была б охота вас слушать! Разбирайтесь сами, голубки, — замахал на нас руками подполковник. — А я, пожалуй, пойду домой, до родной супруги.

— Может, чаю, Дмитрий Юрьевич? — решила я напоследок проявить гостеприимство — и тут же вспомнила, что чайной заварки в доме нет. — Или кофе?

— Ты бы, Юлия, чего покрепче предложила, — засмеялся Димыч. — Чаем да кофеем офицера в плен не возьмешь!

— А вот лично я не отказался бы от чашечки крепкого кофе, — вдруг заявил Андрей и, закинув ногу на ногу, поудобнее устроился на табурете.

Я на глазок сыпанула в турку молотого кофе из пачки и поставила посудину на газовую горелку.

— Пока — пока! — откланялся Димыч.

Как только я закрыла за ним дверь, Ткач впился в меня, точно клещ:

— Отвечай, Юлия, почему ты папарацци приглашала в гости к тете, а меня не позвала?

— Но мы ведь с тобой тогда еще не познакомились, Андрюшенька! — попыталась я успокоить его, не спуская глаз с турки.

— Ладно, проехали!.. А почему ты ночью встречалась с риелтором?

— С каким риелтором? — нахмурилась я, соображая, что врать на этот раз.

— С риелтором, который пожирал тебя похотливым взглядом и отпускал двусмысленные комплименты в галерее! — покраснев от возмущения, выпалил Андрей.

— А-а!.. Ну, с риелтором я познакомилась раньше, чем с фотографом, — вздохнула я, отвернулась от плиты и чуть не упустила кофе, который уже пузырился над туркой. — Достань чашки, пожалуйста. Не сердись, Андрюша, я же не могла предположить, что когда — нибудь встречу тебя…

— Не морочь меня своими чашками, фрекен Жюли, не отвлекай! — непреклонно гнул свою линию Ткач, уставившись на меня пронзительным взглядом. — Да, ты не виновата, что сводишь мужчин с ума, но тем не менее…

Хорошо, что я успела выключить огонь и разлить кофе по чашкам. Почему все мужчины так поступают? Вцепляются в вас и трясут как грушу, стараясь вытрясти наружу всю душу?.. Только за последние шесть дней со мной подобным образом обращались пятеро мужчин: Кирилл Золотарев, Александр Анисимов, Григорий Гринберг, Маркел и Андрюша. Но последнего я заранее простила. Более того, испытала перед ним чувства глубокой вины и глубокого раскаяния.

— Андрюшенька, славный, чудный мой Андрюша! Вся эта дурацкая путаница, вся эта колоссальная неразбериха возникла из — за того, что я — немножко вруша. А лгала я потому, что очень боялась тебя потерять. Понимаешь, повредить, разрушить хрупкие, едва наметившиеся чувства легко, а восстановить их почти невозможно!.. Но в одном признаюсь честно: мне никто не нужен, я люблю тебя!

Я произнесла роковые слова и сама опешила, испугалась. Потом машинальным жестом сняла очки, чтобы немного смягчить жестокую реальность.

— Нет — нет, надень. — Андрей почти насильно вернул мне на переносицу оптическую конструкцию. — Юленька, тебе очень идут очки!.. Ты в них такая сексуальная!..

— Да?

— Разумеется! — пылко воскликнул он и спросил осторожно, с придыханием, будто дул на кипяток прежде, чем его выпить: — Ты… правда… меня… любишь?..

— Я тебя!.. Я тебя! — Я даже задохнулась, желая убедить его в правдивости своих слов. — Я тебя ужасно люблю!

— И ты меня больше не прогонишь?

Я не нашлась, что ответить, только вцепилась в него мертвой хваткой и нашла своими губами его губы. Целоваться на кухне было не слишком удобно: мы то заваливались на стол, заставляя брякать чашки, из которых горячий кофе выплескивался на блюдца, то падали на подоконник, рискуя выдавить оконное стекло из рамы, то опускались на мойку, которая скрипела и качалась. Постепенно, по стенке, мы перебрались в комнату и, не размыкая объятий, свалились на диван.

— Погоди, — оторвалась я от Андрея, успевшего стянуть с меня свитер. — Давай сменим постельное белье!

— Зачем? — запаленно дыша, спросил он.

— Затем, что я очень люблю чистоту… — Мне удалось обойтись расплывчатыми объяснениями. Не вдаваться же в подробности, втолковывая этому прекрасному человеку, что на моем диване не спали только жук и жаба?! Простыни бедной фрекен Жюли изжульканы ее бывшими любовниками… Вот стыдоба!..

— Юленька, как мы с тобой совпадаем во вкусах и привычках! Я тоже очень чистоплотен, обожаю чистоту! — возопил восхищенный Ткач.

Совместными усилиями мы перестелили постель и, стесняясь друг друга, оробев, начали раздеваться.

— Теперь мне можно снять очки?

— Снимай, — разрешил он и, сглотнув ком нетерпения, накинулся на меня: гладил, мял, вбирал в себя и стонал: — О, моя фрекен, о, моя восхитительная фрекен Жюли…

— Почему фрекен? Нет, я не согласна!.. Фрекен Жюли покончила жизнь самоубийством, а я хочу познать любовь и жить в любви!

— Юленька, кто как кончил — не важно! Все равно вы похожи… Фрекен — идеалистка и дворянка, и ты точно такая же, любовь моя!.. Я уже не надеялся найти подобную девушку, свой идеал. Я отчаялся, думал, одиночество — это навсегда, и вдруг… ты! Единственная моя! О, ты не представляешь, как мне тяжко наблюдать, что все мужчины в восторге от тебя, так и липнут, окаянные! — возмутился он, вздохнув, и закатил глаза.

— Не преувеличивай, Андрей! Теперь уже я тебе не верю!

— Поверь, я был очень счастлив прошлой ночью, когда ты спала, а я на тебя смотрел и готовил тебе завтрак, и мы были только вдвоем. Я хочу всегда на тебя смотреть!

Свет был погашен, но мне казалось, что я все вижу: присутствие Андрея освещало обстановку моей заурядной комнаты и саму мою неприкаянную жизнь, еще недавно тусклую, пустую и унылую. Обострившееся зрение пробуждало загнанный вглубь страх потерять Андрея, и я решила взять Ткача за его ахиллесову пяту — и стала убеждать его в том, что мне очень понравилась его мама.

— Неужели? — расцвел он.

— Правда — правда!

— И ты понравилась маме. Она сказала: чувствуется порода, воспитание, амбиции. Но мамочка сильно огорчилась, что ты измазалась вареньем и сбежала!

— А? О? У? — издавала я вопросительные звуки.

Андрюша не позволял мне формулировать, не желал отвечать, он только целовал меня и улыбался, обнажая верхнюю челюсть. При виде его кроличьих зубов я вспомнила:

— Представляешь, Андрюша, когда мне было пять лет, родители наняли мне репетитора по английскому языку… Я быстро запоминала слова, но ассоциировала их с билонгами…

— Это как? — не понял он.

— Ну, например, говорила: кролик — раббит, рыба — фиш, ребенок — беби, счастье — фотшенз, — объяснила я.

— Счастье — fortune, — высказал свое мнение Ткач и опять поцеловал меня.

Мы лежали, обнявшись, и выбалтывали друг другу свои простые, детские секретики. Смеялись и не могли уснуть от переполнявшей нас радости, какого — то неизъяснимого, граничащего с глупостью оптимизма. А впереди нас ждали новый день и новая жизнь вдвоем, и надо было собраться с духом для того, чтобы расстаться хоть на часок и заснуть…

Почему взрослым людям не дано беспечной и монотонной поры? Горе, счастье, обиды, разочарования и восторг некто свыше перемешивает для них в единый, неудобоваримый коктейль… Кто он? Может быть, тот самый fortune?!

Андрюша включил торшер, посмотрел на часы и произнес с досадой:

— Будь он неладен, этот Новый год! — и провел указательным пальцем поперек своей белой, бархатистой шеи. — Поставок — по горло! Только успевай отгружать и принимать.

— Сегодня какой день недели — уже четверг? — вспомнила я. — Ой, а у нас по четвергам Илона Карловна проводит планерку! — Я приподнялась на диване и напружинилась, словно готовилась взять старт для забега на длинную дистанцию.

— Какая планерка, Юленька? Ты простужена, переутомлена, издергана. Не ходи на работу, отсыпайся и лечись, мое сокровище! — засуетился Андрей.

— Андрюша это невозможно! — откликнулась я. — Думаешь, смогу спокойно находиться здесь без тебя? В квартире, где чуть не убили Сашу?! Нет, лучше пойду в офис, к людям! А с работы поеду в больницу…

— Да, кстати! — вспомнил Андрей. — Я ведь до сих пор не знаю твоих телефонных номеров.

Он сел и похлопал себя по тем местам, где в брюках расположены карманы. Разумеется, ничего не нашел и покинул лежбище, а я схватилась за очки, чтобы получше разглядеть свое приобретение. Без одежды Андрей казался совсем худеньким: лопатки торчком, позвонки и ребра наперечет, как линии судьбы на ладони. Мне такая скульптура тела импонировала, поэтому я еле дождалась, когда он вернется в постель со своим сотиком.

— Ты мой птенчик, — ласково шепнула я ему в ухо и стала обнимать лопатки, которые показались мне невыросшими крыльями.

— Диктуй! — отстранился деловой Андрюша. На птенчика он был не согласен — претендовал на звание птицы покрупнее. — И имей в виду, мне больше нравится, когда женщина сидит дома, стережет очаг, создает надежный тыл, а не рвется на трудовые подвиги. Кому они нужны? Вот моя мама — и хлеб печь умеет, и рыбу солит, и шьет, и вяжет, и цветы разводит.

— Учту непременно, — пообещала я и продиктовала ему свои номера. Ткач заставил меня вспомнить о мобильнике. Я встала, включила телефон на подзарядку и призналась: — Как хорошо, Андрей, что у меня есть ты!

— Нет, хорошо, что у меня есть ты, — не согласился он, и это было единственное разногласие, которое обнаружилось у нас в четверг на рассвете…

Я впервые не опоздала на планерку, потому что в офис меня отвез Андрей, не позволив мне тратить драгоценных минут на макияж, прическу и завтрак. Мы только умылись, почистили зубы, оделись и выпили холодный кофе, сваренный еще ночью. Я еле успела собрать взлохмаченные волосы в хвост на затылке. Впрочем, несколько минут мы все же потеряли, лобызаясь в машине, припаркованной в переулке, но эти поцелуи придали мне скорости, и я ворвалась в кабинет Илоны Карловны и плюхнулась на стул раньше, чем Дина Галеева, которая не опаздывает никуда и никогда.

— Что это с тобой? — Динка скосила глаза на мою расцарапанную щеку.

— А-а, так, пустяки: упал, очнулся — гипс, — улыбнулась я.

— Юлия Владимировна, вы оформили бюллетень? — официальным тоном поинтересовалась начальница.

— Не оформила, но пропущенные дни обязательно отработаю. Я безумно стосковалась по работе! — солгала я без обычного своего энтузиазма, поэтому заявление прозвучало фальшиво и неубедительно.

— «Отработаю» — это не разговор. Вы должны представить мне документ, — грозно нахмурилась Каркуша, сведя черные кустистые брови к переносице. — Или я вынуждена буду приказом взыскать с вас штраф до пятидесяти процентов оклада.

— Непременно предоставлю, — пообещала я, совершенно не представляя, как это сделать.

Вот так всегда. Найдется персонаж, который испортит всю малину!..

Коллеги обсуждали текущие вопросы, докладывали по очереди о своих достижениях. Мне бы слушать да радоваться, что было продано огромное количество подсолнечного масла, гречневой крупы и сахарного песка, а я всеми мыслями вернулась к ушедшим событиям. Как там Санька в больнице? И не померещился ли мне Андрей, восхищавшийся моими очками, руками, ногами и волосами? Теперь мне казалось нереальным, что трагедия и любовь могут уместиться на узком перешейке времени между островами дня и ночи…

Между тем спать хотелось смертельно. Тяжелая голова клонилась долу, я опускала подбородок на грудь и в эти моменты выплывала из дремоты. Илона Карловна, по своему обыкновению, раздавала выговоры, из чего я заключила, что масла и круп продали все — таки недостаточное количество. Вдруг она изрекла, как кинорежиссер:

— Всем спасибо, все свободны! А вас, Малиновская, я попрошу остаться. — Илона указала на стул, расположенный в непосредственной близости от ее широкого руководящего стола, и спросила, когда остальные девушки покинули кабинет: — Юлия, какие у вас отношения с Андреем Казимировичем?

— С каким Андреем Казимировичем? — переспросила я, припомнив совет Димыча держать язык за зубами.

— С Ткачом!.. — заорала Илона. — Почему он звонил мне и отпрашивал вас с работы?

— Ах, с Ткачом! — шлепнула я себя по лбу. — Да, конечно, мы обсуждали с ним судьбы поляков в Сибири и… засиделись до глубокой ночи…

— Вы думаете, я вам поверю? — возмутилась Илона. — Андрей сказал, что вы простыли, да я и сама вижу: выглядите вы отвратительно!

— Разве? — смущенно выдохнула я.

— Да это еще мягко сказано! Вы что, дрались с кем — то?

— Нет, я упала и немножко… повредилась головой, — пришло мне на ум определение, данное бабой Глашей.

— Немножко, — усмехнулась Илонка и без предупреждения и брудершафта перешла на «ты». — Да по тебе, Юлия, будто трактор проехал!.. Ладно, не будем отвлекаться, я не настолько любопытна. Просто считаю своим долгом предупредить, что у нас с Андреем длительные, серьезные отношения. Он меня уже и с мамой познакомил…

— Как, вас тоже? — ляпнула я прежде, чем успела подумать.

— Что значит — тоже? — насторожилась Илона.

— Нет — нет, просто он говорил, что его мама… тоже интересуется проблемами ассимиляции поляков, — не очень ловко выпуталась я из ситуации.

— Хм, Малиновская, — взорвалась Илона, — хватит косить под дурочку! Отвяжись от меня со своими поляками, займись делом, если не хочешь, чтобы я тебя уволила. И имей в виду: я своим мужчиной ни с кем делиться не намерена. Мы с Андреем Казимировичем скоро поженимся. Он сказал, что только меня ждал и искал. Что чуть было совсем не отчаялся, думая, что до конца своих дней останется холостяком, и тут встретил меня! — Илона Карловна выпятила грудь вперед, сделалась похожей на Верку Сердючку и милостиво предложила мне чашечку кофе.

— Спасибо, уже пила… Поздравляю вас… — тихо пробормотала я и увяла, как аптечная ромашка — желтая сердцевинка с облетевшими лепестками. На такой и гадать бесполезно.

— Погоди, рано поздравлять. — Илонка раскрыла пудреницу, провела бархоткой по крючковатому носу. Я встала, посчитав разговор исчерпанным, но она меня остановила: — Сиди!.. У меня к тебе просьба… насчет Алины. Если кто — нибудь спросит о ней, не признавайся, что вы познакомились в офисе. Скажи…

— Мы вместе ходили в бар «Ангар», — зачем — то подсказала я.

— Вот — вот, бар подходит!..

— А кто меня должен спросить об Алине? — уточнила я.

— Никто не должен, это я так, на всякий случай, — уклонилась от ответа Илона. — Да иди же, наконец, работай!

Я поплелась в кабинет, ощущая, как рассыпается в прах прошлое, на фундаменте которого я собиралась строить будущее. Недолго же Ткач простоял на том пьедестале, на который его вознесло мое воображение!.. Оказался таким же лжецом, как все мужчины… Лжецом без всякой фантазии: морочил мне голову теми же словами, какими прежде морочил голову Илоне Карловне. Впрочем, разница была. На Каркуше он намеревался жениться, а мне ничего не обещал… Да, я ведь чувствовала: все складывалось слишком гладко, слишком удачно для того, чтобы это могло происходить со мной… Ткачу тоже что — то нужно было от меня. Но что? След Саши, а вернее, его снимков или след Кирилла Золотарева?.. Проклятье!

Я старалась заняться делом: просматривала новые, поступившие за два дня факсы, — их набралось столько, что хватило бы на оклейку нашего кабинета. Я старалась вчитаться, вдуматься и взвесить достоинства и недостатки кандидатов на весах профессиональной пригодности. Но эффективность моей деятельности была нулевой, потому что на самом деле я думала только о подлом транспортнике, озабоченном перевозкой новогодних грузов: пиротехники и серпантина. Каков хамелеон! Хитрое, изворотливое чудовище! Только сейчас я догадалась, почему он припарковал свой «форд» подальше от входа в офис — в укромном переулке. Боялся, чтобы Илона Карловна не заметила, как мы страстно обнимаемся!..

— Юлька, сделай паузу, скушай «Твикс»! — дернула меня за хвостик Сизикова. — Пошли пообедаем.

На часах было половина первого. Я очень боялась не успеть и опоздать сделать нечто важное и потому ответила:

— Ленуська, идите без меня. Дел невпроворот, все так запущено…

Ленуська ушла, а я направилась в бухгалтерию, где смачно жевала бутерброд с вареной колбасой, роняя крошки на бланки расходно — приходных ордеров, наша кассирша Ольга Михайловна.

— Чего — то ты скверно выглядишь, Юля, совсем с лица спала, — беззлобно заметила она.

— Это из — за того, что деньги кончились. Абсолютно ни гроша. — Я вывернула карман джинсов, как это сделал однажды мой дружок Саня, и продемонстрировала, насколько он пуст. — Приходится голодать. К тому же карточка на метро закончилась. Мне нужен аванс, Ольга Михайловна, иначе я загнусь!

— Ну ты же знаешь, у нас и аванс и получка строго по графику. — Ольга Михайловна от сострадания ко мне чуть не подавилась. — Сходи к Илоне Карловне, если она разрешит, я, конечно, выдам.

— К Илоне Карловне не могу, — чистосердечно призналась я и опустилась на стул перед кассиршей. — Начальница меня недолюбливает…

— Бутерброд будешь? — Кассирша, не дожидаясь ответа, подвинула мне хлеб с пластиками сервелата и налила в кружку чая.

Бутерброд я уплетала с такой жадностью и скоростью, что и вечно голодному фотографу Александру Анисимову вряд ли удалось бы меня перещеголять. На Ольгу Михайловну мой завидный аппетит произвел удручающее впечатление — вздохнув, она вытерла руки бумажной салфеткой и открыла сейф. Отсчитала тощую пачку сотенных купюр:

— Держи, тут тысяча рублей. Выдаю тебе на свой страх и риск, в долг, без росписи. Старайся тратить экономно: аванс будет только через неделю. А то знаю я вас, молодых! Транжирите денежки на всякие глупости, тряпки да косметику, по клубам шляетесь, а потом плачетесь. Вот лично я, пока замуж не вышла, всегда при деньгах была, еще маме посылала, подругам взаймы давала и в отпуск в Сочи умудрялась ездить!

— О, Сочи!.. — уважительно, желая потрафить отзывчивой кассирше, повторила я, косясь на последний бутерброд. Но им Ольга Михайловна не пожертвовала. Она заняла меня бесконечно нудным рассказом про то, как бережно хранила деньги в Сочи: лишнего чебурека себе съесть не позволяла, жила в развалюхе далеко от моря.

Я слушала и одобрительно кивала, хотя не понимала прелести подобного аскетизма. Как только Ольга Михайловна закончила свое нравоучительное повествование, я обрадовалась и ринулась к двери, успев выкрикнуть:

— Спасибо вам. Кстати, кто не рискует, тот не выигрывает! С меня — шампанское!

…От троллейбусной остановки до больницы я мчалась как угорелая. В ушах свистел ветер, но и сквозь ветер в голове гремели реплики, слышанные от Димыча: «Надеюсь, ты не проболталась, что видела жену Крымова в доме Ярцевых?!», «Забудь это имя, если не хочешь стать следующей жертвой!..» Ну конечно, они заодно: Андрей, Димыч, Гриня, Маркел, Красновы! Всем хочется урвать свой куш от никелевого капитала, ради чего всего — навсего требуется разделаться с Сашей, со мной и с Кириллом — с соучастниками и невольными свидетелями грехопадения Аллы!

— В какой палате лежит Александр Анисимов? — налетела я на медсестру, дежурившую на посту хирургического отделения.

— У нас сейчас тихий час, к нему нельзя, — попробовала она остановить меня.

Как бы не так! Я была способна смести и более серьезную преграду: деревянный забор, оловянный заслон, стекло и бетонную стену! Я побежала по коридору, распахивая настежь все попадавшиеся на пути двери. Медсестра бежала следом, закрывая их за мной и вереща:

— Остановитесь, девушка, не хулиганьте! В седьмой палате ваш порезанный!

…Саша спал. Лицо бледненькое, синенькое, желто — зелененькое, но такое свойское, милое и родное, что я не удержалась и чмокнула его в щеку, обросшую русой щетиной.

— Санчо, я пришла, очнись!

— А? — открыл он затуманенные глаза, затрепетал белесыми ресницами.

Знаем мы эти штучки, проходили! Сначала в упор не узнает, потом лезет обниматься и называет невестой… Я сказала ему:

— Санька, раз ты выжил, значит, будешь жить теперь долго — долго.

— Юленция, — слабо отозвался он, — опять у тебя по моей милости неприятности… так хреново!

— Чего же ты, десантник, какому — то вшивому дворнику на нож прыгнул? — упрекнула я его.

— Да я сначала не открывал, — объяснил Анисимов, — разоспался, вставать было в лом. Думаю, у тебя ключ есть, а остальные пусть идут лесом… Но он упорный, падла, оказался. Звонил и звонил, сказал из — за двери, что ты попала в аварию, а когда я открыл, пшикнул в морду из газового баллончика. Ну я и вырубился. Дальше ничего не помню. Вроде опять уснул, и мне снилось, будто мы с тобой… это… ну… сексом занимаемся.

— Черт, — вознегодовала я. — Давай не будем о сексе. Ненавижу секс!

— Ладно, проехали… — согласился он.

Анисимов разговаривал с большим трудом: он казался слабее новорожденного мышонка, лягушки, неведомой зверушки, но я все — таки слово за слово вытянула из него подробности, которые он утаил. Оказывается, снимки Санчо «удачно слил» агентству, обещавшему перечислить гонорар на банковский счет. Фотографии опубликовали три издания, все — под разными подписями, а Санькин счет остался пустым.

— Пусть Крымов теперь с этими газетами и судится, а с меня взятки гладки, — рассуждал раненый папарацци, еле шевеля губами и щуря тусклые глаза.

Чувствовалось, что ему очень больно. Но мне уже было не до сострадания, я распсиховалась:

— Ты сам — то понимаешь, какой ты простофиля?! Лишился камеры, здоровья, денег! И ради чего?

— Кончай орать, Юленция, косяки у всех случаются, — покривился горемыка и попытался хорохориться: — Фигня — война, главное — маневры! Зато я тебя нашел…

— «Зато-о», — передразнила я. — А дальше что?

— Ну… — не находил он аргументов, только кряхтел.

— Дурень, ты по — прежнему хочешь на мне жениться?

— Неужели согласишься?

— А куда деваться? — чуть не всплакнула я. — Больше — то все равно никто не зовет.

Александр Анисимов совершенно успокоился: закрыл глаза и отъехал в безмятежный сон, причмокивая пересохшими, растрескавшимися губами. И мне полегчало, подумалось: как — нибудь прорвемся…

Дина Галеева — девушка из нашего офиса, татарка по национальности — однажды рассказала мне, что у мусульман есть особая молитва. Правоверные читают ее каждое утро, воздавая хвалу всемогущему Аллаху, пославшему им сон — брата смерти, а вслед за сном пославшему пробуждение — которое и есть воскрешение. А ведь это правильно: надо быть благодарными за то, что жизнь продолжается. Это я сейчас поняла, а тогда я — на одну шестнадцатую полька! — попросила списать слова мусульманской молитвы, зачарованная их магическим звучанием. Теперь, сидя у изголовья воскресшего Саши, я шептала: «Аль — хамду, ли-Лляхи аллязи ахйа — на…» Дальше я не помнила, просто повторяла одно и то же, вызывая изумление прикованной к койкам публики и проникаясь надеждой на милость Всевышнего.

Пока я молилась, я осознала: с ложью пора завязывать. Ложь, как алкоголь, в малых дозах безвредна — отравляться ею приятно и весело, а потом, когда загибаешься от похмелья, делается гнусно и стыдно… Пусть лицемерят олигархи и их жены: им любые игры сходят с рук. А нам, бедным, надо быть честными, по статусу положено…