Кто-то из мудрых заметил: с годами все легче вспоминать и все труднее помнить. То-то старички так падки на сочинение мемуаров. Но что касаемо меня, то я до этого еще не дозрел. Во-первых, на оперативную, как теперь говорят, память пока не жалуюсь.

А во-вторых, мои воспоминания о конкретно Вальке Панасюке оказались довольно скудными, и все связанное с ним выглядело сегодня размытым и нечетким, как в студенческой курилке.

Валька у нас в классе был не то чтобы отверженным, но и дружить с ним почему-то никто не хотел. Теперь я думаю, это как-то было связано с его фамилией, а вернее, с кличкой, от этой фамилии производимой, ― совершенно, замечу, несправедливо. Но в отрочестве нам, его жестоким сверстникам, хватало, должно быть, одного созвучия. А тут еще не менее жестокая природа зачем-то наградила Вальку копной волос цвета детского огорчения. В общем, прозвище прилипло к Панасюку прочно. А сам он вдобавок сделал все возможное, чтобы его закрепить: всякий раз, услышав «Понос», лез в драку. Помнится, пару-тройку раз я даже отгонял от него обидчиков: эта несправедливость ясна была мне уже тогда. Но и это нас не сблизило: он даже ни разу не поблагодарил меня за помощь, просто разворачивался и уходил. Собственно, и я не навязывался ― уж больно смурной у него был всегда вид.

Допускаю, что и эти подробности не засели бы в памяти, если б не два обстоятельства. Первое -удивительная Валькина способность двигать кончиком носа. Это в наших глазах не слишком компенсировало его постоянную угрюмость. Но зато способствовало личной популярности: бывало, даже из старших классов приходили посмотреть на этот аттракцион. Панасюк в просьбе изобразить почти не отказывал, но и демонстрировал свои необычные способности без особого энтузиазма, будто урок выполнял.

Вторым запомнившимся в связи с Валькой обстоятельством была зверская драка, приключившаяся сразу после конца учебного года во дворе школы. Если не ошибаюсь, мы тогда переходили в восьмой класс. Там не драка даже была, а избиение. Сам я при этом не присутствовал, ребята рассказывали. Тот пацан, года на два помладше нас, начал первый ― обозвал Панасюка Поносом. Но то, что Вальку от него смогли оторвать только два здоровенных десятиклассника, ― тоже факт. Как и то, что пацану наложили с десяток швов на лицо и голову. Вот после этого Панасюк вообще пропал из виду: осенью в класс не вернулся. То ли перевелся в другую школу, то ли вовсе переехал, потому что даже во дворе я его больше не встречал.

Так что в обозримых воспоминаниях ничего украшающего Вальку я не отрыл. Но в настоящем мне предстояло иметь дело с несколько иным персонажем. Об этом наглядно свидетельствовало то, что он теперь носит фамилию Воробьев-Приветов, но сам, как пароль «свой-чужой», может легко назвать себя Поносом. Передо мной сидел человек, безусловно достигший социальных и финансовых вершин. А такие подвижки бесследно для мировоззрения обычно не проходят.

Дело было за малым: выяснить, чего же такого новоявленному олигарху нужно от меня, смертного, что он не поленился явиться ко мне среди ночи завернутым в свою маскировочную штору. К этому моменту я уже окончательно избавился от остатков сна и был готов к труду, а если понадобится, то и обороне.

Итак, Панасюк-Приветов спросил меня: я придуриваюсь или правда не знаю, какой фортель выкинула Нинель? Эта девчушка даже за очень короткий период нашего знакомства успела выкинуть целую кучу фортелей, включая самый, в буквальном смысле, последний. Поэтому я лишь неопределенно пожал плечами.

― Жаль, очень жаль, ― отреагировал он, но по выражению лица не было похоже, что это ему и впрямь столь огорчительно. При этом кончик его носа подозрительно ощупывал меня на расстоянии, но ничего криминального пока не обнаружил, потому что последовал новый уточняющий вопрос-утверждение: ― И про жесткие диски ты, стало быть, ничего не знаешь?

― Нет, ― совершенно честно ответил я. ― От тебя первый раз слышу.

― А как же тогда ты влез в эту историю?

И я, решив, что уж тут-то мне скрывать нечего, опять же честно рассказал про Люсик, заказавшую мне расследование. При этом я рассудил, что если моя патологическая правдивость не коснется всех последовавших событий, Панасюка не убудет.

― Жаль, жаль, ― задумчиво повторил он.

Но по лицу можно было предположить, что мысли его бродят сейчас где-то далеко отсюда. Мне показалось, что Валька о чем-то лихорадочно размышляет.

Наконец он принял какое-то важное решение, потому что уверенно сказал:

― Ну, раз ты ничего не знаешь, тогда я сам все тебе расскажу.

― Стоп, стоп! ― воспротивился я. ― А может, не надо? Как говорится, меньше знаешь, крепче...

Но Панасюк перебил меня, твердо заявив:

― Надо, Стасик, надо! Я ведь не байки тебе травить собираюсь, а серьезную работу предлагаю. И гонорар за нее, между прочим, серьезный. Нет, не гонорар даже ― это после, по результатам. Аванс сто тысяч баксов тебя устроит?

Оказывается, я прожил удивительно скучную жизнь. Скучную и неполноценную. Потому что никто до сих пор мне таких авансов не предлагал. Да что авансов ― даже и под расчет бедному Северину подобные суммы не снились. Было как-то однажды, предлагали половину. Но вскоре выяснилось, что и эти пятьдесят штук зеленых никто отдавать не планировал, а просто использовали их как морковку. Морковку, которую вешают перед мордой осла, дабы было ему за чем стремиться. Когда на самом деле требуется лишь тащить за собой груженую тележку.

Что я мог ответить на вопрос нежданного ночного визитера, оказавшегося еще и работодателем? Ничего. Но уже само мое молчание было достаточно красноречивым. И Воробьев по бабушке, Приветов по дедушке, уже по-хозяйски уперев руки в край моего стола, начальственно выкатил вперед нижнюю губу, склонился надо мной и, понизив голос, произнес совсем новым, жестким и властным тоном:

― Ну, раз устроит, тогда слушай внимательно, потому что записывать я ничего не дам... Да, и сразу хочу сказать, пока не забыл. Ты теперь работаешь на меня, так что ни Панасюком, ни тем более Поносом на людях меня не называть. Да и не на людях тоже.

Он стоял совсем близко от меня. С такого расстояния я мог рассмотреть, что у самых корней его редких теперь волос пробивается былая рыжина. Как ни старался нынешний олигарх Воробьев-Приветов заретушировать прошлое, из-под его благородной, но искусственной седины нагло лез Валька Панасюк по кличке Понос.

Или что-то в моем взгляде мелькнуло. Или бывший кореш и сам почувствовал, что перегнул маленько палку. Но только он резво вышел из образа. Сказал, амикошонски подмигнув:

― Кстати, не имею дурной привычки приходить в гости с пустыми руками. Давай-ка для начала, что ли, по двадцать граммулек, а?

С этими словами он откуда-то из глубин своей хламиды извлек и водрузил передо мной на стол пузатую бутылку с зеленой жидкостью. Внутри я с некоторым изумлением разглядел медленно колышущее веточками растение.

― Стаканами-то хоть твой офис укомплектован? -поинтересовался Валька, уверенными движениями срывая с бутылки пробку. ― А то сей напиток богов из горлышка как-то неудобняк. Лучшие люди от него тащились, ноблес оближ, понимаешь! Да и куст этот чертов в глотку лезет, глотать мешает...

Из последнего замечания я сделал вывод, что сам-то Понос все же имеет негативный опыт употребления напитка богов из горла. Поэтому решил поверить ему на слово и достал из нижнего ящика пару фужеров. Валька щедро наполнил их до половины и сразу резво схватил свою порцию, воздев вверх:

― Ну, за встречу!

Но замер со стаканом в руке, увидев, что я не тороплюсь вслед за ним.

― Ты чего тормозишь? Это ж абсент, тут думать не надо, он сам за тебя думает! Давай, дрогнули!

Но я все еще, по точному Валькиному выражению, тормозил.

― Что это там за дрянь внутри? ― с опаской ткнул я пальцем в бутылку. Абсент до сих пор мне не доводилось не только пить, но даже в руках держать. А первый круг ассоциаций услужливо преподнес всего одну деталь: Ван Гог, опившись абсента, отрезал себе ухо.

― А, это полынь! ― небрежно махнул рукой Понос, взглянув на меня сквозь бутылку. ― Травка такая, сам знаешь, везде растет! А что в ней наркотик какой-то ― это больше разговоров! Поверь, по себе знаю. Чтоб на абсент нормально подсесть, цистерну выпить надо!

С этими словами он снова поднес фужер ко рту, быстро-быстро повел над ним жалом-носом и длинно высосал свою порцию, смачно чмокнув губами напоследок. Должно быть, моя воля была все еще изрядно придавлена давешними производимыми над моим организмом бесчеловечными медицинскими опытами. Ничем иным не могу объяснить почти сомнамбулического автоматизма, с которым я последовал его примеру. Жидкость оказалась не такой уж неприятной на вкус, терпкой и здорово крепкой. У меня перехватило дыхание, а Валька уже снова тянул руку к бутылке.

― Еще?

На моих глазах выступили слезы, в пищеводе разгоралась маленькая домна. Я только смог отрицательно помотать головой, жестами показывая, что надо бы погодить.

― Тогда перекурим пока? ― готовно согласился Понос, вытаскивая из-под своего необъятного, как у заправского фокусника, покрывала небольшой кальян. ― Можешь считать, трубка мира! Не возражаешь?

Я еще и сообразить не успел, возражаю ― не возражаю, а гость мой деловито мастырил у себя на коленях курительные принадлежности: соединял шланги, прилаживал к ним элегантный костяной мундштук, откуда-то прямо из рукава сыпал в чашку уголек. Уже не интересуясь больше моим на сей счет мнением, в стеклянную колбу вместо воды он вылил оставшийся абсент. А из другого рукава таким же чудесным образом явился на свет маленький замшевый кисет.

― Тут у меня такой табачок, ― бормотал себе под нос Валька, щедро насыпая в положенное место подозрительную на вид смесь. ― И травка, и соломка, и грибочки! Закачаешься!

То ли не до конца выветрившиеся барбитураты покойного товарища подполковника действующего резерва радостно приняли нового собрата в свои объятия, то ли абсент самостоятельно начинал свое сакральное воздействие на мой ослабленный разум.

Но я как завороженный следил за Валькиными руками, лишь слегка удивляясь собственной необычной покладистости, не сказать ― беспечности. И даже наоборот, испытывая приятное предвкушение: а чего, собственно, не закачаться? После всех-то выпавших за последние деньки на мою долю мытарств ― грех ли, Господи, чуток расслабиться?

А Понос уверенными движениями заканчивал приготавливать кальян: чиркнула и жирно зашипела спичка, дружно и радостно занялись уголья. Смешно надувая и втягивая щеки, Валька поддал им жару, абсент в колбе довольно закурлыкал, пропуская через себя дым. Понос несколько раз глубоко затянулся и передал мундштук в мои нетерпеливые ладони. В голове с каждым вдохом яснело, на душе становилось тепло и спокойно. Булькал уютно кальян, стелился по комнате дым, и рассказ моего нового-старого друга так же неспешно рокотал у меня в ушах, изящными слоями, как дым, укладывался в моей готовой все вместить голове.

Сейчас не поручусь, что слои эти, когда наутро мне понадобилось их оттуда извлечь, сохранили первоначальные очертания. Да и то сказать, повечеряли мы с наперсником моей юности так, что многое из случившегося к утру я припоминал с большими сомнениями: было оно на самом деле или привиделось под влиянием полынных и еще неизвестно каких намешанных в Валькином табачке ингредиентов.

Перескажу, что помню. Вернее, как я это восстановил на более или менее свежую голову, когда вернулась, говоря языком психиатров, фаза критики. Если опустить всякие ненужные отступления, мой новый клиент в свой срок, как и положено нуворишу, задумался, куда девать лишние денежки. Одни покупают яхты и подводные лодки, другие футбольные клубы, самые рефлексирующие кидаются в благотворительность. А наш основал лечебницу. Да-да, именно так он и выразился, пояснив специально для меня, дурака: двигала им в тот момент непреодолимая потребность помогать всем страждущим.

Впрочем, из дальнейших комментариев стало понятно, что созданное новоявленным доктором Гаазом медучреждение ориентировано было на помощь не всем страдальцам вообще. А лишь тем конкретным, кто терзался болезнями, составляющими предмет изучения науки под названием сексопатология.

В этом месте, услышав знакомое слово, я, насколько позволяли абсент с табачком, оживился и небрежно уточнил: дескать, как же, парафилии, знаем. Тут Воробьев-Гааз глянул на меня не только с удивлением, но и некоторым даже уважением, чем вызвал дополнительный прилив моей любви к нему, а к себе -понятной гордости. Он уточнил: парафилия это от греческого «пара», означающего «рядом», и «фи-лия» ― «любовь», «предпочтение», словом, другая любовь. Еще, пояснил Валька, иногда употребляют мудреное выражение «сексуальные девиации» -отклонения. Но чего уж там, русский язык богат, позволяет называть вещи своими именами: половые извращения ― тут тебе сразу и диагноз, и приговор!

Ну да, согласился я, со всякими чикатилами по-другому нельзя. Но мой свежей выпечки работодатель почему-то тона не поддержал. Наоборот, нахмурился, попросил словами просто так не бросаться, и фамилиями тоже. Чикатило, говорит, действительно очень яркий пример и наша неутихающая боль. Был он тяжело больной человек, которому просто никто вовремя не помог, в результате и сам погиб, и сколько людей загубил... А сегодня Андрей Романович как раз был бы пациентом для Валькиной клиники, и его бы там вылечили. Обычно-то как? Таких больных или расстреливали, или в психушках закалывали. Да и сейчас закалывают... А мы вот лечим ― и успешно, гордо заявил Понос.

Кто это «мы»? ― заинтересовался я. Что-то не помнилось, чтобы «Фарус» еще и медициной занимался. Но Воробьев-Приветов объяснил: «мы» ― это, например, лично он в качестве главного спонсора. А лечат, само собой, врачи. Выдающиеся, между прочим, специалисты, можно даже сказать ― крупные ученые. Разработали совершенно оригинальную, не имеющую аналогов нигде в мире методику... И лицо у Панасюка, когда он все это произносил, было торжественно-умильное, как у родителя, хвастающегося успехами позднего дитяти.

Не имеющие аналогов методики обычно вызывают у меня здоровые сомнения, а уж способные излечивать маньяков типа Чикатило ― тем более. Но понятно было даже под парами абсента, что места для иронии, даже намека на нее, здесь не предусмотрено.

А Понос, входя в просветительский раж, с жаром описывал достоинства нового метода. Сам по себе способ оказался специалистам давно известный, называется в разных источниках по-разному: игротерапия, театротерапия, даже драмотерапия, да дело не в названии! А в том, как его, Поноса, врачи этот старый подход применили конкретно к пациентам, страдающим различными острыми формами парафилии. «Лечебный театр» (это выражение проскользнуло пару раз у Вальки) был основан на индивидуально для каждого пациента разыгрываемом представлении. Режиссером и автором пьесы является обычно лечащий врач, но нередко при участии самого больного.

Роли предопределены: пациент, страдающий извращенным влечением, играет самого себя, а «специально обученный персонал» (именно так выразился Воробьев-Понос) выполняет роль жертвы. Больной не думает о последствиях, не терзается опасением быть пойманным на месте преступления, страхом наказания, наконец. Он сосредоточен на себе, на своих эмоциях и желаниях, на процессе их реализации. Он вроде как поддается болезни, но... одновременно контролирует себя и ситуацию, потому что рядом врачи и наготове лекарства. Представление (Валька это слово повторял каждый раз с особым нажимом) обязательно фиксируется на пленку, чтобы его потом можно было разобрать, проанализировать вместе с пациентом и псхоаналитиком.

Вот тут, наконец, рассказ добрался и до Нинель -она, оказывается, занималась в лечебнице кастингом. Подбором того самого «обученного персонала». Проще говоря, актерами и актрисами, готовыми за приличное вознаграждение воплотить любые сокровенные фантазии пациентов клиники. А в один прекрасный день, вернее ночь, пользуясь своим положением доверенного сотрудника, проникла в служебные помещения больницы и еще одного больничного филиала, где вывинтила из основных серверов жесткие диски со всей информацией ― историями болезни и видеозаписями.

― Но зачем? ― удивился я.

― Спроси ее, ― уныло пожал плечами Валька Понос. ― Теперь-то чего гадать... Среди пациентов есть личности ого-го какие известные, даже знаменитые, и точно все не нищие: лечение-то платное. Тебе надо объяснять, сколько такая информация стоит? О моральном ущербе не говорю. Попадет в дрянные руки ― много хороших людей пострадает. Я уж молчу, какое дело загубим...

Табак прогорел. Рачительный Воробьев-Приветов аккуратно перелил из колбы пропахший теперь новыми дымными ароматами абсент в стаканы. Выпили молча: обсуждать было нечего, все ясно. Я принят на работу, мне дано задание. Завтра же приступаю.

Рука об руку мы покинули мой офис. Запутались было ногами, пропуская один другого вперед. Чуть не повалились на лестнице, но удержались, слава богу, друг за друга. Вот так и будем теперь: держаться друг друга. Всегда вместе.

Ночь встретила наши разгоряченные лица прохладой. У подъезда мы без слов крепко обнялись на прощание, и я спросил, прямо глядя в его открытое честное лицо:

― Валька, ты ведь там тоже есть, на дисках, да?

― От тебя, Стасик, у меня теперь секретов нет, -печально, но с достоинством произнес он. ― Угадал, есть я там. Такая вот беда у меня. Болезнь, она, знаешь, не выбирает. Потому и клинику основал, что знаю, как тяжело с этим жить.

Больше ничего не говоря, мы снова обнялись еще крепче прежнего, и Валька Воробьев-Приветов, пусть и кренясь слегка на левый борт, но зато твердым чеканным шагом направился через двор к своей цековской башне. Я таращился во тьму за исчезающим силуэтом, пока на глаза не навернулись слезы. Хороший парень. И дело делает хорошее. Надо помочь.

Я машинально ощупал нагрудный карман рубашки, на месте ли ключик Нинель. На месте. Бог даст, поможем тебе, Валька! Завтра же!

А почему завтра? Полынь горела во мне, как неугасимая лампада. Как маленький ядерный реактор. Что сделаю я для людей, сильнее грома крикнул Данко. Прямо сегодня! Чтобы уже завтра с утра обрадовать заказчика трудовыми успехами!

Я быстрыми шагами направился обратно в контору. Должно быть, чересчур быстрыми, потому что дважды чуть не расшиб себе лоб: один раз зацепился плечом за косяк подъездной двери, другой раз споткнулся о порог. Спокойно, сказал я себе. Спокойно. Не надо никуда торопиться. Вся ночь впереди.

Набор отмычек и тонкие резиновые хирургические перчатки всегда лежат у меня в рабочем столе, за неприметной фальшь-стенкой нижнего ящика. Пришлось, правда, слегка повозиться с тайничком: обычно легко отодвигаемую фанерку почему-то перекосило. Но прищемив палец, я в конце концов отодрал ее с корнем. Пришлось также помучиться с перчатками ― к моему недоумению, сначала одна оказалась не на ту руку, а вслед за ней и другая. Прошло некоторое время, прежде чем я сообразил, что надо просто поменять их местами. Это здорово меня насмешило. Я долго не мог успокоиться, хихикал над самим собой, пока не началась икота. Так, икая и хихикая, я вышел на дело.

Идти надо было недалеко, всего-то до Стеклянного дома. До пятого подъезда, в котором компактно разместились апартаменты семейки Шаховых-Навруцких. На этот раз меня интересовала только одна конкретная квартира ― покойницы Нинель. Консьержка спала ― да и что еще делать нормальным людям, когда светящиеся часы на моей руке показывали четверть четвертого утра. Но на всякий случай я не стал вызывать лифт, а поднялся на четвертый этаж пешком.

Вот и нужная дверь. Наблюдательность бывшего опера не подвела. В прошлый раз я был очень увлечен поддержанием хозяйки в относительно вертикальном положении. Но на автомате отметил, что замок всего один ― примитивный английский, да и держится на соплях. Главная проблема ― попасть отмычкой в ускользающую, как намыленная, скважину. А там уж я быстро справился, с удовлетворением отметив, что мастерство не только не пропьешь, но и не прокуришь. Оказавшись за порогом, я включил прихваченный фонарик и не мешкая направился прямо к намеченной цели ― серванту. Протянул руку к центральному ящику, но тут же отдернул ее как ошпаренный. Потому что ящик был слегка выдвинут вперед.

Или, наоборот, недозадвинут, суть не в этом. Суть в том, что я твердо был уверен: позавчера, лениво осматриваясь на местности, покуда поддатая Нинель делала свое сакраментальное «пи-пи», я этот ящик выдвинул, порылся в нем, ничего интересного не обнаружил, после чего задвинул обратно. До конца. Я твердо был в этом уверен не потому, что помнил, вовсе нет. А потому, что просто не мог сделать иначе. Потому что Северина можно выгнать из ментовки. Но выгнать ментовку из Северина невозможно. Я всегда, осматриваясь в незнакомом месте, кладу взятые предметы ровно на то же место. Прикрываю открытые двери и дверцы. И задвигаю выдвинутые ящики. Поэтому не вызывало сомнений, что на протяжении последних двух суток еще кто-то, кроме меня, интересовался содержимым серванта.

Ну и кто же? Воины-освободители, вернее, эвакуаторы Бульбочки и Мерина, царствие ему небесное? Но те, наоборот, прибирались после учиненного нами в квартире мамаева побоища. Мнишин с Хариным, мимоходом заглянувшие сюда после прыжка Нинель с балкона перед тем, как устроить засаду на меня в моей же квартире? Ну, эти двое как-никак представители власти, им-то чего церемониться! Уж если б решили провести здесь обыск или хотя бы осмотр, так ни одного предмета на своем месте точно не лежало бы. Значит, кто-то еще?

Так, дайте подумать, кто. Будем рассуждать логически. Сейчас сообразим. Сейчас.

Но думалось почему-то не очень. В смысле, думать-то думалось. Даже, по внешним признакам, соображалось. Прикидывалось одно к другому и обратно. Но как-то странно. С одной стороны, голова у меня была ясна, как никогда. Все вокруг виделось четко и контрастно, будто сквозь свежевымытое стекло. И соображения тоже были четкими и ясными, словно смотришь на окрестности с высокого пригорка в погожий день. А пейзаж не складывался. Я провел несколько томительных минут над полуоткрытым сервантом, изо всех сил работая мозгами, как веслами против течения. Пока до меня не дошло: местность перед моим внутренним взором пуста и безжизненна. Мыслительный процесс идет, но не приводит к результатам. Процесс есть, мыслей нет. Стою на одном месте, мозги молотят лопастями вхолостую.

Самое поразительное, что меня это совершенно не удивило. Я принял это совершенно спокойно, как должное. Ну нет и нет. Додумаем в другой раз. После абсента. Пока же следовало доделать дело, за которым я сюда явился. Задуманное, слава богу, еще вчера. До абсента.

Я решительно выдвинул ящик и быстро переворошил скудный архив Нинель. Все эти счета за газ и электричество, платежки за коммунальные услуги и телефон, почтовые извещения, аптечные рецепты, просроченные проездные, старая погашенная сберкнижка... Стоп!

Сберкнижки не было.

Я перебрал всю эту гору бумажного хлама еще раз, помедленнее. Искомое не обнаружилось. Тогда я уже довольно нервно выдернул ящик из пазов, перенес его на кухню и там вывалил содержимое на обеденный стол. А обратно переложил каждый листок по отдельности. Запримеченной мною в прошлый раз сберкнижки, старенькой голубенькой сберкнижки, пробитой, как положено, при замене на новую в четырех местах дыроколом, теперь в ящике не было.

Не знаю, сколько времени я тупо просидел над всем этим, подперев щеку рукой. Так тебе и надо, любитель абсента. Не пей на работе. Или не работай, когда пьешь.

Интересно, что кое-какие мысли зашевелились, когда, казалось бы, надежды на это уже не оставалось. Побрели бледными тенями на самом краю пейзажа, осторожно щупая ногами дорогу и цепляясь друг за друга как слепые.

Зачем мне была нужна эта сберкнижка?

Затем, что давеча я обнаружил в своей вентиляции припрятанный Нинель ключ. И этот ключ, судя по его виду и выбитому на нем номеру, был от сейфа в банковском депозитарии.

В каком банке Нинель арендовала сейф?

Я не знал. Но предположил, что обычно человеку кажется надежнее сделать это в привычном для себя месте: скажем, в том банковском отделении, где у него есть или был когда-то счет. Я вспомнил про сберкнижку, виденную у нее в серванте. В сберкнижке должен был быть указан адрес банка. Но сберкнижка пропала.

Один неверный шаг ― и слепцы сбились с дороги на обочину, под ногами захлюпало зыбкое болотце.

Вопрос: если идея посмотреть сберкнижку пришла мне на основании имеющегося в наличие ключа, то кому и на каком основании она пришла еще?

Ответ: черт его знает!

Я отнес ящик обратно, задвинул его в сервант. Собрал оставшиеся мозги в кучку. Они были безжизненны, как выжатый накануне лимон, но я из последних сил попытался выдавить из них еще хоть каплю чего-нибудь здравого. Как и ожидалось, накапало всего ничего.

В принципе, банки при аренде сейфа должны заключать с клиентом договор. Ну, его-то найти я не рассчитывал: вряд ли в известных теперь нам обстоятельствах Нинель хранила дома столь ценный документ. Кроме договора, в депозитарии могут давать еще какой-нибудь документ. Квитанцию об оплате, например, или хоть визитку с расписанием работы.

Я еще раз без особой надежды оглядел квартиру Нинель. Ну, хорошо. Где лучше всего прятать лист? В лесу, среди других листьев.

Листы среди листов. Я принялся одну за другой снимать с полки книги и пролистывать их. Начал с любовных романчиков. Потрепанные девицы с обложек нагло хохотали мне прямо в лицо. Потом перетряхнул вкусившую прелестей жизни, всю в пятнах «Кулинарию». А закончил астрологическим сборником.

Ни-че-го.

Делать в квартире больше было нечего. Я уж собрался на выход, когда вспомнил про «Человеческие извращения и отклонения». Куда это я их тогда второпях затырил? Ага, под диванную подушку. А ведь в свете последних событий книжонка приобретает все больший интерес. Надо глянуть, она еще там?

Сунул руку в диван и сразу нащупал ее, родимую. Пересидела в укромном уголке все войны, обыски и бегство мирного населения. Хотел уже положить ее в карман, но для порядка тоже пролистал и встряхнул хорошенько, перевернув вверх ногами над журнальным столиком. Вот тут-то мне и выпала наконец счастливая карта ― порхнула прямо на колени. Имела она вид маленького листочка с логотипом некоего банка «Капитанский» и черным устрашающим грифом «Строго секретно». А извещала, что «Ваш пин-код является персональным идентификационным номером, который предоставляется вместе с кредитной картой и известен только Вам». Что нельзя ни в коем случае сообщать его кому-либо, а надо его, пин-код, запомнить, после чего уничтожить этот листок. А лучше съесть.

Ну, про съесть это я сам додумал на радостях, потому что Нинель на поверку все равно ничего из перечисленного не сделала. Не уничтожила и даже не запомнила. Вместо этого спрятала свой пин в бумажном лесу. Я перевернул листок. На оборотной стороне округлым ученическим почерком было выведено: «Петр. ал», «9-19» и «суб. до 17». С большой долей вероятности расписание относилось к работе депозитария. На худой конец, отделения банка «Капитанский». Уже теплее. Это не давало полной уверенности, в каком из них был у нее счет, карточка и, предположительно, сейф. Но сужало круг. И давало некоторые преимущества перед гипотетическими конкурентами, если старая сберкнижка Сбербанка, на которую я и сам раньше возлагал надежды, приведет в тупик. Коли так, можно будет рассчитывать на фору во времени.

Запихнув «Извращения и отклонения» во внутренний карман куртки, я направился к выходу из квартиры. Прежде чем высунуть нос на лестничную клетку, погасил фонарь. Аккуратно, стараясь не шуметь, закрыл за собой дверь. Этой ночью координация движений была не самой сильной моей стороной. Поэтому в тусклом свете запыленной подъездной лампочки я нащупал перила и осторожно двинулся вниз. Спустился на один пролет и на площадке третьего этажа прямо перед собой увидел Даму Бланк.