На рубеже 1965-го и 1966-го самым большим увлечением «Фабрики» стала группа музыкантов, называвших себя The Velvet Underground. Новый год мы с «велветами», Эди, Полом и Джерардом встречали в «Аполло» в Гарлеме, а потом вернулись в центр, чтобы успеть посмотреть на себя в новостях. Так перед телевизором и отключились. Позже, когда я собрался домой, такси было не поймать из-за начавшейся тем вечером, вместе с приходом местного красавчика Джона Линдсея на пост мэра города, транспортной забастовки. Это был еще один хеппенинг, вроде того обесточивания, – люди по сотне кварталов проходили, чтобы попасть на работу, ехали на велосипедах или путешествовали автостопом.

В январе Йонас перевез «Синематеку» с Лафайет на 41-ю Восточную улицу. Он тогда занимался сериями «Расширенное кино»: такие люди, как Джек Смит, Ла Монте Янг и Роберт Уитмен совмещали киноизображение с музыкой и документальными съемками. Помню штуку с Олденбургом, как он протаскивал велосипед сквозь ряды сидений, пока шло кино. Еще помню опыт Раушенберга, когда он – метафора движущегося света, красивый, как картинка, электрифицированный, – стоя на стеклянных блоках, держит провод под напряжением и флуоресцирующие трубки – художник Арман смастерил для него ботинки из стекла, чтобы не пропускали электричество.

Мы познакомились с «велветами» через подругу Йонаса, киношницу Барбару Рубин, которая одной из первых увлеклась мультимедийной стороной Нью-Йорка. Она знала многих рок- и фолк-исполнителей и иногда приводила кого-нибудь вроде Донована или The Byrds на «Фабрику».

«Велветы» сделали специально для кино записи, которые можно было ставить как сопровождение фильмов, а иногда сами играли за сценой во время показов в «Синематеке» на Лафайет-стрит. Но впервые мы их по достоинству оценили в кафе «Бизар» на 3-й Западной – «на веселой улице, восемь баксов за ночь», как сказал Лу Рид, можно сказать, лидер The Velvet Underground.

Когда Барбара Рубин попросила Джерарда помочь ей сделать фильм о концерте «велветов» в «Бизаре», Джерард, в свою очередь, попросил помочь Моррисси, а Пол подумал, почему бы и меня не прихватить, так что мы все вместе зашли посмотреть на них. Администрация «Бизара» была от ребят не в восторге. Музыка у них никуда не годилась – слишком громкая и неистовая для клиентуры туристического кафетерия. Люди уходили изумленные и пораженные. «Велветов» вот-вот должны были уволить. Мы немного поговорили с ними тем вечером, пока Барбара со своей командой ходила среди публики, тыча софитами и камерами прямо в лица посетителей и спрашивая: «Вы напряжены? Вы напряжены?», пока не добьется реакции, но и потом продолжала направлять на них свет и объективы, и люди бесились, или съеживались, или убегали, или еще что.

Нам The Velvet Underground понравились, и мы пригласили их на «Фабрику».

Пол захотел сделать с ними какое-нибудь шоу. По совпадению, именно тогда к нам обратился некий продюсер, желавший переделать только что приобретенную им на Лонг-Айленде студию в дискотеку. Он утверждал, что раньше там был ангар для самолетов, оттуда взлетал сам Линдберг. Около семнадцати тысяч квадратных футов вместимостью три тысячи человек, а назвать он ее собирался «Мир Мюррея Кея». Сказал, что хочет, чтобы ребята с «Фабрики» были его диско-талисманами, болтались бы там все время, снимали, а он бы на этом зарабатывал популярность у публики. Пол считал, что в клубе должны быть свои музыканты, вроде отличной группы Джордана Кристофера в «Артуре», и продюсер ответил, что, если мы и с группой определимся, он, может, назовет дискотеку «Миром Энди Уорхола».

Поэтому когда мы отправились в «Бизар» на The Velvet Underground, Пол все пытался представить, как они будут смотреться в огромном ангаре дискотеки и поладят ли с молодежью. И если кто и мог тогда заполнить семнадцать тысяч квадратных футов ревущим звуком, это были именно «велветы». Нам нравилось, что барабанщик у них девочка, это было необычно. Стерлинг Моррисон и Лу Рид – и даже Морин Такер – носили джинсы и футболки, а Джон Кейл, уэльсец, игравший на электроскрипке, выглядел чуть более специфично – белая рубашка и черные брюки, бижутерия (ожерелье вроде ошейника и браслет), длинные темные непослушные волосы и подобие английского акцента. И Лу тогда еще смотрелся добрым и пушистым – Пол решил, что ребята с Айленда смогут с таким отождествиться.

А еще, отправляясь на The Velvet Underground, мы прикидывали, не подойдут ли они как аккомпанирующая группа Нико, невероятной Немецкой красавице, только что приехавшей в Нью-Йорк из Лондона. Она выглядела, как фигура на носу корабля викингов, – такие были лицо и тело. Хотя потом Нико все больше куталась в накидки и косила под средневековую монашку, когда она только появилась, то одевалась очень модно и элегантно – белые шерстяные брюки, двубортные пиджаки, бежевые кашемировые водолазки и грубые ботинки с большими пряжками. У нее были прямые светлые волосы до плеч и челка, голубые глаза, пухлые губы, широкие скулы – просто убийство. И она очень странно разговаривала. Голос ее описывали в диапазоне от жуткого до мягкого и вкрадчивого, тягучего и глухого, «словно ветер по трубам гуляет» или «компьютер говорит с акцентом Гарбо». Пение ее звучало не менее странно.

Джерард встретил ее в Лондоне весной и оставил ей номер «Фабрики» на тот случай, если она приедет в Нью-Йорк. Она позвонила из мексиканского ресторана, и мы поспешили к ней. Она сидела за столом и окунала свои длинные прекрасные пальцы в стоящий перед ней кувшин с сангрией, вылавливая оттуда кусочки пропитавшихся вином апельсинов. Увидев нас, она наклонила голову, свободной рукой откинула назад волосы и очень медленно сказала:

– Я люблю только пи-и-ищу, которая пла-а-авает в вине-е-е.

За обедом Нико рассказала нам, что в Англии она на телевидении участвовала в программе «На старт, внимание, марш!» и прямо там достала свою сорокапятку с песней I’ll Keep It With Mine, по ее словам, специально для нее написанной гастролировавшим Бобом Диланом. (Одна из тех немногочисленных записей, на которых сам Дилан на клавишных; ее Джуди Коллинз удалось сделать.) Нико сказала, что Эл Гроссман ее прослушал и сказал: если она приедет, он готов стать ее менеджером. Это звучало не слишком многообещающе, потому что Эди тоже говорила, что у нее «контракт» с Гроссманом, а ничего из этого не вышло – иметь известного менеджера еще не значит добиться успеха. (Мы все еще виделись с Эди, но уже не показывали фильмы с ней – затея с ретроспективой Эди Седжвик в «Синематеке» так ничем и не кончилась, и, судя по всему, в «Расширенном кино» мы бы стали участвовать уже с «велветами».)

Нико в Лондоне записала пластинку I’m Not Sayin’ (Эндрю Олдэм, работавший с «роллингами», ее спродюсировал) и еще появилась в «Сладкой жизни». У нее был маленький сын – по слухам, от Алена Делона, и Пол тут же спросил ее о нем, потому что Делон был его любимым актером, и Нико ответила, что это правда и что мальчик живет в Европе с матерью Алена. Уходя из ресторана, Пол заявил, что мы должны снимать Нико и найти ей рок-группу. Он все повторял, что она «самое прекрасное из созданий земных».

Нико была «суперзвездой» нового типа. Бэби Джейн и Эди обе были дружелюбные, американские, общительные, яркие, возбужденные, разговорчивые, а Нико была чудно́й и молчаливой. Задашь ей вопрос, а она минут через пять только ответит. Описывая ее, использовали выражения memento mori и macabre. Она бы на стол танцевать не полезла, как делали Эди или Джейн, скорее, спряталась бы под ним. Она была загадочной и европейской, этакой богиней луны.

***

Председатель Нью-Йоркского Общества клинической психиатрии пригласил меня выступить на их ежегодном банкете. Я сказал, что рад бы поучаствовать, но только своими фильмами – покажу «Проститутку» и «Генри Гельдцалера», – и он согласился. А потом я познакомился с «велветами» и решил, что лучше с ними выступлю, против чего он тоже не возражал.

Так что как-то вечером в середине января вся «Фабрика» отправилась на этот банкет в отель «Дельмонико». Приехали к самому началу. Там было около трех сотен психиатров с их спутниками и спутницами, и всем им сказали, что после застолья будет кино. Когда подали второе, заиграли The Velvet Underground и завыла Нико. Джерард и Эди забрались на сцену и стали танцевать, в открывшиеся двери ворвались Йонас Мекас с Барбарой Рубин и их командой, светом и микрофонами и стали атаковать психиатров вопросами вроде: «Какая у нее вагина? У него достаточно большой пенис? А вы ее лижете? А чего смущаетесь-то? Вы же психиатры, вам не положено смущаться!»

Эди пришла с Бобби Ньювиртом. Пока ребята снимали, а Нико пела песню Дилана, Джерард заметил (потом рассказывал), как Эди тоже пыталась петь, но даже в таком гаме было слышно, что голоса у нее нет. Он вспоминал этот вечер как последний раз, когда Эди с нами выходила на публику, ну, кроме всяких вечеринок то тут, то там. Джерард считал, она чувствовала, что теряет свои позиции, и первая девушка в городе теперь Нико.

Нико и Эди были такими разными, что их и сравнивать незачем. Нико холодная, а Эди искрометная. Но самое грустное, что к тому времени Эди уже сидела на тяжелых наркотиках и растворялась в них все больше и больше. Светская львица превращалась в наркоманку. Друзья пытались помочь ей, но она их не слушала. Говорила, что хочет карьеры и что получит ее, раз ею занимается Гроссман. Но как ты сделаешь карьеру, если не в состоянии заставить себя хоть над чем-либо работать?

Джерард заметил, какой потерянной выглядела Эди на этом психиатрическом банкете, а я ничего не видел – слишком увлечен был психиатрами. Они жутко разозлились, кто-то собрался уходить, эти дамы в длинных платьях и мужчины с черными галстуками. И если музыка – просто фон, – исполняемая «велветами», их еще не добила, то слепили софиты, а вопросы, которые ребята безжалостно задавали один за другим, заставляли краснеть и заикаться. А Джерард станцевал свой знаменитый танец с хлыстами. Мне все нравилось.

На другой день в Tribune и Times были длинные заметки о банкете с заголовками «Шоковая терапия для психиатров» и «Синдром поп-культуры в “Дельмонико”». Лучше аудитории не придумаешь.

***

В январе «Синематека» переехала на 41-ю улицу, и «велветы» снова играли с Нико, а у них за спиной крутили «Винил», «Эмпайр» и «Ешь», а Барбара Рубин с командой как обычно обходила публику с камерами и светом. Джерард на сцене размахивал в воздухе длинной фосфоресцирующей трубкой. Все действо называлось «Напряг Энди Уорхола».

***

В те дни еще можно было жить практически без денег, и, кажется, «велветы» именно так и делали. Лу рассказал мне, что они с Джоном неделями ничего кроме овсянки не едят, сдают кровь и позируют для желтых газет, которым нужны фото, чтобы иллюстрировать свои байки. Подпись к одной из фотографий Лу гласила, что он – сексуальный маньяк-убийца, прикончивший 14 детей и записавший их крики, чтобы слушать их каждую ночь и дрочить в своем канзасском хлеву, а фото Джона поместили с историей о том, как мужчина убил своего любовника, собиравшегося жениться на его сестре, потому что не хотел, чтобы та жила с педиком.

Пол спросил у Лу, как «велветам» удалось заполучить девушку-барабанщицу, и он ответил:

– Да очень просто. Стерлинг знал ее брата, у которого был усилитель, и тот разрешил нам пользоваться аппаратом, если возьмем в группу его сестренку.

Но им были нужны еще усилители, и мы обзвонили несколько мест, пытаясь заполучить аппаратуру бесплатно, но сговорились только на небольшую скидку, если заплатим наличкой. Потом «велветы» стали репетировать на «Фабрике» со своими ударными, тамбуринами, гармошкой, гитарами, механической арфой, маракасами, казу, автомобильным гудком и битьем стекла.

Пола как-то спросили, платили ли мы «велветам», и, когда он ответил отрицательно, журналист захотел узнать, на что же они жили. Пол на мгновение задумался, а потом выдал:

– Ну, на вечеринках они много ели.

***

Считалось, что со мной всегда человек двадцать ходит повсеместно, особенно на вечеринки. Словно передвижной праздник в любом месте, куда бы мы ни направились. Но никто против не был – все знали, что, если приглашают меня, я приду не один.

***

The Rolling Stones были в феврале в городе. Брайан Джонс дружил с Нико и однажды вместе с Диланом зашел на «Фабрику», пока «велветы» репетировали, а я работал с Дэвидом Уитни и Дэвидом Уайтом – оба из галереи, в отличие от меня, – над моими серебряными подушками для выставки у Кастелли в апреле. (Еще я использовал подушки на танцевальном выступлении Мерса Каннингема, они для меня много значили: когда я занимался ими, у меня появилось чувство, что вся моя карьера в искусстве улетучивается через окно, – так прямо картинами срывается со стен и улетает.)

Там же сидели две студентки и расшифровывали все до последней катушечные записи Ондина, сделанные мною летом 1965-го для моего романа. Смысл был в том, чтобы провести с Ондином все 24 часа – он вообще не спал, но за раз я 24 часа не осилил, пришлось заканчивать на другой день.

Я никогда еще машинисток не встречал, так что понятия не имел, с какой скоростью они работают. Но, вспоминая тех девочек, я понимаю, что они, наверное, нарочно работали медленно, чтобы подольше находиться на «Фабрике», потому что они были ну совсем неторопливыми – страница-полторы в день.

Малыш Джоуи, наш курьер, увидев Брайана и Дилана, чуть с ума не сошел от волнения. Ему только исполнилось пятнадцать, а тут – два его кумира. («Роллинги» тогда выпустили Get Off My Cloud, As Tears Go By и 19th Nervous Breakdown. У Дилана была пауза между альбомами Highway 61 и Blonde on Blonde, вышедшим только следующим летом. Он был первым рокером, завоевавшим популярность непосредственно альбомами, – ни одного сверхуспешного сингла, кроме Like a Rolling Stone, у него не было, хотя как раз тогда на радио попала его Positively 4th Street, про то, как он встречает в Виллидж старого друга и отшивает его.) Машинистки тоже из кожи вон лезли, стараясь как-нибудь получше рассмотреть Брайана. А потом зашли Аллен Гинзберг и Питер Орловски.

Герцогиня бесилась, потому что никто не обратил бы на нее внимания, даже сбрось она сотню фунтов, ходи с косичками или смени румяна оттенка «медовый янтарь» на «смуглый персик». И к Дилану, и к The Rolling Stones она была равнодушна, потому что ей было за тридцать, и рок она вообще не слушала. Она смерила взглядом миниатюрного Дилана и еще более миниатюрного Брайана с его бледной-бледной кожей и пушистыми светло-рыжими волосами и сказала как можно громче:

– Это не мужчины, дорогой мой. Мужчина должен быть высоким, суровым и божественным – как Грегори Пек.

А потом села на велосипед, оставленный кем-то у стены, и, как только вошла Джейн Хольцер, стала носиться на нем вокруг красного дивана. Я спрашивал Брайана об одной нашей знакомой английской актрисе.

– Мы слышали, ты с ней встречался, – сказал я многозначительно.

Он взял одну из серебряных подушек.

Я записывал, так что поднес к нему микрофон:

– Давай, Брайан. Спал с ней?

– Ну, скажем… – начал он медленно.

– Да соври, – вмешался Аллен Гинзберг.

– Да, ври, пожалуйста, – сказал я.

Эту возможность Брайан отверг.

– Ну, скажем, дважды. А кто с ней не спал? – он взял меня за руку, чтобы рассмотреть рубиновые запонки на рубашке в складку, я ее ношу поверх футболки, когда работаю. – С ней еще ладно, бывает и хуже. Всегда бывает кто-то, с кем лучше бы этим не заниматься, правда? – закончил он, оглядываясь.

Я попытался вернуть его внимание.

– А где ты с ней спал? – спросил я.

– У кого-то за городом, на одном из этих английских мероприятий для всех возрастов, где старые курицы начинают приставать… – Он безучастно смотрел на Герцогиню, которая, крутя педали, вонзала себе в задницу шприц. Она так нуждалась во внимании.

***

Мы устроили пробы для Брайана и Дилана, пока Джерард ругался с Ингрид Суперстар, чья же очередь платить за бухло, – бедный посыльный из «Бикфорда» стоял там, несчастный, пока не появился Хантингтон Хартфорд и не оплатил счет. Ингрид обняла его и чмокнула. Хант только что предложил нам использовать его Парадайз-Айленд на Багамах, когда нам потребуются экзотические декорации для съемок.

Увидев Ханта, Герцогиня решила забыть о привлечении внимания и сосредоточиться на том, как бы стрясти с Хартфорда полтинник. Их знакомый психиатр придумал забаву – выписывал ей рецепт на десоксин каждый раз, когда она давала ему возможность подслушать, как говорит гадости по телефону, и у них с Хантом была договоренность: она произносила по телефону кодовую фразу, а он изображал шокированного руганью, – тогда она получала свой рецепт. Хантингтон Хартфорд и с Ингрид дружил – он вообще знал толк в красивых девочках, так что любил заскочить на «Фабрику» и посмотреть, не зашел ли кто.

Это Джерард набрал в «Фабрику» столько фотогеничных красоток. Мог увидеть девушку в журнале или на вечеринке и, чего бы это ни стоило, выяснить, кто она, – превратил свое увлечение в настоящие поэтические искания. Потом писал им стихи и обещал устроить пробы, лишь бы только пришли.

Нико спела для Брайана и Дилана несколько новых песен, только что написанных для нее Лу и Джоном, – I’ll Be Your Mirror и All Tomorrow’s Parties.

Пол не любил красоваться у зеркала, но нельзя было не заметить, что он проверял, как выглядит, если мы куда-нибудь собирались с Нико. Он считал ее самой красивой женщиной на свете, и с этим многие бы согласились. Натыкаясь в журнале на ее фото, к примеру, на рекламу плащей «Лондон фог», в которой она снялась годом раньше, он всякий раз велел ей не улыбаться – Пол считал, что красавицы не должны улыбаться или выглядеть счастливыми на фотографиях. Но по иронии судьбы именно Пол был тем, наверное, единственным на свете человеком, который мог рассмешить Нико. И еще у них постоянно возникали споры из-за наркотиков – вроде такого:

– Нико, если не перестанешь принимать ЛСД, – грозил Пол, – твой следующий ребенок может родиться уродом. Это уже доказано.

– Нет, это не та-а-а-ак, – отвечала Нико. – Наркотики будут все лучше и лучше, и тогда дети у нас будут просто фантастические.

***

Между тем телефон на «Фабрике» звонил чаще обычного, потому что мы только разместили в Voice объявление: «Дам свое имя любому из перечисленного: одежда, электроприборы, сигареты, кассеты, звукозаписывающая аппаратура, РОК-Н-РОЛЛЬНЫЕ ПЛАСТИНКИ, прочее, фильмы и оборудование для съемок, еда, гелий, хлысты, ДЕНЬГИ. С любовью, Энди Уорхол. EL5-9941». У нас всегда было так многолюдно, что я подумал привлечь кого-нибудь со стороны, чтобы прокормить всех, – найти ресторан, где нас были бы рады видеть и кормили даром.

Нас стало так много, что начались сложности с вечеринками. Никто был не против десяти-двенадцати человек, с которыми я поначалу появлялся, но когда приходило больше двадцати, некоторых не пускали. Пошли вот на вечеринку какой-то знакомой Уинстона Черчилля, там Джейн Мэнсфилд была, – а нас не впустили. Сказали, я пройти могу, а остальные нет, так что мы все не пошли, что меня просто до смерти расстроило – очень хотел познакомиться с Джейн Мэнсфилд.

***

Весь январь и февраль мы встречались с нашим продюсером по поводу открытия в апреле дискотеки на Рузвельт-филд в самолетном ангаре с Вытекающей (еще не Взрывной) пластиковой неизбежностью (В.П.Н.). Продюсер пришел на показ «Расширенного кино» в «Синематеку», когда там играли «велветы». Он впервые слышал их выступление и, хотя на наш вопрос, как они ему, ответил «отлично, отлично», думаю, был очень недоволен, но не решился порвать с нами, пока не нашел кого-нибудь на замену.

***

В марте мы поехали в Рутгерс сыграть для их киносообщества – Пол, Джерард, Нико, Ингрид Суперзвезда, фотограф Нат Финкельштейн, блондинка по имени Сюзанна, Барбара Рубин, молодой осветитель Дэнни Уильямс и английский репортер Джон Уилкок, одним из первых заинтересовавшийся контркультурой. Зашли в кафетерий поесть перед выступлением, и студенты глаз не могли оторвать от Нико, такой прекрасной и неземной, и Сюзанны – та угощалась с их тарелок, закидывая еду в рот, словно виноградины. Барбара Рубин снимала ребят, а охранники ходили за ней и требовали прекратить, а потом кто-то попросил у нас «пропуск в кафетерий», Джерард стал кричать, и началась потасовка. Нас выставили, естественно, но это только подогрело интерес к выступлению, до того билеты на него особым-то спросом не пользовались.

Мы устроили два представления более чем для 650 человек. Показывали «Винил» и «Лупе» и фильмы с Нико и «велветами», пока те выступали. Нико здорово смотрелась на фоне собственного лица. Джерард танцевал с двумя длинными мигающими фонариками, вертя ими, как жезлами. Публика была просто зачарована, так что когда из-за чьей-то спички включилась противопожарная сигнализация, никто и не заметил.

Я был за проектором, переставлял картинки. Танцующим тяжко приходилось, потому что, войдя в раж, исступленные «велветы» за поддержанием ритма не следили. Такие аудио-садисты, наблюдающие за тем, как танцоры пытаются совладать с их музыкой.

***

Несколько дней спустя во взятом напрокат грузовике мы направились в Анн-Арбор сыграть в Университете Мичигана. За рулем была Нико, и поездочка вышла еще та. До сих пор не знаю, есть ли у нее вообще права. Она еще не освоилась после приезда и постоянно забывала, по какой стороне дороги ехать. Да и грузовик был не подарок – после остановки завестись было непросто, а никто из нас в машинах не понимал.

Полицейский остановил нас под Толедо у ресторана для автомобилистов – там на нас официантка разозлилась, пожаловалась ему, что мы постоянно заказ меняем, – и когда он спросил, кто у нас главный, Лу выпихнул меня вперед: «Главный у нас Дрелла!» (Это прозвище, Дрелла, пристало ко мне куда сильнее, чем хотелось бы. Ондин и персонаж, известный как Дороти Дайк, – только так меня и называли – составили это прозвище из имен Дракулы и Синдереллы.) Мы остановились в мотеле неподалеку, и там опять пришлось пройти процедуру мальчики-налево-девочки-направо, хотя каждый твердил старушке-хозяйке: «Да мы ж тут все извращенцы».

В Анн-Арборе мы встретили Дэнни Филдса, который только что стал редактором журнала для подростков Datebook. Он в качестве обозревателя на концерт приехал. Давно не виделись.

– Ну, – рассмеялся он, – наконец-то я обрел какую-то личную идентификацию! Раньше я был просто никчемным членом группы поддержки…

– И, подумать только, начал свою карьеру, просто выйдя не с той стороны лимузина! – напомнил ему Лу.

Подъезжая к Анн-Арбору, Нико за рулем совсем взбесилась. Ее кидало то на тротуары, то на близлежащие лужайки. В конце концов мы притормозили у симпатичного большого здания, на вид очень комфортабельного, и стали разгружаться. Дэнни не верилось, что какие-то люди готовы принять целую партию ненормальных, так что он направился к дому знакомиться, а оттуда выбежала нас встречать прекрасная женщина. Это была Энн Верер, чей муж, Джозеф, когда-то участвовал в хеппенингах, а теперь организовал приезд В.П.Н.

В Анн-Арборе творилось настоящее сумасшествие. Наконец-то «велветы» выстрелили. Я сидел на ступеньках в холле, и ко мне подходили за интервью из местных и студенческих изданий, спрашивали о моих фильмах, о наших целях.

– Если слушают десять минут – мы сыграем пятнадцать, – объяснял я. – Такой у нас принцип. Всегда давать больше, чем от нас хотят.

Дэнни вспомнил, как меня спросили, оказал ли на мои фильмы влияние кинематограф 30-х и 40-х годов, а я ответил:

– Нет, на меня повлиял кинематограф 10-х. Эдисон.

И, к слову, у нас с собой впервые был стробоскоп. Парень из Нью-Йорка, дававший нам напрокат освещение, однажды занес эту штуку на «Фабрику» показать нам – мы такого никогда не видели. Их еще в клубах не использовали. Стробоскоп был просто волшебный, идеально с хаотичной музыкой «велветов» сочетался, а длинная светящаяся трубка, с которой Джерард танцевал, как с хлыстом, потрясающе сверкала, когда на нее падал этот свет.

***

Вернувшись в Нью-Йорк, Пол попытался вытащить из нашего диско-продюсера дату открытия, но тот все убеждал нас не волноваться. А потом мы как-то разузнали, что он уже нанял The Young Rascals на открытие.

Мы с Полом отправились на встречу с «велветами» в кафе «Фигаро» – они недалеко оттуда жили, – чтобы сообщить им, что мероприятие отменяется. Мы зашли, а они уже сидят там кружком, в своих темных очках – «чтобы наблюдать за девчонками», – все в отличном настроении, с кучей планов на концерт-открытие.

– У нас есть новый номер с гром-машиной Джона, – сказал Лу, как только мы сели. – Уже второй раз на этой неделе нас коп предупреждает. Является к нам и требует отправляться шуметь куда-нибудь за город. А неделю назад он остановил нас на выходе с обвинениями, будто мы дерьмо из окна кидаем… Ужас в том, что это у него было просто подозрение, – голос Лу звучал ровно и бесстрастно, он изъяснялся в манере Джека Бенни.

– Давай в полной темноте играть, чтобы только музыка. Завтра поедем на распродажу подержанных машин, скупим сотни клаксонов и подключим их все сразу, чтобы гудели беспрестанно.

– Да, хорошо, только послушайте… – начал Пол, но Лу продолжал, все больше воодушевляясь:

– Будем играть эти убойные песни, которые сейчас уже не слушают, а ведь с них все и началось, – Smoke from Your Cigarette, I Need a Sunday Kind of Love и Later for You, Baby – понятно, сейчас все с ума сходят по блюзменам, но давайте и ребят вроде The Spaniels и прочих не забывать. И, глядишь, Стер снова на трубе заиграет, а то занят был с психиатрами, косил от армии.

Стерлинг сидел тут же напротив, рассказывая Джону о знакомом аквафобе, который в Гемптоне спал на надувном матрасе на тот случай, если уровень моря поднимется, и возил с собой на заднем сиденье ласты, а то вдруг мост у 59-й улицы рухнет.

Стерлинг с переменным успехом изучал в университете литературу, но впечатление производил настоящего ученого. Мыслил очень упорядоченно. Вставал с утра, приходила ему в голову какая-то идея, и он ее весь день развивал – ну, может, на часок прервется, а когда снова заговорит, то только чтобы что-то «добавить» или «разъяснить», и не важно, о чем там люди разговаривают.

Я заметил, что Пол подслушивает диалог двух парней за соседним столиком. Удивительно, но они говорили о большом танцевальном зале, который только что сняли на площади Святого Марка и с которым не знали, что делать. Пол подкатил к ним и представился. Сказал, что живет поблизости, а большого зала не замечал. Те двое тоже представились – Джеки Кэссен и Руди Стерн. Сказали, что создают «скульптуры с освещением» и сняли большой польский танцевальный зал под названием «Дом Стэнли» (по-польски он назывался Polsky Dom Narodny), но использовать его до мая не смогут и что с ним делать в апреле, не знают. Пол спросил, можно ли сходить и посмотреть его прямо сейчас. Мы бросили «велветов» в «Фигаро», так и не сказав им, что с ангаром у нас не выгорело, – всегда лучше попридержать плохие новости до тех пор, пока не появятся какие-нибудь хорошие.

«Дом» был идеален, именно то, что нам нужно, – должно быть, самая большая дискотека на Манхэттене, еще и с балконом. Мы тут же взяли его у Джеки и Руди в субаренду – я передал им чек, Пол повоевал с хозяином по поводу страховки, потом мы подписали что-то – и на следующий день уже красили стены в белый цвет, чтобы можно было на них фильмы проецировать. Натащили из «Фабрики» всякого хлама – пять кинопроекторов, пять вращающихся проекторов, изображение в которых меняется каждые десять секунд и где можно сразу две картинки совмещать. Мы всякие цветные штуки поверх фильмов пускали, а иногда еще и звуковую дорожку. Еще прихватили один из этих больших вращающихся клубных зеркальных шаров, которые у нас по всей «Фабрике» валялись, мы всё думали их повесить на место. (Эти шары, после того как мы их в тот раз использовали, вошли в моду и очень скоро стали украшением каждой дискотеки.) Зашел парень с софитами и стробоскопами, которые мы хотели арендовать вдобавок к уже имеющимся, чтобы направлять их на «велветов» и публику во время представления. Конечно, мы не знали, придет ли к нам кто-нибудь на площадь Святого Марка ради ночного досуга. Обычно все происходило в Вест-Виллидж – Ист-Виллидж считался деревней. Но раз мы сами стали арендаторами «Дома», то можно было не беспокоиться, понравимся ли мы «руководству», и просто делать то, что хочется. И «велветы» были счастливы – «местная» группа наконец получила собственное «место». Пешком могли до работы дойти.

***

«Велветы» жили в квартире на 3-й улице в Вест-Виллидж, над пожарной станцией, напротив «Голд баг», неподалеку от «Карвел» и аптеки. Квартира числилась за Томом О’Хорганом, но он сдал ее Стэнли Эймосу, жившему в задней части (передняя и задняя часть соединялись полусекретной дверью), оставив всю мебель и обстановку. Когда The Velvet Underground только туда вселились, вся «Фабрика» стала там постоянно ошиваться, ходили в «Чайна-таун» в два ночи, потом шли до самого «Флика» на Второй авеню в «Фифтис» за мороженым или в «Брассери».

Жилище Тома выглядело совсем как декорация. Гостиная была на возвышении, с длинными зеркалами по обе стороны от двери и всякими примитивными инструментами, свисающими с потолка. И много сухих цветов, и большой черный гроб, и пара кресел с львиными головами на подлокотниках. Сама комната была, в принципе, пустая – всего несколько предметов мебели. И там была отопительная система – пятнадцатифутовый золотой дракон на потолке, с пламенем, вырывающимся из раскрытого рта.

Люди на «спидах» вообще-то жилищ не имеют, у них «гнезда» – обычно одна-две комнаты на четырнадцать-сорок человек, все вечно на измене, не украдут ли у них заначку, не стащат ли единственный фломастер или не напустят ли в ванну столько воды, что аптечку затопит.

Джон Кейл целыми днями сидел в гостиной со своей электроскрипкой, почти не двигаясь. А Морин – Мо, барабанщицу, – я вообще не понимал: такая невинная, милая и застенчивая, чего она-то там делала?

В холле у Стэнли было темно, все под джунгли расписано, чучела попугаев и на стенах нарисованы обезьянки с апельсинами. Единственным источником света была большая черная лампа в виде паука, у которого светился зад. Через еще один коридор можно было пройти в библиотеку, с меховой отделкой, люстрой из бусин и кирпичными стенами, или в залу, где стояло восхитительное творение Джонни Додда – переносная стенка из шестидесяти одной тысячи погашенных марок с вырезанной маникюрными ножницами головой Джорджа Вашингтона. (Чтобы собрать их, Джонни поместил объявление в Voice.) Еще повсюду были лампы Тиффани и бежевые и темно-зеленые репродукции Мухи в стиле ар-нуво, изображающие женщин с развевающимися волосами, а еще фигуры индейцев, страстно бьющих в тамтамы, множество гобеленов и персидских ковров. Выглядело как поле битвы художников-оформителей.

Каждые несколько дней приходил убираться парень, про которого Стэнли рассказывал, что он голубой, католик и пьяница, который, устремляясь на поиски приключений, переодевался в морячка и неизменно напивался, иначе ему становилось нестерпимо стыдно. Он присматривал за помещением, чтобы раздобыть деньги на выпивку. Хорошо, что Стэнли его нанял, особенно в связи с «праздниками блесток».

У Стэнли был секретер, полностью забитый пакетами с блестками, – ничего кроме блесток. (Их там Фредди Херко хранил для своих выступлений, и после его самоубийства Стэнли решил так все и оставить.) Он открывал секретер, доставал оттуда пакеты, и половина присутствовавших тут же под ЛСД начинала устраивать дождь из блесток, пока всё ими не забрасывали, а танцоры «Джадсона» кружились по комнатам с цветами в волосах, и весь пол переливался, потому что блестки были разноцветными, а в окне кухни кто-нибудь качался в гамаке, подвешенном прямо с улицы, в тупике. В целом, если забыть про привычные шутки и истерические смешки, все оставались спокойными, только Ингрид Суперстар подходила к зеркалам, прижимала руки к лицу, начинала кривляться и причитать: «Я такая страшная, такая страшная», – и все старались ее развеселить, доставали члены и устраивали «сеанс членовещания», мол, они к ней обращаются, – ее это всегда смешило, а тут она просто стояла и смущалась, так что через несколько минут приходилось придумывать что-нибудь новенькое: будто стараешься рассмешить плачущего ребенка.

Та половина, которая сидела на амфетамине, пялилась на кайфующих под ЛСД. У каждого была своя аудитория.

Лу и Ондин яростно спорили, менять ли десоксин на обетрол – десоксин был в два раза дороже и содержал пятнадцать миллиграммов метедрина, в обетроле метедрина было не меньше, но плюс еще миллиграммов пять сульфата. Так я и не понял, что же лучше.

И часто заходил Роттен Рита со своими «спидами» домашнего приготовления, хуже которых не придумаешь. Время от времени он старался повысить свою репутацию, возвращая клиентам деньги, но на следующий же день пытался втюхать им то же самое, рассказывая, будто партия намного лучше качеством и, естественно, дороже. Но, как сказал Лу: «Проделывать все это ему просто необходимо для существования. Он же Роттен (гнилой)». Я как-то спросил Герцогиню, почему его еще и Мэром зовут, а она ответила: «Да потому что он весь город имеет».

Черепаха работал на коммутаторе в скромном мотеле на окраине и побочно приторговывал наркотиками. Продаст героин вместо плацидила, отойдет и смотрит, как человек ширнется и вырубится. Пока тот в отключке, заберет все что осталось и потом будет божиться: «Да брось, чувак. Ты же трижды укололся!»

Герцогиня снимала блузку, доставала из сумки бутылку водки, высасывала ее, затем колола себя в задницу, прямо через джинсы, а потом стягивала их, чтобы показать свои гнойники (это даже парней шокировало). Могла ширнуться, где ни припрет, – даже в очереди в кино.

Ричи Берлин в шортах, гольфах и шарфе цвета хаки – такой наряд орнитолога – сидела в уголочке и тихонько писала тексты, а всем, кто с ней пытался заговорить, отвечала: «Возвращайтесь в свою Европу, а от меня отстаньте».

Музыка Стэнли особо не интересовала. У него было всего несколько пластинок – авангардный джаз Bells и какая-то классическая индийская музыка (дело было как раз перед ситарным бумом), а еще две сорокапятки – Sally Go Round the Roses года 1963-го и Do the Ostrich, придуманная и записанная Лу после того, как в колонке моды Юджинии Шепард он прочел, что в этом сезоне в моде будут страусовые перья. (Лу работал для бюджетной звукозаписывающей компании, которая выпускала наборы «три-за-99-центов», продававшиеся на распродажах. Еще будучи в The Beachnuts, он настроил все гитарные струны на одну ноту и затянул с сумасшедшим криком: «Страуса давай!», пока его не остановили. Но потом, когда в компании был дефицит продукции, они прослушали эту запись еще раз и решили – а почему бы и нет, может, еще и хитом станет. Напечатали пластинок, да только люди постоянно возвращали их в магазины, потому что тираж был бракованный. У Стэнли вечно кто-нибудь из новеньких спрашивал: «А это что за запись?» – и ставил ее.)

Серебряный Джордж беспрестанно принимал амфетамин, перекрашивал в разные цвета пряди своих волос и лежал на кровати на животе, одной рукой цепляя вешалку к лампе дневного освещения, а другой держась за большое домашнее растение. У него было две любимые теории: одна про то, что японцы продвигали амфетамин, чтобы заставлять своих пролетариев круглосуточно работать, а вторая – что цветы нуждаются в электричестве. Его идея заключалась в том, чтобы металлической вешалкой выманить электричество из лампочки и через собственное тело провести к растению. Его растение росло в деревянной кадке; оно было таким большим, что я все думал, где же он его взял – наверное, из какого-нибудь офисного вестибюля вынес, но он говорил: нет, мы с ним просто «сдружились». Стоило кому-нибудь войти в комнату, он спрашивал:

– Смотрите, оно движется. Видели? Да смотрите, я не шучу.

И однажды, надо признать, я заметил, как оно дернулось.

Каждую ночь в два часа к Стэнли заходил шкафообразный блондин-санитар в форме. Он был единственным, кто скидывался на арендную плату, – этнолог из Канады, говорил, что работал с эскимосами для канадского правительства, а потом его перевели на бумажную работу и он решил переехать в Нью-Йорк. Прежде чем найти место в госпитале Святого Винсента в Виллидж, он продавал хот-доги на Юнион-сквер. Он и наркотиков не принимал – просто сидел, мило со всеми беседовал, а около пяти утра шел спать. Прожил там месяца два и однажды просто не пришел ночевать.

Еще одним регулярным постояльцем был Ронни Катрон, живший со своей девушкой в дальнем углу. Сам он был из Бруклина, а в Виллидж ошивался лет с одиннадцати – «нравились мне эти “тетки” от Шестой авеню до 8-й улицы, они мне туинал продавали – Ольга Ужасная, Сонни, Томми…»

Ронни рассказывал мне, что любил покуролесить с компанией лесбиянок недалеко от женской колонии, обитатели которой перекрикивались со своими возлюбленными из окон этого гигантского здания в стиле ар-деко на перекрестке всех этих улиц – Шестой авеню, 8-й, Кристофер и Гринвич, возле «Говарда Джонсона», «Прекси» и «Пам-Пам», круглосуточной закусочной на Шестой авеню, а потом пойти с ними на какую-нибудь сходку «теток» вроде «Клуба 82».

Помню, как впервые увидел Ронни на какой-то развеселой вечеринке годом раньше на Макдугал-стрит. Я выходил, а он заходил, и мы столкнулись, перешагивая через Боба Дилана, который вдрызг пьяный валялся на ступеньках и развлекался, заглядывая под юбки проходящих мимо девчонок (одним нравилось, другим – нет, а он только смеялся), и нам было не разойтись, так что Ронни сказал, глядя на Дилана: «Эх, а я ведь любил это бессознательное нечто».

С Ронни ничего было не понять, потому что, хоть у него даже постоянные девушки были, с драг-квинами он просто обожал общаться. Надо заметить, девушки у него всегда были мальчишеского вида, но, может, ему просто такие нравились.

– Был момент, я сам пробовал стать геем, – рассказал он мне, – потому что все вокруг были геями, это казалось прикольным, да не получилось.

Он очень интересовался новой музыкой и был отличным танцором – едва открывается дискотека, он уже там.

Мы уходили из «Дома» очень поздно целой компанией и шли по клубам Виллидж – Лу знал их все. В местечке «Одна десятая вечности», названном так в честь песни Джонни Мэтиса The Twelfth of Never один и тот же парень постоянно напивался и приставал к Лу: «Ну так ты гей или нет? Я – гей, и горжусь этим». Потом он швырял стакан об пол, и его выпроваживали. И еще был «У Эрни»: ни алкоголя, ни музыки, ни еды – только банки вазелина на столах в задних комнатах.

***

Мы дали в Voice объявление на полстраницы:

Приходите развеяться

«Фабрика серебряной мечты» представляет первую

ВЗРЫВНУЮ ПЛАСТИКОВУЮ НЕИЗБЕЖНОСТЬ

при участии

Энди Уорхола

The Velvet Underground

и

Нико

***

В «Кооперативе кинематографистов» в Вурлитцер Билдинг на 41-й Западной улице показывали «Моего хастлера». А еще ближе к центру в грядущую субботу должна была открыться моя выставка серебряных гелиевых подушек в галерее Кастелли, обклеенной обоями с желтыми и розовыми коровами. (В полном тексте афиши «Дома» говорилось, что в субботу представления не будет из-за «открытия выставки в галерее в самом центре города»).

Получалось, что теперь, так или иначе, мы обращались к публике по всему городу, к совсем разным людям: видевшие фильм могли заинтересоваться выставкой; ребята, танцевавшие в «Доме», захотели бы посмотреть и фильмы, – все смешалось: танец, музыка, искусство, мода и кино. Забавно было видеть посетителей Музея современного искусства рядом с хиппарями, амфетаминовыми драг-квинами и редакторами журналов мод.

Мы все знали, что грядет какая-то революция, просто чувствовали это. Не могли такие странности твориться, не разрушая определенные барьеры.

– Словно Красное мо-о-оре волну-у-у-ется, – сказала как-то Нико, глядя на происходящее в «Доме» с балкона.

Весь месяц у «Дома» останавливались лимузины. «Велветы» играли так громко и неистово, что мне подумать страшно, сколько там было децибел, и повсюду проецировались один на другой кадры. Я обычно наблюдал с балкона или занимал свое место у проекторов, вставляя между линзами разноцветные желатиновые слайды, раскрашивавшие фильмы вроде «Проститутки», «Воришки», «Кушетки», «Банана», «Минета», «Спи», «Эмпайр», «Поцелуя», «Хлыстов», «Лица», «Кэмпа», «Ешь» в разные цвета. Стивен Шор и малыш Джоуи вместе с Дэнни Уильямсом из Гарварда по очереди управляли светом, в то время как Джерард, Ронни, Ингрид и Могучая Мэри (Воронов) танцевали в садо-мазо стиле с хлыстами и прожекторами, а «велветы» играли; радужные точечные рисунки, гипнотизируя публику, кружились и скакали по стенам, огни мигали, и, закрыв глаза, можно было услышать и звон тарелок, и топот ботинок, и удары хлыста, и тамбурины, гремящие, словно цепи.

Ондин и Герцогиня кололи в толпе всех, кого хоть немного знали. Однажды со своего балкона я увидел в луче прожектора фонтан крови прямо напротив Полин Ротшильд и Сесила Битона. А как-то Ондин прибежал из уборной, сокрушаясь, что уронил свой «гвоздик» в унитаз. Пол закричал: «Вот здорово!», и так оно и было – мы боялись, они уколют кого-нибудь чужого.

Люди из толпы подходили и представлялись, это было как-то нереально. Сразу об этом не думаешь, но такие моменты оставляют в мозгу отпечатки, и потом месяцы или годы спустя ты их обнаруживаешь. Услышишь: «Это Карен Блэк», а год спустя имя всплывет в твоей памяти, когда увидишь знакомое лицо в фильме «Ты теперь большой мальчик».

Молодежь в «Доме» выглядела просто сногсшибательно, блистая и сверкая винилом, в замше, перьях, юбках, сапогах и колготках в сеточку, в лакированных туфлях, серебряных и золотых жокейских юбочках, в тонком пластике от Пако Рабана, с пластмассовыми дисками в платьях, в брюках-клеш и свитерах «лапша», в коротких-прекоротких свободных платьицах.

Некоторые ребята на вид были такими юными, что мне интересно было, откуда у них деньги на модную одежду. Думаю, они приворовывали в магазинах, – слышал, как девочки с челками говорили что-то вроде: «Буду я платить – оно ж завтра развалится». К концу 60-х борьбу с воровством в магазинах уже вели масштабно, а в 1966-м воровать было плевое дело, охранники стояли только на входе, в то время как ребята в примерочных кабинках битком набивали сумки и даже карманы – ведь вещи в ту пору были совсем крохотными.

На площади Святого Марка стали открываться бутики, комиссионные магазины мехов и, конечно, «Лимбо». Популярней «Лимбо» не было, там поначалу преимущественно армейские запасы одежды продавались, и молодежь стала одеваться в милитари. Я помню, как в колонке Говарда Смита в Voice описывались стратегия продаж и психология, используемая в «Лимбо», много говорилось о том, как именно работает мысль молодых покупателей: как-то магазину было не продать партию нелепых черных шляп, так они написали на ценниках: «Головные уборы польских раввинов», и уже к полудню всё расхватали.

***

Как-то ночью мы с Полом стояли на своем обычном посту в «Доме», на балконе, наблюдали, как танцуют ребята, и вдруг заметили некрупного мускулистого блондина, балетными прыжками пересекающего всю танцплощадку. Мы спустились поговорить с ним. Его звали Эрик Эмерсон и, как выяснилось, он был другом Ронни Катрона и Джерарда.

Несколько дней спустя мы с Полом зашли к нему на первый этаж в здании на Эй- или Би-авеню в Нижнем Ист-Сайде, за угол от офисов East Village Other. Эрик сам построил перегородки и выполнил все плотницкие работы в своем жилище, а покончив с мужской работой, притащил маленькую швейную машинку и стал шить платья – он был из тех, кого в одну категорию не втиснешь.

– Где ты научился мастерить? – спросил его Пол.

– У меня отец работал в Джерси на стройке и вечно заставлял меня приделывать кусочки дерева друг к дружке, – он неловко показывал. – Я смотрел на предметы и потом старался их повторить, так что теперь я знаю, как сделаны вещи, – он с улыбкой пожал плечами.

– А где ты научился балету? – спросил Пол.

– Моя мама постоянно водила меня в балетную школу, знаете, и там я стал танцевать с «Мьюзик маунтин груп» в Северном Джерси, а потом с «Ново-джерсийской балетной компанией» в Орандже – мы ставили «Бригадун», «Кисмет», «Самого счастливого парня», ну и так далее.

– Ну а шить ты где научился?

– Я в прошлом году был в Калифорнии и повстречал там прекрасную женщину, которая мне сказала: просто занимайся тем, что любишь, и, что бы то ни было, сумеешь это продать. Она была матерью одного из моих друзей; муж ее сконструировал фары к этим, к «тандербердам». Она много чего знала, и мы были очень близки. Она научила меня шить, а еще показала, как вести журнал и записывать туда свои мысли, – Эрик показал свой «дневник трипов», заполненный стихами и рисунками, которые он написал и нарисовал под ЛСД.

– А сколько ей было лет? – спросил Пол.

– Где-то пятьдесят пять.

– И ты с ней спал?

На это Эрик не ответил.

– Мне она казалась очень красивой, – сказал он просто и искренне.

***

Ближе к концу апреля на углу Бродвея и 53-й улицы открылся клуб «Чита». Большая была площадка, тысячи на полторы человек, шикарно отделанная – с разноцветной подсветкой и свисающими с потолка полосками винила, с кино, слайдами, кабельным телевидением и бонусами в виде телевизионной комнаты и бутика.

И с музыкой – на открытии играли «велветы», и я видел, как Монти Рок Третий носился поблизости в сияющем золотом наряде и искал, по его словам, Джоан Кроуфорд.

«Чита» был детищем Оливье Коклена, и еще в процессе подготовки Оливье попросил нас с Эди выступать в нем в роли хозяев – «Кайф Энди и Эди» хотел назвать. Но он и его спонсоры оказались слишком хорошими дельцами, а мы в те дни вовсе такими не были – сразу сникали, как только речь заходила о сроках и контрактах, и никаких обязательств на себя принимать не хотели, нам бы просто слоняться вокруг и получать удовольствие. Короче, как выяснилось, открылся шикарный замечательный клуб и – без моего участия – стал сенсацией.

Парни в «Чита» наряжались не на шутку, очевидно, пытаясь угнаться за девушками и освоить новые стили, – рубашки в горошек, брюки-клеш, сапоги и маленькие кепки.

Но самое замечательное, что там не было в продаже и капли спиртного (они решили, что все равно не смогут проверять удостоверения личности у тысяч ребят приблизительно одного возраста), но никто и не переживал по этому поводу. Теперь много и не пили – всех интересовали наркотики, а алкоголь казался чем-то старомодным.

***

Мы сами внесли аванс за запись первого альбома «велветов» в надежде на то, что потом какая-нибудь компания звукозаписи купит у нас пленки. Сняли на несколько дней одну из маленьких звукозаписывающих студий на Бродвее; за пультом были только мы с Полом, а малыш Джоуи и Том Уилсон, продюсер Боба Дилана и наш друг, просто помогали неофициально.

В собственном представлении The Velvet Underground как рок-группа не включала в себя Нико – они не хотели превратиться в аккомпанирующий ансамбль для певицы. Но, по иронии судьбы, лучшие свои песни – Femme Fatale, I’ll Be Your Mirror и All Tomorrow’s Parties – Лу написал именно для нее: ее голос, слова и музыка «велветов» вместе превращались в волшебство.

Альбом получился великий, просто классика, хотя пока его записывали, все были недовольны, особенно Нико.

– Хочу звучать, как Бо-о-оу Ди-и-илан, – выла она и расстраивалась, потому что не получалось.

Так как у нас был запланирован концерт в «Трипе» в Лос-Анджелесе, к тому моменту, как месяц субаренды «Дома» закончился, мы в бродвейской студии записали только половину альбома – All Tomorrow’s Parties, There She Goes Again и I’m Waiting for My Man. (Так и не закончили, пока до побережья не добрались – немного там позаписывались, пока компания MGM не решила впредь нас финансировать.) Я переживал, что звучание окажется слишком профессиональным. Но с «велветами», как можно догадаться, об этом не стоило беспокоиться: что в них хорошо – всегда звучат сыро и грубо.

Сырыми и грубыми я хотел видеть и наши фильмы, и звучание этого альбома напоминает текстуру «Девушек из “Челси”» снятого приблизительно тогда же.

***

«Трип» – это клуб на Сансет-бульваре, о котором нам рассказывал Донован в свой последний визит на «Фабрику», вскоре после чего тамошний менеджер Чарли Ротшильд обмолвился Полу, что мог бы ангажировать туда «велветов» с 3 по 29 мая. Пол поехал вперед нас, чтобы организовать там все, и в итоге для «велветов» снял «Замок» у Джека Симмонса, актера с задатками агента по недвижимости. Мы упаковали хлысты, цепи, мигалки и зеркальные шары с «Фабрики» и последовали за ним.

После первого представления «велветов» все думали, протянут ли они эти три недели, а критики писали: «Пусть The Velvet Underground отправляются обратно в подполье и репетируют». Но «велветы» в своих обтекаемых темных очках и узких полосатых штанах продолжали играть безумную нью-йоркскую музыку, пусть даже легкомысленная лос-анджелесская публика и не могла ее оценить; кто-то говорил, что ничего более разрушительного в жизни не слышал. В первую ночь среди гостей была парочка участников The Byrds, Джим Моррисон – кажется, по-настоящему заинтригованный, – а Райан О’Нил и Мама Касс вовсю отплясывали. На другой день в одной из газет мы прочитали отличную реплику Шер Боно, даже поместили ее потом на афиши: «Страшнее только самоубийство». Но Сонни, кажется, понравилось – он остался, когда Шер ушла.

«Велветы» не отыграли в «Трипе» и неделю, когда шериф закрыл его: ни с того ни с сего на двери повесили объявление, которое призывало всех идти на концерт Джонни Риверса в Whiskey a Go-Go вниз по улице, которым тоже владели хозяева «Трипа». В газетах писали, что брошенная жена одного из них подала на него в суд из-за каких-то денег, которые он ей должен. Мы уже готовы были уехать, когда кто-то посоветовал нам остаться, чтобы получить гонорар за весь срок, потому что, если мы уедем, то потеряем деньги, – там было какое-то правило у профсоюза музыкантов, чтобы заставить хозяев клуба платить, поэтому мы остались и послали запрос в профсоюз. (Года через три деньги нам собрали.) Так что пришлось торчать в Лос-Анджелесе до конца мая.

«Велветы» жили в «Замке», а кое-кто из наших остановился в мотеле «Тропикана» на бульваре Санта-Моника. «Замок» был большим каменным сооружением на Голливудских холмах с комнатами-темницами и прекрасным двором. Из «Замка» открывался отличный вид на Гриффин-парк и на весь Лос-Анджелес, а через дорогу находился особняк Фрэнка Ллойда Райта, в котором жил Бела Лугоши. В «Замке» останавливались многие рок-группы – только что Дилан выехал – и еще больше их здесь побывало потом до конца 60-х. Мы курсировали туда-обратно между нашим мотелем и «Замком». Делать там особо было нечего, не то что в Нью-Йорке, поэтому мы рвались домой. В то же время Билл Грэм звал нас в Сан-Франциско сыграть в «Филлморе» вместе с Jefferson Airplane, он был тогда их менеджером (Грейс Слик еще с ними не пела, была другая девушка по имени Сигни), но Лу сказал, что «аэропланов» терпеть не может и никогда, никогда играть с ними вместе не станет. (Месяцем раньше в «Доме», когда Дэнни Филдс ставил раннюю запись «аэропланов», пока у «велветов» была передышка, Лу просто бесился. Дэнни обвинял его в зависти, но Лу отнекивался, утверждая, что просто музыку их ненавидит.)

Мы не раз говорили Биллу Грэму, что ехать не хотим, что ждем не дождемся, когда же вернемся в Нью-Йорк, и было ради чего: там в журналах вышли большие заметки о новой музыкальной сцене, где упоминалась The Velvet Underground, и было глупо сидеть тут, когда можно участвовать во всем лично.

***

Пока мы торчали в «Замке», в галерее «Ферус» на бульваре Ла Сьенега открылась моя выставка «Серебряные подушки» – подушки эти были заполнены гелием и дрейфовали на разной высоте по всему залу, а в углу стоял баллон с газом. Я бы предпочел, чтобы подушки перемещались отдельно друг от друга и ровно между потолком и полом, но вместо этого они сбивались в одну кучу, а некоторые так вообще валялись на полу – гелий из них, что ли, вышел. Мы полдня провели, привязывая к подушкам грузила, чтобы они двигались, перемещались, стукались друг о друга, но нам никак не удавалось заставить их спокойно парить в центре, вечно какая-нибудь выбивалась и начинала цепную реакцию. На одной стене висела моя большая фотография в черно-серебряных тонах, а на другой – черно-белый кадр, как одна из подушек выплывает из окна нашей «Фабрики» в открытый Нью-Йорк.

***

Билл Грэм все еще был за то, чтобы привезти нас в Сан-Франциско в конце месяца, даже приехал в Лос-Анджелес нас уговаривать.

– Много я вам не заплачу, но я верю в идеалы, которые вы воплощаете, – со значением произнес он, оглядывая нас всех.

В конце концов Пол сдался и пообещал, что мы поедем, но стоило Грэму уйти, все напустились на манеру речи ребят с Западного побережья – мы к такому подходу не привыкли.

– Он серьезно? – смеялся Пол. – Правда думает, что мы верим во все это? Какие еще «идеалы»?

В этом нас многие неправильно понимали. Рассчитывали на то, что мы серьезно ко всему относимся, а этого не было – мы же не интеллектуалы.

***

Пол обвинял ЛСД в кризисе юмора в 60-х. Он говорил, что единственным, кого из-за ЛСД чувство юмора не покинуло, был сам Тимоти Лири.

И в некоторой степени он был прав, потому что стоило нам в Сан-Франциско захотеть подшутить над кем-либо, как нам говорили: «Не смейте шутить!» Они слишком близко к сердцу принимали шутку мироздания, так что наших земных шуток и слышать не хотели. Но, с другой стороны, под кислотой ребята выглядели счастливыми, наслаждались простыми вещами вроде объятий, поцелуев, природы.

В Сан-Франциско музыканты отдыхали вместе со слушателями, обменивались опытом, а в стиле «велветов» было, наоборот, отстраняться от публики – они даже спиной к зрителям играли!

Иными словами, мы определенно были не в своей тарелке.

***

– И это они называют световым представлением? – спрашивал Пол, оглядывая сцену во время выступления Airplanes: они пропускали лучи проектора сквозь стекло, залитое жидкостью. – Да я лучше понаблюдаю за сушилкой в прачечной.

У нас с Биллом Грэмом возникло множество разногласий. Это была просто разница во взглядах на жизнь Нью-Йорка и Сан-Франциско. Забавно, что стиль ведения дел у Билли был совершенно нью-йоркский – стремительный, шумный, только вот говорил он какую-то ерунду в стиле местных «детей цветов». Развязка наступила, когда мы все вместе стояли за кулисами «Филлмора» и смотрели выступления местных групп. Пол весь день, не переставая, отпускал свои уничижительные комментарии, которые Билла явным образом задевали.

– Чего они героин не употребляют? – интересовался Пол, указывая на группу на сцене. – Так все достойные музыканты делают.

Грэм ничего не ответил, только громко вздохнул. Пол знал, что выводит его из себя, так что продолжил:

– Знаешь, я целиком и полностью за героин: если ты следишь за собой, физически он на тебя никак не повлияет, – тут он достал из кармана мандарин и, очистив его одним движением, бросил кожуру на пол. – С героином и простудой не заболеешь – поначалу он же в Штатах как лекарство от простуды использовался.

Пол всеми силами старался задеть сан-францисскую природу Грэма, и этой кожурой, брошенной на пол – совершенно бессознательно, – он своего добился. Мелочи иногда важны. Грэм уставился на очистки и побледнел. Не помню точно, в каких словах, но он стал орать на нас, что-то типа:

– Вы, мерзкая нью-йоркская зараза! Мы тут стараемся, чтобы все было чисто, а они появляются со своими отвратительными идеями, да еще с хлыстами!.. – ну и дальше в том же духе.

***

В самолете по дороге домой Пол размышлял:

– Да уж, есть куча аргументов против Сан-Франциско и его «детей любви». Люди становятся такими скучными, когда собираются вместе. Надо оставаться в одиночестве, чтобы развивать индивидуальные особенности, которые и делают человека интересным. В Сан-Франциско же, вместо того чтобы становиться изгоями, как и положено тем, кто принимает наркотики, они в сообщества вступают! Напускают пафоса и зовут это религией – а потом начинается всякое лицемерие, что одни наркотики хорошие, а другие плохие…

– Нет, Лос-Анджелес мне понравился, – продолжал он, – потому что тамошние дегенераты сидят в своих домах на окраинах, а это же здорово и так современно – быть изолированными друг от друга… Не знаю, откуда хиппи понабрали этих идей, мол, посреди ХХ века нужно к племенной культуре вернуться. В смысле, в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе люди принимают наркотики просто для того, чтобы удовольствие получить, никто этого не скрывает. А в Сан-Франциско они себе какие-то оправдания ищут, а это такая тоска… И, кстати, о фирменных нью-йоркских дегенератах. Один день в Сан-Франциско – и они покажутся такими занятными и естественными… На самом деле, я молюсь, чтобы мы вернулись к старому доброму алкоголизму…

***

После Калифорнии «велветы» отыграли в Чикаго, в клубе под названием «Бедный Ричард» где-то в Олд-Тауне. Нико укатила на Ибицу, а Лу лежал в больнице с гепатитом, но были Ингрид Суперстар, Могучая Мэри, и Энгус Маклайс – он пел вместо Лу. Клуб приглашал танцоров на пробы, что, на самом деле, было просто отличной уловкой, чтобы заставить ребят выйти на танцпол.

«Бедный Ричард» находился в старой церкви – там было ужасно жарко, – и мы показывали кино и слайды с хоров. Мы встретили там парочку ребят, которые жили поблизости, Сьюзен Пайл и Эда Уолша – они про нас с Эди читали в Time и Newsweek и видели множество фотографий Бэби Джейн в Vogue. Им, наверное, все это казалось просто удивительным – «Банки супа Campbell’s», вечеринки и сама идея быстрой славы. Они в меру своих сил старались все делать в нью-йоркском стиле.

Эд и Сьюзен каждый день приходили на «велветов», и их наряды становились все серебрянее и изысканнее – хлыстики из фольги, алюминиевые прикиды (к тому моменту «Параферналия» уже открыла свой бутик в Чикаго). Их стали считать частью шоу.

– Здорово, – говорил Эд. – Мы теперь в Чикаго звезды – об этом мы могли только мечтать, надеясь встретиться с Энди Уорхолом.

***

Чикагская жара в клубе без кондиционера не шла на пользу В.П.Н., а раз у «Дома» тоже кондиционера не было, Пол сказал Стэнли, хозяину, что мы подождем до осени, когда станет прохладнее, и тогда снимем его вновь.

Тем летом «Фабрика» казалась мне страннее, чем когда-либо. Мне тут нравилось, я здесь расцветал, но стояла атмосфера абсолютной непроницаемости – можно было находиться в самом центре и не понимать, что происходит.

Как-то все застыло. Я часами сидел в углу, не двигаясь, наблюдал, как люди приходят, уходят или остаются, и старался собрать цельную картину происходящего, но все так и оставалось фрагментарным – я не понимал, что делается вокруг. Я сидел, прислушиваясь к каждому звуку: лифт спускается в шахту, его решетка открывается и закрывается, впуская и выпуская людей, машины шумят внизу на 47-й, работает проектор, щелкает затвор фотоаппарата, кто-то переворачивает страницу журнала, зажигает спичку, разноцветные и серебряные листы шумят под струей воздуха, студентки-машинистки ежесекундно стучат на машинке, Пол вырезает заметки о В.П.Н. из газет и вставляет их в альбомы, вода льется на негативы Билли в проявочной, срабатывает таймер, жужжит фен, кто-то пытается починить туалет, в задней комнате мужчины занимаются сексом, девушки защелкивают пудреницы и косметички. Комбинация механических звуков со звуками, которые производят люди, создавала ощущение какой-то нереальности, и, наблюдая за кем-либо, из-за шума проектора ты уже и реальность воспринимал как кино.

Я второе лето одевался в серферском стиле, носил однотонные голубые и белые рубашки-поло. Многие приходили и, если я не рисовал, даже не узнавали меня, потому что на картинках в журналах я всегда был в кожаных нарядах из Виллиджского «Ливер мэна». Но было лето – лето спунфуловской Summer in the City – и было слишком жарко для моего фирменного стиля. А раз я выглядел не так, как ожидалось, никто меня и не замечал.

Однажды днем я увидел, как из лифта вышел высокий парень с темными вьющимися волосами, держа под мышкой большой конверт из оберточной бумаги. На нем был костюм от Пьера Кардена из нового бутика «Бонвит Теллер». Все вокруг просто бездельничали – кто читал, кто уставился в пространство, а Пол что-то мудрил с проектором. Никто не стал отвлекаться от собственных занятий – впрочем, как обычно, – так что парень не знал, с кем заговорить, и начал просто бродить там, рассматривая холсты, трафареты, винил, пластик и разрушающиеся стены. Если кто и занимался на «Фабрике» приемом гостей, то это Джерард, но он как раз вышел отослать приглашения на свой поэтический вечер. Парень уже с три четверти «Фабрики» обошел, когда обнаружил, что в углу сижу я; он чуть не подпрыгнул от неожиданности – было так жарко, что уже час я совсем не двигался. Он вручил мне конверт.

Послание пришло из отдела искусства MGM Records.

Тем летом я оформлял альбом The Velvet Underground & Nico, и на обложке в итоге сделал приклеенный банан – отрываешь шкурку, а под ней сам фрукт телесного цвета. (Изначально я хотел использовать для оформления что-нибудь из пластической хирургии и даже послал малыша Джоуи и его друга Денниса в медицинские архивы за фотографиями операций на носу, груди, заднице и пр. – они мне их сотни принесли! Малыш Джоуи тем летом работал на «Фабрике» полный день, забирал меня каждое утро в 11:30 из дома. С тех пор как мы осенью познакомились, он вырос дюйма на четыре и сбросил двадцать фунтов своего детского жирка.)

Парень с конвертом сказал, что его зовут Нельсон Лайон, и сообщил, что как раз был в MGM (он для них сделал обложку альбома Doctor Zhivago, только что получившего «Грэмми»), когда им понадобился курьер на «Фабрику». Нельсон сказал, что сам занесет пакет. Как он мне тогда пояснил: «Хотел с вами познакомиться».

Годы спустя, когда мы уже были хорошими друзьями, он поделился подробностями:

– Я был на вашей премьере в «Доме», и, зайдя на «Фабрику», узнал выходящего Джерарда Малангу. Он подсказал мне: «Пять этажей вверх», – а я посмотрел на его кожаный наряд, на ваш лифт-клетку и подумал: «Срань господня, прямо врата ада». И потом, когда я у вас болтался, никто даже не пошевелился, все были такими равнодушными. Кто знает, может, я – окружной прокурор, репортер Times или наркодилер – да мало ли? – а им все равно. И тут я увидел тебя – ты сидел в своих темных очках, с серебряными волосами и чуть приоткрытым ртом, растворялся в атмосфере… Было тогда в «Фабрике» что-то такое… там создавалась история: хотелось просто находиться в этой атмосфере, стать ее частью, и чем больше тебя втягивало в процесс, тем более таинственным он казался.

***

Одним июльским днем на «Фабрику» зашла Сьюзен Пайл. Она впервые была в Нью-Йорке и только что познакомилась с кампусом Барнард-колледжа Колумбийского университета на Морнингсайд-Хайтс, а с сентября должна была приступить к учебе. Теперь она собиралась на Ньюпортский фолк-фестиваль, потому что ходили слухи, будто Дилан туда снова приедет.

– То есть, – спросил я ее, – ты и впрямь из Чикаго до Род-Айленда проехала, чтобы просто увидеть Боба Дилана?

– Нет. Чтобы, если повезет, его увидеть, – рассмеялась она.

Пол был неподалеку и, услышав такое, тяжело вздохнул и покачал головой.

Сьюзен рассказала нам, что сразу после того, как «велветы» сыграли в Чикаго, туда приехали с их первым туром за пределами Сан-Франциско Jefferson Airplane, а на Уэллс-стрит только что выступила новая группа под названием Big Brother and the Holding Company.

– Ты такая модная, – сказал я ей.

На ней было клетчатое мини-платье от Бетси Джонсон с глубоким декольте и огромными рукавами. Она распахнула свою сумочку, сверкнула оттуда еще одним, серебряным, нарядом от Бетси Джонсон и сказала, что, кстати говоря, солистке Big Brother and the Holding Company по имени Дженис Джоплин совсем нечего надеть, так что Сьюзен пришлось ей как-то это серебряное платье одолжить на выступление. Им с Эдом группа Big Brother очень нравилась, каждый вечер на них ходили, совсем как на «велветов».

***

Когда людям нечем заняться, они начинают искать повод поволноваться, а не найдя, сами придумывают себе проблемы. А если они еще и наркоманы, у них по двадцать несчастий в день случается. И не важно, насколько серьезна проблема, это всегда трагедия – если они решат, что кто-то украл их жетон в прачечную, они расстроятся не меньше, чем если их любимый не вернется домой. Даже больше расстроятся.

Все становилось по-настоящему сложным, пришло время свободной любви и бисексуальности, и ревновать больше не полагалось, так что разговоры между двумя людьми, занимавшимися сексом с кем-то третьим, всегда начинались в такой спокойной и беспристрастной, безличной манере, но заканчивались неизменно тем, что этого третьего не могли поделить. Так из многих романов ушла загадка, зато добавилось комедии.

Мы часами сидели в скверах и уличных кафе, и я слушал разговоры на всякие отвлеченные темы, вроде того, «достоин» ли конкретный персонаж стать «суперзвездой» и не слишком ли кто-то погружен в себя и деструктивен. Меня завораживало, как ловко люди читают между строк, причем невозможно было понять, имеют их догадки отношение к действительности или это просто наркотический бред. Кончалось все полной паранойей и психологией, хотя поначалу было совсем невинно: «Интересно, а он уже знал, что у него сифилис, когда брюки одалживал?»

***

Тем летом многие жили (или останавливались – кажется, жить-то больше нигде не жили) в Верхнем Ист-Сайде, преимущественно в кварталах между Бродвеем и западным входом в Центральный парк, – Эрик со своей девушкой Хизер, Ронни, Пеппер, южанка, появлявшаяся в наших фильмах. Никогда не знал, кто с кем, – у них там какой-то круговорот был. И много народу останавливалось в отеле «Челси» на 23-й Западной улице – там целая компания наших друзей жила. Бриджид уверяла, что чаще раза в неделю в своей комнате и не появляется – все по гостям да по гостям.

***

Сьюзен Боттомли (по нашим фильмам известная как Интернэшнл Велвет) сразу стала настоящим открытием. Ей было всего лет семнадцать – такая высокая брюнетка, очень красивая. Когда я вспоминаю всех красавиц, которых знал, то понимаю: было что-то общее в том, как они держали голову и двигали руками. Были девушки не менее привлекательные, чем Сьюзен Боттомли, но манера двигаться делала ее просто прекрасной. Люди постоянно спрашивали: «А кто это?»

Отец Сьюзен служил окружным прокурором Бостона. У нее была состоятельная семья, и они платили за ее комнату в «Челси» и присылали ей деньги на жизнь. У Сьюзен всегда были самый дорогой макияж и самые новые шмотки. И ее тело идеально подходило для нарядов от Пако Рабана из пластиковых дисков и для коротеньких «дискотечных» платьев. А благодаря длинной шее она носила и самые длинные сережки.

Сьюзен могла часами накладывать тон, раз за разом красить ресницы «Фэбьюлэшем», она накладывала на веки тени трех оттенков коричневого, медленно-медленно мазала губы толстой колонковой кисточкой из магазина театрального грима, обводила их, а потом корректировала. Наблюдать, как кто-то вроде Сьюзен Боттомли с ее совершенными, ярко выраженными и правильными чертами лица накладывает макияж, – это все равно что наблюдать за красящейся статуей.

Джерард жил со Сьюзен в «Челси» первые месяца два после ее приезда и постоянно писал стихи про и для нее. Родители были не в восторге от ее новой «карьеры» модели в Нью-Йорке и, как она заметила, позже очень расстроились, увидев ее на фото в мусорном баке на обложке Esquire («Современная девушка к восемнадцати уже отработанный материал»). Но они не переставали обеспечивать ее, а она обеспечивала множество своих друзей. Обычная сцена для «Фабрики» – Сьюзен пишет письмо папе с просьбой прислать ей еще немного денег и вручает его Джерарду. Джерард кладет его в свой «дипломат» (он только начал им пользоваться). А потом доставляет письмо – очень по-деловому, в портфеле – в почтовое отделение Центрального вокзала и отправляет экспресс-почтой в Бостон. Тем не менее к концу лета Сьюзен пришлось взять себе соседа по комнате – навязчивого типа из Кембриджа, у которого на заднице красовалась нашивка с надписью «Флот наступает». Джерард досадовал, что этот «новый элемент» все делает, лишь бы рассорить их со Сьюзен. К осени она начала встречаться со своим ровесником Дэвидом Кроландом, а Джерард после нескольких неудачных попыток завел роман с красавицей-моделью Бенедеттой, дочерью Луиджи Барзини, автора романа «Итальянцы», и теперь писал стихи про и для нее.

***

В конце августа Тайгер Морс открыла свой крохотный бутик «Тини-вини» на Мэдисон-авеню. Ее принцип был – только искусственные материалы: винил, майлар, блестки. По всей стене висели кусочки зеркал. Когда видишь осколки зеркал, сразу понятно, что тут не обошлось без амфетамина: у каждого амфетаминщика обязательно висят дома зеркала – испорченные, помутневшие, разбитые, расслаивающиеся и т. д. – совсем как на «Фабрике». А Тайгер постоянно говорила об амфетамине. Вечно твердила: «Я – живое доказательство того, что “спиды” не убивают».

Немного позже крупная компания предложила ей финансировать создание линии пижам и пеньюаров, и, чтобы отпраздновать это, Тайгер устроила большую вечеринку в «Банях Генри Хадсона» на 57-й Западной улице, этакий модный хеппенинг вокруг бассейна с моделями, дефилирующими по трамплину и иногда даже оттуда прыгающими. Как я уже говорил, это Тайгер сделала хеппенинги частью поп-культуры, превратив их из произведения искусства в праздник. Она и сама отрывалась по полной, фланируя в своих серебряных брюках и огромных темных очках. Народ так напился, что начал прыгать в бассейн прямо в одежде, и потом приходилось нырять на дно, чтобы достать всякие важные вещи, вроде выпавшего из кармана бумажника.

Я отснял несколько эпизодов с Тайгер в ее старом бутике прямо над рестораном «Рубен» на 58-й Восточной улице, в «Калейдоскопе», где у нее было шесть швей и сотни банок с бусинами и бисеринами повсюду. До того она продавала свою одежду на 63-й улице, недалеко от Мэдисон. В те времена она делала очень дорогие, шикарные – шелк и атлас, золото и парча – наряды для женщин, которым нужны платья в стиле высокой моды, даже чересчур изысканные, чтобы подкладка подшивалась вручную и была еще вычурнее, чем само платье. Потом Тайгер уехала в Англию, а вернувшись, увлеклась пластиком и стала делать платья из занавесок для душа. Постепенно она прибрала к рукам бутик «Чита» на Бродвее, прямо за самим клубом – он тоже работал допоздна, и люди просто заходили купить себе какой-нибудь наряд по дороге на танцы.

Тайгер придумала то знаменитое платье, у которого спереди было «Люблю», а сзади – «Ненавижу». И еще платья, которые светились на танцполе, – только с ними всегда возникали технические сложности: то лампочки не работают, то батарейки сели. И к старомодным проблемам девушек вроде торчащей комбинации или вылезшей бретельки добавились еще и эти.

Я слышал, что Тайгер называли мошенницей. Ну еще бы, но она была настоящей мошенницей. И для прессы она навыдумывала о себе даже больше, чем я. Никто не знал, откуда она, – да разве это важно? Она была самобытна и многих научила развлекаться.

***

Мы познакомились с Дэвидом Кроландом на вечеринке, которую устроила «Параферналия» в честь придуманных им новых больших сережек. Как и у большинства дизайнеров бижутерии и одежды, у него был контракт с «Параферналией», которая теперь превратилась в настоящую сеть магазинов по всей стране, от Лос-Анджелеса до Вашингтона. Выглядели вещи потрясающе, но редко протягивали больше двух недель, что было очень в поп-стиле, – к примеру, знакомая дизайнерша Барбара Хоудс сама вязала просто фантастические платья для «Параферналии», которые распускались, стоило их задеть ногтем. «Параферналия» превратилась в такой массовый бутик, что уже само по себе противоречие – теперь их дизайнеры должны были производить свою продукцию в больших объемах, чтобы хватило на магазины по всей стране. Массы хотели выглядеть нонконформистски, и это значило, что нонконформизм нужно было поставить на поток.

Мы со Сьюзен стояли рядом на вечеринке в честь Дэвида. Она указала ему на своего кембриджского соседа и приказала «достать его». В «Иль Мио» были такие низкие канделябры, и первое, что сделал Дэвид, – это снял с одного из них две стеклянные подвески и тут же приделал их к серьгам Сьюзен.

(– В те дни мы были такими воришками, – сказал мне однажды Дэвид. – Помнишь, сколько раз ты из «Артура» с теми огромными толстыми бокалами уходил?)

Из «Иль Мио» мы направились на квартирную вечеринку на Пятой авеню, и Сьюзен с Дэвидом заперлись в ванной. Когда они наконец вышли, все стали бурно интересоваться, чем они там занимались, и Сьюзен сообщила: «Трахались».

Кончилось тем, что они с Дэвидом прожили вместе два года. Дэвид решил, что эти стеклянные сережки так хороши, что включил их в свою коллекцию для «Параферналии». Так что через пару месяцев канделябры в «Иль Мио» выглядели довольно бледненько.

***

Через несколько дней мы все направились на Кейп-Код в Провинстаун, где «велветы» должны были сыграть в музее Крайслера. Нью-йорская компания в серебряном шитье и коже выглядела дико на фоне загорелых массачусетских ребят. Когда наши развалились на пляже – Сьюзен Боттомли, Дэвид, Джерард, Ронни, Могучая Мэри, Эрик, Пол, Лу, Джон, Стерлинг, Морин и наш гастрольный менеджер Фэйсон, – то выглядели на песке гигантским пятном от отбеливателя, белые, как мука, нью-йоркские тела в море южного загара. Джерард надел свои кожаные плавки и надеялся очаровать публику, но все куда больше интересовались бостонцами и ирландцами.

Амфетаминщики стали всерьез сходить с ума без наркотика, кружили по улицам Провинстауна, прикладывая руки к ушам, словно плохо слышали, и постоянно спрашивали «а? что?», пытаясь въехать. В вечер, когда «велветы» играли, нагрянула полиция, потому что кто-то им донес, будто бо́льшую часть кожаных плеток и хлыстов украли тем утром из местных магазинов. Когда вошла полиция, Мэри как раз привязала Эрика к столбу и отплясывала вокруг него в стиле садо-мазо. Они отобрали хлысты и, освободив Эрика, забрали ремни, которыми он был привязан.

Наш съемный дом за пару дней превратился в просто омерзительное место, потому что унитазы засорились, – кажется, где бы «велветы» ни появлялись, туалеты обязательно засорялись, – и они начали черпать дерьмо руками и выбрасывать его из окна на улицу. Я уже был наслышан об этой их привычке, но обычно в такое не веришь, пока сам не увидишь смеющихся людей, бегущих с полными ладонями капающего дерьма.

Помню, как, гуляя по улице недалеко от пляжа, заметил Эрика – в банном халате и высоких черных ботинках со шнуровкой он выделывал пируэты на балконе без ограждений, на высоте двадцати футов. А потом в бакалее он пытался выторговать у кассира пачку Marlboro в обмен на банку Campbell’s с моим автографом. Я расписался и отдал парню банку, а тот вручил Эрику сигареты.

В какой-то момент Дэвид со Сьюзен от нас отделились и решили переехать в отель.

– Деньги и чековая книжка были у нее, – рассказал он мне позже, – так что мы зарегистрировались как «мистер и миссис Боттомли». С этого-то все и началось, – рассмеялся он.

На мой вопрос, что он имеет в виду, Дэвид с улыбкой ответил:

– Да брось, разве не помнишь, каким я был посмешищем, болтаясь с ней по всяким модельным агентствам, носил ее портфолио и надеялся, что кто-нибудь меня подзовет и спросит: «Ой, а вы сами в этой съемке поучаствовать не хотите?» Я тогда мечтал быть моделью, только не осознавал, что пытаюсь стать моделью-девушкой!

Тогда еще было немного молодых манекенщиков в новом стиле. Мужчины-модели стали популярны годом позже, когда вдруг появилось множество мужских коллекций одежды. А в 1966-м на фото нужно было просто стоять и выглядеть мужественно, чтобы служить выигрышным фоном для девушек.

***

Целое лето мы снимали всех, кто попадался под руку, в коротких эпизодах, которые потом собрали в «Девушек из “Челси”». Многие остановились в «Челси», так что мы проводили там много времени. Часто мы ходили на обед с сангрией в ресторан «Эль Кихоте», который находился там же, внизу, и все бродили туда-обратно из одного номера в другой. Мне пришло в голову объединить кусочки жизней этих людей, связав их тем, что они живут в одном отеле. На самом деле в «Челси» мы снимали не все – кое-что у «велветов» на 3-й Западной улице, на квартирах друзей и на «Фабрике», – но смысл был в том, что они все были тут, поблизости, и запросто могли оказаться в одном отеле.

Все вели себя как обычно – были собой (или занимались своими обычными делами, что часто одно и то же) перед камерой. Однажды я слышал, как Эрик пересказывал, какие указания я дал ему для съемок первой сцены: «Энди просто попросил меня рассказать о своей жизни, ну и как-нибудь в процессе рассказа раздеться, – и, подумав немного, добавил: – этим я с тех пор и занимаюсь». Их жизни стали частью моих фильмов, и, конечно, фильмы стали частью их жизни: они так увлеклись, что вскоре одно от другого я уже не мог отличить – а иногда и им самим это не удавалось. Снимая «Девушек из “Челси”», сцену, когда Ондин в образе Папы шлепает Пеппер, я так разнервничался от реалистичности происходящего, что пришлось выйти из комнаты, – но камеру-то я оставил работать. Это было что-то новенькое. Раньше, когда кто-нибудь становился агрессивным во время съемок, я всегда выключал камеру и просил их прекратить, потому что я не переношу физического насилия – кроме тех случаев, конечно, когда обе стороны не против. Но теперь я решил все это оставить в фильме, даже если придется выходить из комнаты.

Бедному Марио Монтесу здорово досталось в той сцене, когда он видит двух парней в кровати и поет им They Say That Falling in Love is Wonderful. Он должен был находиться с ними в комнате в течение десяти минут, но один из парней начал так его оскорблять, что Марио выбежал оттуда уже через шесть минут, и невозможно было уговорить его вернуться. Я ему объяснял: «Марио, ты все здорово делал. Просто вернись туда – притворись, что забыл что-то, – не дай им испортить сцену, без тебя ничего не получится», – и в том же духе. Но он был слишком обижен и больше туда не пошел.

Джек Смит говорил, что Марио – его любимый андеграундный актер, потому что он мгновенно умеет вызвать сочувствие у зрителя. И это абсолютная правда. Он жил в постоянном страхе, что его семья или коллеги по той, другой, работе узнают, что он трансвестит. Он рассказывал, что каждую ночь в своей квартирке в Нижнем Ист-Сайде молится за себя, своих родителей и всех мертвых знаменитостей, которых любит, за «Линду Дарнелл, Джеймса Дина, Элеонору Рузвельт и Дороти Дэндридж».

У Марио был классический комедийный дар выглядеть идиотом, но уметь сказать нужные слова в нужное время – только начнешь смеяться над ним, а он тут же все переиграет. (Это качество многих «суперзвезд».)

В своей части фильма Бриджид сыграла Герцогиню. Она так вошла в роль, что, кажется, всерьез начала воспринимать себя как настоящую торговку наркотиками: взяла грязный шприц и вколола его в зад Ингрид. (У самой Герцогини так не получилось бы.) Мы всё это снимали, а она давай названивать многим нашим знакомым (которые не подозревали, что участвуют в сцене) и предлагать им наркоту. Она была так натуральна, что операционистки отеля, которые всегда подслушивают разговоры клиентов, вызвали полицию. Копы приехали, пока мы еще снимали, и обыскали каждого, но обнаружили только две таблетки десоксина. В общем, увидев Бриджид в фильме, ее стали бояться не меньше Герцогини.

***

В конце сентября (как раз музей Уитни переехал в новое здание на углу 75-й и Мэдисон) мы вылетели в Бостон на открытие моей выставки.

Посреди вечера Дэвид Кроланд вдруг указал на дальнюю стену со словами: «Смотри, Энди! Это же не твоя картина!» Он был возмущен.

– Где? – спросил я, понимая, что это просто невозможно, но мне было интересно, какую именно из моих картин он не признал.

– Вон там, – он показал на холст «Сделай-сам» 1962-го. – Вон та уродливая номерная картина.

Дэвид был так юн, что не знал моих ранних работ, поэтому он и не подозревал, что оскорбляет мою работу, – он считал, что это куратор ошибся!

Я только и смог промычать:

– Ох. Ужас какой. И как она сюда попала? – В смысле, бывает, сам вдруг посмотришь на то, что сделал, и подумаешь: «А это-то как сюда попало?..»

«Велветы» просто безумно отыграли на открытии, а потом мы в составе человек двадцати заполонили бостонскую чайную какой-то старушки. Все думали, что я пошел туда ради шутки, но мне и правда очень нравились такие ресторанчики, вроде «Шраффтс».

***

Когда осенью Пол захотел снова снять «Дом», Стэнли сказал, что его, к сожалению, уже заняли. Эл Гроссман и Чарли Ротшильд открыли там клуб «Баллун фарм» и пригласили The Velvet Underground там играть, наверху, что «велветы» и делали – все равно заняться им было нечем. Так что, хоть место уже не было нашим, люди все еще воспринимали его как продолжение нашего весеннего шоу «Взрывная пластиковая неизбежность».

В подвале был бар с музыкальным автоматом, и Пол до самой весны с переменным успехом был там менеджером и даже брал деньги за вход.

Нико и Лу поссорились. (Как он объяснил: «Я устал от этих драм идиотских. Конечно, она здорово выглядит на контрастных черно-белых фото, но я устал».) Он сказал, что больше не позволит ей петь с ними, и более того, играть с ней тоже не собирался. (В этом и была проблема – это она с ними пела или они для нее играли?) В качестве прощального подарка Лу подарил ей кассету с музыкой, под которую она пела. И тогда Нико стала выступать по барам, пыталась работать с маленьким кассетным магнитофоном. Но выглядело это жалко – крупная красивая женщина поет под музыку из дешевого кассетника, и в перерывах у нее по лицу слезы катились, потому что она не могла запомнить, на какие кнопки нажимать. А Пол старался помочь ей – подкупая гитаристов вроде Тима Бакли, Джексона Брауна, Стива Нунана, Джека Эллиота и Тима Хардина обещанием сольного выступления, если они немножко подыграют Нико. (Джексон Браун и Тим Хардин отыграли на славу, Нико даже стала постепенно записывать песни для своего первого альбома, Chelsea Girl, который вышел в июле 1967-го. Но все сами хотели быть звездами, а не оставаться в тени других, так что проблема Нико разрешилась только тогда, когда Джон Кейл купил ей крохотный мини-орган и научил на нем играть.) Пока она пела, мы крутили за ее спиной коротенький фильм, снятый на 8-миллиметровке, про парня-парашютиста, а иногда показывали «Поцелуй».

Работавшая теперь на «Фабрике» Сьюзен Пайл приходила в «Дом» посидеть с Ари, четырехлетним сыном Нико, а потом отвести его в квартиру Пола в паре кварталов оттуда на углу 10-й улицы и Второй авеню. Она практиковала с ним свой французский. Он был очень красивым малышом и говорил странные вещи, вроде: «Хочу бросаться горячими снежками».

***

В сентябре в самом центре города, в огромном Виллиджском зале, который впоследствии превратился в «Филлмор ист», доктор Тим Лири устраивал свои представления – они называли их «Празднования» – для «Лиги Спиритического Духа» (ЛСД). Идея состояла в том, чтобы с помощью мультимедийного шоу показать людям, каким должен быть идеальный трип. С Лири всегда выступали люди вроде Лероя Джонса, Марка Лейна и Аллена Гинзберга. Эти выступления были такими милыми и наивными – люди рассказывали, что трип нужно планировать столь же тщательно, как и маршрут для отпуска, подбирать для него специально музыку и картинки, – а иначе, как говорил Тим, это будет просто «наркотическое опьянение». Пол все представление просмеялся, повторяя:

– Боже, доктор Лири – просто чудо! Не шоу, а бальзам на сердце!

А очаровательный ирландец Тим сообщал своей аудитории:

– Понимаете, Бог не словами думает, а образами, вроде… – тут он обводил рукой помещение, на стены которого внезапно проецировались абстрактные картинки, – …этих!

Пол был в восторге.

– Ты посмотри! – воскликнул он. – Это же точная копия нашей «Взрывной пластиковой неизбежности»! Нет, он правда классный. Только это все ни к чему, потому что теперь наркотики совсем в коммерцию превратились, им недолго осталось. Гарантирую, что через три месяца с ними будет покончено, – да и сейчас уже смех один. (В последовавшие за этим наркотические годы Пол не раз признавал: «То предсказание – мой самый серьезный просчет».)

Сходить на «Празднования» Тима Лири было все равно что прослушать курс «Кислота для начинающих». Когда наступило следующее лето, каждый второй прохожий на углу 6-й улицы и Шестой авеню триповал, а девяносто процентов оставшихся просто торчали на других наркотиках.

***

Картина «Девушки из “Челси”» всех заставила сесть и задуматься, что же мы делаем в наших фильмах (и нередко это означало сесть, встать и выйти вон). До сих пор оценки нашего творчества разделялись на «артистичное», «пошлое», «издевательское» и просто «скучное». Но после «Девушек из “Челси”» его стали регулярно награждать такими эпитетами, как «извращенное», «возмутительное», «гомосексуальное», «наркоманское», «голое» и «натуралистичное».

(Люди очень активно реагировали на эту картину. На вечеринке в ООН ко мне как-то подошла милая пожилая женщина, мы немного поговорили, и она призналась, что очень хочет посмотреть «Девушек из “Челси”». Я сказал, мы его больше не показываем, но можем что-нибудь из нового показать, это проще организовать. Она сказала, что ей нужны именно «Девушки из “Челси”», потому что, посмотрев этот фильм, ее дочка бросилась под поезд. Я не знал, что на это ответить.)

Премьера состоялась в «Кооперативе кинематографистов» на 41-й улице. Фильм длился восемь часов, но, так как мы показывали сразу две катушки, разделив экран пополам, это заняло вдвое меньше времени. Какие-то части были цветными, а какие-то – черно-белыми.

Рецензии андеграундных критиков были, как обычно, неутешительными. Но когда Джек Кролл написал длинный увлекательный обзор в Newsweek, многие захотели посмотреть фильм, и нам пришлось перебраться в кинотеатр побольше, «Синема рандеву» на 57-й Западной улице. Потом Босли Краузер написал в New York Times свою глупую заметку (это была прямо какая-то нотация, ей-богу): «Пришло время погрозить пальцем Энди Уорхолу и его друзьям и сказать вежливо, но сурово, что они перегибают палку. Все было в порядке, пока они сидели у себя в Гринвич-Виллидж или на южной стороне 42-й улицы… Но теперь их подполье разрослось до 57-й улицы и пробралось в кинотеатры с коврами… Пришло время слишком либеральным доселе взрослым пресечь эти скороспелые шалости…»

Спросите меня, какими мы были летом 1966-го здесь, в Нью-Йорке, и я отвечу – посмотрите «Девушек из “Челси”». Как сам его ни смотрю, внутри все сжимается, словно в то время возвращаюсь. Кому-то со стороны это могло показаться ужасным – «кельи в аду», – но нам там было комфортно, потому что, прежде всего, мы были сообществом людей, которые прекрасно понимают проблемы друг друга.

***

В сентябре мы стали регулярно ходить в открытый Микки Раскином в 1965-м двухъярусный бар-ресторан на Парк-авеню к югу от Юнион-сквер. Он назывался «Канзас-сити Макса» и стал лучшим местом для тусовок. «Макс» был самым удаленным от центра заведением из всех принадлежавших Микки. На 7-й Восточной у него было местечко «Два окурка», потом переименованное в «Парадокс», а еще у него был «Девятый круг», бар в Виллидж в том же стиле, что более поздний «Макс», а на Би-авеню – бар «Аннекс». Микки всегда нравилась атмосфера культурного центра – в «Двух окурках» проходили поэтические чтения, а теперь поэты и художники стали зависать в «Максе». Обычно серьезные люди толпились у барной стойки, а молодежь – в зале.

«Канзас-сити Макса» был именно тем местом, где поп-арт и жизнь в поп-стиле в Нью-Йорке 60-х совпадали: хиппари и скульпторы, рок-звезды и поэты с площади Святого Марка, голливудские актеры, разглядывающие артистов андеграунда, хозяева бутиков и модели, танцоры модерна и дискотек – все собирались в «Максе» и клубились там.

***

Однажды Ларри Риверс сказал мне:

– Я себя часто спрашиваю: что такое бар? Достаточно темное пространство, где обычно продают алкоголь и куда приходят ради общения определенного рода. Не как на обеде. И не как на танцах. И не как на премьере. Ты определенным образом вращаешься в этом пространстве какое-то время, и тебя уже узнают ставшие привычными лица. Пусть с некоторыми из них ты и раньше общался, но здесь смотришь на этот опыт уже по-новому.

Однажды я был в «Максе», когда зашел Ларри. В тот день в Спрингсе, на Лонг-Айленде, хоронили Фрэнка О’Хару, неподалеку от Джексона Поллока, и половина богемы присутствовала на похоронах. Ларри подошел с бокалом и сел за мой столик. Он выглядел ужасно. Они с Фрэнком были близкими друзьями. Когда того сбила машина, они привезли его в ближайшую больницу, где, по словам Ларри, внутреннее кровотечение у Фрэнка диагностировали только следующим утром, то есть он к тому времени уже восемь часов истекал кровью. Всех лучших друзей Фрэнка – Ларри, Кеннета Коха, Джо Лесюера и Виллема де Кунинга – вызвали в больницу, и де Кунинг с Ларри зашли к нему в палату.

– Ему казалось, что он на коктейльной вечеринке, – сказал Ларри. – Разговаривал сквозь забытье. А через три часа умер. Я сегодня сказал речь на похоронах – почти плакал. Я хотел просто описать, как Фрэнк в тот день выглядел со всеми этими рубцами, швами и трубочками. Но я не смог закончить, потому что все стали кричать, чтобы я заткнулся… – Ларри покачал головой.

Для меня это прозвучало как своеобразный гимн поп-культуре – обращать внимание только на внешнее. Надеюсь, на моих похоронах так и будет. Но, очевидно, там, в Спрингсе, люди хотели, чтобы поп-стиль держался подальше от смерти.

– Понимаю, это очень эгоистично, – говорил Ларри, – но я только и думаю о том, что уже никто не будет ценить мои работы так, как Фрэнк. Как в стихотворении Кеннета – «Ему нравится то, что я делаю».

Страшно было думать, что можно умереть только потому, что тебя привезут не в ту больницу или попадешь не к тому врачу. Я так понял, Фрэнк не умер бы, догадайся они вовремя о кровотечении.

Мы с Фрэнком были знакомы. Он был некрупный, носил тенниски и разговаривал чуть-чуть в стиле Трумена Капоте, сам ирландец, а лицо – как у римского сенатора. Говорил что-нибудь вроде: «Слушай, Цирцея, только потому, что ты превратила нас в свиней, мы тебя своей королевой считать не перестали!»

***

Я начал захаживать в «Макс». Микки был ценителем искусства, так что я подарил ему картину, а он предоставил нам кредит, и вся наша компания могла просто расписываться за обед, пока этот кредит не был исчерпан. Неплохая договоренность. Каждый вечер теперь заканчивался в освещенной лампами от Дэна Флавина задней комнате «Макса». Когда все бары сворачивались и дискотеки закрывались, можно было пойти в «Макс» на встречу с кем-нибудь – как домой, только лучше.

«Макс» стал витриной модных веяний, раньше проявлявшихся на открытиях выставок и на самих шоу: теперь люди уже не бежали в галерею, чтобы продемонстрировать свой новый стиль, а без лишней суеты направлялись сразу в «Макс». Мода перестала быть тем, что надевают, она стала местом, где необходимо бывать. И мероприятие роли не играло – «Макс» в качестве витрины модных течений это доказал. Ребята толпились у зеркала службы безопасности возле банкомата, принадлежащего банку напротив («последнее зеркало до “Макса”»), – убедиться, что прикид в порядке, – перед долгой дорогой от входной двери, мимо стойки бара, вдоль столиков с бахромой прямо в центре, наконец, в недра самого клуба.

Именно в «Максе» я начал встречать совсем молоденьких ребят, вылетевших из школы и уже пару лет тусовавшихся на улице, – суровых юных красоток с идеальным макияжем и замечательными нарядами, про которых потом узнаёшь, что им всего пятнадцать, а уже есть ребенок. Они умели одеваться, у них словно нюх был на моду. Я с такими раньше не встречался. Образованием, как бостонские или из «Сан-Ремо», они не блистали, но были очень круты, хоть и несколько комичны, – в смысле, здорово умели издеваться друг над другом, вскакивая на стулья и выкрикивая оскорбления. К примеру, если заходил Джерард, весь такой модный и гармоничный, ну чисто античный бог, – так всегда бывает, когда человек думает, что хорошо выглядит, – то одна из этих малышек в «Максе» (их прозвали п…зды-близнецы) вскакивала на стол и заходилась: «Бог ты мой, это ж Аполлон! Аполлон, а с нами не хочешь посидеть?»

Я так и не понял, были они умными с сумасшедшинкой или обычными дурочками со вкусом к вещам и чувством юмора. Неизвестно, мозгов им не хватало или благоразумия.

***

Эди Седжвик со Сьюзен Боттомли стали близкими подругами, несмотря на то что Сьюзен была на пять лет моложе. Они повстречались в Нью-Йорке в конце зимы 1966-го – две богатые красавицы из старых родов Новой Англии.

Как-то в октябре Дэвид Кроланд зашел на «Фабрику» – мы как раз сплетничали, – и я спросил, что он думает об Эди. Он некоторое время помолчал, а потом осторожно начал:

– Ну, она не знает, как относиться к людям при первой встрече… – и тут же стал смеяться над тем, как фальшиво это прозвучало: – Да что я говорю? Сноб она. Настоящий сноб! В один из первых вечеров, когда я ее увидел, в «Артуре», я обратил внимание на ее огромные серьги – в форме месяца со звездами – и спросил, не одолжит ли она их Сьюзен на пару часов. Она тут же их сняла и протянула мне. И сказала: «Я Сьюзен их дарю. Только никогда больше не проси меня что-либо кому-либо одолжить», – Дэвид улыбнулся, вспоминая. – Она была клептоманкой наоборот. Не помню такого, чтобы она зашла к кому-нибудь и ничего не оставила в подарок.

Через несколько дней после нашего разговора с Дэвидом в квартире Эди на 63-й Восточной улице посреди ночи случился пожар из-за свечей, которые она постоянно жгла, и ее привезли в госпиталь Ленокс-Хилл с ожогами рук, ног и спины.

Я однажды видел, как Эди зажигает эти свечи, и, судя по тому, как она по ним с ума сходила, это действительно была опасная привычка. Я велел ей, чтобы перестала, но она, естественно, не послушала – всегда делала только то, что хотела.

***

Той осенью после работы на «Фабрике» мы обычно направлялись в «Иль Мио», потом в «Ондин» и заканчивали в «Артуре».

Пару месяцев в «Ондине» играла команда под названием The Druids. Джими Хендрикс – это было еще до того, как он стал Джими Хендриксом, тогда он еще был Джими Джеймсом, – сидел в зале со своей гитарой и спросил, можно ли присоединиться и сыграть с ними, а они согласились. У него были короткие волосы, и он очень красиво одевался – черные штаны и белые шелковые рубахи. Это было еще до того, как он поехал в Англию и вернулся оттуда с The Jimi Hendrix Experience, задолго до Монтерея, банданы, звенящей гитары и прочего. Но ногой он уже играл. Такой был приятный, разговорчивый. Однажды сказал мне, что он родом из Сиэтла, штат Вашингтон, и мне показалось, что он скучает по дому, когда он стал описывать, как там красиво, – вся эта вода, и воздух такой. Забавно, но я помню, какая песня звучала в «Ондине», пока мы разговаривали, – Wild Thing группы The Troggs, – мне довелось услышать, как Джими ее фантастически исполнил в 1967-м в «Филлмор ист», в своем наряде благородного пирата – зеленая бархатная рубашка и мушкетерская шляпа с розовым пером. В ту ночь, когда мы беседовали, он был в простом и элегантном черно-белом стиле и немного грустный.

***

Кажется, именно той осенью черные стали культивировать афростиль. Все перевернулось с ног на голову – раньше белые умники создавали СКБН и катались на Юг, а теперь возникли сообщества только для черных, собрания и демонстрации только для черных. Белым вдруг в делах черных места не оказалось – им велели сидеть дома с их чековыми книжками.

***

В ноябре в Нью-Йорк впервые приехали The Doors и отыграли в «Ондине». Только мы зашли, Джерард окинул взглядом Джима Моррисона в точно таких же, как у него, кожаных штанах и взбесился.

– Он мой прикид украл! – закричал он оскорбленно.

В общем, так и было – наверное, Джим его у Джерарда в «Трипе» подсмотрел.

Девчонки по Джиму Моррисону с ума сходили – всех очень быстро облетел слух о новой группе с очень симпатичным и сексуальным солистом. По словам Ронни Катрона – а он должен быть в курсе, потому что часто там ошивался, – The Doors оказались в «Ондине» благодаря знавшей их еще по Лос-Анджелесу девушке-диджею, Билли. (Она там же и с The Buffalo Springfield познакомилась, которые тоже приехали на гастроли, сразу после The Doors.

– На самом деле, – сказал мне Ронни, – один-единственный раз, когда я, наивный, захотел свести Лу [Рида] с девушкой, это была соседка Билли, Дана. И так ничего не получалось, – рассмеялся он, – а тут еще The Buffalo Springfield к ним завалились с визитом прямо во время свидания, так что Лу был просто в ярости и много чего наговорил про «калифорнийских уродов», ну и они от него тоже не в восторге остались…)

***

После того как в «Ондине» сыграли The Doors и The Buffalo Springfield, клуб из модного превратился больше в роковый и там стали зависать фанатки, красавицы вроде Девон, Хизер или Кэти Звездотрах.

Из наблюдений за ними можно было понять, что в сексуальном поведении появились новые стандарты. Девушки хотели встречаться только с теми парнями, которые не обращают на них внимания. Я видел, как многие девицы игнорировали красавчика Уоррена Битти только из-за того, что прекрасно знали, как он их хочет, и липли к тому, кто их не хотел, с кем было «непросто».

***

Как заходишь в «Ондин», направо гардероб, налево красный кожаный диван, потом бар, узкое пространство со столиками, а в задней комнате танцпол, в самом конце которого кабинка диджея. Джим Моррисон стал появляться в «Ондине» регулярно, и следующей весной The Doors еще не раз там сыграли. Джим проводил у стойки ночи напролет и пил «отвертку», пока не надирался в мясо, а девчонки подходили и дрочили ему. Однажды ночью Эрику и Ронни пришлось практически нести его к такси, чтобы отправить домой, в район Западных 40-х улиц.

Джим должен был стать звездой моего первого «эротического фильма» – он согласился привести девочку и трахнуть ее перед камерой, но, когда время пришло, так и не появился. Хотя он всегда был так мил со мной – впрочем, кажется, он со всеми был мил.

***

В ноябре мы с В.П.Н. отправились в Детройт, чтобы выступить на «свадьбе модов», устраиваемой супермаркетом на территории Мичиганского выставочного комплекса в рамках трехдневного фестиваля культуры «Карнаби-стрит», в котором также участвовали Дик Кларк, Гэри Льюис (его еще в армию не забрали) с The Playboys, Бобби Хебб, The Yardbirds, Джимми Клэнтон, Брайан Хайланд и Sam the Sham and the Pharaohs. Брачующиеся, Гэри и Рэнди (она – «безработная танцовщица», а он – «художник»), согласились пожениться на публике, а в качестве приза получить трехдневный медовый «месяц» в Нью-Йорке, с участием в кинопробах на «Фабрике». Их родители наблюдали за тем, как я в роли посаженого отца вел невесту, а Нико исполнила Here Comes the Bride. Шафером был диджей местной радиостанции. На невесте было белое мини-платье, а на женихе – клетчатый пиджак в стиле Карнаби-стрит, ковбойский ремень и широкий галстук. В качестве свадебного подарка мы преподнесли им надувной резиновый шоколадный батончик «Бэби-Рут».

В ходе церемонии я разрисовывал кетчупом бумажное платье на модели. В том же месяце я с Нико и компанией уже ездил в бруклинский «Абрахам и Страус», чтобы лично прорекламировать двухдолларовые бумажные платья из «белоснежной саржи с кейсилом-р», к которым прилагался набор красок «сделай-сам». Платье было на Нико, пока я рисовал на нем. Я так и не понял, почему бумажные платья не вошли в моду, – это было так современно, так логично. Наверное, их просто плохо продвигали – в смысле, в «Абрахам и Страус» их продавали в галантерее! Мне они так нравились, что я не смог не использовать хотя бы одно на свадьбе.

***

Когда наши друзья были в городе проездом (или даже собирались остаться на несколько месяцев), Джерарду с Полом удавалось всех обеспечить жильем. Они вдвоем работали за целое агентство недвижимости (а также службу по расселению и бюро по трудоустройству) – звонили кому-нибудь, чья квартира подходила каждому конкретному приехавшему, от Нижнего Ист-Сайда до Саттон-плейс.

Я уже говорил, что Мари и Уиллард Маасы были Джерарду вроде крестных – он даже свои бумаги и вещи у них дома хранил. Я куда-то уехал на День благодарения, но потом встретился со всеми остальными в «Артуре» – они были в Бруклине у Уилларда и Мари.

Блондин из Йеля по имени Джейсон, приехавший на выходные, наблюдал, как на танцполе среди размашистых танцевальных движений в бугалу-стиле Сьюзен Боттомли и Дэвид Кроланд, похожие на роботов, уставившись в пространство друг за другом, качали головами из стороны в сторону, чуть вращаясь в медленном ритме. Такие высокие и сексуальные – смотрелись просто здорово. Кто-то сказал, будто только что заявились The Dave Clark Five.

Позже той же ночью Джейсон и в «Одной десятой вечности» продолжал пялиться на Сьюзен Боттомли и Дэвида с не меньшей завистью, что и в «Артуре». Заметив, что я за ним наблюдаю, он сказал:

– Ну да, а что? Пара-то – глаз не оторвать.

Сьюзен была красавицей и умела носить короткие шмотки 60-х, оставаясь женственной. Правда, стоило ей открыть рот, она выглядела полной дурой, но это ее только красило. Как и многие тогда, она носила с собой несколько смен одежды – просто засовывала перед выходом пару платьев или юбок в сумочку, – и Джейсон заметил у нее в сумке черное диско-платье среди сережек и туши для ресниц.

У Сьюзен Боттомли был очень неожиданный для девушки голос. Все старались его сымитировать. Такой монотонный, но не как у Нико: у Сьюзен была средне-американская монотонность. Больше всего она походила на очень привлекательную и сексуальную корову.

Лу Рид и Джон Кейл тоже были тогда в «Одной десятой вечности» и позже отвезли нас в заведение на 30-й Восточной улице, 36, которое называлось, кажется, «Раз-два-три», потому что там было три танцпола на разных этажах: первый для натуралов, второй для геев, а третий для лесбиянок. Лу исчез где-то на втором, а мы с Джейсоном направились на третий.

– Видел я «теток» и раньше, но чтобы таких… – заметил Джейсон, оглядывая всех этих девиц в брюках-капри и открытых топах кричащих цветов, вроде кошмарного розового или бирюзового. Они танцевали все вместе под Hello Stranger Барбары Льюис и тесно прижимались друг к другу, загорелые блондинки с начесами.

– Вот это отлично! – сказал Джейсон. – Все – вылитая Энджи Дикинсон. Смешно – когда я последний раз был в Нью-Йорке, самым тупым развлечением было напиться с местными. А ведь и года не прошло.

***

Вскоре после нашего возвращения со свадьбы в Детройте Трумен Капоте устраивал свой знаменитый бал-маскарад в главном зале отеля «Плаза». Все журналы и газеты окрестили его «вечеринкой десятилетия» – а ведь не только десятилетие еще не кончилось, даже, обратите внимание, сама вечеринка не началась – и там были жуткие драмы из-за того, что кого-то пригласили, а кого-то нет.

Я знал Трумена Капоте. В 50-х, еще до моего увлечения поп-артом, я так хотел проиллюстрировать книжку его рассказов, что постоянно названивал ему, пока его мама не велела мне прекратить. Теперь уж и не помню, отчего мне так хотелось объединить свои рисунки с его рассказами. Понятно, они были замечательные, очень необычные – Трумен и сам человек необычный, – о чувствительных юношах и девушках с Юга, не ладящих с обществом и живущих в своих фантазиях. Я так и видел, как Трумен покачивает головой, заполняет страницы словами, объединяет их чудесным образом, чтобы передать настроение читающему. Его книга «Обыкновенное убийство», об убийстве семьи Клаттер в Канзасе, прошумела годом раньше (девять жителей того маленького канзасского поселения присутствовали на его вечеринке, исключая обоих убийц – их казнили весной 1965-го.)

***

Генри Гельдцалер был тоже приглашен на бал, и мы решили пойти вместе, хотя наши отношения в тот год заметно охладели. Генри по-прежнему интересовался преимущественно искусством, а я преимущественно поп-культурой – поп-всем. Да и личная жизнь Генри, как я уже говорил, изменилась, и мы уже не зависали на телефоне как прежде. А у меня была новая компания – я много общался с The Velvet Underground, да и Пол Моррисси заразил «Фабрику» новыми увлечениями. (А единственное, чем Пол, кажется, абсолютно не интересовался, было современное искусство. Вообще-то он его осмеивал. Ему нравились какие-нибудь пейзажи XIX века, которые он находил на барахолках и помойках поблизости, а потом его сосед, пожилой англичанин, их реставрировал. Пол любил старые вещи – картины, мебель, фотографии, скульптуру, книги и прочее – лишь бы не современное.)

К 1966-му Пол, как до него Джерард, организовывал много наших экскурсий по городу. Я был в ту пору достаточно пассивен. Куда вели, туда и шел, тем более что я везде хотел побывать. Ведь столько всего происходило. Я уже говорил, амфетамин был так популярен в Нью-Йорке 60-х, потому что из-за обилия событий необходимо было удваивать свое время – иначе слишком многое пропустишь. Абсолютно в любую минуту можно было пойти на ту или иную вечеринку. Удивительно, как мало тянет спать, когда есть чем заняться. («Помнишь, как мы никогда не ложились?» – спросил меня кто-то в 1969-м, уже ностальгируя по эре 1965–1967. И ведь действительно целая эра была – те два года.)

И это ускорение все почувствовали. В августе 1966-го Esquire провозгласил прощание с 1960-ми – как там писали, «пусть следующие четыре года будут отпуском». А в начале статьи была моя любимая постановочная фотография, где я в костюме Бэтмена, рядом Нико в костюме Робин, и подпись: «Энди Как-его-там». (Бэтмен был в тот год очень популярен благодаря римейку телесериала, который запустили в феврале, так что кэмп поставлялся в массы и все были в теме.) Текст написали Роберт Бентон и Дэвид Ньюман, авторы сценария фильма «Бонни и Клайд», который должен был выйти в 1967-м. (Много лет спустя я прочитал интервью с ними в Film Comment, где они говорили, что гангстерский мир 30-х и андеграунд 60-х были «странным явлением, подхваченным и популяризированным средствами массовой информации», а еще что они были потрясены, когда выяснилось, что реальная Бонни Паркер жутко мечтала о славе – посылала свои стихи в газеты и так далее. Ньюман сказал: «Важен был собственный стиль – Бонни и Клайд были как Эди Седжвик и прочие “суперзвезды” Энди Уорхола. О них много пишут, но никто не знает, почему – они просто выходят за рамки, этакие эстетические изгои».)

***

Так что, когда мы с Генри пошли на труменовский бал, близких отношений у нас уже не было. Поначалу охлаждение было медленным, постепенным, но в июне 1966-го прошла Венецианская биеннале и случилась настоящая трагедия. В то время мы еще много разговаривали по телефону – почти каждый день. В смысле, я говорил с ним за день до того, как он вылетел в Египет, и все было как обычно, ла-ла-ла, счастливого пути. А на другой день я читаю в New York Times, что его пригласили куратором на Венецианскую биеннале. Мне даже не сказал!

Поначалу я был ужасно обижен этой его скрытностью, и когда меня спрашивали, что рассказывал о выставке Генри, я говорил: «Какой Генри?» Потихоньку я это пережил: ему можно было простить то, что он не взял меня на биеннале (он выбрал Хелен Франкенталер, Элсворта Келли, Джулса Олицки и Роя Лихтенштейна), – это его дело, – но почему мне не сказать-то было? Мы с тех пор друг с другом стали намного сдержаннее, хоть и были весьма дружелюбны – вот в ноябре даже на маскарад Капоте пошли вместе.

Генри приехал забрать меня на «Фабрику», и все столпились, чтобы посмотреть на нас в смокингах – так мной гордились, что я приглашен. На Генри была маска с его собственным изображением, а на мне – большие темные очки и огромная коровья голова. Подолгу я ее не носил – очень уж неудобно. Черно-белое решение вечеринки было придумано Сесилом Битоном и очевидным образом повторяло сцену в Аскоте из «Моей прекрасной леди», которую он же оформлял.

Когда мы прибыли в «Плазу», я совсем разнервничался: никогда так много знаменитостей сразу не видел. Трумен дал швейцару смокинг напрокат, чтобы тот стоял на входе и проверял по списку фамилии гостей. Всех попросили одеться в ч/б, и первыми черно-белыми пришли Элис Рузвельт Лонгворт, Кэтрин Грэм (она была почетным гостем), муж Маргарет Трумэн Клифтон Дэниел, Джон Кеннет Гэлбрейт, Филип Рот, Дэвид Меррик, Билли Болдуин, Бейб Пейли, Филлис и Беннет Серф, Марелла Аньелли, Оскар де ла Рента, Дэвид О. Селзник, Норман Мейлер, Мэриан Мур, Генри Форд, Таллула Бэнкхед, Роуз Кеннеди, Ли Радзивилл, Джордж Плимптон, Адель Астер Дуглас, Глория Вандербилт Купер и, как сказала бы Сьюзи Никербокер, «в таком духе». Мимо меня прочесала Линда Берд Джонсон – она только получила работу в «Макколлс», и репортеры уже поженили их с Джорджем Хэмилтоном. А на танцполе Лорен Бэколл танцевала с Джеромом Роббинсом, а Миа Фэрроу Синатра – с Родди Макдауэллом, пока муж Мии, Фрэнк, разговаривал с Пэт Кеннеди Лоуфорд.

По-моему, там была самая густая концентрация знаменитостей в мировой истории. Мы с Генри стояли, глазели, и я сказал ему: «Никто здесь только мы». Он согласился.

Я думал, как же это странно: в один прекрасный момент тебя приглашают на вечеринку вечеринок, куда отчаянно хотят попасть люди со всего света, но это совсем не значит, что там ты не будешь чувствовать себя полным придурком! Мне было интересно, можно ли вообще достичь такого положения, чтобы никто и ничто не могло тебя смутить? Думал: «А президент Соединенных Штатов хоть иногда чувствует себя не в своей тарелке? А королева Англии? Или они всегда на высоте – везде и со всеми?» Я пытался держаться поближе к Сесилу Битону – хотя бы потому, что знал его достаточно, чтобы поздороваться.

Я решил постоять у стеночки, как девица, и услышал, как некая дама заметила:

– Он такой прекрасный танцор, – она смотрела на Ральфа Эллисона, чернокожего автора романа «Невидимка».

Вот приблизительно такой я запомнил вечеринку Трумена. Она бы отлично смотрелась на карикатурах в журнале Mad, какой-то совсем уж сюр – в смысле, стоит оглянуться, как в голове всплывают штук тридцать известных имен.

***

Что касается биеннале, мы с Генри на этот счет еще долгое время не могли объясниться. Однажды годы спустя он поделился со мной своим взглядом на случившееся:

– Когда меня попросили быть отборщиком, я очень быстро согласился и решил, кого позову, тогда же, интуитивно. Мне даже в голову не пришло сказать: слушай, Энди, я хочу стать новым куратором современного искусства в Метрополитен, и я лучше тебе следующие пятьдесят лет буду помогать, чем сейчас дискредитирую себя как сумасшедший поклонник поп-арта.

Во время этой биеннале босс Генри, Роберт Беверли Хейл, собирался увольняться, так что Генри приходилось быть аккуратнее с собственным имиджем. Он добавил, что, по его мнению, поп-арт был «чересчур полно представлен» на предыдущей биеннале в 1964-м:

– Тогда Кастелли все здорово устроил. У него, итальянца, полно связей с тамошней прессой и судьями. Согласись, включи я тебя в программу биеннале, ты бы захотел приехать с The Velvet Underground, фильмами, стробоскопами и прочим антуражем и полностью затмил бы других художников, а это просто несправедливо.

Да, подумал я, логично, но почему ему самому было мне это не сказать – почему я должен узнавать подобные вещи из New York Times?

– Действительно, людям поп-арт нравится, – продолжил он, – потому что это медийное мероприятие, оно очаровывает, это «действо», но, как историк искусства, я почувствовал, что должен защищать традиции высокого искусства. Меня и так уже отождествляли с поп-артом – помнишь тот разворот в Life, где я в бассейне на хеппенинге? Я просто не мог больше позволить себе такое…

Да, подумал я, правдоподобно, но все же зачем мне из газет-то об этом узнавать?

– И даже если рассуждать с позиций того, как бы выставка смотрелась, – все гнул свое Генри, – картины Хелен и Жюля такие неясные и туманные, а работы Элсворта Келли – контрастные и радикальные, и я понял, что в плане цвета, контура и структуры поверхности Лихтенштейн и Келли по разным концам, а Франкенталер и Олицки посередине образуют невероятную четверку. У тебя контуры не такие четкие, как у Келли, так что ты бы так не сочетался с ним, как Рой. Так что дело не только в том, что я такой кошмарно амбициозный карьерист, – выставка в итоге хорошая получилась. И, помнишь, Энди, ты же вообще-то «прекратил рисовать» к тому моменту.

– Да, конечно, – в конце концов сказал я. – В смысле, да, Генри, я все понимаю. Когда речь идет о бизнесе, не надо думать о друзьях, я сам так всегда считал. Но можно было до New York Times мне сообщить. Просто взять и сказать другу все прямо в лицо…

– Да, да, – признал он. – Ты прав. Я должен был собраться с духом и позвонить тебе. Но я не знал, что сказать. Было так легко просто промолчать, я ведь на следующий день из страны уезжал.

Ну, по крайней мере, подумал я, это очень в поп-стиле – выбрать самое простое.

***

Я был в курсе того, что происходит на арт-сцене, хоть и перестал ходить по галереям, как раньше. Дэвид Бурдон писал об искусстве для Voice, так что мы с ним не реже раза в неделю созванивались и сравнивали, кто что видел. Как-то он позвонил, чтобы рассказать, что Life предложил ему место, а он не знает, соглашаться или нет, – то есть будет ли его согласие означать, что он «продался ради престижа». Пока мы говорили, под окном ждал лимузин, чтобы отвезти меня на открытие выставки. Я велел сначала ехать к Дэвиду на Бруклин-Хайтс.

Стояла прекрасная ночь, так что мы прогулялись по Бруклинскому мосту; лимузин ехал за нами следом. Дэвид сразу признался, что ему неловко говорить об искусстве через прессу. Когда мы перешли на Манхэттен, я сказал ему: «Ты только подумай, сколько будешь зарабатывать. В смысле, это же Life. Не валяй дурака!» Огни Манхэттена горели все призывнее, пока мы подходили ближе и ближе, но тут нас остановил полицейский. Наверное, подозрительно это выглядело – «стрелка» наркодилеров или вроде того, а в лимузине засада.

Дэвид принял предложение Life.

***

К ноябрю «велветы» прекратили репетировать на «Фабрике» и съехали от Стэнли. Лу поселился на 10-й Восточной улице, Джон Кейл жил с Нико, только что расставшейся с Эриком, Стерлинг – со своей подружкой, а Морин – на Лонг-Айленде с родителями.

«Велветы» никогда не гастролировали. Чуть раньше в том же месяце выступали в Кливленде, но они как делали – отыграют в городе и вернутся в Нью-Йорк. Они все так же часто заходили на «Фабрику», просто чтобы провести время.

***

Однажды я делал принты «Джеки» и увидел, как Лу взял телефонную трубку и передал ее Серебряному Джорджу, который тут же представился: «Да, это Энди Уорхол».

Я был не против. Так все на «Фабрике» делали. К концу 1966-го я не отвечал на звонки так часто, как раньше, – слишком уж много звонили. (Думаю, я прекратил перезванивать где-то в середине 1966-го.) В любом случае, куда веселее было позволять другим отвечать за меня, и иногда я читал телефонные интервью с собой (предположительно), которых сам никогда не давал.

– Хотите, чтобы я описал себя? – говорил Серебряный Джордж. Он посмотрел на меня, мол, ты не возражаешь? Я спросил, кто там, он ответил: университетская газета, – и я кивнул, мол, продолжай.

– Ну, я ношу то же, что и все на «Фабрике», – сказал он, оглядывая меня. – Полосатая футболка – немножко коротковата, – поверх нее еще одна, так у нас принято… и Levi’s… и толстый ремень… – Он посмотрел на мои ноги: – Я наконец перестал носить эти уродские черные походные ботинки с ремешком – перешел на более изящные в битловском стиле, с молнией сбоку… – Он некоторое время слушал. – Ну, я бы сказал, я молодо выгляжу. У меня немножко женоподобный вид, и я, бывает, манерничаю… – Тут я выглянул из-за картины. Я думал, они хотят описание одежды, но все равно я был тогда на 99 процентов пассивен, так что позволил Серебряному Джорджу описывать меня и дальше – в любом случае, что бы он ни сказал, не будет хуже, чем описывали меня некоторые журналисты.

– Ну, у меня очень интересные руки, – говорил он, – очень экспрессивные. Люди утверждают, по ним сразу можно распознать талант. То они у меня не двигаются, то касаются одна другой, то я самого себя ими обнимаю. Я всегда знаю, чем мои руки заняты… Но первое, на что обращают внимание, – это моя кожа. Она прозрачная – прямо вены видно – и серая, хотя и розовая тоже… Телосложение? Ну, я плоский, поэтому, если набираю вес, он сразу на бедрах и животе откладывается. И у меня узкие плечи, и в груди я, кажется, такой же, как и в талии… – Серебряного Джорджа понесло. – Ноги очень худые, и щиколотки у меня совсем крохотные – я такого птичьего строения ниже бедер, узкий и к ступням еще сужаюсь… «По-птичьи», верно… И я двигаюсь очень тяжело, как машина. Я не гибкий – стараюсь мало двигаться, прямо как старая дама. Наверное, далеко я пройти не смогу – так, чисто от двери до такси, ну, что-то такое – и на моих новых ботинках высокие каблуки, так что я так по-женски хожу, на носочках, – но вообще я очень… крепкий… Понятно?

Кажется, интервью подошло к концу.

– Нет, ничего страшного, – ответил Серебряный Джордж университетской газете. – О, ну, сейчас мы много работаем, делаем множество проектов – вы «Девушек из “Челси”» видели? …Да, хорошо, вы нам пару копий интервью вышлете, когда оно выйдет?

Положив трубку, Серебряный Джордж сказал, что они были поражены, потому что слышали, что я никогда не разговариваю, а тут я им понарассказывал больше, чем кому-либо. Еще они добавили, что очень удивлены тем, как объективно я к себе отношусь.