Эдуардо Кордова-старший, крупный мужчина с огромным животом, сидел в старом кресле в своем саду. Подтяжки на его брюках походили на веревки, которыми крепят воздушный шар к корзине. На голове у него красовалась грязная поношенная панама, а усы были точь-в-точь, как у сына, только седые и испачканные кофе, который он пил, когда мы подошли.

— Садитесь, друзья, — сказал он, указывая на два деревянных стула около бледно-розовой глиняной стены дома.

Мы перенесли стулья поближе к хозяину дома и сели. В дверях нас встретила очень полная молодая женщина в старом хлопковом платье и заляпанном переднике. Пока она вела нас через дом в сад, я обратила внимание на мебель в комнатах. Резное дерево. Когда мы расположились на стульях, женщина удалилась, но вскоре вернулась с большим стеклянным кувшином и налила каждому по стакану холодного лимонада. Мы поблагодарили ее, она покраснела и ушла в дом. Старые мужские шлепанцы со стоптанными задниками обнажали потрескавшиеся пятки.

Мы жадно посмотрели на стаканы. В Сан-Мигеле не жарко, но воздух сухой и пыльный.

Кордова-старший, в отличие от сына, не говорил по-английски, поэтому мне пришлось вести беседу на испанском.

— Сэр, мы хотели бы знать все, что вы можете вспомнить о смерти американки Труди-Энн Натт.

Он кивнул, но ничего не ответил.

Я подождала минуту. Он вежливо улыбнулся, совсем как сын. Я достала из сумки бумажник и вытащила оттуда стодолларовую купюру, одну из тех, что мне выдали в банке перед отъездом из Лос-Анджелеса, и протянула ему. Он внимательно изучил купюру на свет, одобрительно кивнул и проговорил:

— Я скажу вам то, что сказал американским журналистам. Женщину убила ее дочь. Ужасный несчастный случай.

— Что это был за несчастный случай?

— Выстрел. Девочка выстрелила.

— Вы расследовали это дело? — спросила я.

Он хмыкнул, снял шляпу и стал ею обмахиваться.

— Вы можете припомнить, что увидели, когда вошли?

— Сеньор сидел во внутреннем дворе на камне. У него на коленях сидела маленькая девочка. Он рассказал нам, что произошло.

— В ее присутствии?

— Конечно. Она сидела у него на коленях, — он рассердился, что я его перебила. — Девочка обнимала сеньора за шею. Мы не могли увести ее оттуда, поэтому пришлось разговаривать с ней там. Я задавал вопросы, но она не отвечала. Отказывалась говорить. В течение всего разговора она не сказала ни слова. Вскоре после этого случая они отослали девочку домой в Штаты. Поэтому у нас больше не было возможности задавать ей вопросы.

— Сеньор отослал ее без вашего разрешения? — спросила я.

Он пожал плечами:

— Разрешение? Ему не требовалось разрешение. Девочка не была под арестом. В один прекрасный день она уехала, и на этом все закончилось.

Я спросила еще о том, как это выглядело, о положении тела, свидетелях. Но он больше ничего не помнил или не хотел вспоминать.

Наконец я поинтересовалась:

— Сеньор Кордова, как вы считаете, возможно ли, чтобы преступление совершил кто-то другой, а потом свалил все на ребенка?

— Нет, — жестко сказал он, и махнул рукой, словно отметая эту идею.

В общем и целом он не сказал мне ничего нового. Но одно ясно: настоящего расследования не проводили. День или два полиция опрашивала жильцов, а затем дело просто закрыли, расценив это как несчастный случай.

Когда мы уже собирались уходить, я задала Кордове последний вопрос: как звали мексиканку, работавшую в доме. Он выглядел сбитым с толку, поднял одну бровь, выпятил нижнюю губу и после долгого размышления произнес:

— Кажется, у них работала Хуана, дочь Филиппа Акоста. Если в доме и были другие слуги, то я этого не помню.

— А где найти Хуану Акоста?

Он пожал плечами и покачал головой, затем поднялся с кресла, которое громко заскрипело, ушел в глубь двора и скрылся в доме. Беседа стоимостью в сто долларов окончена.

— У Хуаны магазин на рынке, — сказал мягкий голос по-испански.

Я повернулась и увидела ту полную молодую женщину.

— Вы ее знаете? — спросила я.

— Она продает платья на центральном рынке. Нарядные платья. Праздничные платья. И все такое. Она там практически целыми днями. Ее палатка самая большая. Вы ее сразу увидите.

Я улыбнулась ей. Вдруг мне пришла в голову мысль.

— А вы говорили об этом другим американцам? Репортерам?

Она покачала головой:

— Они о ней не спрашивали.

Я достала еще одну стодолларовую купюру и сунула ее женщине в руку. Она посмотрела на деньги и порозовела.

— Матерь Божья, — пробормотала она, затем схватила мою руку и поцеловала ее. Очевидно, сеньор Кордова плохо ей платил.

— Итак, что же там произошло? — спросил Питер, когда мы вышли на улицу. Он почти не понимал по-испански; точно так же можно было говорить с черепахами. Поэтому я пересказала нашу беседу с Кордовой-старшим.

— Это не очень помогло, — сказал он.

— Да. Но я узнала, как звали девушку, которая у них работала.

Мы решили поехать прямо на рынок Остался один день, глупо было терять время.

— Довольно роскошный дом для полицейского, тебе не показалось? — спросила я Питера, когда мы ехали в такси.

Мы прошли как минимум через пять комнат розового дома, и впечатление сложилось вполне определенное. Каждая комната обставлена отнюдь не дешевой мебелью.

— Когда ты с ним разговаривала, я смотрел в раскрытую дверь дома. Мне показалось, что я видел огромный экран телевизора. Может, он из состоятельной семьи, — сказал Питер.

— Это довольно сильно социально расслоенное общество. Я не думаю, что человек из семьи, которая может позволить себе такой роскошный дом, станет полицейским.

— Может, ему хорошо платили.

— Сомневаюсь. Думаю, мои сто долларов — не первая взятка в его карьере. Кто знает, может, он их получил целую кучу от Полариса Джонса.

В этот момент мы подъехали к рынку. Я заплатила таксисту, и мы пошли вдоль рядов палаток, заполненных всяческими туристическими мелочами — маленькими куклами в традиционных местных нарядах, пепельницами и горшками, раскрашенными в яркие цвета, серьгами, ожерельями из бисера. Я остановилась около одной палатки, разглядывая маленьких зеленых черепашек с раскрашенными головами. И не устояла. Я купила по одной такой черепашке Руби и Исааку.

Мы прошли вглубь рынка, мимо палаток с джинсами, майками, ручками и фломастерами, яркими плетеными сумками, изображениями осликов и прекрасных гваделупских девушек. Одна из этих палаток сильно отличалась от остальных. Она была раза в два больше, товары не висели на веревках и не валялись на прилавке, как в остальных палатках. В аккуратных прозрачных шкафах висели красивые платья из тонких тканей, украшенные бисером и блестками. Прилавки тоже стеклянные, в них лежали ряды белых перчаток, ленточек для волос, шляпки, украшенные искусственными цветами и бисером. Я потрогала белое платье на безголовом манекене в дальнем углу магазина. Жесткий блестящий нейлон. Готова поспорить, что натуральных тканей здесь нет.

— Чем я могу вам помочь? — сказали по-английски с сильным акцентом.

Из глубины палатки вышла женщина небольшого роста. В отличие от окружающего великолепия, ее одежда была очень скромной — простая черная юбка и голубая блузка с отделанным тонкой тесьмой воротником. На шее женщины висела мерная лента, из тугого узла волос торчал карандаш. От уголков глаз у нее разбегались мелкие морщинки, говорившие о том, что большую часть своих пятидесяти с лишним лет жизни она улыбалась. Сейчас она улыбалась нам.

— Вы говорите по-английски? — спросила я.

— Да, конечно, — ответила она, — Вы хотите что-то купить для себя или для своей дочери?

Я посмотрела на красивые платья, которые бы очень понравились Руби.

— Сколько стоит платье для причастия? — поинтересовалась я.

— На какой размер?

— Для шестилетней девочки.

Женщина потянула за серебряную цепочку на шее, и из недр ее декольте появилась связка ключей. Она открыла один из стеклянных шкафов и достала четыре маленьких облака тонкой ткани и лент. Лиф одного из платьев, белого с кремовым отливом, таким насыщенным, что казался почти розовым, был расшит перламутром, а рукава собраны в виде маленьких фонариков. Руби Уайет при виде этого платья будет визжать во всю силу своих легких.

— Вот это, — показала я.

Она посмотрела на ценник, свисавший с рукава, и назвала цену в песо, что, как я с удивлением поняла, равнялось менее, чем сорока долларам.

— Мы берем! — я полезла в сумку за деньгами.

Женщина аккуратно сложила платье в черную коробку, уложив кольца кринолина на самое дно, затем взяла с прилавка пару перчаток и диадему.

— Это прилагается к платью.

— Ух ты! — покачал головой Питер. — Боюсь, Руби сойдет с ума.

— У вас только одна дочь? — спросила женщина.

— И сын, — ответила я.

— Сколько ему лет?

— Около четырех.

— Минутку.

Она вышла из магазинчика, прошла вдоль торгового ряда, скрылась в другой палатке в самом его конце и вскоре вернулась с еще одной черной коробкой. В коробке лежал маленький национальный костюмчик, белый с голубой окантовкой. Сомбреро расшито перламутром, таким же, как на платье.

— Сколько стоит? — спросила я.

— Столько же.

— Мы берем.

Я отдала деньги, и, когда она передавала мне костюм для Исаака, спросила:

— Вас зовут Хуана Акоста?

— Де Суарес, — улыбнулась она.

— Простите?

— Хуана Акоста де Суарес. Моего мужа звали Анхель Суарес. Он умер в прошлом году.

— Мне очень жаль, — сказала я.

Она пожала плечами:

— Он был хорошим человеком, мой Анхель, но у меня нет детей, поэтому я одинока.

— Мне очень жаль.

— Это жизнь, — вздохнула она. — Откуда вы знаете мое имя?

Я набрала в грудь побольше воздуха:

— Я подруга Лили Грин. Вы помните ее? Тридцать назад?

Хуана как раз расправляла рукава на платьях в витринах. Руки ее застыли. Она посмотрела на меня, и лицо ее смягчилось.

— Лили? Лилита? Вы ее знаете?

— Да.

— Это она, да? Кинозвезда? Та, что с белыми волосами?

— Да, это она.

— Я знала, что это Лилита. Не только из-за имени. Она не изменилась с детства. Mi pequenita Лили, ай-ай-ай. Лилита. Как у нее дела? Она меня помнит?

— У нее все хорошо, — сказала я. — Все хорошо.

— Она послала вас сюда, чтобы найти меня?

— Не совсем. О вас я узнала от Эдуардо Кордовы.

— Из полиции? — Ее глаза сузились.

— От отца, не от сына, — уточнила я.

— Почему он назвал вам мое имя?

— Я спросила, кто работал у них в доме. Хуана, мне нужна ваша помощь. Лили может попасть в беду. Я стараюсь выяснить, что произошло с ее матерью, и надеюсь, что это ей поможет.

— Бедняжка. Бедная сеньора Труди, — пробормотала Хуана по-испански.

Когда я упомянула имя Лили, Питер потихоньку пошел к выходу, поняв, что Хуана предпочтет разговаривать со мной наедине. Он поймал мой взгляд и подмигнул мне через плечо. Я кивнула, и он удалился, оставив нас одних.

— Вы были там, когда ее убили? — спросила я.

Она вдохнула полной грудью и оперлась локтями на прилавок.

— Да, я была там.

— Вы знаете, что случилось?

— Сказали, что Лилита играла с пистолетом и застрелила мать.

— Это правда?

Она нахмурилась:

— Вы хотите помочь Лилите, так ведь?

Я кивнула:

— Мы подруги. Пожалуйста, расскажите мне, как все было. Это важно для спасения Лили.

— Это было давно. Много-много лет назад. Тридцать лет!

— Хуана, — мягко проговорила я. — Лили прожила всю жизнь, уверенная, что убила свою мать. Представляете, как тяжело жить с такой мыслью? Как вы думаете, имеет она право знать, кто это сделал на самом деле?

Хуана потерла рукой лоб. Затем коротко кивнула:

— Да.

— Как вы считаете, что случилось в той комнате?

— Я не знаю. Одно я знаю точно: Лилита не убивала сеньору Труди. Она не могла ее убить. Я не верю в это. Я никогда в это не верила.

— Почему?

— Она быть около фонтана, играла с маленьким мальчиком. С Хупе, — она так и произнесла: «Хупе». — Я стирала вещи на крыше, и слышала голоса около воды. Я слышала их прямо перед тем, как раздался выстрел. Я слышала, Хупе спросил: «Ты куда?», и затем раздался выстрел.

Лили тоже помнила, как играла с Хупе у фонтана.

— Вы уверены? Уверены, что она была еще в саду, когда вы услышали выстрел?

— Да, думаю, что это было так Хупе спросил: «Ты куда?», и через несколько секунд я услышала выстрел. Только одна минута. У нее не было времени зайти в комнату, найти пистолет и убить мать.

Я наклонилась ближе. Все интереснее и интереснее.

— Расскажите все, что вы помните о том дне. Все, даже очень мелкие подробности.

Как я и ожидала, память у Хуаны была не блестящей, тем более, прошло столько лет. Она мало что смогла припомнить о том утре, когда была убита Труди-Энн. Хотя она помнила, как готовила детям завтрак и подавала его в саду. Она принесла еду и ушла стирать, оставив детей одних.

— Вы ушли на крышу?

— Да. Я стирала на крыше. Там есть раковина и веревки, чтобы сушить белье. Я слышала голоса детей, а когда подходила к краю, то видела их.

Хуана стирала простыни и слушала радио. Она была уверена, что среди звуков музыки слышала голоса детей. Когда раздался выстрел, она бросила простыню, которую стирала, и побежала вниз по ступеням. В саду никого не оказалось. Она вбежала в дом, в комнату Труди-Энн.

— Что вы увидели?

Хуана задрожала и прижала руки к груди:

— Хупе плакал в прихожей. Я пробежала мимо него в дверь.

— Подождите. Юпитер был там? Он видел, что произошло?

Юпитер клялся, что не знает, как умерла Труди-Энн. Может, это и правда. Может, он был слишком мал и не помнил этого. Но я сомневалась. Такие воспоминания слишком болезненны, они не забываются… если их не подавить. И знаете что? Я больше не сомневалась.

— Я думаю, Хупе ничего не видел. Он плакал от шума. У него не было времени что-нибудь увидеть.

Возможно.

— Что вы увидели, когда зашли в комнату? — спросила я.

— Лилиту. Она кричала: «Мама, мама!». Ее руки красные. Все в крови.

— Кто еще был там?

— Сеньор Арти.

— Он был в комнате, когда вы вошли?

Она подняла бровь:

— Да.

— Что он делал?

— Он прижимал Лилиту к себе. Она его отталкивала. Пыталась добраться к матери. Но он ее не пускал.

— Вы видели тело?

Теперь Хуана уже плакала, крупные слезы катились по лицу, оставляя полосы на ее макияже. Она вытерла нос рукой.

— Верхняя половина ее тела была на кровати, а ноги на полу. Ее белое платье было все красное здесь, — Хуана показала на грудь. — Очень красное. Ее… Как вы это называете, ночная сорочка? То, в чем спят ночью? Она была очень мокрая от крови, я видела формы ее тела, ее груди, — она судорожно вздохнула, и я испугалась, что ей станет плохо. Но она только резко вздохнула. — Я забрала девочку из комнаты. Я помню, что очень злилась. Ее отец не делал ничего. Ничего.

— Что вы имеете ввиду? Вы сказали, что Арти держал ее.

— Не сеньор Арти. Я сказала вам, что он ее держал. Ее отец, Рэймонд. И его женщина. Они просто стояли и смотрели на нас. Они ничего не делали.

У меня было такое чувство, как будто меня ударили в живот.

— Рэймонд и Беверли были там?

— Конечно. Они стояли в комнате, когда я зашла туда.

— Рэймонд и Беверли были в Мексике, в той комнате, когда умерла Труди-Энн?

— Да, конечно, — нетерпеливо произнесла Хуана. — Они приехали как раз перед тем, как это случилось. Они сказали, что будут жить все вместе. Все. Но после этого они забрали Лилиту и уехали в Америку.

Я пыталась осознать услышанное. Рэймонд и Беверли сказали, что были в Лос-Анджелесе, когда умерла Труди-Энн. Правильно? Я пыталась вспомнить. Они когда-нибудь говорили о том, что их не было в Мексике, когда убили Труди-Энн? Я не помнила этого, но зато помнила, что они заставили меня считать, что их не было в Сан-Мигеле. И что хуже всего, они заставили поверить в это Лили. Почему?

— Хуана, кто убил Труди-Энн? Если Лили этого не делала, кто это сделал? Это мог сделать Арти? Или Рэймонд? Или Беверли?

Она покачала головой:

— Я не знаю. Я не знаю, кто ее убил. Но я знаю, что это не моя Лилита. Она была в саду. С Хупе. Я слышала ее голос, когда стирала.

— У Рэймонда и Беверли были причины убить Труди-Энн?

— Сеньор Рэймонд никогда бы не выстрелил в нее. Я думаю, он любил ее. Я видела, как он смотрел на нее. Сеньора Труди была очень красивой. Я думаю, он любил ее.

— Почему? Почему вы так думаете? Они были вместе один раз, а потом разорвали отношения, после рождения Лили. И она жила с Арти, ведь так? Между ними что-нибудь происходило?

Глаза Хуаны сузились.

— Я ничего не знаю, но думаю, что да. Я видела сеньору Труди, когда приехал сеньор Рэймонд. Она его искала. Она носила белую ночную сорочку, когда он был там. Под ней можно видеть тело, и я видела, что он смотрел.

— Как вы думаете, у них мог быть роман?

— Они все это делали в этом доме. Они спали одну ночь с одним, другую с другим. Сеньор Арти сказал мне, что он на правильном пути. Все должны любить друг друга. Но я думаю, что он был несчастлив. Я думаю, что он не хотел, чтобы сеньора Труди была с сеньором Рэймондом.

— Но Труди и Рэймонд были вместе?

— Да. Я думаю, что да. Я меняла постели. И я думаю, они были вместе. Это вина сеньора Рэймонда, что она умерла, — она решительно тряхнула головой.

— Почему? Почему он виноват? Если он не убивал ее?

— Он дал ей пистолет. Он привез пистолет из Техаса, от ее папы.

— Подождите. Рэймонд дал Труди-Энн пистолет? Зачем?

Она пожала плечами:

— Сеньора Труди сказала, что отец просил его передать ей пистолет. Но сеньор Рэймонд принес пистолет в дом. Поэтому он виноват, что прекрасная сеньора умерла.

Я кивнула. Не уверена, что согласна с логикой Хуаны, но, учитывая, как я отношусь к пистолетам, не стала опровергать ее слова.

— А Беверли? Беверли не возражала, что ее муж спит с бывшей женой?

— Сеньора Беверли говорила, что все счастливы, и все хорошо. Но я слышала иногда ее разговоры с сеньором Рэймондом. Она кричала на него. Она не была счастливой.

— Она убила Труди-Энн?

— Да. Я говорила полицейским. Я говорила Эдуардо Кордове: «Лилита не убивала свою маму». Он сказал мне, что я ошиблась. Лилита, как вы это называете… преступна.

— Виновна.

— Да, виновна.

— И он даже не провел расследование? Даже не попытался выяснить правду?

Она снова тряхнула головой:

— Эдуардо Кордова — это Эдуардо Кордова.

— Что вы имеете в виду?

Она наклонилась ко мне:

— У него слишком много денет, у сеньора Кордовы. Для полицейского.

— Да, — прошептала я в ответ.

— Он делает то, за что ему платят.

— Вы думаете, ему заплатили, чтобы он сказал, что Лили убила свою мать?

— Я ничего не знаю, — Хуана пожала плечами. — Я знаю только, что Лилита была в саду, играла с водой в фонтане. Я знаю только это.

Неожиданно она стукнула кулаком по прилавку. Я подскочила.

— Кто я, чтобы говорить это? — бросила она резко. — Кто я такая, чтобы говорить, что Эдуардо Кордова — недостойный человек?

Я нахмурилась, не понимая, к чему это.

— Где я взяла деньги на эту палатку? Тридцать лет назад, уезжая, сеньор Арти дал мне денег. Он сказал, это за все, что я сделала. Он дал мне две тысячи долларов. Это очень большие деньги для Мексики. Я открыла эту палатку и жила очень хорошо. Он дал мне денег, теперь у меня хорошая жизнь.

Я думаю, то же самое можно сказать и про некоторых других людей.