Монастырский забор вынырнул из-за березового мыска в точности по описанию ― через три километра после съезда с шоссе на узкий, петляющий между картофельными полями проселок. Высокая кирпичная стена местами обветшала и позеленела, но все еще выглядела, как положено, сурово и мрачно. И только ворота, к которым меня в конце концов привела потрескавшаяся от жары асфальтовая лента, были явно другого поколения: глухие, сваренные из листового железа, крашенные суриком, с огромным висячим замком.

Справа в стене имелась тоже цельнометаллическая, но в данный момент отворенная настежь калитка. Рядом с ней к кирпичной загородке прислонилась в теньке неведомо как оказавшаяся в таком месте длинная парковая скамейка с чугунными поручнями. На ней, закинув ногу на ногу, развалился с прилипшей к нижней губе сигаретой представитель здешнего медперсонала: маленький, давно небритый дедок в грязно-белом халате на голое волосатое тело.

Пыль, в обилии поднятая моим «гольфом», еще стояла в воздухе, когда я выбрался наружу. А медперсонал, окинув визитера и его автомобиль привычно-оценивающим взглядом на предмет чего-нибудь содрать, уже осклабил в подобострастной ухмылке прокуренную искусственную челюсть и поинтересовался:

― На посещение прибыли или как? У нас день-то нынче не приемный...

Да что ж такое: везде у них нынче неприемные дни!

― Или как, ― отрезал я, решительно направляясь к калитке.

Но едва оказавшись по ту сторону забора, вздрогнул от неожиданности, а все тело мгновенно покрылось гусиной кожей: из распахнутых окон ближайшего ко входу мирно утопающего в зелени одноэтажного корпуса выпало похожее больше на звериное, чем на человечье, поскуливание. Негромкое, тоскливое и надрывное, резко оборвавшееся на самой верхней ноте, словно захлопнутое огромной ладонью.

Переведя дыхание, я двинулся дальше по аккуратно посыпанной песком дорожке.

По телефону мне велено было не пугаться и не удивляться: в этой расположенной недалеко от Москвы психиатрической лечебнице содержались люди хоть в основном тяжело и неизлечимо больные, но признанные не опасными. Те, кого врачи уже сочли возможным перевести из строгой изоляции на полу-санаторный режим.

Тем не менее посетить сию юдоль печали меня заставили не здешние вынужденные затворники. Сегодня утром я договорился о встрече с главным врачом этого медучреждения Ядовым ― при том, заметьте, что еще несколько часов назад даже не подозревал о его существовании. Но прошедшая ночь добавила мне много разнообразных знаний. И вот теперь я брел по затененным вековыми липами дорожкам приюта умалишенных, с опаской поглядывая по сторонам: не вцепится ли мне в яремную вену какой-нибудь расконвоированный упырь.

Административная часть оказалась расположена в старой обрюзгшей постройке из черных, как шпалы, столетних бревен. Но поднявшись по скрипучему деревянному крыльцу, внутри я обнаружил самое заурядное медучреждение. Плохо освещенные, выкрашенные масляной краской неопределенного цвета коридоры, унылые агитплакаты, взывающие к соблюдению правил гигиены. Да еще стрекот матричного принтера, свидетельствующий о том, что передовая техника добралась еще далеко не до всех медвежьих углов нашей бредущей по пути прогресса родины.

Тут стрекот усилился, и из распахнувшейся настежь двери, едва не сбив меня с ног, энергично вылетела яркая блондинка в белом халате. В последнее мгновение я успел увернуться, о чем сразу же пожалел: фигура была очень даже ничего, на стройных ножках и с высокой грудью. Правда, кинув взгляд на украшающий эту грудь бейдж, я мысленно сбросил маленько газ. Табличка извещала, что все это богатство принадлежит ни много ни мало профессору, д.м.н. Родимцевой А.С., заведующей отделением сексопаталогии.

― Извините, ― пробормотал я, отступая в сторону.

― Нет, это вы извините, чуть не убила вас. ― Близоруко щурясь, она с коротким смешком тоже сделала шаг назад, и на ее лице появилась профессионально любезная улыбка. ― День не приемный, не ожидала, что тут посетители. Вы ко мне?

На голове у профессора с кокетливым наклоном красовалась докторская белая шапочка, из-под нее выбивались две волнистые пшеничные пряди, обрамлявшие довольно моложавое лицо, рассмотреть которое в полной мере мешало тусклое освещение.

― Мне нужен Ядов, ― признался я с легким вздохом, относящимся к тому, что если бы у Нинель оказался не дядя Вика, а такая вот... э... тетя, искать с ней общий язык было бы наверняка гораздо увлекательней.

― Ага, ― с некоторым, как показалось, облегчением кивнула она, и, уже споро цокая каблучками в противоположном направлении, махнула белым рукавом: ― Вон там, в конце коридора.

Дверь кабинета главврача выделялась среди прочих не только табличкой. Как положено, она была обита кожзаменителем ― холмистым от слежавшейся ваты. Берясь за облезлую никелированную ручку, я ожидал увидеть внутри все ту же канцелярско-безликую обстановку ― и не ошибся. Передо мной предстал серо-белый, как выцветшая любительская карточка, и также почти лишенный объема интерьер. Шторы на две трети прикрывали и без того узкое окно, и в первый момент кабинет даже показался необитаемым. Но уже в следующую секунду из скопления теней в углу соткалось движение, и из-за стола навстречу посетителю энергично, как из засады, вынырнул хозяин кабинета.

― Виктор Петрович, ― сообщил он, на ходу протягивая ладонь для рукопожатия. ― А вы, стало быть...

― Да, ― кивнул я. ― Станислав Андреич. Северин. Простите, что...

― Не стоит, не стоит.

Взмахом руки он остановил мои дежурные извинения и указал на проявившийся возле дальней стенки доселе трудно отличимый от нее просиженный диван:

― Присаживайтесь. Вот только... Цель вашего визита? По телефону, простите, я не слишком... Связь у нас в деревне... Было неважно слышно... Что-то относительно моих давних пациентов?

― Пациентов? ― переспросил я, опускаясь на диван, пружины которого тут же сладострастно вонзились мне в зад.

Помнилось, что я употреблял в беседе с ним какое-то иное выражение, вроде «подопечных», но спорить не стал.

― Возможно и так. Я насчет семейства Навруцких... Или Шаховых, не знаю, что вам привычней.

Почудилось, что Виктор Петрович на мгновение окаменел. Это опять могла быть игра света и тени: главврач как раз оказался в полоске пробивающегося сквозь шторы густого закатного солнца, предоставив наконец хорошую возможность себя разглядеть.

Пожилой, но отнюдь не старый.

Сухой, но не высохший.

Гладко выбритый, но с довольно длинной, до середины шеи, и не слишком редкой седой шевелюрой.

Взгляд спокойный и чуть усталый.

Тяжелые, словно полуприкрытые веки вкупе с опущенными вниз уголками тонких нервных губ придавали ему вид умудренный и одновременно иронический.

― Ах вот оно что... ― пробормотал он после затянувшейся паузы.

И, словно спохватившись, переспросил:

― Всего семейства? Или кого-то в отдельности?

Тут настало время задуматься мне. Но сомнения

длились недолго: больше информации ― не меньше. Да и сам по себе вопрос в некотором смысле предопределял ответ.

― Всего. В смысле, каждого в отдельности.

То ли мне показалось, то ли по губам профессора промелькнула короткая кривая усмешка, которую вполне можно было истолковать в смысле «ишь чего захотел!».

Но когда он заговорил, голос его звучал ровно, а манера изложения стала подчеркнуто вежливой:

― Позволено ли мне будет со своей стороны осведомиться, чем вызван ваш интерес? Видите ли, Навруцкие... Шаховы... для меня в первую очередь...

Здесь он неожиданно замялся и умолк, и я решил поддержать его, сообщив:

― Я в курсе. Вы ― давний друг семьи. А меня не далее как вчера наняли для расследования убийства последнего ее главы. Я знаю, что вы лично не питали к покойному особо теплых чувств, но...

― Кто? ― прервал он меня тоном, в котором не осталось и следа от давешней профессиональной вежливости. ― Кто вас нанял?

― Людмила Игоревна.

― Какая еще Людмила Игоревна? ― сдвинул он брови, но тут же спохватился: ― Ах, господи, Люсик! Вас наняла Люсик? Но зачем?

Пожав плечами, я изложил ему мотивацию своего заказчика, стараясь держаться близко к тексту:

― Какой ни есть ― это ее отец, и она хочет найти убийцу ― кто бы он ни был.

При последних словах брови Ядова взлетели вверх:

― Она что же, выразилась именно так: «кто бы он ни был»?

― Насколько помнится, да, ― подтвердил я, только тут тоже сообразив, что формулировочка и впрямь вполне двусмысленная.

«Кто бы он ни был». Брат? Сестра? Или кто там у нас еще есть в поле зрения?

― Ну так я вас слушаю. ― Ядов откинулся назад в своем кресле с видом человека, у которого больше нет собственных вопросов.

Что касается меня, то их имелось навалом, вот только с чего начать, я не знал. Складывалось впечатление, что любые попытки разговоров вокруг да около с целью прощупать собеседника и в конце концов заставить его как бы самого говорить на интересующую меня тему перспективы не имели. Подобные штучки являлись профессией Виктора Петровича даже в большей степени, нежели моей.

Поэтому я спросил прямо в лоб:

― Как врач вы не считаете, что... э... Зиновий страдает, возможно, определенными психическими отклонениями?

Для начала вместо ответа Ядов одарил меня долгим насупленным взглядом, в котором я не увидел особого стремления к сотрудничеству ― по крайней мере в этом направлении. Наконец после ставшей почти неприличной паузы он неохотно процедил:

― Отлично у вас получается: явились как к другу семьи, спрашиваете как врача. А между прочим, именно в качестве врача я и не имею права распространяться на подобные темы...

― Так, значит, тема все-таки есть? ― подсек я крючок.

Ядов неодобрительно покачал головой.

― Не ловите меня на слове. Сказать «нет, не страдает» значит фактически уже согласиться обсуждать чужое здоровье. А дальше ― отказ обсуждать следующий объект или даже просто молчание будет означать «да, страдает» ― по принципу от противного. Если у вас и другие вопросы того же рода...

Он не договорил, положил руки на подлокотники и слегка приподнялся в кресле. На интеллигентском профессорском языке это должно было означать: пшел вон.

Но я, наоборот, продемонстрировал, что усаживаюсь на диване поудобней (что далось, сознаюсь, не без ущерба для филейной части моего организма), как бы готовясь к длительной беседе, и подтвердил:

― Многие ― того же. Видите ли, убийство Шахова носит отчетливый сексуальный характер, во всяком случае, по внешним признакам. Наши бравые правоохранительные органы пока записали его в один ряд с серией аналогичных ― слыхали про Белую Даму? Но Людмила Игоревна... Люсик настаивает на том, что имеет место инсценировка ― и долго это шило в мешке не пролежит: родственниками и вообще окружением убитого займутся в первую очередь. Если уже не занялись. Так что вопросов все равно не избежать: как врачу или как другу. Не хотите потренироваться, а?

― Ну-ну, узнаю бульдожью породу... Тоже небось из бывших... правоохранителей? ― едко пробормотал Виктор Петрович, но подлокотники отпустил. ― Хорошо, послушаем ваши вопросы. Чья еще психика вас смущает?

― Спросите лучше, чья в этой семейке не смущает, ― хмыкнул я, воодушевленный первой маленькой победой. ― Зиновий ― откровенный психопат, не скрывает, между прочим, своей ненависти к отцу. У его кузины Нинель явное отклонение в виде нимфомании в сочетании с пристрастием к маскарадному сексу и чертами мазохизма...

В этом месте мне показалось, что на погруженном в тень лице Ядова промелькнула странная гримаса -то ли удивления, то ли иронии. Но я решил пока не обращать внимания и продолжал:

― Что при наличии в анамнезе сексуально озабоченного отчима в общем-то неудивительно. У ее сестрички Алисы ― другая крайность: я не специалист, но не удивлюсь, если узнаю, что бедняжка страдает болезненным пристрастием к сексуальному садизму. Первая жена Шахова делась неизвестно куда, причем родственники от разговоров на эту тему бегут как черт от ладана. Вторая утонула. А может, утопилась -при таком-то муженьке! Как это называется по-научному, чем страдал покойничек? Партенофилия или что-то вроде этого, а?

Я перевел дух, а доктор заинтересованно наклонился ко мне через стол, и на его лице проступило даже что-то вроде одобрения.

― Браво, молодой человек, ― заметил он. ― Особенно если вы действительно занимаетесь этим делом второй день. Но позвольте указать вам на некоторое противоречие в ваших же словах. Если убийство Шахова ― инсценировка, то искать убийцу следует среди людей не больных, а как раз очень даже здоровых...

― Вам, психиатрам, видней, ― пожал я плечами. -Но по мне, так даже ради инсценировки нормальному человеку довольно трудно кромсать ножом чужую мошонку и разбрасывать ее потом по всей квартире.

Мне показалось, что Ядов слегка побледнел.

― Я... я не знал про такие подробности.

― Да, ― кивнул я, ― в газетах не было. Но у меня сведения из других источников. Так как, поможете мне?

Доктор не ответил, сцепил на столе тонкие белые пальцы и откинулся назад в кресле. Подозреваю, для того, чтобы снова спрятаться в тень шторы. А когда заговорил, мне пришлось в свою очередь податься ближе к нему и изо всех сил напрячь слух ― казалось, он разговаривает сам с собой, совершенно не заботясь о собеседнике.

― Кто бы Шахова ни зарезал ― собаке собачья смерть, ― еле-еле расслышал я.

Но уже на следующей фразе он возвысил голос:

― Поверьте, вы ― не на правильном пути. Серафима... действительно покончила с собой, а до этого у нее уже было три неудачных попытки суицида. Тут вы угадали. Но дети... несчастные дети... не виноваты. Зина в детстве рыдал: не мог смотреть, как одноклассники прокалывают бабочек булавками для коллекции, в обморок падал при виде разбитой коленки, а вы говорите ― ножом кромсать. Что касается бедной девочки...

Но о том, что касается Нинель, мне послушать было не суждено.

Дверь в кабинет главврача распахнулась, на пороге вырос здоровенный слегка запыхавшийся санитар в несвежем белом халате. А вслед за ним в открытое окно ворвался странный высокий звук, который я поначалу принял за вой какого-то подопытного животного, ― мелькнула почему-то дурацкая мысль про виварий. Но по тому, как резво вскочил на ноги Ядов, догадался: нет, отнюдь не животного ― и холодок пробежал у меня по позвоночнику.

― Ну, что там? ― озабоченно поинтересовался Виктор Петрович. ― Опять?

― Опять, ― отрапортовал санитар. ― Вкололи, да, видать, маловато.

― А где Родимцева? ― насупил брови главный врач.

― Галла Перидолна... ― Санитар осекся под недовольным взглядом психиатра. ― Виноват, Алла Спиридонна... на территории где-то, а мобильный в кабинете забыла. Ее уж побежали искать.

― Черт, ― досадливо бросил Ядов и оглянулся на меня. ― Тут тяжелый случай, мне надо быть рядом. Или ждите ― сколько, не знаю, час, полтора. Или... завтра я собираюсь быть в городе. Позвоните мне домой около пяти.

И даже не попрощавшись, опрометью выскочил из кабинета вслед за санитаром.

Но мне предпочтительней было подождать: не для того я тащился в этакую даль, чтобы откладывать беседу еще на сутки. Промаявшись с четверть часа на инквизиторском диване (быть может, нарочно так устроенном ― чтоб посетители не засиживались), я покинул его, чтобы размять ноги. А заодно поглядеть, не найдется ли на столе главврача чего-нибудь, позволяющего скоротать время ― свежей газеты, например. Но ничего, кроме скоросшивателей с какими-то хозяйственными бумагами и бухгалтерскими отчетами, не обнаружил.

Справа в углу тускло поблескивали в полутьме стекла невысокого книжного шкафа. Окинув было взглядом ряды притаившихся за ними специальных книг по психиатрии, я со вздохом отвернулся и от них. И вдруг почти бессознательно почувствовал легкий укол какой-то... неясности? неопределенности?

Снова повернувшись к шкафчику, я пристальней вгляделся в его стекла, где мутным облачком вслед за мной тяжело ворочалось мое невнятное отражение. Ничего конкретного не разглядел, но неопределенное беспокойство осталось. Тогда я обогнул профессорский стол и подошел ближе.

Вот оно.

То, что почти помимо воли заставило меня заинтересоваться. Два больших темных пятна на полках, словно четырехугольные дыры, выделялись на фоне разноцветных корешков. Инстинктивно (так и хочется сказать ― по-воровски) я бросил быстрый взгляд на дверь, открыл шкаф и взял в руки оба предмета. Это оказались рамочки с фотографиями, обращенные тыльной стороной к зрителю. Чтобы получше разглядеть снимки, мне пришлось зажечь лампу на столе. Но ничего сенсационного на них запечатлено не было.

Композиция на обеих повторялась. Там и там молодая женщина обнимала за плечи двоих детей. В одном случае девочек. В другом ― мальчика и девочку. Разве что первая карточка была черно-белой и более выцветшей от времени, а вторая цветной и посвежее. Но вычислить персонажей для меня не составило труда: в первой троице легко угадывалась Нинель, во второй ― и сейчас не слишком далеко ушедшие от подросткового возраста Люсик и Зина. Из этого следовало, что оставшаяся девочка ― не слишком похожая на себя нынешнюю, самая старшая из детей, Алиса. А женщины ― Ангелина и Серафима соответственно.

Недоумевая, я так и эдак разглядывал изображения, но никакой дополнительной информации для размышлений в них не находил. Нет, ничего удивительного в том, что добрый «дядя Вика» держал у себя перед глазами изображения близких ему людей, я не усматривал. Недоумение мое было порождено другим: почему к моменту моего прихода карточки в шкафу оказались повернуты лицевой стороной внутрь?

И это недоумение порождало новые вопросы.

Первый: получается, профессор знал или по крайней мере догадывался о том, по какому поводу с ним хочет встретиться частный сыщик. А все его удивление при встрече ― не больше, чем умело разыгранный спектакль.

И второй: зачем ему понадобилось скрывать от меня эти невинные, в общем-то, фотографии?

Ответа, особенно на последний вопрос, не было.

Погасив лампу и вернув фотографии на место, я остановился посреди кабинета в размышлении: а и впрямь, стоит ли мне дожидаться хозяина? Или, в свете образовавшихся безответных вопросов, перенести общение с ним на более поздний срок, подсобрав к этому времени какие-нибудь дополнительные сведения? Ведь еще не все источники использованы в полной мере. Есть Нинель, ее сестра Алиса, да и собственно заказчик, Шахова Людмила Игоревна, Люсик. Уж ей-то сам Бог велел снабдить меня всей необходимой для работы информацией! И в тот момент, когда, приняв это решение, я уже собрался повернуться к выходу, мне почудился чей-то обращенный на меня пристальный взгляд.

Я застыл на месте.

Я стоял, переваривая это ощущение, пытаясь либо утвердиться в нем, либо опровергнуть. Разум подсказывал: чушь! Кто может подглядывать за мной здесь? Но кожей, подкоркой, многолетним опытом человека, привыкшего и следить, и быть объектом слежки, я чувствовал иное.

Стараясь двигать одними лишь глазными яблоками, я для начала скосился на дверь: глухая обивка, английский замок с плоской узкой скважиной.

Нет, не оттуда.

Теперь окно. На большую часть прикрытое шторами, оно находилось у меня справа за спиной, и бросить туда взгляд, не поворачивая головы, я не мог. Поэтому просто резко повернулся к нему на каблуках ― и был вознагражден.

Легкая, но вполне явственная тень мелькнула между занавесок, отпрянув назад.

В два прыжка я оказался возле окна, раздернул шторы и выглянул наружу. Створки были распахнуты, но с внешней стороны имелась решетка, не позволяющая высунуться слишком далеко. Единственное, что я мог увидеть, это еще трепещущую прямо передо мной толстую ветку орешника, за которую держался подсматривающий.

И вполне вероятно подслушивающий.

Почти бегом покинув кабинет Ядова, я выскочил на скрипуче застонавшее под моими ногами крыльцо и огляделся. Никого. Три пустынные, уходящие в разные стороны песчаные дорожки, по бокам труднопроходимые зеленые заросли.

Почудилось?

Сбежав вниз, я прошелся вдоль стены административного корпуса до окна кабинета главврача и осмотрел, если можно так выразиться, место происшествия. Трава здесь была явственно примята. А на узенькой приступке выпирающего из стены изрядно подгнившего и позеленевшего от вечно сырой плесени кирпичного фундамента имелись заметные свежие полоски. Девять из десяти ― они почти наверняка были оставлены только что упиравшимися сюда подошвами.

Значит, не почудилось.

Вернувшись к крыльцу, я еще раз осмотрелся. На этот раз внимательней, обшаривая глазами местность, как положено, по квадратам. И обнаружил то, что сразу не бросилось в глаза: цепочку легких вмятин в песке на уходящей в глубь сада аллейке. Очень похожих на следы, которые оставляет бегущий человек.

Кто это носится галопом в здешней смиренной обители? Уж не тот ли, кто подслушивает и подглядывает? Я двинулся по следам.

Сделав два округлых поворота, песчаная дорожка оборвалась. Вправо от нее пошла обычная грунтовая тропинка, а влево, наоборот, совершенно неожиданно открылась самая настоящая аллея. По ее бокам выстроились дряхлые и явно рукотворно высаженные здесь когда-то дубы. И вымощена она была древними, проросшими кое-где травой, но вполне еще целыми бурыми кирпичами.

Для начала я решил направиться по ней. Но шагов через пятьдесят остановился в изумлении. Деревья расступились, открыв передо мной маленькую церковь. Вернее, не церковь даже, а скорее часовенку ― черную от копоти едва не уничтожившего ее когда-то пожара, но с новенькой шиферной крышей и небольшим железным крестом на верхушке сохранившегося конька.

Возле входа стояли две кокетливые чугунные скамейки, в которых я сразу признал родных сестер той, что красовалась при въезде в психбольницу. Только вместо персонала на них, меланхолически лузгая семечки, сидели коренные здешние насельники. О чем можно было судить по халатам ― линялосерым, с застиранными до неразличимости казенными фиолетовыми печатями. Три или четыре лица, пустынных, словно сумеречный проселок, как по команде повернулись в мою сторону. На слюнявых губах секундно застыла тыквенная шелуха, а в глазах ― пробудившийся, чтобы тут же угаснуть, интерес к незнакомцу.

Не знаю почему, но никто из этих несчастных не вызвал у меня подозрения ― зато внимание мое привлекла распахнутая дверь в часовню. Я шагнул туда и в первое мгновение, попав со света в полумрак, ослеп. Но скоро пригляделся и стал различать вокруг тусклого, едва подсвеченного парой коптящих лампад иконостаса несколько склоненных фигур.

Судя по темным надвинутым на глаза платочкам, это были женщины. Одна из них при моем появлении обернулась на звук шагов, и меня словно обожгло: из-под черного ситца мне в лицо уперлись глубокие и темные, как февральская прорубь, глаза. Не больше секунды мы смотрели друг на друга, а потом женщина опять отвернулась к алтарю. Я же, испытывая странную неловкость, словно вломился без спросу в чужую спальню, помялся еще чуть-чуть, для порядка пошарив глазами по углам тесной часовенки. Ничего не обнаружил и вышел вон.

Тыквенная шелуха на этот раз даже не помедлила, когда я проходил мимо скамеек.

Через полминуты я уже снова был на перепутье. Быстрым шагом прошелся по грунтовой тропинке, бегущей средь густо разросшегося орешника, и за очередным некрутым ее изгибом совсем уж неожиданно ткнулся носом в стенку. Причем почти буквально: крашенный зеленой краской бетонный забор высотой метра три, если не больше, оборвал дорожку так резко, будто свалился с неба вот только что. Словно подтверждая эту догадку, и бетон, и краска тоже выглядели совсем свежими, никак не гармонируя с обветшалым видом оставшейся позади психбольницы. Из всего увиденного я сделал два вывода: первый ― что за забором находится какое-то совсем другое учреждение, и второй ― что тот, кого я безуспешно преследую, вряд ли скрылся в этом направлении.

Не теряя времени, я опять вернулся к развилке у административного корпуса и присмотрелся: то ли показалось, то ли следы на песке, уже, правда, не столь отчетливые, уводили в другую сторону. Я двинулся по ним, буквально за поворотом оказавшись на небольшой заброшенной стройплощадке.

По всему было видать, что фундамент и стены первого этажа нового корпуса начали возводить еще в те, ныне былинные, времена, когда здравоохранение хоть и по остаточному принципу, но все-таки финансировалось. А прекратили работу в одночасье, словно в панике убегали от вражеского нашествия. Спешно отступая, хозяева побросали сломанные лопаты, обезручившие носилки и даже подбитую в неравном бою бетономешалку, похожую на задранную к небу мортиру. На всякий случай я заглянул ей в широко раззявленную пасть, но ничего, кроме застывшего там доисторического раствора, не обнаружил. Все, включая кирпичную кладку, в своем неизбывном стремлении к единению с природой обильно заросло сорной травой и плющом, потонуло в зарослях бузины, обретя вид мирный и почти буколический.

Это меня и расслабило.

С ходу запрыгнув в оконный проем, я даже не потрудился задержаться там, чтобы осмотреться. А сразу, как в воду, сиганул внутрь, на растрескавшийся бетонный пол. И петля захлестнула мне горло уже в этом самом прыжке, моим собственным немалым весом усилив удавку. Еще ничего не поняв, на голом инстинкте, я попытался оторвать ее от шеи скрюченными пальцами, одновременно стремясь обратно, в проем, на волю, к свету, к природе, к бузине. Но что-то нестерпимо тяжелое повисло на спине, утягивая назад, клоня к серому холодному полу.

Уши заложило пронзительно звенящей тишиной, а на глаза наехала бетонная тьма.