Первой реакцией было восхищение. Во абсент дает! Но уже в следующее мгновение фигурка в белой куртке и с гривой светлых волос с изрядным топотом устремилась вниз по лестнице, и это рывком вернуло меня к реальности. Я бросился следом.

Следом-то следом, но не так резво, как хотелось бы: абсент и впрямь пошел давать. Уже диагностированная мною ранее утрата способности двигаться по прямой дала рецидив. Вестибулярный аппарат забастовал: меня мотало между перилами и стенкой, как на пароходе во время качки, и если несло вперед и вниз, так в основном под действием силы тяжести. Ну и еще здорового охотничьего азарта.

Впереди дверь подъезда пушечно шарахнула так, что должна была разбудить полквартала. Но когда под действием силы инерции теперь уже меня вынесло с таким же звуковым эффектом, на улице перед домом по-прежнему было пустынно. Только я и Дама Бланк.

Вообще-то, если быть протокольно точным, перед домом, выскочив из подъезда, метался я один. Дама Бланк подразумевалась: самой фигуры в белой куртке нигде не было видно. Но если допустить, что несколько секунд назад грохотала по лестнице именно она, а не просто очень шумная галлюцинация, то далеко ей было не убежать. С крыш уже сочился мутноватый рассвет, но еще маслянились в предутренней мгле фонари над парадными. До ближайшей арки за такое время не успел бы доскакать даже гепард. А укрыться на местности можно было либо между бойлерной и гаражами, либо левее, между мусорными баками и трансформаторной будкой. Стараясь держать нос по курсу между этими двумя архипелагами, я тронулся вперед, держа наготове фонарик ― свое секретное оружие.

Как в подъезде Стеклянного дома очутилась Дама Бланк, на кого она там охотилась, меня в сей момент почему-то не беспокоило. Меня вел первобытный инстинкт: она прячется, я ловлю. Хотя дай себе я (или абсент) труд задуматься, не стоило бы так хорохориться. Как-никак, это существо задушило и порезало в клочья не одного здорового мужика. Да и счет в наших личных встречах можно было считать ничейным с большой натяжкой. По очкам я точно проигрывал.

Но сегодня у меня имелись преимущества: поле будущего сражения было мне хорошо знакомо. По утрам, когда я зевая выглядываю обычно из окна во двор на предмет визуализации, как теперь модно говорить, погодных условий, мне сверху, как на макете, открывается эта панорама. На первом плане приземистый лагерный барак с решетками в узких окнах, называется бойлерная. На одной с ней линии, но подальше, вросшая в землю долговременная огневая точка без окон и дверей ― трансформаторная будка. В глубине за ними стена элитной подземной автостоянки, к который робко жмется мятый и ржавый бидонвиль из гаражей-сеток граждан попроще, вроде меня. И между всеми этими испокон века занимающими свои места сооружениями там и сям разбросаны десятка полтора циклопических мусорных баков. К ним ночами, пыхтя и испуская бензиновые миазмы, приезжают огромные рычащие машины, со скрежетом подцепляют их стальными крюками и переваливают накопившиеся за день отбросы в свое нутро. А потом со звоном и грохотом отшвыривают опорожненные контейнеры обратно как попало. В художественном беспорядке, сказал бы я, если бы мог заподозрить у ночных мусорных машин наличие эстетического начала.

Чуточку воображения ― и можно представить, что перед тобой рукотворный лабиринт, скрывающий страшного Минотавра. Как говорится, вперед, герой. Убей дракона. Вернее, дракониху. Я включил фонарик, угрожающе выставив его перед собой. Шагнул в пространство между баками, и в нос мне шибанул отвратительный помоечный запах ― контейнеры были еще полны. Инстинктивно я свободной рукой зажал нос. И этот брезгливый жест спас мне жизнь. Потому что накинутая сзади удавка наткнулась на прижатую к носу ладонь и не сумела захлестнуть мне горло.

От неожиданности я рванулся вперед с такой силой, что вырвал удавку из рук убийцы. Но этот кульбит не прошел мне даром: пролетев по инерции дальше, я поскользнулся на каких-то отбросах и с разгону врезался головой в мусорный бак. Звону и грохоту было столько, что из всех выходящих во двор окон должны были высунуться жильцы, посмотреть, что стряслось. Я долго и трудно вставал сперва на карачки. Потом на вихляющие, как битое велосипедное колесо, ноги. Но и за это время в окрестных домах не зажглось ни огонька. А поскольку звон все не прекращался, пришлось признать очевидное: если что-то и стряслось, то у меня в котелке. Это в нем все звенит и грохочет.

Почему-то Дама Бланк не воспользовалась временной потерей мною боеспособности. То ли недооценила глубину нокдауна, в который отправил меня мусорный бак. То ли предпочла не вступать в лобовое столкновение. Последнее представлялось более вероятным: мне даже удалось подобрать выроненный при падении фонарик и слегка прийти в себя, а противник никак себя не проявлял.

Надо быть полным идиотом, чтобы, опившись абсента и накурившись травки, пойти посреди ночи ловить серийную убийцу. Никто не станет спорить, что пускаться в такие предприятия лучше в трезвом виде и в хорошей физической форме. Никто-никто не станет с этим спорить ― кроме полного идиота, опившегося абсента и накурившегося травки.

Едва в голове чуть-чуть прояснело, я с фонариком наперевес устремился куда-то вперед. Скользя и поминутно натыкаясь на эти чертовы исполинские помойные ведра. Рыща тут со своим лучом света в темном царстве, я представлял собой прекрасную мишень. Поэтому долго рыскать мне не пришлось. Я как раз обходил дозором очередной бак-переросток, когда слева мелькнула белая тень, коротко блеснула сталь, и я получил мощный удар здоровенным тесаком под ребра ― прямо в область сердца.

Убит, подумал я, дивясь лишь тому, что боль пронзила почему-то не левый бок, а правое плечо. Дробный топот убегающей прочь убийцы уже затих, когда я наконец сообразил: нет, не убит, а правое плечо болит, потому что я опять со всего маху саданулся им о ребро мусорного контейнера.

Бой был окончен. Но вышел ли я из него победителем, оставалось неясно. Как сказал древний царь Пирр после битвы с римлянами: еще одна такая победа, и от моего войска ничего не останется. Неожиданный результат дало ощупывание левой половины тела: в куртке образовался разрез от подмышки до живота, но тесак распорол только ее, не причинив ни малейшего вреда моему организму. Это походило на чудо. Настолько, что я как-то враз остыл, оставив на сегодня мысль искать новых встреч с Дамой Бланк. Пиррова победа. Выбираясь из мусорного лабиринта по направлению к дому, я вообще не ожидал кого-либо увидеть в нашем дворе в столь поздний час ― и в который раз за эту ночь не угадал. Прямо мне навстречу энергичным спортивным шагом направлялся доктор Ядов. И одет он был вполне соответствующим оздоровительной прогулке образом: штаны от тренировочного костюма, мягкие кожаные туфли, легкая рубашка-поло.

Мы встретились под фонарем.

― С добрым утром, ― приветствовал я его так, словно мы столкнулись на променаде в городском саду.

Но доктор в ответ пробурчал себе под нос что-то невнятное и совсем не такое приветливое. Зато пристально на меня уставился и даже явственно принюхался. Наконец, удивленно воздев брови, полюбопытствовал:

― Вы что, молодой человек, в помойке рылись?

Я покорно кивнул:

― В бизнесе, знаете ли, застой.

Вдруг обнаружилось, что иронизировать я еще могу, а вот удержать на месте нижнюю челюсть уже нет. Она ходила ходуном, зубы клацали. Хуже того, трясучка пошла распространяться по всему телу, ослабли руки, стали подкашиваться ноги. Может, то была реакция на только что пережитые приключения. А может, так выглядит отходняк после всех многочисленных удовольствий, которые мой организм вольно и невольно коллекционировал последние сутки. Точно я не знал.

Ядов окинул меня теперь уже более профессиональным взглядом. Придвинулся почти вплотную, одной рукой привычно ухватил за затылок чуть повыше шеи, другой оттянул мне правое веко.

― Что пили, голубчик? Или нюхали? Курили? Кололись? ― строго поинтересовался он.

― Всего не перечислишь, ― прошепелявил я непослушными губами.

― Зачем же это вы так? ― еще строже спросил он, задирая другое веко.

― А меня не больно спрашивали! ― угасающим голосом пролепетал я. Опасаясь, что если он сейчас отпустит мой затылок, мое бренное тело запросто может рухнуть на асфальт.

Кажется, доктор тоже это почувствовал.

― А ну-ка, пойдемте в дом, ― не терпящим возражения тоном потребовал он, другой рукой подхватил меня под мышку, легко развернул и повел к своему подъезду.

Оценивая происходящее как бы со стороны, я с исследовательским интересом отметил, что вот уже в третий раз прохожу эту дистанцию. С той разницей, что вместо Нинель или ее больной матери к лифту теперь несут меня.

В квартире Ядов, предварительно содрав с моих плеч куртку, сразу уложил меня на диван. Уселся рядом на стул, быстрыми движениями извлек из дорожного саквояжа упаковку одноразовых шприцев, резиновый жгут, дезинфицирующие салфетки. Даже не интересуясь на этот счет моим мнением или хотя бы согласием, сильно перетянул мне предплечье.

― Так-так, следы от инъекций совсем свежие... -пробормотал он себе под нос. Нащупал двумя пальцами вздувшуюся вену, одним точным скупым движением вогнал в нее иголку. И только когда на другом ее конце показалась капелька крови, слегка притормозил, чтобы спросить:

― Так что все-таки употребляли, не поделитесь?

― Скополамин или пентотал, ― заплетающимся языком поведал я. ― И сразу за этим амфетамин. Потом, попозже, абсентом... отлакировали.

― Однако, ― округлил глаза доктор Ядов. ― Пентотал с амфетамином ― понятно. Похоже на обычный разведдопрос. Но чтоб абсентом пытали ― такого я еще не слыхал...

― Абсентом ― уже сам, надо было как-то оттянуться, ― пояснил я, только сейчас словно впервые осознавая, что абсент ― тоже была не совсем моя идея. -Потом курил еще что-то, не помню... с грибами...

Не задавая больше вопросов, доктор вытащил три разных ампулы, ловко отщелкнул им горло, набрал полный шприц и начал медленно перегонять его содержимое в меня. Содрогающая все тело лихорадка стала утихать буквально «на игле».

― Что это? ― пробормотал я запоздало.

― Могу гарантировать: хуже не будет, ― грубовато ответил он.

Но потом, уже извлекая из меня иголку, смягчился и пояснил: ― Немного расслабляющего. Немного успокаивающего. Сейчас полежите четверть часика под моим контролем и, если все нормально, пойдете домой баиньки. А пока приложите к ранке салфетку и прижмите пальцем.

Некоторое время мы пребывали в молчании. Я прижимал пальцем салфетку, а доктор осуществлял за мной контроль. Но в конце концов первым не выдержал он:

― Так где это вас так, пентоталом-то с амфетамином?

Вместо ответа я приподнялся на диване и испытующе посмотрел ему прямо в лицо. Ничего не высмотрел и спросил:

― Вам это правда интересно? Или так, для поддержания разговора?

Ядов ответил мне таким же прямым взглядом:

― Правда. Но если не хотите рассказывать...

― Вот что, доктор, ― сказал я, решительно переводя тело в сидячее положение. Слишком решительно, потому что голова слегка закружилась, но я быстро восстановил равновесие. После успокаивающего и расслабляющего в мозгах действительно прояснело. И даже язык обрел прежнюю форму, перестал спотыкаться на каждом слове. ― Вот что, милейший Виктор Петрович. Я много чего могу вам порассказать, но сначала хотел бы кое-что уточнить. Не возражаете?

― Уточняйте, ― кивнул он. ― Как говорится, чем могу...

― Вы давеча рассказывали что-то про Фрейда, -начал я. ― Про психоанализ и про это самое подсознательное, куда уходят всякие подавляемые эмоции, детские страхи, психические травмы и все такое. И что эти самые травмы могут в будущем стать причиной психических отклонений, так?

― Так, ― кивнул он. ― Только не подсознательное, а бессознательное. Ну, или уж тогда подсознание. Но все равно, у вас, юноша, отменная память.

― Не жалуюсь, ― согласился я. ― А психоанализ -это такая штука, которая позволяет всю эту дрянь со дна выгрести, вытащить на свет божий, рассмотреть, разобрать и вылечить психическое отклонение.

― Ну, далеко не всякое отклонение. И не всегда удается, ― задумчиво заметил Ядов. ― Но в целом суть вы ухватили.

― Ухватил, ― удовлетворенно повторил я. ― И еще вы говорили, что за сто лет психоанализ развивался и видоизменялся. И что вы тоже внесли в это дело кое-какой вклад, да?

― Скромный, весьма скромный, ― покачал он головой. ― И в довольно узкой специфической области.

― Ну, насчет вклада не мне судить, ― согласился я. ― А что касается области, если я опять же правильно запомнил, вы говорили, что занимаетесь ролевыми играми. И не просто разговорами вытаскиваете все эти неприятные воспоминания, а устраиваете из них как бы театр. Разыгрываете пьесу на заданную тему ― ищете в старых драмах другие повороты или, там, финалы. Можно сказать, история в сослагательном наклонении. И все это с целью э... еще такому слову красивому вы меня тогда научили... Вот, с целью сублимации! Я ничего не наврал?

― Нет, ― медленно покачал он головой, ― не наврали. Правда, сублимация здесь не цель, а средство... Но в чем, собственно, ваш вопрос, позвольте спросить?

― А вот в чем. Недавно один мой знакомый, не будем пока называть имен, поведал, что дал денег на организацию частной клиники, специализирующейся на лечении половых извращений. Я так понимаю, это ведь тоже считается психическим отклонением, да?

Доктор кивнул.

― Ну вот, ― продолжал я. ― Еще он рассказывал, что лечат их там по совершенно новой методике, не имеющей в мире аналогов. Под названием то ли теа-тротерапия, то ли драмотерапия.

Теперь доктор Ядов слушал меня, больше не кивая, но и не отрывая от меня пристального взгляда.

― Так вот и вопрос, ― сказал я наконец. ― Вы, случайно, не имеете отношения к этой частной клинике?

Произнося все это, я тоже старался заглянуть ему в лицо. У профессора на скулах отчетливо заалели два ярких пятна, а кончик носа, наоборот, побелел и слегка заострился. Ответ уже был мне ясен без всяких слов. И Ядов не стал отмалчиваться.

― Имел, ― медленно произнес он и повторил: -Имел отношение. Но больше не имею.

― Давно? ― быстро спросил я.

― Что ― давно? ― По тону доктора трудно было определить: он действительно не понял, о чем его спрашивают, или сделал вид, что не понимает.

Но от старого опера ему было так легко не отделаться. Я повторил вопрос в максимально развернутой форме:

― Как давно вы перестали иметь отношение к этой частной клинике?

― Да какая разница? ― еще раз попытался он уйти от ответа.

― Большая, ― отрезал я. ― Но если не хотите отвечать, попробую угадать самостоятельно. Две недели назад?

Ядов молчал. Пауза неприлично затягивалась. И первым прервал ее снова он.

― Откуда вы это знаете?

― Интуиция ― мать информации, ― охотно объяснил я.

― Ну и какую еще информацию она вам родила? -без особого энтузиазма поинтересовался доктор.

― Две недели назад пропала девица по имени Марта Панич. А ее подружка Света Михеева натурально спятила и полезла в петлю.

― Это все? ― уточнил он. Как мне показалось, с заметным облегчением.

Но я собирался его маленько разочаровать.

― Нет, не все.

― Что же еще?

― Нинель, ― произнес я с нажимом. ― Две недели назад Нинель утащила из серверов в клинике жесткие диски со всеми записями этих ваших спектаклей. И ее начали искать очень серьезные дяденьки ― с целью эти диски вернуть. Но она предпочла сигануть с балкона. Так вот, моя интуиция родила мне информацию, что вы перестали иметь отношение к клинике именно после всех этих событий.

Но Ядов покачал головой. Печально и отрицательно.

― Обманула вас ваша интуиция. Не после, а до. Я отказался там работать еще до того, как Нинель... совершила эту глупость.

― Почему вы называете это глупостью?

Доктор молчал.

― А вы знали, что у Нинель был запущенный рак? С метастазами?

Если бы я двинул ему промеж глаз бейсбольной битой, он не выглядел бы более ошарашенным.

― Рак? ― повторил он за мной. И после долгого молчания наконец пробормотал: ― Да, это многое объясняет... С психологической точки зрения. Перед лицом близящейся смерти люди, бывает, преображаются. Начинают посещать церковь, например. Другие стараются забыться, уходят в алкоголь, в наркотики.

― Ну, если она в последнее время что-то посещала, ― вспомнил я «Холодную утку», ― то на церковь это не похоже. А вот насчет всего прочего ― это да, все имело место. Так вы говорите, многое объясняет?

― Объясняет ее поведение, но не мое. Повторяю: я бросил работать в новой клинике еще до этого.

― Хорошо, отказались до этого, ― сдал я маленько назад. ― Но тогда ― после чего?

Молчание.

― Что хоть там такого было, на этих дисках?

Молчание плюс выразительный взгляд, ошибиться в трактовке которого было трудно.

― Не хотите говорить, ― констатировал я.

― Не хочу, ― подтвердил он. ― Но главное ― не могу. Не имею права.

― Опять врачебная тайна? ― с досадой спросил я.

Он кивнул. Но нехотя добавил:

― И не только.

Я решил попробовать с другого конца.

― А что будет, если эти диски найдутся?

― Ничего хорошего, ― пожал он плечами.

― А плохого? ― продолжал давить я.

― Плохого ― сколько угодно. Может быть очень плохо очень многим людям.

Это я уже слышал. Правда, не от врача, а от пациента. От пациента и одновременно отца-основателя. Но меня в данном случае интересовал именно доктор.

― Например, вам ― будет?

Он вяло кивнул.

― Мне, полагаю, хуже всех.

― Почему? ― без особой надежды на ответ поинтересовался я.

Снова молчание.

― Послушайте, ― сказал я примирительно. ― Наш с вами общий знакомец Воробьев-Приветов землю носом роет, чтобы вернуть диски. Меня вот привлек. И как видите, все мне рассказал.

Произнося эти слова, я внимательно следил за лицом Ядова. И мне удалось уловить на нем мимолетную горькую усмешку. Которая свидетельствовала: нет, как я, собственно, и предполагал, не все рассказал мне бывший Валька Понос, он же будущий господин губернатор Воробьев-Приветов.

И я сдался. Ну, не сдался, конечно, а понял, что лобовая атака захлебывается, и отошел на заранее подготовленные позиции. Для начала махнул рукой:

― Ладно, оставим эту тему. А еще вопрос позволите? Из другой оперы?

Ядов дернул плечами, что при желании можно было расценить как равнодушное согласие. Но я надеялся, что смогу сейчас это равнодушие поколебать.

― Вопрос вам как психиатру: могла ли Ангелина Шахова убить своего бывшего супруга Игоря Шахова?

Доктор расхохотался. Легко, искренне, без всякой игры.

― Вон вы куда гнете! ― все еще усмехаясь, проговорил он. ― Вопрос психиатру, говорите? Уж сказали бы честно: подозреваемому! Так, мол, и так: вы, гражданин Ядов, используя служебное положение, вывезли из психиатрической лечебницы больного человека, по приговору суда находящегося на излечении в связи с убийством. Двадцать лет назад она убила любовницу мужа, а сейчас вы ей предоставили возможность прикончить его самого. Так, что ли?

― Не понимаю, что вас так веселит, ― насупился я. ― Разве это ― невозможный вариант?

― Совершенно! ― отрубил он. ― Просто вы не специалист, но любой грамотный психиатр подтвердит вам...

― А любой грамотный следователь не поверит ему на слово! ― оборвал я его. ― Скажет: есть мотив, есть пособник, налицо сговор. Есть анамнез, наконец!

Тут Ядов наконец посерьезнел. Проворчал:

― Анамнез... Что вы в этом понимаете!

― Не понимаю ― объясните! ― потребовал я. ― А то легко просто заявлять: совершенно невозможно! Объясните ― почему?

― Хорошо, объясню, ― неожиданно согласился доктор. ― Ну, во-первых, потому что Геля... Ангелина Шахова ― совершенно истощена, я бы даже сказал, старчески немощна. Вы же сами имели возможность убедиться ― кожа да кости!

― Ну да! ― упрямо не согласился я. ― Видели мы, как она столами швырялась...

― Ах, бросьте вы! ― с досадой отмахнулся Ядов. -Лучше б не напоминали про это. У больной случился психотический эксцесс ― вами же, между прочим, спровоцированный. И последовавший за ним эпилептический припадок ― а в этом состоянии силы удесятеряются, это вам и второкурсник мединститута скажет.

― Допустим, ― согласился я. ― Но это как раз не в ее пользу: могла ведь Шахова и в припадке порешить. А ну как она эту мысль все двадцать лет вынашивала, с тех пор как Тавридину зарезала? Уж вы поверьте специалисту по уголовным делам: убивать трудно первый раз. Второй легче.

Ядов вместо ответа почему-то смерил меня долгим внимательным взглядом, словно прикидывая, стоит ли меня посвящать в дальнейшие детали, и в конце концов задумчиво протянул:

― В том-то все и дело, юноша, в том-то и дело.

Теперь я замолчал выжидательно. И психиатр медленно, видно, для того, чтобы я получше усвоил сказанное, произнес удивительные слова:

― Ангелина не знает, что она убила учительницу.