Вечер давно накрыл город душным плотным одеялом, но величественный силуэт своего помощника я и в темноте увидел сразу. Он стоял возле машины, опираясь на костыли, и сурово вглядывался куда-то в даль.

Вылитый пират Сильвер.

Когда я подъехал, он бросил на меня быстрый высокомерный взгляд и тут же отвернулся, вновь уставившись в лишь ему ведомую точку. Все это могло означать одно: Прокопчик чувствует себя героем дня. Как настоящий подвижник, он не поддался пораженческим указаниям начальства бросить пост, а настоял на своем и теперь имеет право требовать к себе качественно иного отношения.

Я не стал его разочаровывать. Остановившись рядом, но на почтительном отдалении, поинтересовался:

― К-какие будут указания, шеф?

В ответ он оборотил ко мне пышущее негодованием лицо. Если не сказать лик. И произнес со сдержанным достоинством:

― Чем издеваться, приехал бы сюда побыстрее. Упустить можем.

― Там что, есть второй выход?

― Откуда мне з-знать, ― с неподдельной горечью сообщил Прокопчик. ― К-когда я без ноги и на костылях.

― Ну хорошо, ― смилостивился я, переходя на привычный деловой тон. ― Докладывай по порядку.

Прокопчик стал докладывать.

Он ждал у подъезда Мерина добрых часа два. И дождался. Едва стемнело, объект вышел из дому. Одет в светлые брюки и коричневый вельветовый пиджак. На ногах кроссовки. В руках теннисная сумка. Сел в свое «вольво» и двинул сюда, на Пресню. Остановившись неподалеку от того места, где сейчас базировались мы, почему-то довольно долго не покидал автомобиль. А потом...

Потом из «вольво» вылезла баба. С копной русых волос, в длинном серебристом платье, на высоких каблуках. С шалькой на плечах. И с серебряной дамской сумочкой под мышкой. Она прошла недалеко от Прокопчика, и он в свете неоновой рекламы успел в профиль рассмотреть ее белое лицо с отчетливо подведенными черными бровями, нарумяненными щеками и яркими от помады губами.

Поскольку Прокопчик мог поклясться, что никаких женщин Мерин по дороге не подсаживал, то был слегка обескуражен. Но потом сообразил подойти к меринову «вольво» и, стараясь не привлечь внимания посторонних, сквозь стекла быстро обследовал салон с помощью фонарика. Его самые смелые предположения подтвердились: на заднем сиденье валялись опустевшая теннисная сумка, небрежно брошенные пиджак и брюки, а на полу ― кроссовки.

Прокопчик сделал паузу на самом, как ему казалось, интересном месте и выжидательно на меня уставился. Но я пока не торопился брать инициативу на себя. Только спросил:

― И какие выводы?

― Т-твой Мерин ― и есть Д-дама Бланк! ― выпалил он на одном дыхании. И уже неостановимо зачастил: ― Мы теперь т-твердо знаем, что в смерти Ш-шахова заинтересован был «Ф-фарус», ― раз! Мерин работает в службе безопасности «Ф-фаруса» ― два! Он ходит в женской одежде и б-белом парике ― три! Какие еще нужны д-доказательства?!

Что-то тут все выходило слишком просто. Почесав затылок, я поинтересовался:

― А сейчас его куда понесло? Или просто пристрастился? Ходить в бабском, а?

― Ну, Стасик, от кого д-другого, но от тебя я такого не ожидал! ― возмущенно заблажил Прокопчик. -Включи мозги! Неужели не ясно: он опять п-пошел кого-то резать! И если мы...

― Стоп, стоп! ― остановил я его. ― Не горячись. Натуральная Дама Бланк шляется по городу в белой накидке с красным подбоем. Тот, кто хочет скосить под нее, должен надеть что-то такое же. А ты говоришь ― серебристое платье. Нестыковочка!

От клокотавших в нем сильных чувств Прокопчик утратил дар речи. Потому что никаких комментариев на мои выкладки не последовало. Он только таращил на меня круглые от возмущения моим махровым обскурантизмом глаза и молчал.

― Ладно, ― махнул я рукой, ― нечего сейчас спорить. И гадать тоже. Куда, говоришь, он пошел?

― Т-туда, ― снова чудесным образом обретший способность разговаривать Прокопчик махнул рукой, указывая на противоположную сторону переулка. -В-видишь вон тот бар?

Я вгляделся. В свете разноцветных лампочек, обильно облепивших фасад вокруг входной двери, можно было прочесть название: «Худой бегемот». На вывеске под ним и впрямь было нарисовано некое подобие истощенной, как после неурожайного года, коровы с огромной жалобно разинутой пастью.

― Вообще-то, если ты прав, ― в сомнении заметил я, ― то по правилам надо бы рекогносцировочку... А то сунемся, не зная броду.

― П-пока будем менжеваться, уйдет! ― твердости и решительности Прокопчика сегодня не было предела. ― П-пошли! Если что, я тебя как командира п-прикрою широкими плечами!

― Ладно, ― согласился я. ― Двинулись. Только ты лучше прикрой меня широкой спиной. А то, боюсь, моя физия может вызвать у Мерина изжогу. Раньше времени.

Первым, кого мы увидели, переступив порог «Худого бегомота», был полицейский. Здоровенный сержант, косая сажень в плечах, тельняшка в распахнутом вороте форменной тужурки. Он сидел у входа за конторкой, положив на нее огромные волосатые ручищи. У меня слегка отлегло ― все-таки, случись чего, какая-никакая помощь. Удивило, правда, что страж порядка при виде нас почему-то сперва широко раскрыл глаза, а потом посуровел лицом и подозрительно уставился на вновь прибывших. Даже с места приподнялся. Но в конце концов так ничего не сказал, хотя его неодобрительный взгляд неприятно щекотал между лопаток все время, пока я шел по коридору.

Фейс-контроль тут у них, однако! Чем, интересно, мы ему не потрафили? Я даже представить себе не мог, как быстро это узнаю...

Сверкающие стеклянные двери, из-за которых слышен был приглушенный джаз, распахнулись перед нами. Мы вошли в полутемный зал и остановились на пороге, давая глазам привыкнуть к царящей здесь полутьме.

Первым, надо отдать ему должное, привык Прокопчик.

― Да, вот так они и жили ― с-спали врозь, а дети были... ― растерянно глядя по сторонам, пробормотал он.

И тут я тоже прозрел, поняв наконец, куда мы попали. За круглыми столиками сидели парочки -сплошь мужского пола. там и сям мелькали также и женские платья, но чудесные метаморфозы Мерина уже приучили нас к тому, что внешний вид бывает обманчив.

Гей-клуб.

Прокопчик попятился, но я шепотом гаркнул ему в ухо:

― Отставить!

― Стасик, ― пролепетал он, почти не оборачиваясь, ― это не наша д-дискотека. Мы здесь совсем чужие... Мы тут, м-можно сказать, из-г-г-геи...

― Ни шагу назад! ― комиссарским голосом скомандовал я, подтверждая приказ тычком в спину. -Видишь свободный столик в углу? Там темно, как... ― Тут я запнулся, сообразив, что это как раз тот случай, когда привычная метафора может оказаться слишком натуралистичной. ― Давай туда, смелее. Главное, помни: умри, но не дай поцелуя без любви!

Едва мы уселись на место (причем я вполоборота, почти спиной к залу), как рядом с нами легким смерчем закрутился верткий официантишко. Ловко раскладывая салфетки, пепельницы и картонные кружки для стаканов, он успевал вести одновременно и маркетинг, и рекламную кампанию.

― Я вижу, вы у нас впервые, ― развязно трещал этот халдей, откровенно оценочно разглядывая нас влажно блестящими из темноты глазами. ― Вдвоем? Или хотите с кем-нибудь познакомиться? Если желаете, сейчас пришлю вам парочку... Просто пальчики оближете!

― Ничего лизать мы тут не б-будем! ― неожиданно визгливо взвился Прокопчик.

Официант испуганно попятился. После чего, пожав плечами, удалился выполнять наш заказ (два пива и соленые чипсы), а я попытался урезонить Прокопчика:

― Послушай, у тебя представления какие-то замшелые. Нынче век-то уже какой ― двадцать первый! Они точно такие же люди, только их при раздаче маленько хромосомами обнесли. Что ж им теперь, не жить? Пришли сюда культурно посидеть, а ты орешь, как базарная баба!

― Я не б-баба! ― возмутился он еще больше. -Я мужчина на грани нервного с-срыва!

― Все, ― твердо сказал я, решив, что пора и власть употребить. ― Или ты сейчас же успокоишься и начнешь работать, или пошел вон, без тебя справлюсь.

― Ладно, ― смирился он. ― Но за п-последствия отвечать будешь ты.

― Какие еще последствия? ― не понял я. ― В подоле, что ли, принесешь? Пока что-то большим успехом мы с тобой тут не пользуемся. Никто на нас не бросается.

― Не знаю, не знаю, ― процедил он, исподтишка подозрительно оглядываясь. ― Может, ты и не в ихнем в-вкусе, а лично я за свой задний п-проход грудью встану...

― Ну, с такой анатомией тебе вообще бояться нечего! ― пробормотал я. И чтобы не дать Прокопчику развить полемику, перешел к делу: ― Посмотри по залу: ты его видишь?

― В-вижу. Вон он, п-подлюга, за столиком у окна. С п-пацаном каким-то. Шампанское пьют, с-суки.

― Ты чего так яришься? ― поинтересовался я. -Что Мерин Дамой Бланк не оказался?

― Ну, это мы еще п-посмотрим, ― прищурив глаз, отозвался Прокопчик. ― Слишком много с-совпадений. Может, его п-потому и бросили на эту работенку, что ловко под б-бабу хлещется.

Я бы мог найти массу возражений этому тезису. Но чтобы лишний раз не выводить Прокопчика из хрупкого равновесия, ограничился тем, что дал научное разъяснение:

― Страсть к переодеванию в одежду противоположного пола называется транс-вес-тия. А люди, соответственно, транс-вес-титы.

Уж не знаю, услышал он меня или нет. А если услышал, то понял ли. Потому что без всякой связи с предыдущим заблажил, едва не перекрывая сиплый голос старины Армстронга:

― Ты смотри, смотри! Т-танцевать пошли!

Слегка повернув шею, я действительно увидел

грузновато танцующую блондинку в длинном серебряном платье, партнером которой был и впрямь совсем молоденький паренек с тонким гибким станом. Других подробностей на таком расстоянии мне рассмотреть не удалось, и я спросил, надеясь, что Прокопчик разглядел больше меня:

― Как думаешь, сколько лет пацаненку?

― На вид ― шестнадцать, не б-больше. Аркадий Гайдар в его годы п-полком командовал...

Пара двигалась в медленном темпе, плотно прижавшись друг к другу, причем Мерин томно положил партнеру голову на плечо, что-то жарко нашептывая.

― Интересно, чего он там ему в-втирает? ― поинтересовался Прокопчик. ― Вот бы п-послушать...

― Мне нельзя подходить, узнает, ― удрученно развел я руками. ― А ты бы мог. Иди пригласи вон того симпатичного дядьку, он один за столиком. Хочешь, я объявлю белый танец?

Возможно, тут уж Прокопчик точно бы меня укон-тропупил ― во всяком случае это страстное желание читалось у него в глазах. Но музыка закончилась, танцующие потянулись к своим столикам. А наши объекты даже не стали садиться. Расплатившись с официантом и на прощание ласково потрепав его по щеке, Мерин изящно подхватил свою сумочку и, вихляя бедрами, направился к выходу. Стройный мальчик последовал за ним.

Когда мы тоже выпорхнули из «Худого бегемота», «вольво» уже светилось всеми огнями и как раз трогалось с места. Я бегом добежал до своей машины, развернулся, на ходу подхватил нетерпеливо перебирающего костылями Прокопчика и достал-таки Мерина на выезде из переулка.

― П-поехали с орехами, ― пробормотал мой помощник, отдуваясь. ― Если отстанем ― ничего. Я помню, где его с-стойло.

Но вопреки ожиданиям Прокопчика Мерин с ходу двинул совсем в другом направлении. Он пересек Садовое и углубился в переулочки между Арбатом и Пречистенкой. Вскоре «вольво» остановилось у старого, дореволюционной постройки пятиэтажного жилого особняка. Парочка выпорхнула из машины и зашла в подъезд после того, как Мерин быстро нащелкал по кнопкам кодового замка.

― Черт!– досадливо сказал Прокопчик. ― Н-надо бы за ними!

― Давай, если ты Роза Кулешова, ― согласился я.

― Кто такая эта Роза? ― спросил он подозрительно.

― Была когда-то такая знаменитая ясновидящая. Угадывала скрытые слова и цифры.

― А... Я уж п-подумал ― т-тяжелоатлетка. Была когда-то такая ― Тамара Пресс. Ей дверь было вынести ― п-пара пустяков.

― Двери выносить не будем, ― сказал я. ― Будем смотреть на фасад, следить, в каком окне свет загорится. Вернее, это ты будешь следить. А я попробую открыть подъезд.

Я уже вылезал из машины, когда Прокопчик не без язвительности поинтересовался мне вслед:

― Так вы, т-товарищ, кто все-таки б-будете: Тамара Кулешова или Роза Пресс?

― У меня свои методы, ― ответил я с достоинством. ― И большой личный опыт.

Подойдя к двери, я наугад потыкал в кнопки домофона. И когда какой-то заспанный, неопределенного пола голос откликнулся, рявкнул в микрофон давно забытым рыком участкового:

― Полиция! Женщина, тут к вам в подъезд два бомжа зашли. Не хулиганят?

― Н-не знаю... ― отозвался голос, понемногу просыпаясь.

― Зайти проверить?

― Ага, проверьте! ― это уже совсем бодро, по-боевому.

― Открывайте подъезд, ― потребовал я, и замок тут же щелкнул.

Вприпрыжку на трех конечностях подоспел Прокопчик, и мы вошли внутрь. Ни одна лампочка здесь не горела, а тут еще мой ассистент обрадовал сообщением:

― П-пятый этаж. Адрес справа. А лифта н-нема.

Вздохнув, я зажег фонарик, и мы двинулись вверх

по грязной заплеванной лестнице. Лично я находил слабое утешение в том, что Мерин с подружкой (или подружка ― он сам?) проделал этот путь, метя ступеньки серебряным подолом. А бедный Прокопчик и вовсе ковыляет сзади на костылях, матерясь и тяжко отдуваясь.

Наконец мы достигли последнего этажа. Но справа на площадке оказались две двери: одна непосредственно рядом с лестницей, другая в торце. Я знаками и личным примером показал Прокопчику, что делать, и мы приникли к замочным скважинам обеих квартир.

Вскоре я стал различать за своей дверью какие-то звуки. А прислушавшись, идентифицировал их как веселый и мелодичный девичий смех. Меня взяли сомнения, что степень перевоплощения Мерина способна достичь подобных высот. Я оторвался от подслушивания и кивком поинтересовался у Прокопчика, как дела.

― Шепот. Р-робкое дыханье, ― широко раскрыв глаза, сообщил он одними губами.

― Точно? ― переспросил я, сам наклоняясь перепроверить.

Не хватало нам только вломиться в чужую мирную квартиру.

Из-за этой двери действительно почти никаких звуков не доносилось. Разве что легкое методичное поскрипывание. Или постанывание. Или и то и другое. Что в равной мере могло говорить о любовной игре или о не закрепленной на ветру форточке.

Но какое-то решение надо было принимать. И я извлек из кармана набор отмычек. Прокопчик деловито принял у меня фонарик, уставив его на ключевину, а я приступил к вскрытию.

Однако не тут-то было.

Показавшийся мне сперва чрезвычайно легким замок не поддавался. Достав лупу, я вгляделся и с удивлением обнаружил, что под личиной (то бишь личинкой) примитивного английского замочка скрывается конструкция гораздо более сложная.

Но сейчас не время было предаваться рефлексиям на эту тему. И приложив некоторое количество перемешанной с трудовым потом сноровки (нет таких крепостей!), я наконец справился. Замок открылся, и мы проникли в сие содомо-гоморрское пристанище, ожидая увидеть все что угодно.

И не увидели ничего.

Квартира оказалась очередной однокомнатной клетушкой. Дверь в кухню распахнута, в комнату плотно прикрыта. Но именно оттуда и раздавались те самые, так до сих пор и не поддающиеся идентификации любовно-форточные звуки.

Я притормозил, пытаясь еще раз просчитать возможные варианты вторжения не по адресу.

Прокопчик оказался куда решительней. Выхватив из кармана заранее приготовленную видеокамеру, он повесил ее на шею, одной рукой сорвал с объектива крышку, а другой, вооруженной костылем, как тараном, резко вдарил по двери.

И тут уж все сразу стало ясно.

Во всяком случае, нам. Но если совсем честно, для меня лично все прояснилось отнюдь не в первое мгновение. Потому что хоть возлюбленная пара и предстала перед нами в обнаженном виде (на Мерине, правда, имелся сбившийся на живот плоский девчачий лифчик, а также прикрывающие волосатые ноги черные ажурные чулки с подвязками), но любовной в привычном понимании слова их диспозицию назвать было сложно.

Мерин скрючившись лежал на старой бабушкиной кровати с металлическими шишечками, прикрученный за руки к прутьям спинки черным электрическим проводом. В то время как паренек, судя по белеющей в электрическом свете безволосой попке, совсем еще ребенок, стоял рядом с койкой, как показалось мне сначала, хоть и разгоряченный, но на вполне целомудренном расстоянии. Казалось это ровно до той поры, пока я не разглядел у него в руках короткий кожаный хлыст. А внизу живота у Мерина ― его же, хлыста, вполне достойно эрегированный фрейдистский прототип.

Была немая сцена. Да такая, что, боюсь, обрыдал-ся бы сам Николай Васильевич с его нестандартными фантазиями.

Из всех нас неутомимо двигался по комнате один лишь Прокопчик. Постукивая гипсом об пол, он то припадал на здоровое колено, то норовил взобраться на рассохшийся стул, самозабвенно стремясь с максимальной полнотой и с разных сторон запечатлеть композицию. И совсем неожиданно первым, что прервало затянувшееся молчаливое противостояние, стали безудержные рыдания. По-детски обиженно, всхлипывая и горько канюча, заливался слезами бессильно опустившийся на пол мальчик с хлыстом.

― П-плачь, хлопчик, п-плачь, ― сочувственно посоветовал ему Прокопчик, наезжая трансфокатором на его сморщенное, как у страдающего животом младенца, личико. ― Лучше п-плакать в д-детстве, чем в старости!

Я подошел и размотал связывающий Мерина с кроватной решеткой провод. Но руки ему освобождать не стал, а наоборот, покрепче скрутил их у него за спиной. Он сомнамбулически сел на кровати. И был настолько ошеломлен, что не предпринял никаких попыток сопротивляться. Челюсть отвисла у него еще больше, усугубив и так бросающееся в глаза сходство с лошадиной мордой. Косметика осыпалась кусками, и эта морда, раскрасневшаяся, сырая от любовного пота, консистенцией смахивала сейчас на подмокшую клюкву в сахаре.

По моему указанию Прокопчик не без брезгливости поднял мальчишку за плечи и усадил рядом с Мерином. Беднягу колотило. Он попытался было отодвинуться от своего недавнего партнера, но был тут же бдительным Прокопчиком возвернут обратно.

― Снимай так, чтоб видно было обоих, ― сказал я.

― Что... чего вы хотите? ― прорыдал паренек, стыдливо загораживая ладонями лицо.

― К-короткое интервью, ― пояснил Прокопчик, легонько ударяя его по рукам. ― И не верти г-грабками, а то тоже свяжем. Загораживай лучше, вон, срамное место. Правилами не возбраняется.

И тут наконец впервые подал голос Мерин. Глухо, как с перепою, пробурчал:

― Оставьте ребенка в покое. Он-то здесь при чем?

― А-а! ― со злым энтузиазмом немедленно взъярился Прокопчик. ― Л-любишь детей, да? Ну как же ― ц-цветы жизни! А этот какой-то особо... р-распустившийся!

― Не кричи, соседи раньше времени сбегутся, ― остановил я его и повернулся к парню: ― Как тебя звать-то?

― М-и-и-и-ша-а-а...

― Миша. А фамилия есть?

В ответ он только еще больше залился слезами. Но Прокопчик уже нагнулся за брошенными в угол худенькими джинсами, нашарил в них паспорт и продекламировал:

― П-перов Михаил Вадимович! Так.. год рождения... Четырнадцать лет п-пионеру-герою! Гайдар-то в его годы еще только взводом командовал!

И добавил с отеческой укоризной:

― Т-такой зеленый, а уже г-голубой!

Мерин отчетливо скрипнул своими лошадиными зубами. Но Прокопчик, охотно принявший на себя инициативу, прикрикнул на него:

― У тебя г-глисты, что ли? Сиди тихо, дыши п-порами!

А потом вкрадчиво поинтересовался у Миши:

― И сколько, ты говоришь, он тебе п-платит за сеанс?

Но поскольку Перов молчал, а вернее, еще пуще заходился в рыданиях, Прокопчик гаркнул и на него:

― Или скажешь, это у вас ч-чистая, ядрена вошь, любовь?

― Первая, ― поддакнул я и показал подбородком в сторону Мерина: ― А у этого, видать, последняя...

― Ну, сколько? ― напер еще больше Прокопчик.

Но поелику Миша продолжал молча всхлипывать,

пришлось вступить в разговор мне.

― Не хочешь говорить ― не надо, ― пожал я плечами. ― Скажи тогда одно: сначала вызвать полицию, а потом завуча, или наоборот?

― Сволочи! ― проскрежетал Мерин с ненавистью. ― Чего над парнем издеваетесь?

― Ну, ты-то у нас Ян Амос Каменский, сразу в-видно! Воспитатель п-подрастающего поколения, М-макаренко хренов! ― радостно почти пропел Прокопчик и снова грозно оборотился к малолетнему Перову: ― П-последний раз спрашиваю: сколько?

― Три... три... триста... ― услышали мы сквозь рыдания.

― Истязающее м-мало, ― горько прокомментировал Прокопчик. После чего критически осмотрел оставленные хлыстом на крупе Мерина полосы и заметил: ― В-впрочем, я и за меньшие б-бабки так его отделаю ― на ж-живодерне не примут!

― Это как-нибудь в другой раз, ― охолонул я своего помощника. ― А пока отведи мальчишку в ванную, пусть умоется, оденется и заодно подумает над своим поведением. Нам тут покамест надо о нашем, о девичьем, побалакать.

Мы остались одни.

― Хотим задать тебе пару вопросов, ― сказал я.

Мерин смотрел сквозь меня совершенно пустыми глазами, поэтому я на всякий случай поинтересовался:

― Тебя тоже пугать? Или и так все ясно?

― Задавайте свои вопросы... ― пробормотал он, равнодушно дернув плечами.

― Ага, зададим, ― кивнул я. ― Про все, что давно хотели узнать, но боялись спросить.

Но ни одного вопроса мне задать не удалось.

Все дальнейшее произошло как бы одновременно. Хотя, вероятно, события и развивались в определенной временной последовательности, делали они это столь стремительно, что человеческий глаз был не в состоянии разделить мелькающие перед ним кадры.

Прокопчик, оставивший малолетнего Перова в ванной приводить чувства в порядок, показался на пороге комнаты с широкой плотоядной улыбкой на лице, свидетельствующей о его нетерпеливом желании принять активное участие в допросе Мерина.

Где-то в глубине коридора раздался громовой треск и немедленно последовавший за ним грохот.

Все тот же Прокопчик все с той же ухмылкой обрел вдруг ускорение, совершенно невозможное для только что находившегося в полном покое тела и ринулся вперед, к противоположной стенке, словно мяч, получивший чудовищный пинок от невидимого футболиста.

Весь футболист еще оставался невидимым, хотя в дверном проеме вслед за улетающим Прокопчиком показалась нанесшая удар нога в высоком армейском ботинке так, примерно, сорок шестого размера.

Нога эта не успела опуститься на пол, а Прокопчик уже парил в воздухе, широко раскинув руки, как парашютист в затяжном прыжке. И что интересно, улыбка все еще сияла на его лице.

Мерин мог бы испытывать что-то, похожее на злорадство: в определенном смысле новые незваные гости точно так же обломали кайф нам, как только что мы ― ему. И тоже на самом интересном месте. Но особой радости на его морде не было заметно даже после того, как полет Прокопчика бесславно оборвался у чугунной батареи парового отопления с грохотом, усугубленным разлетевшимися в стороны костылями.

Комната мгновенно заполнилась людьми.

Вообще, происходящее больше всего характеризовалось именно этим определением. Мгновенно новые посетители, все сплошь в масках и камуфляжной форме, нацепили на Мерина давешнее серебристое платьице и поволокли его к выходу. Мгновенно обратали и меня: не успев оглянуться я тоже оказался в наручниках, грубо влекомый наружу. Столь же скоро и нелицеприятно поступили с беднягой Прокопчиком: краем глаза мне было видно, как и его выносит из квартиры парочка пятнистых амбалов.

Когда, дробно топоча, наша необычная кавалькада проносилась по темной лестнице, одна из дверей на площадку отворилась, мелькнуло подслеповатое лицо, и я услышал испуганный женский голос:

― Батюшки-святы! Говорили два бомжа, а с ними еще и бомжиха!

На улице перед подъездом нас ожидали два шикарных «воронка» в виде черных квадратных «гелендвагенов». При появлении нашей живописной группы их двери гостеприимно распахнулись, готовые принять нас в свое темное и ничего хорошего не сулящее нутро. Но, видать, Всевышний находился сегодня в игривом настроении, потому что третий раз подряд за последние полчаса крутанул рулетку в обратную сторону: разбрызгивая свет из мигалок, слепя фарами и дико завывая, в конце переулка показались сразу две патрульные машины.

Надо отдать им должное: наши бравые похитители продемонстрировали профессионализм, восприняв поворот судьбы без паники. Не проронив ни слова, они просто синхронно выпустили меня из рук, а один из них ударил кованым ботинком по моей левой лодыжке, да так ловко, что я колодой повалился на асфальт. Одновременно с этим ребятки бестрепетно выхватили из-за спины короткие автоматы, которые тут же принялись плеваться огнем в подъезжающих полицейских.

Во время следующей сцены я лежал на тротуаре, в буквальном смысле не чуя ног, со скованными за спиной руками, осыпаемый раскаленными гильзами. Сами понимаете, из такой позиции много не разглядишь. Но зрелище было настолько любопытным, а страх попасть под перекрестный огонь таким большим, что я сумел отчаянным усилием пару раз перекатиться и прижался к дому.

Не думаю, что там было намного безопасней. Но обзор улучшился. Тем более, что посмотреть было на что.

В патрульных машинах как будто тоже оказались готовы к такому развитию событий. Высыпав наружу и укрываясь за капотами и багажниками, полицейские открыли ответный огонь. Из уютного кресла в кинотеатре все это смотрелось бы весьма увлекательно, полностью отвечая требованиям гангстерского жанра. Но я был не в кинотеатре, а прямо посреди этого дивного Чикаго ― пули свистели надо мной, вышибая из стены куски колкой штукатурки.

Камуфляжный здоровяк рядом со мной ойкнул, схватился за живот и опустился на колено. Другой выронил автомат и ткнулся головой в колесо джипа. Одна из полицейских машин, громко фыркнув, как недовольная кошка, пульнула вверх языком пламени из бензобака. И тогда, перекрывая грохот стрельбы, кто-то из камуфляжных, видно старший, заорал, отдавая вполне в данном случае уместную, но какую-то не совсем военную команду:

― Атанда! Ноги делаем! Всех в тачку!

Пятнистые подхватили раненых, потом я увидел, как, взмахнув серебряным крылом, в «гелендваген» полетел все еще скрученный собственной проволокой Мерин.

А потом я увидел Прокопчика. Во всей красе.

Наши похитители то ли забыли, то ли поленились сковать хромого, да еще находящегося в бессознательном состоянии инвалида. И он им показал, что такое жажда жизни. Как только пришел в себя.

Нет, мой помощник не стал вступать в неравную схватку с превосходящим силами противником. Он разумно предпочел ретироваться ― в сторону, противоположную полю битвы. И скажу вам, даже несмотря на всю безнадежность моего собственного положения, я следил за этим забегом как завороженный.

Подобно лермонтовскому Гаруну, Прокопчик бежал быстрее лани. Быстрей, чем заяц от орла. Хотя, не в пример струсившему горцу, бежать ему приходилось в гипсе. Этот чертов гипс разваливался прямо на глазах у изумленных наблюдателей, разлетаясь комьями, как снег из-под копыт несущегося во весь опор скакуна. И беглец не сбавлял скорости.

Да, Прокопчик делал все, что мог. Но силы были не равны. Один из «гелендвагенов» с еще распахнутыми дверями, размахивая ими на ходу, как огромными черными крыльями, двинулся в погоню, с ревом набирая ход. Почти в то же мгновение и меня сграбастали в охапку мощные пятнистые руки, волоча ко второй машине.

Непонятно зачем, на голом инстинкте, я также начал вырываться в надежде хоть одним глазком засвидетельствовать последние секунды жизни моего друга и напарника. И тут снова, как уже не раз случалось за этот, будь он трижды неладен, вечер, события замелькали на пределе возможностей человеческого восприятия.

Прокопчик летит в ошметках гипса.

Черный ворон «гелендваген» кружит прямо над ним.

Откуда-то из подворотни с жутким грохотом, в облаке едкого чада выруливает мотоцикл с закованным в кожу седоком.

Меня запихивают в машину, я отчаянно упираюсь, до хруста выворачивая шею, ― мне позарез нужно видеть, что происходит там, впереди. И я вижу.

Мотоциклист ровняется с Прокопчиком. Он делает ему знаки, предлагая запрыгнуть на заднее седло.

В последнем припадке отчаяния я зубами вцепляюсь в держащую меня мертвой хваткой руку. И буквально на мгновение она ослабевает. Я все еще могу наблюдать за происходящим.

«Гелендваген» горой нависает над мотоциклистом, а Прокопчик все никак не может изловчиться вскочить ему за спину.

Меня бьют по голове прикладом автомата.

Время останавливается.