Ночка началась весело, и, похоже, конца развлечениям не предвиделось. Судить об этом можно было хотя бы по тому, что следующий обозначенный Стрихнином маршрут по темному городу закончился у входа в казино с громким названием «ЗОЛОТО МИРА». Заведение размещалось внутри бывшего речного трамвайчика, пришвартованного у набережной в месте, пугающем своей пустынностью и безлюдностью: если бы не несколько десятков автомобилей, в основном дорогих иномарок, сгрудившихся на площадке под сверкающей неоновой вывеской, можно было подумать, что, поднявшись на борт этой «Марии Селесты», мы рискуем и там не обнаружить ни единой живой души.

— Пошли, попытаем счастья, — предложил Стрихнин, когда моя «копеечка» робко припарковалась под боком у сверкающего лаком джипа размером с небольшой автобус. Но я, кожей чувствуя, что меня опять затягивают в очередную авантюру, в ответ на этот призыв не сорвался с места, а только пробормотал, главным образом имея в виду события последних суток:

— Знаем мы твое счастье...

— Попросил бы без намеков на национальность, — обиделся Стрихнин. — Не хочешь идти — жди в машине.

Окинув взглядом окружающую нас асфальтовую пустыню, я прикинул, что этот вариант меня тоже не слишком греет, поежился и спросил:

— А чего мы там, собственно, не видали?

— Этот катран, — объяснил Стрихнин, — принадлежит одному очень серьезному авторитету. Вообще-то у него таких по городу — как грязи, но здесь его, так сказать, штаб-квартира. В смысле, он здесь квартирует, отсюда же и командует. Как из штаба. И знаешь, какая у него погоняла?

— Что? — не понял я.

— Погоняла — кликуха, — перевел он. — Короче, это Барин.

Подобное известие отнюдь не подняло мне настроения.

— Ясно, — сказал я, — сейчас мы к нему пойдем, скажем: то да се, некрасиво получилось, отдай-ка денежки. Да?

Стрихнин кивнул:

— Примерно. Ну, может, не так в лоб, но смысл ты уловил. Вся штука в том, что Барин, говорят, сам большой любитель пошлепать стирками. Он-то меня от стенки не отличит, а я его пару-тройку раз срисовал — кенты показывали во время игры. Мы люди простые, без всяких там фраерских понтов, нам, в общем-то, до фени, каким разрядом его в конечном счете отоварить: главное, алтушки свои назад получить. Знаешь, как грузина не пустили с бабой в баню? Он ее сажает в такси и говорит: «Нэ мытьем, так катаниэм!» Скумекал?

Я скумекал. И именно поэтому задал нелицеприятный вопрос:

— А меня ты в качестве кого с собой зовешь?

— Мало ли... — помялся Стрихнин. — Семафором будешь.

— Кем? — оторопел я.

— Кнокарем, — пояснил он и, увидев, что я все равно не понимаю, разъяснил: — Атасником. Стремщиком. Шухерщиком.

— Спасибо, очень лестное предложение, — язвительно поблагодарил я.

— Тебе ж сказали: не хочешь — жди в машине, — пожал он плечами.

Я задумался: хочу или не хочу? То есть, что хочу, ясно. Неясно, больше хочу или больше боюсь? Как всегда в таких случаях, схватка между скучной осторожностью и активной безрассудностью окончилась победой последней: не зря Артем любил говорить про меня, что я из тех, кто за компанию готов повеситься. Что же касается моей гражданской совести, то с ней я и вовсе быстро управился. Хотя не вызывало сомнений, что, вопреки официальному предупреждению следователя, я уже опять полным ходом собираю фактуру для нового материала, вернее, для продолжения старого, в данном конкретном случае попытка передать в распоряжение прокуратуры все вновь открывающиеся обстоятельства была явно обречена на провал. Вряд ли, подставь я сейчас вместо себя Альберта Хвана, Стрихнин с той же легкостью предложил бы ему поработать у него этой ночью семафором. Не говоря о кнокаре или стремщике.

Получив краткие инструкции (хлеблом не щелкать, давить косяка по сторонам, в случае шухера семафорить), я вслед за своим Вергилием отправился ко входу в филиал, так сказать, вельзевуловых владений. Вот сейчас разверзнутся врата, и с полным основанием можно будет проконстатировать, что, утратив правый путь во тьме долины, я очутился в сумрачном лесу. «Каков он был, о, как произнесу?!»

В общем, честно говоря, ничего особенного. Из ожидаемых деталей подтвердилась разве что сумрачность. В остальном интерьер больше походил на декорации к какому-нибудь оперному действу, которому покровительствовал богатый и безвкусный спонсор. Много тяжелых портьер, псевдоампирных золоченых канделябров, псевдоперсидских ковров. На фоне всего этого совсем уж чужеродным телом смотрелся полированный, перенасыщенный зеркалами бар. На высоких табуретах у стойки томились проститутки, все в черном, как грузинские вдовы. Две рулетки стояли посередине, вдоль стен играли в «блэк джек» (в дни моего босоногого детства эта игра была известна под более прозаичным названием — «очко»), а отдельно, за невысокой загородочкой, вокруг большого овального стола сидели игроки в покер. Бегло оглядевшись по сторонам, Стрихнин небрежной походочкой продефилировал по залу и остановился у рулетки. За полным неимением собственных планов я сделал то же самое.

Еще перед входом, который охраняли два добрых молодца, явно отобранные для этой работы по принципу максимального роста при минимальном интеллекте, Стрихнин сквозь зубы поинтересовался:

— Деньги какие-нибудь есть?

Порывшись в бумажнике, я покорно извлек несколько купюр довольно среднего достоинства, но он едва бросил на них презрительный взгляд:

— Я сказал — деньги!

Пришлось признать, что валютой я не богат. Зато сам Стрихнин нашарил по карманам тысячи полторы долларов — вероятно, все, что осталось от его недавнего богатства, — и тут же в кассе обменял их на жетоны. Чтобы и меня пустили внутрь, он милостиво сунул в мою ладонь горстку разноцветных кружков.

Публика вокруг рулетки собралась колоритная. Пара качков, уже заранее обреченно похожих на каторжан благодаря короткой стрижке и многочисленным цепям, мрачно метала фишки на игровое поле, как в топку паровоза. Зябко укутанная в цветастую шаль немолодая дама с бешено горящими глазами — от избытка то ли от азарта, то ли марафета — раз за разом упорно ставила на зеро. Целая компания в дым пьяных юнцов с такими же подружками то и дело пыталась красиво швырнуть на разлинованный стол вместо чипов пачку долларов, однако эти попытки неизменно вежливо, но твердо отвергались крупье, девицей со стеклянной улыбкой.

Мы нечувствительно вписались в этот коллектив: я поставил двести тысяч на «чет», Стрихнин триста на «красное», шарик остановился напротив номера 34, и мы оба выиграли. Следующий раунд он пропустил, а я, весьма воодушевленный, кинул сразу четыреста теперь уже на «нечет» — и проиграл. В моем активе еще оставалось тысяч триста, и я снова смело протянул руку, но в последний момент Стрихнин схватил меня за рукав.

— Не за то отец сына лупил, что играл, а за то, что отыгрывался, — наставительно проговорил он мне в ухо, увлекая за собой по направлению к «блэк джеку».

Заняв место у полукруглого стола, Стрихнин дождался, пока крупье, малоотличимая от предыдущей девица, включая аналогичную стеклянную улыбку, дойдет до него со своей деревянной коробочкой (сколько я помнил из литературных описаний, именуемой «сабо»), небрежно кинул несколько жетонов и получил в обмен карту. Это был король, четыре очка. Он попросил еще и получил десятку. Решительно ткнул указательным пальцем в карты, и крупье правильно поняла его: вытянула карту, перевернула ее, и перед нами легла пятерка. Девятнадцать очков! Отличные шансы на выигрыш. Но Стрихнин толкнул меня локтем в бок, подмигнул и спросил:

— Сходим за фартом, а?

Я не поверил своим ушам: просить еще на девятнадцати?! Но он уже подал знак крупье, и из прорези в «сабо» поползла карта. Сто лет, наверное, я не брал в руки колоды, но тут вдруг ощутил, как, вопреки всему, у меня отчетливо заколотилось сердце. Буквально все взгляды вокруг, даже игроков у соседних столов, были прикованы в этот момент к нам, вернее, к карте в руках крупье. Неторопливо, как в замедленной съемке, она перевернула ее и, легонько щелкнув, опустила на сукно.

Валет. Двадцать одно!

Восхищенно взглянув на Стрихнина, я с недоумением обнаружил, что он единственный, кто не смотрит на стол. Его прищуренные глаза напряженно шарили по залу, но, судя по их выражению, не находили искомого. Небрежно смахнув в карман выигранные фишки, он двинулся к покеристам. Я поплелся вслед за ним, но не успел сделать нескольких шагов, как чуть не стукнулся носом об его затылок. Стрихнин замер в стойке, словно спаниель, почуявший фазана.

— Четыре сбоку, наши есть, — пробормотал он мне через плечо.

— Который? — спросил я полушепотом.

— У стенки, с удавочкой.

При других обстоятельствах я бы не удержался, ахнул. Барин меньше всего был похож на бандита. Широкий лоб интеллектуала, одухотворенное лицо в обрамлении густых вьющихся бакенбард в сочетании с бордовой бабочкой поверх ослепительно белой манишки — во всем этом действительно чувствовалось что-то из прежнего времени, помещичье, барское. Испугавшись почему-то гораздо больше, чем если б он был весь в татуировках и со стальными фиксами, я робко поинтересовался:

— И чего мы будем с ним делать?

Стрихнин обернулся, приобнял меня за плечо и прошептал:

— Ты — ничего. Запомни, мы с тобой два баклана, я играю, ты лупаешь.

В этот момент из-за покерного стола встали сразу двое, и Стрихнин бормотнул, уже увлекая меня за собой:

— Тронулись. Бог не фраер, авось отдаст, что положено.

Освободившиеся места оказались на противоположном от Барина конце стола. Стрихнин размашисто плюхнулся на один стул, другой уверенно подтащил поближе, поставил чуть позади своего, шлепнул приглашающе ладонью по сиденью, показывая мне, куда сесть. Крупье, на этот раз уже не девица, а лысоватый мужчина в смокинге, вооруженный, впрочем, все той же стеклянной улыбкой, открыл было рот, чтобы возразить, но Стрихнин, одновременно по-купечески вываливая на сукно фишки из всех карманов, сурово пресек его недовольство:

— Спокуха, мы в доле.

Лично я последний раз сражался в покер в общаге где-то на курсе третьем-четвертом. От той поры остались в памяти две вещи: порядок комбинаций и сумма моего самого чудовищного проигрыша — три рубля сорок копеек. Уже через пару минут мне стало ясно, что комбинации не поменялись, чего нельзя было сказать о суммах. Первоначальный вход стоил сто тысяч. «Потолок» для одной ставки — десять миллионов.

Играли, что называется, с «открыткой», без джокеров. Лысый банкомет раздавал каждому по четыре карты, а еще одну открывал — она становилась общей для всех. Игроки, а их, не считая нас, осталось трое, вели себя удивительно чинно, не позволяя ни единого лишнего слова. Исключение составлял Стрихнин. Он к месту и не к месту сыпал дурацкими прибауточками вроде «если нету в картах масти, мы поедем в гости к Насте» или «деньги есть — Уфа гуляем, денег нет — Чишмы сидим», ерзал на месте, то и дело совал мне карты, якобы советуясь. Я видел, что партнеры, особенно Барин, смотрят на него с презрительным неодобрением.

В первом круге банкомет открыл короля треф. Толстенький господинчик с базедочными глазами, сидящий напротив нас, поставил на кон триста тысяч, следующий за ним по кругу бледный юноша с лицом Аполлона Бельведерского, слегка подпорченным сломанным носом, коротко бросил «пас». Барин уравнял, а Стрихнин, не дотронувшись до своих карт, набросил до пятисот тысяч втемную. Базедочный, раздумчиво покачав головой, добавил требуемые двести, зато Барин сразу повысил до миллиона. На этот раз Стрихнин соизволил посмотреть в карты и даже показать их мне: у него на руках не было даже пары, зато имелся бубновый король, с банкометским пару составивший. Он решительно уравнял бариновский миллион, базедочный от игры ушел. Сменили карты, но Стрихнин снова получил полную разномастицу, так и оставшись при двух королях. Барин тем временем поставил на кон еще миллион. В ответ на это Стрихнин театральным шепотом, так, чтоб слышали все, кому хочется, сообщил мне на ухо: «Рупь за сто — блефует», после чего уже вслух провозгласил: «Безумство храбрых — вот мудрость жизни!» — и открылся.

У Барина тоже оказались два короля, но с двумя десятками.

— Вы мне так совсем руки отобьете, — обиженно выкатив губу, прокомментировал это событие Стрихнин. Но в следующую секунду, расплачиваясь, разулыбался: — Первый ремиз — золото!

И игра пошла-поехала. Понять до конца, какую стратегию выбрал Стрихнин, я не мог. Похоже, главной его задачей было доказать противнику, что он — типичный фраер, баклан, фофан, короче, дурачок. Ему это, кажется, вполне удалось. Непонятным оставалось, как в глазах других понтировщиков подобное сочеталось с тем, что гора фишек перед ним непрерывно росла. Возможно, они списывали это на глупый фарт, фраерское счастье и ждали только, когда же это кончится. Во всяком случае на лице Барина было написано, что он-то точно ждет. На физиономии Стрихнина невозможно было прочесть ни черта, кроме жадного азарта, но я определенно знал, что ждет и он.

Несколько раз я по просьбе Стрихнина ходил в бар, приносил ему выпить и очередной раз убеждался, насколько в этом богоугодном заведении продумано все буквально до мелочей: хочешь воды или, к примеру, соку — плати четвертной, не меньше, зато крепкие напитки с легкой закуской — бесплатно. Стрихнин требовал себе исключительно виски с содовой или джин с сухим мартини. Я из понятных соображений (боялся, как бы он не переборщил, изображая фраера, и не надрался по-настоящему) уже во втором заходе попытался споловинить, но был с негодованием отправлен обратно. В один из таких походов мне помстилось, что я встретил знакомого: за дальним от центра столом резался в «блэк джек» человек, поразительно похожий на моего старого, я бы даже сказал, кровного друга кирпичномордого Катка. Впрочем, я тут же с легкостью подавил в себе желание подойти рассмотреть поближе. Во-первых, до сих пор ничего хорошего, кроме членовредительства, в результате наших встреч не рождалось, во-вторых, представлялось маловероятным, что человек из банды Рикошета заявится в казино, принадлежащее Барину, в-третьих, вряд ли в мои обязанности семафора и атасника входило сообщать своему боссу о таких мелочах. Поэтому, в-четвертых, я привел себя к логическому выводу, что все бандиты на одну рожу, и сосредоточился на приготовлении очередного коктейля для Стрихнина. А еще через минуту, вновь оказавшись у покерного стола, я и вовсе забыл о всяких глупостях. Судя по всему, те, кто чего-то ждал, дождались.

На кону возвышалась огромная гора фишек, что говорило о сильной карте у всех играющих. Я присел на свое место в тот момент, когда, выражаясь языком архаическим, в новой талии уже вовсю шла торговля между понтировщиками перед сменой карт. Базедочный господин, судорожно дергая кадыком, на моих глазах добавил пять миллионов, беломраморный Аполлон с отбитым носом побледнел, казалось, еще больше и уравнял. Барин с легчайшей улыбкой на тонких благородных губах поднял до десяти. Настала очередь Стрихнина. Медленно, смакуя, он раздвинул карты так, чтобы было видно мне.

Перед банкометом лежал открытый туз червей, а у Стрихнина на руках оказался червовый трельяж — король, дама, валет и какая-то ненужная посторонняя фоска вроде восьмерки пик или треф. Даже вместе с картой крупье это не составляло вообще никакой комбинации, зато таило в себе большие перспективы: после смены любая десятка образовывала в результате стрит, что уже само по себе очень неплохо, любая черва приносила колер, иначе масть, третье по старшинству сочетание, а десятка червей и вовсе создавала наисильнейшую из всех возможных комбинаций в игре без джокера — червовую флешь-рояль. Честно сказать, я бы все равно сильно задумался, но Стрихнин даже не помедлил, прежде чем уравнять десять миллионов.

Мне показалось, что у господина напротив произошло резкое обострение базедки — так он вылупил глаза. Но ему в конце концов удалось справиться с приступом и подвинуть к банку гору жетонов. У бледнолицего Аполлона проступили наконец на щеках два ярко-красных пятнышка, свидетельствующие о том, что и мраморные люди подвластны простым человеческим чувствам. В отличие от Стрихнина он с полминуты подумал — но тоже уравнял.

Начался обмен карт. Господин с базедкой объявил «серви» — остался со своими, что свидетельствовало о наличии у него готовой комбинации. Аполлон сменил одну, Барин — две. Стрихнин долго думал, хмурился, снова показывал карты мне, как будто у него был выбор, я с серьезным видом кивал, тыкал пальцем. В общем, оба выламывались как могли, но в конечном счете вроде бы пришли к единому мнению: попросили тоже одну. И начался второй круг.

Пучеглазый осторожно поставил два миллиона — явно с разведывательными целями. Ломоносый ответил тем же: то ли у него ни черта не было, то ли, наоборот, заманивал. Барин небрежно поднял прикуп, глянул на него вполглаза, собрал щепоткой фишек на пять миллионов, после чего так же небрежно кинул их в банк. Настал наш черед.

Купленная карта лежала на других рубашкой кверху, Стрихнин, взяв их все в левую ладонь, с почти отчетливым скрипом миллиметр за миллиметром принялся большим пальцем правой руки оттирать в сторону сначала короля... потом даму... валета... И наконец показался краешек того, что он искал.

Десятка.

Десятка червей.

Вместе с тузом банкомета — флешь-рояль.

У Стрихнина на лице появилось задумчиво-романтическое выражение.

— Я был рожден для жизни мирной, для деревенской тишины, — продекламировал он и сразу вслед за этим решительным жестом отправил в банк семь миллионов.

В какой-то момент мне показалось, что у господина визави глаза могут от перенапряжения лопнуть. Но он справился, удержал их в орбитах и даже уравнял нашу ставку. А.П.Бельведерский проявил стойкость и спасовал: понял, видно, что не туда попал, предпочел отделаться малой кровью. Барин скривил губы и кинул десять миллионов. Я поднял взгляд на Стрихнина и обалдел.

При виде повалившихся со всех сторон денег задумчивость и романтизм пропали, как сон. Как утренний туман. У него натурально тряслись губы. Горели глаза. Вообще все лицо ходило ходуном, демонстрируя полное отсутствие выдержки. Он судорожно добавил необходимые, чтобы уравнять Барина, три миллиона, потом вроде понес туда же еще два сверху, с полдороги вернул их назад, кинул дрожащей рукой один, потом все-таки добавил сразу три... Короче, демонстрировал кошмарную смесь жадности с неуверенностью.

Базедочный, показалось мне, сейчас зарыдает. Но он только зло швырнул карты и встал из-за стола. Мы с Барином остались один на один. Тот ухмыльнулся, выстроил из фишек аккуратную башенку еще на десять миллионов и коротенькими щелчками продвинул ее по сукну в банк.

Стрихнин утомленно прикрыл глаза. Тяжко вздохнул. Открыл глаза. В который раз раздвинул свои карты. Показал мне — я пожал плечами, мол, поступай как знаешь. Снова сдвинул их. Положил на стол. Вздохнул еще тяжелее. И тоже двинул десять миллионов — теперь уже Барину, чтобы подняться до нашего уровня, надо было поставить три.

Больше всего я опасался, что мы переиграем и противник нас разгадает. Но этого пока не случилось. Вместо того чтобы уравнять или двинуться дальше, Барин тоже отложил карты, потер задумчиво совершенно сухие руки и предложил:

— Может, поднимем потолочек?

Стрихнин выпучил глаза не хуже нашего недавнего визави и упер их в меня. Включившись в игру, я с категоричным видом отрицательно замотал башкой. Но он, будто махнув на меня рукой, больше даже, будто бы махнув рукой вообще на все, ответил, как в воду кинулся:

— Пошло!

— До пятидесяти? — уточнил Барин.

— Срослось! — кивнул Стрихнин.

Поскольку нужного количества жетонов не было под рукой даже у крупье, Барин нацарапал на листке из блокнота «50 млн.» и кинул его в банк. Словно потеряв совершенно голову, Стрихнин сделал то же. Высоко воздев брови, наш соперник повторил операцию. Стрихнин последовал его примеру. Уже раздраженно Барин швырнул новую бумажку. Стрихнин ответил.

Вскоре лично я потерял счет деньгам. Похоже, банк давно перевалил за полмиллиарда — больше ста тысяч долларов. Явно без былой уверенности Барин положил на кон очередную бумажку и, когда Стрихнин положил туда же свою, задумался. Результатов этих раздумий пришлось ждать недолго.

— Ну хватит, — произнес он с мягкой улыбкой. — Я все-таки здесь хозяин, невежливо обижать гостей. Уравниваю.

Одновременно его руки веером выкладывали на сукне карты: три туза. Вместе с тем, что у крупье, выходило четыре. Тузовое каре.

— Ну что вы, что вы! — еще любезней возразил Стрихнин, у которого как по мановению волшебной палочки вдруг перестали трястись щеки и гореть глаза. — Какие обиды, играть с вами — одно сплошное удовольствие!

С этими словами он аккуратненько, карточку к карточке, разложил на столе свою флешь-рояль.

В течение какого-то времени я боялся, что Барина хватит удар. Во всяком случае, в его лице разом проявились все лучшие черты наших ранее сошедших с дистанции соперников: он дико побледнел и страшно выкатил глаза. Ни от благородного барства, ни тем паче от интеллектуальности не осталось и следа: беднягу перекосило от злобы. Я уже прикидывал, каким путем лучше сделать отсюда ноги, когда услышал ангельский голос Стрихнина:

— Прикажете получить?

Барин встал, его маленько пошатывало. Полагаю, он был потрясен не столько суммой проигрыша, сколько самим фактом. Какой-то фрей публично обул его в собственном, так сказать, доме! Но в том мире, где они со Стрихнином проживали, карточные долги, насколько я был наслышан, в иерархии жизненных ценностей квартировали где-то у самой вершины.

— Иди принеси, — кинул он сквозь зубы банкомету и, когда тот скрылся за дверью расположенного рядом служебного помещения, перевел тяжелый взгляд на Стрихнина:

— Катала?

— Да нет, любитель, — с ясными глазами ответил тот.

— Ну вот что, любитель, чтоб я тебя больше здесь не видел, — произнес Барин таким тоном, что лично у меня мурашки двинулись по спине широким фронтом.

Стрихнин, однако, уже не смотрел в его сторону, его глаза с нежнейшим выражением были прикованы к лысому банкомету, выходящему из подсобки с большим свертком. Стрихнин даже руки протянул ему навстречу, но тут начали происходить события, которые заставили всех оторваться даже от денег.

На противоположном краю казино возник и стремительно разгорался скандал. Некто, вероятно, недовольный то ли проигрышем, то ли поведением крупье, орал что-то во весь голос. Но уже в следующее мгновение ему, как видно, показалось недостаточным выказывать возмущение посредством лишь голосовых связок и он, для пущей наглядности, резким движением опрокинул стол. По ковру во все стороны покатились фишки, послышался сочный звук первой оплеухи. В сумеречном освещении трудно было разглядеть подробности, но двух добрых молодцев, натасканно рванувших от входа в самую гущу событий, не увидеть было невозможно. Наверное, это должно было стать их звездным часом — за то и зарплату получают. Но не стало. Два давешних стриженых бандита выскочили наперерез так прытко, будто им в жизни нечего было терять, кроме своих цепей. В руках у них блеснули ножи, один из молодцев упал, другой успел сдать назад, но тут же получил удар по затылку и тоже оказался на полу. Над ним с короткой дубинкой в кулаке стоял Каток. Все-таки это был он.

Не вызывало сомнений, что происходит нечто хорошо спланированное. Я кинул взгляд на Барина и увидел, что он, похоже, того же мнения: неизвестно откуда в его руке появился пистолет. Но этой ночью ему уж как пошло не везти, так и продолжало: выстрелить он не успел. В дверях, столь легкомысленно оставленных без всякой охраны, появились один за другим сразу трое или четверо в масках и с автоматами. Первый же из них всадил короткую очередь Барину в живот — уже падая на пол, я увидел, как тот сгибается пополам на манер тряпичной куклы, потерявшей поддержку кукловода. Остальные принялись стрелять в потолок. Визжали женщины, от канделябров со звоном рикошетили пули, в разные стороны летели осколки хрусталя и лепнины.

Активно работая локтями и коленками, я, стараясь как можно меньше возвышаться над уровнем пола, галопом понесся к выходу. За спиной осталось уже две трети дистанции, когда где-то подо мной, наверное, в трюме судна, ужасно рвануло, и сразу пол вздыбился — слава Богу, в противоположную от дверей сторону, так что оставшийся до цели отрезок пути я проделал хоть и кувырком, зато очень быстро.

Трудно передать словами, что творилось на палубе. Еще мгновения назад чинная и расфуфыренная, а теперь совершенно потерявшая человеческий облик публика озверело прорывалась к сходням. В воздухе висели остервенелый вой и матерные вопли. Один за другим люди падали с хлипкого трапа в темную маслянистую воду, их крики о помощи тонули в грохоте выстрелов. Но самое страшное, похоже, еще только начиналось: двое или трое в черных масках, не обращая внимания на царившую кругом панику, деловито били стекла иллюминаторов, плескали из канистр внутрь казино. Отчетливо пахло бензином. Не надо было быть семи пядей, чтобы допереть, каким будет следующий акт. Прикинув на глаз расстояние до берега, я вскочил на поручни, что есть силы оттолкнулся и прыгнул. Нельзя сказать, что гранитная набережная с нежностью приняла меня в свои объятия — я со всего маху боком грохнулся на шершавые камни. Но все-таки это была твердь, и главное, твердь очень своевременная.

За моей спиной полыхнуло в полнеба, кругом сделалось светло как днем. Опять что-то рвануло в трюме, и, обернувшись, я увидел, как бывший речной трамвайчик накренился еще больше и начал медленно уходить под воду. Все это напоминало картину «Пожар в бардаке во время наводнения». На моих глазах одна из проституток, сорвав с себя черное платье и оставшись в чем мать родила, вспомнила, видать, комсомольскую юность и эффектно сиганула ласточкой. Другие посетители казино не так красиво, но тоже один за другим валились в реку. «ЗОЛОТО МИРА», нещадно чадя, уходило на дно. Если я правильно понимал смысл происходящего, Рикошет со товарищи сполна расплатился с Барином за смерть Ступы.

Оказываясь на берегу, игроки немедленно разбегались в разные стороны. Похоже, в свидетели поджога никто не рвался. Как, впрочем, в Общество спасения на водах и в добровольную пожарную дружину. Ожила, засветилась огнями, зарычала моторами автостоянка. Прибыв сюда одной из последних, моя «копеечка» стояла, по счастью, с самого краю. Скорым шагом направляясь к ней, я уже на ходу доставал из кармана ключи, как вдруг замер, внезапно пораженный стыдом и тревогой: где Стрихнин?

Черт побери, да ведь я потерял его из виду в ту самую секунду, как ворвавшиеся бандиты начали поливать из автоматов! Какая же я скотина, трусливая и эгоистичная! Повернув обратно, я бросился в сторону причала. Глаза напряженно искали моего напарника по сегодняшним приключениям в толпе темных фигур, мечущихся на фоне пожарища, но все безрезультатно. И вот, когда я уже совсем отчаялся, подозревая самое худшее, кто-то сзади крепко ухватил меня за рукав и знакомый голос с явным облегчением произнес:

— А ну быстро, сарынь на тачку!

Через полминуты мы уже мчались по набережной, прижимаясь к обочине, чтобы пропустить с ревом несущиеся нам навстречу пожарные машины. Видимых повреждений на Стрихнине не имелось, зато от него остро пахло бензином и гарью, лицо и роскошный костюм были кое-где испачканы сажей, а под рубашкой что-то оттопыривалось. Когда мы отъехали подальше от места происшествия, он сунул руку за пазуху, извлек оттуда для моего обозрения объемистый пакет и сообщил:

— Лысый, падла, хотел уйти с моим гальем. Пришлось его мокнуть.

Руль от испуга дернулся в моих руках, «копеечка» чуть не вылетела на тротуар.

— Да не в смысле — замочить, — успокоил меня Стрихнин, — а в прямом смысле.

Я потребовал объяснений, и он, поначалу продолжая путаться в дебрях семантики, объяснил:

— Я, понимаешь, пригрозил его окунуть... Ну, не в смысле ментам сдать, а в смысле — в речку... А он труханул — в смысле испугался. И тогда мы с ним махнулись не глядя: мне капуста — ему спасательный круг...

Поздравив его с удачей, я поинтересовался:

— Что теперь будешь делать?

— Куплю себе домик на берегу Средиземного моря, — ухмыльнулся он. — И буду там кайфовать, как Алексей Максимыч Пешков.

Стрихнин запустил руку в пакет, на ощупь вытащил оттуда горсть стодолларовых бумажек, швырнул ее мне на колени и сказал:

— Твоя доля. Только не вздумай отказываться, человек с деньгами — это звучит гордо!

Впереди показалась стоянка такси, на которой ожидали клиентов две или три машины, и Стрихнин махнул рукой:

— Тормози. В прямом смысле.

Прощание получилось коротким:

— Долгие проводы — лишние слезы, — объяснил он. — А нам лишнего не надо.

Мы коротко обнялись и разъехались. Я домой. А он, вероятно, прямым ходом на остров Капри.