Тролль взял в привычку забираться в кабинете Кунце на подоконник. Оттуда хорошо просматривалась улица, и он мог видеть, когда Кунце заворачивал из-за угла домой. Капитан бросал взгляд наверх и, увидев в окне большую лохматую голову, невольно ускорял шаг. Как только он вставлял ключ в замок, пес появлялся в коридоре и приветствовал его, виляя хвостом и издавая тихое горловое рычание, которое посторонним казалось враждебным. Но Кунце твердо знал, что пес пытается таким образом выразить, как он по нему соскучился. Вместе они шли в спальню, где Кунце менял обувь — надевал старые сапоги, и они направлялись в городской парк. Кунце отпускал Тролля с поводка, и собака стремглав носилась по дорожкам взад и вперед. На плакат, где было предписано держать собаку на поводке, обращали внимание только штатские. Служители же парка и всевозможные ветераны-пенсионеры придерживались мнения, что собака капитана стоит рангом выше, чем все штатские. После того как Тролль набегается, они отправлялись в маленькую гостиницу в переулке Вайбурггассе, где Кунце получал простой, но вкусный ужин. По воскресеньям он обедал у Розы. Она хотела, чтобы он все время питался у нее, но Кунце отказался. Поскольку она по-прежнему не испытывала теплых чувств к Троллю, а Кунце не хотел оставлять его одного дома, они договорились о воскресеньях.

Это была пятница, когда Роза позвонила ему в бюро и сообщила, что адвокат уладил все формальности с наследством ее дяди и через несколько дней она может вступить в свои права. Она провозгласила это с пафосом главы присяжных, так по крайней мере показалось это Кунце. Роза просила его прийти на ужин к ней, и теперь они с Троллем направлялись в переулок Цаунергассе. Он — чтобы обсудить подготовку к свадьбе, а пес — чтобы лежать в отведенном углу гостиной, где ему был постелен старый мешок.

Для Кунце было сюрпризом встретить в доме адвоката, старого друга семьи, и сестру Розы с мужем. Все были в приподнятом настроении. В глазах Розы сияла такая откровенная детская радость, что даже Кунце проникся общим настроением. Его свобода показалась ему ничтожно малой жертвой по сравнению со счастьем, которое означало для нее замужество. Он знал, что она страстно предана ему и что она была единственным существом в мире, которое его действительно всем сердцем любило. Кунце почувствовал легкий укол, когда вдруг вспомнил о своей матери. Он никогда не был уверен в том, чего больше было в матери по отношению к нему: любви или чувства долга.

Было решено, что Кунце уже завтра подаст рапорт командиру корпуса с просьбой о разрешении жениться. Будущая невеста была женщиной с безупречной репутацией и соответствующим положением в обществе. Кроме того, фактически с уплатой залога никаких проблем не было, и поэтому опасений, что возникнут какие-либо сложности, тоже не было. Затем они обсудили возможный срок свадьбы. После некоторых дебатов остановились на дате — пятое марта.

Разошлись только под утро. Было выпито много шампанского, и все, включая кухарку и горничную, сильно раскраснелись. Даже Тролль тоже принял участие в торжестве. Роза накормила его остатками гусиного паштета и ростбифа в тайной надежде установить с ним более теплые отношения. Когда гости расходились. Роза дала Кунце понять, что она не против, если он вместе с Троллем останется. Но Кунце, имея в виду ее статус невесты, счел уместным уйти вместе с гостями.

Хорошее настроение Кунце продолжалось только до следующего дня. Придя в свое бюро, он обнаружил на письменном столе ответ Ландсберга-Лёви на его письмо.

Капитан извинялся за задержку с ответом, он был в служебной поездке в Боснии и письмо Кунце обнаружил только по возвращении. Он готов встретиться с Кунце в Сараево в любое время, но если дело терпит, то он собирается двадцать пятого февраля быть в Вене. Кунце немедленно телеграфировал, что двадцать пятое февраля его вполне устраивает. Затем он принялся писать рапорт на имя командира корпуса с просьбой дать разрешение на женитьбу.

Капитан Ландсберг-Лёви был молодцеватым темноволосым человеком с резко очерченным профилем ассирийского воина и сдержанной диковатостью добермана-пинчера. В его движениях сквозила некая грация и одновременно настороженность, как если бы он постоянно ожидал нападения сзади. Обладая прекрасными манерами, он в то же время, будучи безукоризненно вежлив, допускал налет раздражающей снисходительности в обращении с людьми. За ним стояли мощь и богатство промышленной империи, и он не позволял никому забывать об этом.

Пунктуально, минута в минуту, он появился в бюро Кунце. Они не были знакомы, но приветствовали друг друга, в соответствии с обычаями австро-венгерского офицерского корпуса, сердечно и непринужденно. Оба были в чине капитана, поэтому общались друг с другом на ты.

— Надеюсь, я не причинил тебе беспокойства, попросив прийти сюда, — сказал Кунце. — Дело в том, что в бумагах я натолкнулся на два твоих коротких письма Петеру Дорфрихтеру, одно от девятнадцатого августа 1908, второе от первого сентября того же года. Я был бы тебе признателен, если бы ты пояснил, о чем там речь.

Он не спускал глаз с барона и заметил некую настороженность на лице, свидетельствующую о том, что вопрос не из приятных. Барон водрузил монокль на левый глаз и внимательно посмотрел на письма. Затем он положил их обратно на письменный стол, и монокль выпал из глаза на его грудь.

— Сожалею, но я не могу сказать больше, чем там написано, — сказал он с ледяной решимостью.

— Ты хочешь этим сказать, что не можешь вспомнить, кто такой этот X, и почему его проступок тебя так потряс, и почему ты скорее опечален, чем оскорблен проступком X. И ты не помнишь, о чем шла речь на встрече с Дорфрихтером?

— Как я тебе уже сказал: больше я ничего об этом сообщить не могу, — повторил Ландсберг-Лёви.

— Почему не можешь?

— Об этом я не хотел бы говорить.

— Дорогой барон, здесь речь идет об уголовном преступлении. Я мог бы в приказном порядке тебя принудить сотрудничать со следствием, но по мне лучше, если бы ты сделал это добровольно. Этот загадочный X — это лейтенант Ксавьер Ванини?

Слегка помедлив, барон сказал:

— Да, это Ванини.

— Что ты имел в виду под словом «проступок»?

Барон нервно вскочил со стула.

— Ты допрашиваешь Дорфрихтера, а не Ванини! Я заверяю тебя, что упомянутое в моем письме дело касалось только меня и Ванини. Дорфрихтер был всего лишь посредником.

— Почему Дорфрихтер, а не кто-то другой?

— Не спрашивай меня. Ванини выбрал его. Может быть, тот сам вызвался. Я знаю только, что Дорфрихтер пришел ко мне по поручению Ванини. Возможно, они были приятелями.

— По какой причине ты не хочешь мне сказать, в чем заключалось существо конфликта? Ведь речь шла об этом?

Барон недовольно уселся снова на стул.

— Ну, в известной степени, да. Речь шла о чести одного человека. Мы сумели это уладить, и я дал слово об этом забыть. И я об этом забыл.

Кунце достал из папки, лежавшей на столе, несколько писем. Он так часто читал их, что знал содержание почти наизусть.

— Эти письма Дорфрихтер писал своей жене летом 1908 года. Имя Ванини упоминается чаше других. Создается впечатление, что этот молодой человек постоянно оказывается в каких-то трудных ситуациях из-за неумеренного употребления алкоголя и неисполнения служебного долга. В одном месте Дорфрихтер упоминает о том, что он помог Ванини уладить какую-то неприятность. Это письмо датировано третьим сентября. За два дня до этого ты написал Дорфрихтеру, что готов с ним встретиться по поводу Ванини.

— Почему ты меня спрашиваешь? Почему не обратишься к Дорфрихтеру или Ванини?

Кунце не дал сбить себя с толку поведением барона.

— Всему свое время. Но у меня есть еще один безобидный вопрос. Ваша встреча с Дорфрихтером проходила в товарищеской обстановке? Или были какие-нибудь сложности?

— Ни малейших. Мы прекрасно ладил и друг с другом. Он отличный парень — Дорфрихтер, имел я в виду. Честно сказать, я никогда не поверю, что он тот, кто стоит за этими проклятыми циркулярами. Это довольно плохая шутка. И, кроме того, безвкусная. У тебя, должно быть, есть какие-то веские доказательства, иначе ты не держал бы его под арестом. И все равно я убежден, что ты заблуждаешься. Зачем, к примеру, ему было посылать яд мне? У нас были прекрасные отношения. К тому же он должен был знать, что я не из тех, кто прибегает к таким чудо-средствам. Если у меня возникают проблемы, я иду к врачу.

Кунце терпеливо ждал, пока барон не закончит. Затем он кивнул.

— Возможно, Дорфрихтер и не Чарльз Френсис. Тем не менее я должен проверить все варианты. Давай теперь вернемся к вашей встрече в Сараево. Дорфрихтер пришел к тебе, потому что Ванини сидел на мели? Из-за чего? Думаю, что речь шла о деньгах. Ты сказал, что на кон была поставлена его честь. Стало быть, он совершил какой-то бесчестный поступок. И ты не хочешь мне об этом рассказать, потому что ему это и сейчас может повредить. Его могут уволить из армии, возможно, даже посадить. Ты был готов простить долг или что там еще было — он, получается, обязан тебе по гроб жизни. Но есть еще и третий, который об этом знает, и это — Дорфрихтер. Он оказал Ванини большую услугу, нет вопроса, и после этого Ванини и ему обязан.

— По твоим рассуждениям, — барон ухмыльнулся, — может оказаться, что это Ванини послал мне капсулы с ядом!

— Возможно, ты прав, — согласился Кунце и замолчал.

Ванини показал, что у него был цианистый калий. Он проходил службу в Линце, откуда происходили коробочки и бумага. По данным полковой канцелярии, он заступил на службу в Нагиканице двенадцатого ноября, после того как накануне вечером приехал туда. Это означает, что он не мог быть в Вене и не мог бросить циркуляры четырнадцатого ноября в почтовый ящик на Мариахильферштрассе. Но это мог для него сделать кто-то другой. Но зачем? По какой причине ему нужно было погубить десять офицеров Генерального штаба? Из этих десяти офицеров он лично знал, кроме барона Ландсберга-Лёви, возможно, еще одного или двух. Какую злобу мог бы он испытывать по отношению к другим? Можно допустить, что он, как и многие войсковые офицеры, в принципе не выносил Генеральный штаб. Может быть, он вообще душевнобольной? Боже милостивый, а вдруг это Ванини — тот человек, а не Дорфрихтер!

— Я не смог бы утверждать, что ты мне крепко помог, — сказал Кунце Ландсбергу-Лёви. — Кажется, ты забыл, что здесь идет речь не о каком-то рыцарском турнире, а о расследовании убийства, которое я провожу. Твой бессмысленный кодекс чести чрезвычайно мешает делу.

Барон встал.

— Сожалею, но здесь я ничего изменить не могу, — чопорно сказал он. — Это все?

— На данный момент да, но, возможно, мне придется тебя еще раз побеспокоить. Я имею в виду всех, кто так или иначе связан с этим делом.

Барон щелкнул каблуками.

— Всегда к вашим услугам.

Оставшись один, Кунце стал взвешивать вариант, при котором Ванини как военный или даже как должник был втянут в это дело. Шансов на это было немного, но и отбрасывать совсем такую вероятность тоже было нельзя. Но на этот раз он не должен передоверять расследование кому-то, а при необходимости ехать в Нагиканицу самому. В дверь постучали, и не успел Кунце сказать «войдите», как в комнату влетел Стокласка, размахивая листком бумаги.

— Капитан Титус Дугонич найден с тяжелым огнестрельным ранением в своей квартире в переулке Химмельпфортгассе!

Квартира располагалась на первом этаже старого дома, вход в который находился в переулке Химмельпфортгассе, а сам дом тянулся до следующей улицы. Вход в квартиру был прямо с лестницы; в квартире через кухню был еще один выход, что для Дугонича, который в этой квартире постоянно не жил, было просто идеальным. Звонит, к примеру, ревнивый муж в переднюю дверь, а его жена тем временем спокойно убегает через черный ход, спускается к переулку Баллгассе, берет фиакр и еще раньше своего мужа успевает оказаться дома.

Когда Кунце вошел в квартиру пострадавшего, он обнаружил там смотрителя дома и штатского, который оказался акушером, жившим в этом же доме на втором этаже. Сразу же после прихода капитана появился полковой врач доктор Рупперт. Кунце пришло в голову, что сцена, которую он не так давно пережил, снова повторяется с той лишь разницей, что жертва на этот раз была не мертвой, как Рихард Мадер, а довольно-таки живой и изрыгающей громкие проклятья. Пуля вошла в нижнюю часть бедра и через боковую мышцу вышла с другой стороны, задев верхнюю бедренную кость. Таково было предварительное заключение местного медика, с которым доктор Рупперт с обычным для него презрением военного врача к штатским коллегам не соглашался.

Дугонич испытывал сильную боль, и рана его по-прежнему кровоточила, хотя, к счастью, главная артерия не была задета. Выстрел произошел в салоне, обставленном, как шатер арабского шейха: восточные ковры, камчатные портьеры, на стенах изогнутые сабли и мечи и стеклянные витрины с коллекциями огнестрельного оружия. На одной из стен виднелись брызги крови, а на полу, где Дугонич упал, было большое кровавое пятно.

— Я только вернулся с родов, — рассказывал врач, — как зазвонил телефон. Женский голос попросил, чтобы я прошел в квартиру номер один, там я, наверное, буду нужен. И больше ничего. Сначала я подумал, что это шутка, но потом решил спуститься. Дверь была только прикрыта, и я нашел господина капитана лежащим на полу. На нем был шелковый халат, который сейчас лежит на стуле, и больше ничего. Я остановил кровотечение и позвал смотрителя дома, чтобы он помог мне уложить господина капитана в постель. Моя жена позвонила в полицию. Я вообще-то не знал, что он офицер. Видел его пару раз на лестнице, но он был всегда в штатском.

Хождение в штатском было против инструкций, но Кунце понимал, что человек, направляющийся на тайное свидание, старается не привлекать к себе внимание.

Для Кунце ситуация была ясной. Квартира являлась так называемым любовным гнездышком. Здесь Дугонич встречался со своими многочисленными женщинами. Его любовные похождения были у всех на устах, и сегодня кто-то выстрелил в него наугад: чей-то ревнивый муж или покинутая любовница. Место ранения указывало на то, что убивать его не собирались, а целью был, скорее всего, инструмент любви капитана.

К счастью, тот, кто стрелял — он или она, — хорошим стрелком себя не показал.

Пока ждали карету скорой помощи, Кунце попытался узнать от Дугонича какие-нибудь подробности, но раненый издавал только нечленораздельные звуки, проклинал какую-то сволочь, но, когда Кунце захотел узнать имя, разразился таким своеобразным взрывом ярости, который даже старого фельдфебеля заставил бы умолкнуть.

Еще в этот день в бюро полицай-президента Бржезовски собрались те же самые господа, которые тремя месяцами раньше составляли комиссию по расследованию причин гибели Рихарда Мадера.

— Совершено покушение на убийство человека, который также получал циркуляр Чарльза Френсиса, — сообщил собравшимся генерал Венцель. — Наверняка капитан Кунце нам сейчас скажет, что нет никакой связи между убийством капитана Мадера и выстрелом в капитана Дугонича.

Кунце покачал головой.

— Нет, господин генерал, этого я не скажу, по крайней мере до тех пор, пока не поговорю с капитаном Дугоничем.

Комиссия заседала уже больше часа. Дошла наконец очередь до свидетелей — врача и смотрителя дома.

— Как, показалось вам, звучал женский голос? — спросил врача генерал Венцель. — Не было у нее иностранного акцента?

— Нет, господин генерал, это был чисто венский выговор.

— Кто-нибудь из рабочего класса?

— Нет, господин генерал. Я бы сказал, скорее дама из общества.

— Вы не смогли бы припомнить, что она сказала? Какими словами?

— Я попробую, господин генерал, но женщина была чрезвычайно взволнованна, и сначала я ее не понял. Только постепенно до меня дошло, что она хочет, чтобы я спустился в квартиру номер один и позаботился о больном. Может быть, она сказала «о раненом». И потом она еще что-то сказала, что показалось мне лишенным всякого смысла.

— И что же это было?

— Она сказала: «Надеюсь, я поймала его за яйца».

Несколько мгновений в комнате царило ошеломленное молчание. Комиссар Вайнберг задумчиво теребил свои усы.

— И вы остаетесь по-прежнему при своем мнении, что женщина, говорившая такие вульгарные вещи, относится к обществу?

— Без сомнения, господин генерал. Голос звучал чисто светски.

Кунце отправился из Президиума прямо в госпиталь, но поговорить с Дугоничем ему не разрешили. Он был прооперирован и еще не проснулся после наркоза.

Только на следующее утро Кунце удалось зайти к Дугоничу в палату. Он был бледен, с темными кругами под глазами, но в более веселом расположении духа, чем накануне.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил посетитель.

— Как круглый идиот.

— Кто она?

— Ты о ком?

— О женщине, которая в тебя стреляла?

— А кто сказал, что это женщина?

— Ты сам. Ты никогда бы не назвал мужчину стервой. С людьми такого сорта ты бы дело не имел.

Дугонич продолжал молчать.

— Ну, давай говори — кто она? — настаивал Кунце.

— А мы не можем договориться, что я чистил пистолет и выстрел произошел случайно?

— Дугонич, не будь так идиотски благороден! Как же мне расследовать дела, черт побери, если вы все начнете строить из себя рыцарей и при этом ничего не видеть и не слышать? Почему вам так хочется все мне усложнять?

— Ты сам себе все усложняешь. Ну хорошо, одна бешеная бабенка пыталась отстрелить мне яйца. Это касается исключительно ее и меня. А тебя это вообще не касается, понимаешь? Это моя нога лежит в этом дерьмовом гипсе. И армии придется обойтись без меня, пока меня не вылечат. Сделай так, как будто я упал со своего вонючего жеребца!

Кунце вздохнул.

— Дугонич! Генерал Венцель одержим идеей, что тот, кто стрелял в тебя, и Рихарда Мадера отравил. По его мнению, это политический убийца. Серб или русский, чех или венгр. Генерал никогда не сможет примириться с мыслью, что Чарльз Френсис может быть офицером австрийской армии.

Дугонич расхохотался.

— Скажи этому старому стервятнику, чтобы он не совал нос в мои дела, — проворчал он. — Иначе он сам, возможно, окажется в дерьме.

Кунце кивнул.

— Я понял.

Он знал теперь, кто была эта женщина. Лили Венцель. Он удивлялся себе, как это раньше не пришло ему в голову.

— Ничего ты не понял, — сердито сказал Дугонич. — Я имел в виду только…

Кунце перебил его:

— Я знаю, что ты имел в виду. Я хочу тебе только сказать, что мы нашли пулю. Выстрел был сделан из пистолета калибра двадцать два, скорее всего, из браунинга. Это твой пистолет?

— Нет, она принесла его с собой.

— А где он?

— Откуда же мне знать? В конце концов, я чуть не истек кровью. — Он ухмыльнулся: — Одно ясно: в чувстве юмора ей не откажешь! Сначала она пыталась меня кастрировать, а потом вызвала акушера. Этот добрый человек взял весь набор инструментов с собой, начиная с акушерских щипцов, — люди, наверное, помирали со смеху надо мной. — После короткой паузы он продолжил: — А что касается генерала, ты должен что-нибудь предпринять. Чего доброго, он решит, что обязан смыть позорное пятно со своего доброго имени, а он уж точно стреляет лучше своей жены и может запросто меня угробить.

Кунце тихо рассмеялся.

— Во-первых, у него нет ни капли чувства юмора. Поэтому он будет целиться тебе в голову. Ты прав: единственный выход — несчастный случай. И неважно, насколько это малоправдоподобно. Ты чистил свой пистолет, и внезапно произошел выстрел. Генералу дадут понять, что необходимо держать все в тайне, так как ты не хочешь погубить репутацию дамы. К счастью, генерал знает тебя достаточно хорошо, чтобы не заподозрить в тебе русского шпиона.

— А как быть с остальными членами комиссии?

— Об этом не беспокойся. Господа не производят впечатления, что они жаждут тщательного расследования. Для них это дело кажется довольно ясным. И в непорочности офицерского корпуса они и без того убеждены гораздо меньше, чем Венцель.

Генерал Венцель был вновь вызван в замок Бельведер, где ему пришлось выслушать много неприятного от наследника престола. Эрцгерцог Франц Фердинанд прочитал в газете о выстреле в капитана Дугонича и был в бешенстве от того, что это попало в прессу. На этот раз он разделял мнение Кунце, что выстрел связан с любовной историей. Он считал все это дело просто отвратительным и наносящим ущерб репутации Генерального штаба. Он недвусмысленно дал понять, что таким офицерам, как Дугонич, не будет места в армии, как только он станет кайзером. В конце, с присущим ему отсутствием логики, он потребовал, чтобы все подробности этого дела, раз уж оно попало в газеты, были опубликованы, чтобы прекратить все слухи и предположения.

— Я всепокорнейше придерживаюсь другого мнения, чем его Императорское Высочество, — возразил Кунце, когда узнал о приказе эрцгерцога. — Капитан Дугонич настаивает, что это был несчастный случай и что он ранил себя сам.

— Не будьте ослом, Кунце, — проворчал Венцель. — Вы отлично знаете, что он лжет, черт бы его побрал.

— Весьма вероятно, господин генерал. Но какие причины у такого порядочного человека, как капитан, искать спасения во лжи? Здесь могут быть только причины, касающиеся вопросов чести. Вы, господин генерал, встречаетесь с капитаном в обществе гораздо чаще, чем я. Вы хорошо знаете, в каких кругах он вращается. А если дама принадлежит к этим кругам? Вдруг это супруга в высшей степени респектабельного человека? Разве не станет это причиной настоящего скандала?

Глаза Венцеля сузились, и он долго с подозрением разглядывал Кунце.

— Что вам известно? — резко спросил он.

— Только то, что я вам доложил, господин генерал.

— Оружие нашли?

— Нет, еще не нашли. Возможно, эта персона взяла его с собой.

— А пуля?

— Выпущена из пистолета двадцать второго калибра.

— Полиция нашла свидетелей, которые видели эту персону входящей и выходящей из квартиры?

— Нет, господин генерал. Но я постоянно в контакте с комиссаром доктором Вайнбергом, и он обещал немедленно поставить меня в известность, как только они найдут что-либо существенное. Но пока ничего нет.

— Это просто от недееспособности, — проворчал Венцель. — Но вы заблуждаетесь, если полагаете, что я доволен, как ведется расследование этого дела. Один ляпсус за другим! Немедленно поставьте меня в известность, если появится что-то новое. — И затем сухо: — Вы свободны.

Капитан Кунце нашел пистолет за складками тяжелой шелковой портьеры в салоне Дугонича. По каким-то причинам полиция эту штору просмотрела. Кунце еще раз решил осмотреть квартиру, убедиться, что никаких личных предметов — носового платка, шарфика или чего-нибудь подобного, что может указать на фамилию женщины. И тогда, к своему удивлению, он нашел пистолет. Это был подарочный экземпляр, браунинг, на боковой стороне которого было выгравировано: «Всего самого лучшего к дню рождения! Твой любящий тебя муж Карл».

После того как он убедился, что генерал Венцель находится в своем служебном кабинете, Кунце прошел к ближайшей почте, позвонил домой к генералу и попросил госпожу к телефону.

— Это капитан Кунце, — сказал он на испуганное молчание на другом конце провода. — Простите, что я вас беспокою, но у меня есть кое-что принадлежащее вам, и я хотел бы вернуть это вам так, чтобы об этом никто не узнал.

Молчание длилось несколько секунд, затем последовало шепотом:

— Почему?

— Потому что я думаю, что так было бы лучше для всех участников.

— Ах, какой вы хороший человек, — пропела она, видимо, приходя в себя, и он услышал гортанные звуки, напоминающие то ли смех, то ли плач.

— У меня есть одно условие, — сказал он. — Вы мне должны пообещать, что тренироваться в стрельбе впредь будете только по неживым предметам.

— Я обещаю вам это, — прошептала она. — Нечто подобное у человека случается раз в жизни.

— Я верю вам на слово. В любом случае возьмите игрушку назад. Не годится выбрасывать подарки ко дню рождения.

Они условились встретиться в парке Шёнбрунн, сразу возле входа. Парк был ближайшим к вилле Венцелей. Лили должна взять своего белого шпица, что должно было служить алиби, если ее увидят. Кунце должен — по той же причине — взять с собой Тролля.

— Не стоит и говорить, как я вам благодарна, — призналась она спустя некоторое время. И затем спросила: — Как он себя чувствует?

— Соответственно обстоятельствам, — ответил Кунце. — Нога у него в гипсе, но врач надеется, что все будет в порядке.

— Он сильно на меня злится?

— Довольно-таки. Но ведь это можно понять, не так ли?

Они встретились холодными зимними сумерками под голыми деревьями, двое владельцев собак, которым пронизывающий до костей туман был в радость. Вдали только одна женщина выгуливала двух дрожавших фоксов. Пока Тролль с интересом изучал попонку шпица, Кунце, протянув руку как будто для приветствия, передал Лили пистолет, который она небрежно спрятала в карман пальто.

— Еще раз спасибо, и скажите ему, что я сожалею.

Он кивнул.

— Я передам ему это.

— Сожалею, что не попала, — добавила она со смехом. Затем она потянула за поводок и повела шпица прочь от Тролля.