Дьявольская сила

Файндер Джозеф

Молодой сотрудник ЦРУ Бенджамин Эллисон, наделен сильным биополем экстрасенса, позволяющим ему проникать в затаенные мысли людей и навязывать им свою волю. Этот уникальный дар он использует при поисках «золота КПСС», вывезенного функционерами КГБ и ЦК партии за границу после распада Советского Союза. Эллисон оказывается в самом центре запутанного клубка международного шпионажа, где ему противостоят агенты многих спецслужб, в том числе и его коллеги из ЦРУ.

 

Мишель и нашей будущей дочери

 

Слово к читателям

Драматические события сентября-октября 1994 года, потрясшие мир, разумеется, не будут забыты никогда. Но широкой общественности известны лишь немногие подробности того, что происходило в те грозные дни, а скорее всего, она вообще толком ничего не знает. По крайней мере, по сей день.

Несколько месяцев назад, а именно 8 ноября 1994 года, федеральная почтовая служба доставила ко мне домой в Манхэттен объемистую бандероль. В пакете весом более девяти фунтов находилась рукопись, частично отпечатанная на машинке, частично написанная от руки. Попытки выяснить, кто послал бандероль, ни к чему не привели. Федеральная почтовая служба могла лишь с уверенностью сказать, что фамилия и имя отправителя вымышленные (место отправления значилось на бандероли: Боулдер, штат Колорадо) и что оплата доставки производилась наличными.

Вместе с тем три независимых специалиста-графолога однозначно подтвердили мою догадку о том, что почерк на рукописи принадлежит Бенджамину Эллисону, бывшему оперативному сотруднику Центрального разведывательного управления, а после отставки – адвокату одной известной юридической фирмы в Бостоне, штат Массачусетс. Я предположил, что Эллисон распорядился направить мне рукопись в случае своей смерти.

Хоть мы с Беном Эллисоном и не были близкими приятелями, все же в бытность свою студентами Гарвардского университета целый семестр прожили в одной комнате общежития. Бен был добрым, надежным парнем, покладистым, обходительным, с заразительным смехом, всегда опрятным и подтянутым. Волосы у него были темно-каштановые, глаза – карие. Несколько раз встречал я и его жену Молли, она мне одно время даже нравилась. Когда ее отец, покойный Харрисон Синклер, занимал пост директора ЦРУ, мне доводилось несколько раз брать у него интервью по разным поводам – этим и ограничилось наше знакомство с папашей.

После публикации неплохо документально обоснованных журналистских статей в газете «Нью-Йорк таймс» вряд ли приходилось сомневаться в том, что Бен и Молли исчезли в водах залива Кейп-Код у берегов штата Массачусетс неделю спустя после осенних событий 1994 года, к которым они, более чем вероятно, имели какое-то отношение. Целый ряд надежных источников из разведки неофициально подтвердил мне, что Бена и Молли, скорее всего, убили как агентов Центрального разведывательного управления, которые слишком много знали, на что, собственно, и намекалось в тех статьях в «Нью-Йорк таймс».

Но, что бы там ни было, пока их тела не найдены, истинной правды нам не узнать.

* * *

Но почему все же адресат именно я? С чего это Бен Эллисон направил вдруг свою рукопись мне? Может, из-за моей репутации справедливого и беспристрастного (по крайней мере, я так сам о себе думаю) автора многих материалов по международным отношениям и разведке? Возможно, этому способствовал успех моей последней книги «Кончина ЦРУ», которая задумывалась как разоблачительный сенсационный очерк для еженедельника «Нью-йоркер».

Но наиболее вероятно – Бен сделал это потому, что хорошо знал меня и доверял: он твердо верил, что я никогда не передам его рукопись в ЦРУ или какое-то другое правительственное ведомство. Сомневаюсь, что Бен мог предвидеть, какое огромное количество предупреждений с угрозами смерти выдадут мне за последние месяцы по телефону и пришлют по почте, какая коварная и откровенно грубая кампания запугивания будет развязана против меня моими же знакомыми из разведывательного сообщества и какое давление окажет на меня ЦРУ, с тем чтобы не допустить публикации настоящей книги.

Без обиняков скажу сразу, что исповедь Бена сначала ошарашила меня, показавшись шокирующей, странной, более того – невероятной. Но когда издатели книги попросили меня подтвердить достоверность фактов и событий, упомянутых Эллисоном, я взял несколько подробных интервью у тех людей, которые общались с Эллисоном и хорошо знали его по работе адвокатом и по службе в разведорганах, а кроме того, провел обстоятельные журналистские расследования в столицах некоторых европейских государств. На основании этого я с уверенностью утверждаю, что рассказ Бена о тех тревожных событиях, каким бы удивительным он ни показался, правдив и точен.

Рукопись, которую я получил по почте, была написана сумбурно, явно в спешке, поэтому я взял на себя смелость отредактировать ее для издания и исправить отдельные бросающиеся в глаза неточности и ошибки. Кроме того, в некоторых местах я вставил газетные вырезки и процитировал документы, чтобы придать повествованию большую достоверность.

Несмотря на противоречивость этого документально подтвержденного рассказа, он, вне всякого сомнения, является первым полным изложением событий, которые действительно происходили в то тревожное время, и я искренне рад, что помог извлечь истину на свет Божий.

 

Пролог

ДЖЕЙМС ДЖЕЙ МОРРИС

The New York Times

«Нью-Йорк таймс»

Директор ЦРУ погиб в автокатастрофе

Харрисон Синклер, 67 лет, был одним из руководителей перестройки ЦРУ после «холодной войны». Завтра президент назначит его преемника.

ОТ НАШЕГО РЕПОРТЕРА ШЕЛДОНА РОССА

ВАШИНГТОН, 2 марта. Директор ЦРУ Харрисон Х. Синклер погиб вчера в результате того, что управляемый им автомобиль упал с шоссе в овраг в сельской местности в Вирджинии, в 26 милях от штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли. Других жертв не было.

Мистер Синклер, возглавлявший ЦРУ чуть менее года, был одним из основателей этой организации в послевоенные годы. У него осталась дочь Марта Хейл Синклер…

* * *

Вполне уместно начать эту историю с описания церемонии похорон.

В свежевырытую могилу опустили гроб, в котором был пожилой человек. Лица стоявших вокруг могилы людей выражали скорбь и печаль, присущие всем приходящим на подобные церемонии. Но что отличало этих людей от многих других, так это добротная дорогая одежда и отчетливое веяние богатства и власти. Зрелище было необычным: в это серое, промозглое мартовское утро на маленьком деревенском кладбище в графстве Колумбия, на западе штата Нью-Йорк, собралась группа сенаторов Соединенных Штатов, членов Верховного суда и представителей истеблишмента Нью-Йорка и Вашингтона. Взяв по обычаю в руки комки земли, они бросили их на крышку гроба и направились к черным лимузинам – «БМВ», «мерседесам», «ягуарам» и другим автомашинам, на которых ездят богатые и могущественные избранники.

Разумеется, я присутствовал тоже, но вовсе не потому, что относился к знаменитостям, богачам или вершителям судеб. В ту пору я был простым адвокатом в преуспевающей бостонской юридической фирме «Патнэм энд Стирнс» и, хотя получал вполне приличное жалованье, чувствовал себя не в своей тарелке среди такого блестящего общества.

Но я как-никак являлся зятем покойного.

Моя жена Молли (официально ее звали Марта Хейл Синклер) была единственным ребенком Харрисона Синклера, легендарного загадочного мастера шпионажа. Хэл Синклер, как его звали близкие, являлся одним из основателей Центрального разведывательного управления, затем прославился как неутомимый боец на фронтах «холодной войны» (грязная работа, но кому-то и ее надо делать) и, наконец, стал директором ЦРУ, вытягивая погибающую организацию из кадрового кризиса, разразившегося после окончания «холодной войны».

Как и его предшественник Уильям Кейси, Синклер ушел на тот свет, будучи директором ЦРУ. Умерев на боевом посту, любой директор ЦРУ поневоле заставлял всех ломать голову: какие секреты старый мастер шпионажа унес с собой в могилу? И в самом деле, Хэл Синклер прихватил с собой тайну чрезвычайной важности. Но в то холодное хмурое утро на похоронах ни Молли, ни я, ни кто-либо из высокопоставленных лиц, приехавших попрощаться с покойным, этого знать, конечно же, не могли.

В том, что смерть моего тестя произошла при странных обстоятельствах, никаких сомнений не возникало. Он погиб неделю назад на дороге в штате Вирджиния в автомобильной катастрофе. Глубокой ночью он торопился на срочное совещание в штаб-квартиру ЦРУ в Лэнгли. Его автомашина оказалась сброшенной с шоссе под откос, как полагают, другой неизвестной машиной, перевернулась, взорвалась и сгорела в огненном смерче.

За день до катастрофы в одном из переулков Джорджтауна нашли убитой его секретаршу Шейлу Макадамс. По версии вашингтонской полиции, она стала жертвой ограбления – исчезли ее сумочка и украшения. По правде говоря, мы с Молли с самого начала подозревали, что ее отец и Шейла были убиты, ни о каком ограблении и несчастном случае и речи быть не могло – и не только мы одни так думали. Во всяком случае, в «Вашингтон пост», «Нью-Йорк таймс» и по телевидению в сообщениях об этих инцидентах так и намекалось на убийство. Но у кого поднялась рука на этих людей? В старое тревожное время мы, разумеется, не замедлили бы возложить вину на КГБ или на другую темную таинственную руку «империи зла», но Советского Союза к тому времени уже не существовало. Без сомнения, у американской разведки все еще немало противников, но кому же конкретно понадобилось предательски убивать директора ЦРУ? Молли к тому же считала, что у ее отца завязался с Шейлой роман, не носивший, однако, скандального характера, поскольку Шейла была не замужем, а мать Молли умерла шесть лет назад.

Хотя Хэл Синклер был по натуре скрытным и нелегко сходился с людьми, я всегда чувствовал расположение к нему с того самого момента, когда Молли представила меня. Я подружился с Молли еще в Гарварде, но дальше дружбы наши отношения тогда не зашли – она только что поступила в колледж, а я уже заканчивал учебу. В ту пору между нами, без всякого сомнения, уже проскочила искра, хотя оба мы были увлечены другими. Молли встречалась с одним болваном, который спустя год надоел ей до чертиков.

Когда я окончил колледж, Хэл Синклер взялся за меня и завербовал в ЦРУ, определив на секретную работу и считая, по-видимому, что из меня выйдет незаурядный шпион, но я его надежд не оправдал. Шпионаж представляется обывателю таинственным и опасным делом, полным неожиданностей и жестокости, и я сделался бы в конце концов первоклассным оперативным сотрудником, если бы не моя опрометчивость.

Итак, целых два напряженных года, перед тем как поступить в школу права при Гарвардском же университете, я был секретным оперативным сотрудником Центрального разведывательного управления и работал довольно успешно до самой трагедии в Париже. После нее я уволился из ЦРУ и поступил учиться на юриста, ничуть не сожалея о содеянном.

В результате нелепого случая в Париже я стал вдовцом и не мог даже думать о женитьбе, пока снова не повстречался с Молли и у нас не завязался серьезный роман.

Молли, будучи дочерью человека, которого прочили на должность директора Центрального разведывательного управления, горячо поддержала мое решение покончить со шпионским ремеслом. При этом она исходила прежде всего из интересов семьи, так как хорошо знала отрицательные стороны этой профессии и хотела по возможности избежать беспокойной жизни.

Даже когда Хэл Синклер стал моим тестем, я по-прежнему редко виделся с ним и так и не смог узнать поближе. На нечастых семейных встречах (он был исключительно трудолюбив, день и ночь просиживая на службе) Хэл относился ко мне тепло и участливо, я чувствовал его симпатию. Но не более того.

Как я уже отметил, история эта началась при погребении Харрисона Синклера на деревенском кладбище. Когда прибывшие проститься с покойным начали расходиться к своим лимузинам, пожимая друг другу руки и раскрывая черные зонтики, ко мне, споткнувшись, подошел долговязый худощавый человек лет шестидесяти с небольшим, с седыми взъерошенными волосами.

Костюм на нем сидел мешковато, галстук сбился набок, но, хотя одет он был небрежно, сама одежда стоила больших денег: черный двубортный шерстяной костюм сшит явно у модного портного, рубашка в полоску изготовлена на заказ фирмой «Сэйвил Роу». Хоть прежде я и не встречал этого человека, тем не менее сразу догадался, что это сам Александр Траслоу, один из старейших и известных руководителей ЦРУ.

Как и Хэл Синклер, он являлся столпом истеблишмента и имел репутацию порядочного и высоконравственного человека. Во время скандального уотергейтского дела в 1973–1974 годах ему довелось несколько недель пробыть на посту исполняющего обязанности директора Центрального разведывательного управления. Никсон невзлюбил его главным образом из-за того, что Траслоу, как тогда поговаривали, отказался подыграть президентскому окружению, не позволил использовать ЦРУ для прикрытия грязных делишек. Короче, его быстренько заменили более покладистым «своим» человеком.

Несмотря на свой несколько неопрятный вид, Алекс Траслоу выглядел довольно элегантно, никогда не повышал голоса и считался хорошо воспитанным стопроцентным янки, происходившим из старинного англосаксонского протестантского рода вроде Сайруса Вэнса или Эллиота Ричардсона, от которых за целую милю разило благопристойностью и порядочностью. После того, как Никсон снял его с поста руководителя ЦРУ, он ушел в отставку, но никогда не жаловался на президента и не строил против него козней, считая, что джентльмену не подобает рыться в чужом грязном белье. Черт побери, на его месте я хотя бы провел пресс-конференцию, но Алекс не пошел даже на это.

Немного осмотревшись и прочитав циклы лекций в разных аудиториях, Алекс Траслоу учредил в Бостоне собственную международную консалтинговую компанию, которую в обиходе называли Корпорацией. Она консультировала фирмы и юридические конторы, разбросанные по всему миру, как нужно действовать на вечно меняющемся, непостижимом мировом рынке. Неудивительно также, что, используя безупречную репутацию своего шефа в разведывательном сообществе, Корпорация тесно сотрудничала с ЦРУ.

Александр Траслоу слыл в кругу коллег-разведчиков выдающимся мастером своего дела. После смерти Хэла Синклера его фамилия фигурировала в коротеньком списке кандидатов на пост директора ЦРУ. По этическим нормам, бытующим в ЦРУ, его следовало бы назначить директором сразу – столь популярна была его кандидатура как среди молодых сотрудников, так и старых «зубров». Правда, раздавались и голоса сомневающихся, в связи с работой Траслоу в «частном секторе». Наконец, были и такие, кто высказывал здравые суждения насчет «новой метлы». Но так или иначе там, на кладбище, я мысленно заключил сам с собой пари, считая, что здороваюсь с будущим директором Центрального разведывательного управления.

– Примите мои глубокие соболезнования, – сказал он Молли, и на глазах его навернулись слезы. – Ваш отец был замечательным человеком. Нам будет так недоставать его.

Молли лишь кивнула головой. Знала ли она его? Я не имел понятия.

– Бен Эллисон, если не ошибаюсь? – спросил он, пожимая мне руку.

– Рад видеть вас, мистер Траслоу, – ответил я.

– Зовите меня просто Алексом. Удивляюсь, как это мы не встречались в Бостоне, – продолжал он. – Вам, должно быть, известно, что я приятель Билла Стирнса?

Уильям Кэслин Стирнс III был совладельцем конторы «Патнэм энд Стирнс», где я работал, и издавна сотрудничал с ЦРУ. Вот в каком окружении довелось мне вращаться после ухода из разведки.

– Он говорил о вас, – вспомнил я.

Ничего не значащая беседа продолжалась, пока мы шли к стоянке автомашин, а затем Траслоу взял, что называется, быка за рога.

– Знаете ли, – заявил он, – я как-то сказал Биллу, что весьма заинтересован в том, чтобы заполучить вас на работу в мою компанию в качестве юриста.

Я лишь вежливо рассмеялся, заметив:

– Извините, но с тех пор, как я ушел из ЦРУ, я не имел никаких дел ни с Управлением, ни с другими подобными учреждениями. Не думаю, что я нужный вам человек.

– Да нет же, ваше прошлое не имеет ничего общего с новым делом, – настаивал Алекс. – Будете заниматься сугубо деловыми вопросами. Мне сказали, что вы самый лучший юрист в Бостоне по вопросам права интеллектуальной собственности.

– Вас неправильно информировали, – возразил я с вежливой улыбкой на лице. – Юристов получше меня – пруд пруди.

– Вы очень скромны, – мягко настаивал он. – Давайте встретимся и позавтракаем где-нибудь. – Он улыбнулся уголками губ. – Как, Бен, договорились?

– Извините меня, Алекс. Я, конечно, польщен, но, боюсь, интереса к этому делу не испытываю. Очень сожалею, но никак не могу.

Траслоу пристально посмотрел на меня своими печальными карими глазами, напоминающими глаза бассет-хаунда. Затем передернул в недоумении плечами и опять пожал мне руку.

– Нет, это я сожалею, Бен, – ответил он, печально улыбнувшись, и нырнул на заднее сиденье черного «линкольна».

Думаю, мне следовало бы знать, что на этом дело не закончится. Но я как-то не задумывался над тем странным способом, каким он хотел завербовать меня, а когда догадался, зачем и почему, было уже слишком поздно.

 

Часть первая

Корпорация

 

The Independent

«Индепендент»

Стоит ли Германия перед крахом?

НАЙДЖЕЛ КЛЕМОНС, НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ В БОННЕ

В мрачные месяцы биржевого краха, ввергнувшего Германию в самый глубокий с 20-х годов экономический и политический кризис, многие здесь стали считать, что их страна, бывшая одно время ведущей в Европе, находится на краю гибели.

Во время вчерашней массовой демонстрации в Лейпциге свыше ста тысяч участников протестовали против экономических лишений, падения жизненного уровня и потери работы тысячами и тысячами людей по всей стране. Даже раздавались призывы к установлению в стране диктатуры, которая вновь привела бы Германию к ее прежнему величию.

В Берлине вспыхнули голодные бунты, участились случаи террора со стороны неонацистов и правых экстремистов, а также резко возросла уличная преступность, особенно в землях бывшей Западной Германии. В стране заканчиваются выборы нового канцлера, проходящие в ожесточенной борьбе. Всего десять дней назад был убит лидер христианско-демократической партии.

Правительство Германии продолжает объяснять кризис 1994 года всемирным спадом производства, а также непрочностью недавно возникшей общенациональной фондовой биржи «Дойче берзе».

Некоторые обозреватели многозначительно замечают, что последний экономический кризис подобных масштабов, разразившийся во времена Веймарской республики, породил Адольфа Гитлера.

 

1

Офисы юридической фирмы «Патнем энд Стирнс» находятся в узких улочках бостонского финансового центра, среди зданий банков, фасады которых облицованы гранитом. Здесь своеобразная бостонская Уолл-стрит, увеселительных заведений и баров тут почти нет. Наши конторы занимают два этажа в красивом старинном доме на Федеральной улице, на первом этаже которого размещается солидный старый банк «Брамин», прославившийся тем, что в свое время отмывал деньги для мафии.

Может быть, мне следует пояснить, что фирма «Патнэм энд Стирнс» является, по сути дела, юридической компанией, тесно сотрудничающей с ЦРУ. С правовой точки зрения, все выглядит безупречно: существование фирмы не нарушает устава ЦРУ (Управлению запрещено заниматься внутренними делами, только лишь международными). Центральному разведуправлению довольно часто приходится консультироваться, скажем, по проблемам иммиграции и натурализации (если нужно тайно привезти в США своего провалившегося агента) или по вопросам недвижимости (если нужно приобрести собственность, скажем, безопасную явку, либо помещение под офис, либо что-то еще, да так, чтобы не прослеживались связи с Лэнгли). Или же когда требуется совет, как перевести деньги на многочисленные счета или снять со счетов в банках Люксембурга, Цюриха или где-то еще, хоть на острове Большой Кайман, на что особенно горазд Билл Стирнс.

Но «Патнэм энд Стирнс» занимается, конечно же, не только скрытыми операциями ЦРУ, а проводит гораздо более обширную работу. Как водится, в штат первоклассной юридической фирмы обычно входят примерно тридцать адвокатов и двенадцать компаньонов, специализирующихся по широкому кругу юридических проблем, начиная с тяжб корпораций и кончая вопросами недвижимости, разводов, имущества, налогов, интеллектуальной собственности и так далее.

Я занимался последними вопросами – интеллектуальной собственностью, то есть патентами и авторскими правами на издание и воспроизведение художественных произведений, разбираясь, кто являлся автором того-то и того-то, а кто присвоил созданное другими.

Вы, наверное, помните, как несколько лет назад один известный изготовитель туфель и тапочек придумал снабжать обувь ниппелем, что позволяло носившему эту обувь накачивать ее воздухом. Цена такой обуви подскочила до полутора сотен долларов за пару. Вот защитой его прав я и занимался – это была моя официальная работа. Я оформил ему «железобетонный» патент, или, если вы воспринимаете такое определение буквально, то словно железобетонный.

Последние несколько месяцев в моей конторе лежали две дюжины больших кукол, приводя в недоумение многочисленных клиентов. Это я помогал одному владельцу фабрики игрушек из западного Массачусетса запатентовать автоматическую линию по изготовлению больших детских кукол. Вы, наверное, еще не слыхали о больших детских куклах, а все потому, что клиенту, к моему немалому огорчению, предъявили претензии. Гораздо умнее я поступил, когда посоветовал одной компании, выпускающей печенье, воздержаться от показа по телевидению в рекламном мультипликационном ролике маленького человечка, подозрительно напоминающего Пиллсбери Доубоя.

Кроме меня вопросами интеллектуальной собственности в фирме «Патнэм энд Стирнс» занимался еще один адвокат, оба мы составляли «отдел», если вас интересует штатная структура нашей фирмы с ее секретариатами и всем таким прочим. Все это означает, что фирма рекламировала себя как юридическую корпорацию, занимающуюся самыми разнообразными правовыми вопросами, улаживанием всех дел, включая проблемы переизданий и патентов. Все ваши правовые запросы удовлетворялись под одной крышей. Вроде покупок в супермаркете.

Меня считали неплохим адвокатом, но совсем не потому, что мне нравилась работа или я живо интересовался ею. В конце концов, как говорится в одной старой поговорке, адвокаты – единственные граждане, которых не наказывают за нарушения законов.

Но зато я наделен редким природным даром, которым обладают менее десятой доли процента всего человечества: эйдетической (или, говоря попросту, фотографической) памятью. Такая способность не сделала меня проворнее и находчивее других, но определенно облегчила мне учебу в колледже и в правовой школе университета, сокращая время на механическое зазубривание отдельных текстов и даже целых страниц. Я в состоянии воспроизводить по памяти целые страницы, видя их, как картинки наяву. Но я обычно никому не рассказываю о своих возможностях, ибо это не тот дар, который помогает обрести массу друзей. Так или иначе, этот дар, будучи моим неотъемлемым свойством, заставлял постоянно помнить о себе и не высовываться из общего ряда.

* * *

Чтобы поднять престиж фирмы, ее владельцы Билл Стирнс и покойный Джеймс Патнэм первые несколько лет почти все свои доходы тратили на внутреннее обустройство служебных помещений. Теперь они были устелены персидскими коврами и уставлены хрупкими редкостными вещицами начала прошлого века, что придавало интерьеру гнетущий чопорный вид. Даже телефонный звонок звучал в них приглушенно. В приемной за старинным письменным столом, отполированным до зеркального блеска, восседала секретарша, само собой разумеется – англичанка. Я встречал там клиентов, богатейших владельцев недвижимости, которые в своих владениях вели себя по-хозяйски, покрикивая на сотрудников, а входя в нашу приемную, в замешательстве стихали и чувствовали себя, как нашкодившие школьники.

Как-то раз, спустя месяц с небольшим со дня похорон Хэла Синклера, я торопился в свою контору на назначенную встречу. В приемной я столкнулся с Кеном Макэлвоем, младшим компаньоном фирмы, который почти уже полгода занимался невыразимо нудной тяжбой одной корпорации. Он нес целый том деловых бумаг и выглядел таким жалким, будто только что вырвался из богадельни. Я ободряюще улыбнулся Кену и направился к себе в кабинет.

Моя секретарша Дарлен, поздоровавшись, коротко махнула рукой и сказала:

– Там кто-то пришел.

В нашей фирме Дарлен – самая большая трусиха, запугать ее не составляет никакого труда. Она всегда одета во все черное, волосы красит в блестящий черный цвет, а вокруг глаз наводит густые темно-синие тени. Вообще-то, она чрезвычайно эффектна, и я стараюсь не огорчать и не обижать ее.

Я вызвал клиента на эту встречу, чтобы уладить один запутанный вопрос, который не мог решить посредством переписки вот уже свыше полугода. Он касался одного приспособления под названием «Альпийские лыжи» – изумительно хитроумного изобретения, имитирующего скоростной спуск на лыжах, с помощью которого пользователь мог заниматься оздоровительной зарядкой – аэробикой, как на тренажере «Нордик трэк», и серьезно укреплять свои мускулы.

Изобретатель «Альпийских лыж», некто Херб Шелл, обратился ко мне за помощью. Раньше он работал персональным тренером в Голливуде, потом наладил производство своего изобретения. И вот вдруг примерно с год назад по вечерней программе телевидения стали рекламировать более дешевые приспособления под названием «Скандинавский лыжник», что, само собой разумеется, сразу же отодвинуло на задний план изобретение Херба. «Скандинавский лыжник» стоил намного дешевле: в то время как «Альпийские лыжи» продавались по цене шестьсот долларов (а «Альпийские золотые лыжи» даже по тысяче с лишним), розничная цена «Скандинавского лыжника» составляла всего сто двадцать девять долларов и девяносто девять центов.

Херб Шелл уже поджидал меня в моем кабинете, вместе с ним сидели Артур Соммер, президент и главный менеджер компании «Е-3 ФИТ», производящей тренажер «Скандинавский лыжник», и его адвокат Стивен Лайонс, очень толковый юрист с прочными связями на самом верху; о нем я много слышал, но до этого не встречал.

Про себя я рассмеялся, увидев, что Херб Шелл и Артур Соммер удивительно похожи друг на друга – оба толстенькие, с солидными животиками. Вскоре после нашей первой встречи Херб за завтраком конфиденциально сообщил мне, что он больше не работает персональным тренером, ему до чертиков надоело вкалывать день и ночь и он предпочел бы наконец немного передохнуть.

– Джентльмены, – обратился я к собравшимся, поздоровавшись со всеми за руку. – Пора как-то решить эту проблему.

– Да будет так! – согласился Стив Лайонс.

Известно, что его недруги (коих насчитывается легион) за глаза зовут его «психом Лайонсом», а его небольшую, но зубастую юридическую контору – «логовом льва».

– Итак, – продолжал я, – ваш клиент откровенно содрал конструкцию изделия моего вплоть до последнего винтика, явно нарушив его авторское право. Мы не раз обращались к вам по этому поводу, но дело чертовски запутано, и если мы его не решим сегодня же, то обратимся в Федеральный суд за соответствующим постановлением. Мы также потребуем возмещения убытков, которые, как вам известно, в случае сознательного нарушения авторского права выплачиваются в тройном размере.

На патентном законодательстве много не заработаешь, оно довольно запутано и противоречиво – в нем слепой ведет слепого, любил я говорить. Поэтому я решил цепляться за малейшие противоречия.

Артур Соммер так и побагровел от злости, но ничего не сказал, а лишь натянуто улыбнулся, поджав тонкие губы. Его адвокат откинулся на спинку стула, приняв угрожающую позу.

– Послушайте, Бен, – начал он. – Раз уж в этом деле не просматриваются физические действия, то мой клиент выражает искреннее желание решить его полюбовно и выплатить полмиллиона долларов. Я отговаривал его от этого шага, но эта шарада дорого обходится ему и всем нам…

– Всего пятьсот тысяч? Повысьте сумму раз в двадцать.

– Извините, Бен, – возразил Лайонс. – Но ваш патент не стоит и той бумажки, на которой он напечатан. – Он крепко сжал ладони вместе. – Право на него давно утрачено.

– Что за чушь, черт побери, вы городите?

– У меня имеются доказательства, что изготовление и продажа «Альпийских лыж» началась более чем за год до оформления на них соответствующего патента, – самодовольно ответил Лайонс. – А если точнее, то шестнадцать месяцев назад. Следовательно, этот чертов патент недействителен. Установленный законом срок патентования нарушен.

В деле, таким образом, открылись новые обстоятельства. До сих пор мы подступали к нему только с одной стороны (и о ней упоминали в нашей переписке), а именно: что по своей конструкции «Скандинавский лыжник» схож с «Альпийскими лыжами» и, таким образом, нарушены положения патента. Теперь же Лайонс поднял новую правовую норму – так называемое «право продажи», согласно которому изобретение не патентуется, если оно запущено для «широкого использования или в продажу» ранее, чем за год до обращения за выдачей патента.

Но я постарался не выказать удивления. Хороший адвокат должен быть одновременно и умелым артистом.

– Неплохая увертка, – заметил я. – Но она бесполезна, и вы, Стив, хорошо это знаете.

Замечание мое звучало веско, неважно, что под ним подразумевалось.

– Послушайте, Бен… – прервал меня Херб.

Лайонс передал мне скоросшиватель с документами.

– Взгляните-ка, – попросил он. – Вот копия информационного листка Клуба здоровья «Биг эппл» в Манхэттене с фотографией их последнего спортивного инвентаря – «Альпийских лыж». Он издан почти за полтора года до того, как мистер Шелл обратился за патентом. А вот и счет на эти лыжи.

Я раскрыл скоросшиватель, равнодушно взглянул на фотографию и документы и отдал папку обратно.

– Послушайте, Бен, – начал опять Херб. – Давайте выйдем на минутку переговорим.

Мы оставили Лайонса и Соммера в кабинете, а сами прошли в пустой конференц-зал, расположенный рядом.

– Что за чертовщина возникла вдруг вокруг всего этого дела? – спросил я.

– Все так. Они правы.

– Значит, вы и в самом деле стали торговать этими штуками более чем за год до заявки на патент?

– Фактически за два года. Я продал их доброй дюжине персональных тренеров в клубах здоровья в самых разных городах.

Я холодно взглянул на него и спросил:

– Зачем вы это сделали?

– Господи, Бен, да не знал я закона! Как же еще, черт побери, вы считаете можно опробовать эти штуки, если не раздать их другим? Других способов испытать нагрузочные механизмы, кроме как предложить их гимнастическим залам и клубам здоровья, просто не существует.

– Ну а посредством всего этого вы смогли внести в них усовершенствования?

– Конечно, еще как смог.

– Тогда другое дело. Как быстро вы пришлете мне документы с подтверждением внедрения усовершенствований из своей штаб-квартиры в Чикаго?

Когда мы вернулись в кабинет, Стив Лайонс так и сиял, предвкушая победу.

– Догадываюсь, – сказал он с выражением сочувствия на лице, – что мистер Шелл накачал вас соответствующим образом.

– Да, да, угадали, – ответил я.

– Нужно готовиться заранее, Бен, – сообщил он. – Вам следовало бы сначала заглянуть в законы.

Это был напряженный момент. И тут заработал мой телефакс, заскрипел, застучал и начал выдавать печатный текст. Я подошел к аппарату и, взглянув на отпечатанный документ, сказал:

– Стив, я хочу лишь, чтобы вы не тратили попусту время, зачитывая соответствующие параграфы закона.

Он посмотрел на меня в недоумении и слегка ухмыльнулся.

– А теперь взгляните сюда, – продолжал я. – Вот вторая серия выпуска сборника федеральных законов номер 917, разосланная в 1990 году.

– О чем это он говорит? – внятно шепнул Соммер на ухо Лайонсу. Тот же, не желая в моем присутствии выглядеть неосведомленным, молча смотрел на меня.

– Это что, все правда? – настаивал Соммер.

Не меняя выражения лица, Лайонс коротко бросил:

– Я должен взглянуть на бумагу.

Телефакс закончил печатать, выдав напоследок точку, и документ выполз из машины. Я протянул его Лайонсу:

– Вот письмо от менеджера клуба «Биг эппл» Хербу Шеллу, где он высказывает свои соображения насчет «Альпийских лыж» и сообщает, как на них лучше удерживаться и как их можно переделать и усовершенствовать.

В этот момент к нам вошла Дарлен и, молча положив передо мной сборник «Федеральные законы. Выпуск 917, вторая серия», тихо вышла. Даже не заглянув в книгу, я протянул ее Лайонсу.

– Вы и в такие игры играете? – запинаясь, произнес он.

– Да нет, совсем даже не играю, – ответил я. – Просто мой клиент во время испытаний тренажерных лыж продал несколько штук и собрал отзывы на проданные образцы. Следовательно, положение «право продажи» здесь просто неприменимо, уважаемый Стив.

– Не имею представления даже, откуда вы получаете эти сборники…

– От «Минвилль сэйлс корпорейшн», через компанию «Парамаунт системз».

– Да бросьте вы! – обиделся Лайонс. – Я даже никогда не слыхал…

– Открывайте-ка страницу 1314, – сказал я, уселся на стуле и, откинувшись на спинку, закинул ногу на ногу. – Давайте посмотрим, что там говорится. – И монотонным голосом начал читать наизусть:

«Практика утраты владения патентом при продаже на сторону и широком использовании изобретения не применима к тем случаям, когда патент, хотя и оформлен спустя более года после продажи изобретения на сторону, но патентовладелец позднее ввел в изобретение усовершенствования и модификации, значительно улучшающие потребительские свойства изобретения, поскольку период испытания и опробования изделия на стороне необходим для того, чтобы определить, может ли…»

Все это время Лайонс сидел, держа в руках открытую книгу, и следил по тексту за моим чтением на память этого положения. Он закончил за меня последнее предложение:

«…изобретение служить предназначенной цели».

Затем он взглянул на меня и челюсть у него отвисла.

– Увидимся в суде, – предупредил я.

Херб Шелл ушел от меня тогда очень довольным, обогатившись на целых два миллиона долларов, а я имел удовольствие напоследок перекинуться со Стивом Лайонсом парой фраз.

– Вы изучили это вонючее дело от доски до доски, – согласился он. – От первого до последнего слова. Как, черт бы вас подрал, вы умудрились дойти до всего этого?

– Заранее нужно готовиться, – ответил я и крепко пожал ему руку. – И следить за публикацией законов.

 

2

Рано утром на следующий день я завтракал в Гарвард-клубе в Бостоне вместе со своим боссом Биллом Стирнсом.

И вот за завтраком я узнал, что очутился в ужасно шатком положении.

Стирнс завтракал там каждое утро: миссис Стирнс, болезненная домохозяйка родом из Уэллесли, ничем не занималась, кроме работы на общественных началах в музее изящных искусств. Я почему-то думал, что встает она поздно, затем долго наводит макияж перед зеркалом, ну а поскольку их двое парней к тому времени уже упорхнули из родимого гнезда и ступили на предопределенную жизненную тропу в качестве бостонских студентов-младшекурсников, Биллу вряд ли удавалось позавтракать дома.

В Гарвард-клубе он всегда садился за один и тот же столик напротив широкого окна с видом на панораму города. Неизменно заказывал фирменное блюдо клуба – яйца, приготовленные по особому рецепту (Стирнс питал антипатию к уходящему двадцатому веку, делая исключения его мимолетным причудам вроде 60-х годов). Иногда он завтракал в полном одиночестве, почитывая за столом «Уолл-стрит джорнэл» или «Бостон глоб», а кое-когда приглашал одного или несколько старших партнеров фирмы и обсуждал с ними деловые вопросы или вел жаркие споры об игре в гольф.

Изредка и мне доводилось завтракать с ним. Если вы думаете, что мы, будучи давними коллегами, как заговорщики, болтали о всяких делах-делишках ЦРУ, то со всей ответственностью заявляю, что мы с Биллом Стирнсом обычно говорили только о спорте (в чем я разбираюсь довольно неплохо и имею смелость даже подшучивать над собеседником) или о недвижимости. Так получилось, что в то утро Билл пожелал поговорить о более серьезных вещах.

Стирнс относился к тем людям, которых, если их не знают хорошо, считают добродушными дядюшками. Ему было уже около шестидесяти, седые волосы, румяное лицо, довольно внушительное брюшко. Дорогие двухтысячные костюмы от фирмы «Луис оф Бостон» сидели на нем, как купленные на дешевых распродажах в «Филенес бейсмент».

По правде говоря, после кошмарной двухлетней службы в качестве секретного агента ЦРУ я чувствовал себя на легальной работе в «Патнэм энд Стирнс» в полной безопасности и обрел настоящий покой. Но в эту фирму я попал как раз благодаря своей прежней службе в Центральном разведуправлении. Билл Стирнс ранее, еще при легендарном Аллене Даллесе, руководившем Центральным разведывательным управлением в 1953–1961 годах, являлся генеральным инспектором ЦРУ.

Когда девять лет назад я поступал на работу в «Патнэм энд Стирнс», то ясно дал понять, что, несмотря на свою прежнюю службу в разведке, не имею ничего общего с ЦРУ. Моя короткая служба в этой организации принадлежит прошлому, сказал я тогда Биллу Стирнсу, да так оно и было на самом деле. К чести Стирнса, он лишь недоуменно пожал плечами и сказал: «А разве тут кто-то говорил о ЦРУ?» При этом я заметил, что в глазах у него сверкнул огонек. Кажется, он подумал, что со временем я обмякну и работать мне будет нетрудно.

Он знал, что Управлению удобнее иметь дела со своими людьми и что на меня будет оказываться всяческое давление, чтобы я по-прежнему сотрудничал с разведкой, и в конце концов сдался. А ради чего же еще бывший оперативный сотрудник вроде меня поступит на работу в фирму, подобную «Патнэм энд Стирнс», тесно сотрудничающую с ЦРУ? Ответ так и напрашивался: конечно же, ради денег, которые мне положили здесь в гораздо больших размерах, нежели в любой другой компании.

Я понятия не имел, зачем Билл Стирнс пригласил меня позавтракать в то утро, но подозревал, что неспроста. И вот я сижу, уплетая сдобу с начинкой из голубики. Кофе я выпил уже предостаточно и ощущал в животе приятную тяжесть, отчего даже вставать не хотелось. Мне никогда не нравились деловые завтраки: думаю, что Оскар Уайлд был прав, когда сказал, что за завтраками блистают одни нудные и тупые люди.

Когда подали горячее блюдо, Стирнс вынул из портфеля газету «Бостон глоб».

– Полагаю, вы уже прочли насчет «Фёрст коммонуэлс», – заметил он.

Тон, которым были произнесены эти слова, сразу же насторожил меня.

– Я еще не видел сегодняшней «Глоб», – ответил я.

Он передал мне газету через стол. Я внимательно просмотрел первую страницу. Там, прямо под изгибом, мне бросился в глаза заголовок, заставивший сразу же испытать покалывание в животе. Он гласил:

«Федеральные власти закрыли инвестиционный фонд».

Под ним мелким шрифтом было напечатано:

«Активы фонда „Фёрст коммонуэлс“ заморожены ККЦБ».

Фонд «Фёрст коммонуэлс» – это маленькая инвестиционная фирма в Бостоне, распоряжавшаяся всеми моими деньгами. Хотя фонд и носил претенциозно громкое название, по своим размерам он был совсем крошечным, управлялся одним моим знакомым и обслуживал всего полдюжины клиентов. В нем хранились, по сути дела, все мои сбережения, и он ежемесячно переводил с них проценты в погашение закладной.

Я получал их до сегодняшнего утра.

Богачом, как Стирнс, я не был. Отец Молли оставил после себя совсем немного наличных, несколько сертификатов и облигаций на предъявителя, да дом в Александрии, который и так был заложен и перезаложен. Оставил он еще один курьезный документ, подписанный им и заверенный у нотариуса. В нем Молли предоставлялось полное и безоговорочное право распоряжаться всеми его средствами как внутри страны, так и за границей, согласно действующему законодательству, и прочее, и прочее… Подробности этого завещания только засорили бы ваши мозги, поскольку они относятся к праву, регулирующему владение недвижимостью и имуществом. Я назвал документ курьезным неспроста, поскольку Молли, будучи единственной живой наследницей Харрисона Синклера, автоматически получала право распоряжаться наследством. Для этого никаких завещаний и других бумаг не надо. Ну да ладно, может, Синклер по своей натуре был чрезвычайно предусмотрительным человеком.

Мне же лично он оставил один-единственный предмет: первое издание мемуаров директора ЦРУ Аллена Даллеса «Искусство разведки» с дарственной надписью автора. На авантитуле книги было написано: «Хэлу с глубочайшим восхищением. Аллен». Ну что ж, посмертный дар Синклера довольно приятен, но вряд ли его можно считать богатым наследством.

Когда несколько лет назад умер мой отец, в наследство мне осталось немногим более миллиона долларов, которые после уплаты налога сразу же сократились наполовину. Всю оставшуюся сумму я перевел в «Фёрст коммонуэлс», маленькую компанию с хорошей репутацией. Главу компании Фредерика Осборна, или попросту Дока, я знавал с давних времен, сталкиваясь по разным юридическим делам, и он всегда производил на меня впечатление проницательного, неглупого человека. Кажется, это Нельсон Олгрен сказал: «Никогда не ешь в месте, называемом „У Момса“, и никогда не играй в карты с парнем по имени Док». И сказал он так, когда еще на свете не было управляющих фондами.

Может, кое-кого и заинтересует вопрос: а почему такой прохиндей, каким меня все считали, вложил все свои деньги в одно место – ведь яйца в одной корзинке не носят. Да, по правде говоря, я и сам не раз задавал себе этот вопрос и до сих пор продолжаю ломать над ним голову. Ответ, как мне представляется, содержится в двух фактах. Во-первых, Док Осборн был все же моим другом и у него была безупречная репутация. Поэтому мне казалось, что наводить о нем справки – излишнее дело. А во-вторых, я всегда считал свое наследство чем-то вроде курицы, несущей золотые яйца, и не трогал вклад, довольствуясь процентами, поскольку получал приличное жалованье. Ну и еще я считал, что люди, имеющие дело с деньгами, о своих собственных деньгах не пекутся, как говорится, у сапожника дети вечно бегают без сапог.

Почувствовав, как подступает тошнота, я выронил вилку. Быстро прикинув в уме, я сразу же понял, что ежели не выцарапаю свои деньги у «Фёрст коммонуэлс», то немедленно обанкрочусь – мой заработок, каким бы изрядным он ни был, не мог покрыть выплаты в погашение закладной. В данный период, когда в Бостоне спрос на недвижимость был вялым, я просто не мог продать дом, разве только с немыслимым убытком.

Кровь бурно запульсировала у меня в висках. Я взглянул на Стирнса.

– Помогите мне выпутаться, – робко попросил я.

– Бен, извини, но не могу, – ответил Стирнс, разжевывая яйцо.

– Что это все значит? Я в этих делах ни черта не понимаю, вы же знаете.

Он отпил кофе и со стуком поставил чашку на блюдце.

– А это значит вот что, – вздохнув, начал он разъяснять. – Денежки ваши теперь заморожены вместе со счетами всех других клиентов фонда «Фёрст коммонуэлс».

– Но кто их заморозил? Кто имеет на это право? И для чего?

Я бегал глазами по репортажу в «Глоб», пытаясь ухватить смысл написанного.

– А Комиссия по контролю за ценными бумагами – ККЦБ, вот кто. Ну и еще аппарат Федерального прокурора в Бостоне.

– Заморожены, – тупо пробормотал я, сам не веря в случившееся.

– В офисе прокурора США много не говорят, там объявили лишь, что предстоит расследование.

– Расследование чего?

– Они сказали мало чего, только что-то насчет нарушений постановлений и законодательства по вопросам ценных бумаг. Сообщили также, что разморозить счета можно не ранее чем через год, да и то в зависимости от исхода расследования, которое проведет ККЦБ.

– Заморожены, – снова повторил я. – Боже ты мой. – Я провел ладонью по лицу. – Ну ладно. А я могу что-то сделать?

– Не можете, – резко ответил Стирнс. – Ничего вы не можете, кроме как ждать результатов расследования. Я, конечно, могу попросить Тодда Ричлина переговорить с одним его приятелем из комиссии, но, боюсь, все будет напрасно (Ричлин работал у нас и знал все тонкости финансового дела).

Я взглянул через окно на улицы города, кажущиеся совсем малюсенькими с высоты тридцатого этажа, на котором мы сидели: зелень публичного сада казалась зеленым мхом игрушечной железной дороги, хорошо просматривались великолепное трехполосное Коммонуэлс-авеню и тянущееся параллельно ей Мальборо-стрит, на которой я жил. Если бы у меня был синдром самоубийцы, лучшего места, чтобы выпрыгнуть, не сыскать.

– Ну ладно, пошли дальше, – попросил я.

– Комиссия по контролю за ценными бумагами и министерство юстиции, действуя через офис федерального прокурора в Бостоне, прикрыли «Фёрст коммонуэлс» по подозрению в связях с торговцами наркотиками.

– Наркотиками?..

– Да, поговаривают, что Док Осборн некоторым образом замешан в отмывании денег наркомафии.

– Но я-то ведь не имею никаких дел с тем дерьмом, куда вляпался Док Осборн!

– А на это всем наплевать. Помните, как федеральные власти накрыли тогда крупную брокерскую контору Дрекселя Бернхэма по учету векселей? Они буквально вломились в помещение, на всех надели наручники и опечатали двери. Я вот что хочу этим сказать: если вы сможете проникнуть в офис «Фёрст коммонуэлс» через год, то найдете там окурки сигарет в пепельнице, недопитый кофе в чашках и все такое прочее.

– Но клиенты Дрекселя ведь не потеряли же свои вклады.

– Ну и что из этого? Возьмем филиппинца Маркоса или иранского шаха – они в свое время умудрились прихватить все свои денежки и получать по ним солидные проценты – на благо старого дядюшки Сэма.

– Прихватить все свои денежки, – механически повторил я.

– На дверь «Фёрст коммонуэлс» в буквальном смысле повесили замок, – продолжал между тем Стирнс. – Федеральные судебные исполнители захватили все компьютеры, все записи и документы, конфисковали…

– Ну, а когда же я смогу получить свои деньги?

– Может, годика через полтора вы и сможете с превеликим трудом выцарапать свои денежки, а может, понадобится еще больше времени.

– Ну а что же, черт побери, мне теперь делать?

Стирнс с шумом выдохнул воздух и сказал:

– Вчера вечером я встретился с Алексом Траслоу.

Затем, обтерев губы салфеткой, он, как бы между прочим, добавил:

– Бен, я бы хотел, чтобы вы выкроили время и переговорили с его коллегами.

– У меня нет ни минуты свободной, Билл, – ответил я. – Извините, не могу никак.

– Алекс мог бы положить вам для начала свыше двухсот тысяч долларов в год только за урочные часы, Бен.

– Да у нас не меньше полдюжины юристов с моей квалификацией. Даже более опытных.

– Ну не во всех же областях, – заметил Стирнс и откашлялся.

Я понял, что он имел в виду, и сказал:

– Даже если они и достаточно подготовлены в юриспруденции.

– Похоже, он так и думает.

– Ну и что же в таком случае он хочет поручить мне?

Подошла официантка, крупная грудастая женщина лет шестидесяти, и, налив нам в чашки свежего кофе, тепло, по-родственному, подмигнула Стирнсу.

– Уверен, довольно обычную работенку, – ответил он, стряхивая крошки с лацканов пиджака.

– Ну, а почему все же мне? Почему не «Доновану, Лежеру»?

Так называлась респектабельная юридическая фирма в Нью-Йорке, созданная самим «Диким Биллом» – Донованом, руководителем Управления стратегических служб, выдающейся личностью в истории американской разведки. Эта фирма, как известно, тоже имела связи с ЦРУ. По некоторым соображениям, секретным, как сама разведка, удивительна разница между словами «как известно» и «по слухам».

– Конечно, нет никаких сомнений, что Траслоу прибегает к помощи фирмы «Донован, Лежер». Но ему нужен местный адвокат, из бостонской юридической фирмы, а таких, вроде вас, с которыми ему удобнее вести дела, не так уж и много.

Я не смог удержаться от улыбки.

– Удобнее… – повторил я, потешаясь над деликатным выражением Стирнса. – По-видимому, ему понадобилось срочно натаскивать кого-то для выполнения шпионских заданий, и он не хочет, чтобы сор выносили из избы.

– Бен, послушайте. Вам предоставляется изумительная возможность. Думаю, в этом заключается ваше спасение. Что бы там Алекс ни замышлял, уверен, что он вовсе не собирается упрашивать вас вернуться на секретную работу в ЦРУ.

– А что мне дадут за это?

– Полагаю, кое-что можно устроить. Скажем, предложить материальную помощь. Или аванс под залог ваших будущих заработков в Корпорации. Высчитывать станут из премиальных по итогам года.

– Это что, своеобразная взятка?

Стирнс неопределенно пожал плечами и глубоко вздохнул.

– Вы и впрямь верите, что ваш тесть погиб в случайной автокатастрофе? – вдруг спросил он.

Мне стало неловко от того, что он вслух высказал мои подозрения, но, тем не менее, я возразил, заявив:

– Причин сомневаться в версии, которую мне преподнесли, у меня нет. А какое это имеет отношение к…

– Вас выдает ваша же манера речи, – сердито заметил Билл. – Вы говорите, будто гребаный чинуша. Все равно как пресс-атташе из отдела ЦРУ по связям с общественностью. Алекс Траслоу считает, что Хэла Синклера просто-напросто убили. Какие бы чувства вы, Бен, ни таили против ЦРУ, ваш долг перед Хэлом, Молли и перед самим собой помочь Алексу всеми возможными способами.

Наступило неловкое молчание, потом я все же спросил:

– Ну а что общего имеют мои юридические познания с предположениями Траслоу насчет смерти Хэла Синклера?

– Поговорите с ним за ленчем. Уверен, он вам понравится.

– Я уже с ним встречался раньше, – ответил я. – Не сомневаюсь, что он выдающийся деятель. Но я обещал Молли…

– Мы могли бы использовать все это для дела, – уговаривал Стирнс, рассматривая скатерть – верный признак того, что он начинает терять терпение. Если бы он был собакой, то в этом месте не утерпел бы и зарычал. – А вы смогли бы иметь деньги.

– Извините меня, Билл, – твердо настаивал я. – Но я не могу. Вы понимаете почему.

– Я понимаю, – спокойно сказал Стирнс и поманил официантку, чтобы расплатиться. При этом он даже не улыбнулся.

* * *

– Нет, Бен, – категорически заявила Молли, когда я рассказал ей все в тот же вечер.

Обычно она легко возбуждалась, становилась даже игривой, но со смертью отца круто изменилась и, понятное дело, сделалась совсем другой женщиной. Не то чтобы какой-то сердитой, мрачной – такие чувства нередко появляются у тех, у кого умирают родители, – но неуверенной в себе, колеблющейся, замкнутой. За последние недели Молли стала совсем другим человеком, мне было больно глядеть на нее. «Как же она могла так измениться?» – не раз задавался я вопросом.

Я не знал, как отвечать на ее возражение, поэтому просто потряс головой.

– Но ты же не виноват ни в чем, – продолжала она в конце приступа истерии. – Ты же адвокат. Неужели не можешь что-то придумать?

– Если бы я был продувной бестией и рассовал бы заранее деньги по разным фондам, то краха не произошло бы. Задним умом все крепки.

Молли готовила ужин, чем она обычно занималась, когда нужно было успокоить нервы. Она надела на себя мой старый спортивный свитер, который я носил еще в студенческие годы, и великоватые джинсы и что-то там взбивала в глубокой миске, пахнущее помидорами, маслинами и чесноком.

Если бы вам довелось встретить Молли Синклер, не думаю, что вы сочли бы ее красивой. Но постепенно ее облик стал бы привлекать вас, а когда пообщались бы с ней подольше, то сильно удивились, если бы кто-то сказал, что в ней нет ничего такого необычного.

Она немного выше меня, росту в ней примерно пять футов десять дюймов с небольшим вместе с непокорной копной взбитых черных волос, у нее сине-серые глаза, черные ресницы и здоровый румяный цвет лица, который, на мой взгляд, представляет большую природную ценность. Я всегда считал ее загадочной личностью, себе на уме, и ничуть не меньше сейчас, чем тогда, когда мы учились в колледже. К тому же еще она обладала спокойным, уравновешенным характером.

Молли совсем недавно зачислили в штат Массачусетской больницы широкого профиля, и она работала там детским врачом. В свои тридцать шесть она была старше своих коллег, поскольку позже других вступила на стезю практикующего врача. В ее характере было не спешить, особенно когда она хотела сделать что-то как следует. После окончания колледжа она свыше года путешествовала по Непалу. В Гарварде, специализируясь в медицине, она стала изучать итальянский язык и даже написала курсовую работу по творчеству Данте, что само по себе уже означало свободное владение языком, однако в вопросах органической химии она столь же свободно не разбиралась.

Молли любила цитировать Чехова, который как-то сказал, что доктора отчасти схожи с адвокатами, но если адвокаты лишь грабят клиентов, то доктора не только грабят их, но еще к тому же и убивают. И все же, несмотря ни на что, медицина ей нравилась, и она ничуть не задумывалась о материальных выгодах профессии врача. Мы с ней частенько мечтали – полушутя, полусерьезно – бросить работу, продать свой городской дом и переселиться куда-нибудь в глушь, открыть сельскую больницу и лечить бедных детишек. Мы назвали бы ее больницей Эллисона-Синклер, что звучит словно лечебница для психических больных.

Молли закончила кипятить соус, убавила огонь, и мы перешли из кухни в гостиную, которая, как и все другие комнаты в доме, была загромождена всяким хламом: какими-то ведрами, медными трубами и прочим старьем, и все это к тому же покрыто густым слоем пыли. Там мы уселись на перетянутые кресла, временно покрытые пластиковыми чехлами, и начали серьезный разговор.

Пять лет назад мы с Молли приобрели этот прелестный старинный особняк, стоящий на Мальборо-стрит в приморском районе Бостона. Прелестным, однако, дом был только снаружи. Внутри же он заключал лишь потенциальную возможность стать таковым.

В это время на рынке недвижимости цены достигли своего пика, а через несколько месяцев резко упали. Вы, может, и думаете, что я продувная бестия, но тогда я, как и множество других «умников», самонадеянно полагал, что цены на недвижимость будут только повышаться. Так вот, купленный нами дом относился к таким, про которые в рекламных объявлениях говорится, что это не дом, а «мечта умельца». Засучивайте рукава и приступайте к воплощению своих замыслов. При покупке агент по продаже недвижимости, конечно же, таких слов нам не говорил, но зато не сказал он также, что канализационные трубы в нем засорились, деревянные перекрытия источили жуки-древоточцы, а планки под штукатуркой вконец прогнили. В 80-х годах нередко любили повторять, что кокаин – это Божье наказанье тем, у кого много денег. В 90-х таким наказанием стали закладные на недвижимость.

Я получил свое вполне по заслугам. Ремонту дома не было конца-края, не в пример возведению египетских пирамид в Гизе. Только захочешь починить покосившуюся лестницу, нужно сначала заменить прогнившие балки стен, для чего, в свою очередь, требуется… Э, да что там говорить.

Хорошо хоть, что в доме не оказалось крыс. Я всю жизнь боялся крыс, испытывая перед этими маленькими тварями необъяснимый бесконечный страх, не говоря уже об отвращении, которое питают к ним все остальные нормальные люди. Подыскивая жилище, я отверг несколько других домов, хотя они очень понравились Молли, только из-за того, что мне померещились там промелькнувшие тени крыс. Про крысоловов и говорить не приходилось: я глубоко убежден, что крыс, как и тараканов, истребить невозможно, они выживут в любых условиях. Время от времени, когда мы утыкались в «видак», Молли любила подшутить надо мной и незаметно ставила кассету с фильмом «Уиллард» со всякими ужасами про крыс. Мне же было не до смеха.

И как будто нам еще не хватало стрессов, мы целыми месяцами цапались по поводу того, иметь или не иметь ребенка. Вопреки наиболее распространенной ситуации, когда жена хочет родить, а муж против, мне хотелось ребенка, а еще лучше нескольких. Молли же категорически возражала. Я считал это странным для педиатра, поскольку она придерживалась мнения, что детей должны воспитывать не родители, а педиатры. Она полагала, что ее карьера детского врача только-только началась и своих детей иметь было рано. Поэтому между нами часто возникали ожесточенные споры по этому вопросу.

Должен сказать, что я был не прочь разделить с ней ответственность за воспитание ребенка, она же считала, что в истории цивилизации еще ни один мужчина не разделил такой ответственности. По правде говоря, я уже собирался стать отцом: когда моя первая жена, Лаура, погибла, она была беременна. Молли же беременной еще не была никогда.

Итак, споры наши не прекращались.

– Мы могли бы продать отцовский дом в Александрии, – начала Молли разговор.

– По нынешним ценам на рынке мы за него почти ничего не получим. А твой отец не оставил тебе, по сути дела, ничего. Он никогда по-настоящему не думал о деньгах.

– А не можем ли мы получить заем?

– А под какой же залог?

– Я могла бы заложить драгоценности из лунного камня.

– Да за них шиш дадут, – засомневался я. – Лучше носи сама.

– А что Александру Траслоу нужно от тебя?

В самом деле – что, когда юристов поопытнее меня, как собак нерезаных? Мне не хотелось повторять подозрения Стирнса, что отца Молли убили: так или иначе, такое объяснение никак не пролило бы свет на причину того, зачем я понадобился Траслоу. Ради чего, спрашивается, бередить ее рану?

– Мне не хочется даже ломать голову, для чего я вдруг понадобился ему, – запинаясь, ответил я.

Оба мы прекрасно знали, что все это как-то связано с моей прежней работой в ЦРУ, но до конкретной причины додуматься не смогли.

– Ну а как там дела в отделении интенсивной терапии для новорожденных? – спросил я, чтобы уйти от разговора, о ее работе в Массачусетской больнице.

Молли только покачала головой:

– Я хочу поговорить об этих штучках Траслоу, – она задумчиво накрутила на палец прядь своих волос и сказала далее: – Отец дружил с Траслоу. Я имею в виду, что они доверяли друг другу, хотя близкими приятелями не были. Но отец всегда любил его.

– Вот и хорошо, – заметил я. – Значит, он добрый человек. Но тот, кто хоть раз был шпионом, шпионом останется навсегда.

– То же можно сказать и о тебе.

– Нет, я давал обещание, Молли.

– Стало быть, ты полагаешь, что Траслоу хочет дать тебе какое-то секретное задание?

– Сомневаюсь. Больно высокая зарплата.

– Но ведь работа связана с ЦРУ.

– Необязательно. ЦРУ – просто самый крупный клиент Корпорации.

– Мне не хочется, чтобы ты соглашался, – настойчиво повторила Молли. – Мы же уже говорили – эта твоя работа ушла в прошлое, с ней покончено. Ты напрочь порвал с ней… так и держись.

Она знала, как важно было для меня полностью отрешиться от своей прежней работы оперативного сотрудника, приучившей меня к холодной расчетливой жестокости.

– Я тоже очень хочу остаться в стороне, – заметил я. – Но Стирнс изо всех сил уговаривал меня не отказываться.

Молли встала с кресла и опустилась передо мной на колени, обняв мои бедра.

– Я не хочу, чтобы ты снова стал работать у них. Ты же обещал мне. – Разговаривая, она принялась поглаживать мои ноги и уставилась на меня умоляющими глазами, в которых таилась непостижимая загадка. Ее действия сбивали меня с толку. – А ты можешь с кем-нибудь посоветоваться? – наконец спросила она.

Я надолго задумался, а потом заявил:

– Разве что с Эдом Муром.

Эдмунд Мур знал внутреннюю кухню ЦРУ лучше всех на свете, ибо прослужил там вплоть до отставки – более тридцати лет. Во время моей короткой работы в разведке он натаскивал меня, был, как говорят разведчики, моим «реббе». Кроме того, он обладал поразительным нюхом на распутывание всяких загадок. Эд жил в Вашингтоне, в Джорджтауне, в старинном дивном особняке и, похоже, на пенсии был занят по горло, даже больше, нежели в дни активной деятельности в ЦРУ: перечитывал, видимо, все изданные мемуары, посещал собрания ветеранов ЦРУ, встречался в ресторанах с закадычными друзьями, выступал как эксперт на заседаниях сенатских подкомитетов и делал еще миллион всяких дел, которые я даже перечислить не могу.

– Поговори с ним по телефону, – посоветовала Молли.

– Я сделаю еще лучше. Если выкрою свободное время завтра днем или послезавтра, то слетаю в Вашингтон и повидаюсь с ним.

– Если он выкроит время на встречу с тобой, – подковырнула Молли.

Тут она принялась теребить и возбуждать меня, явно давая понять для чего, а когда я наклонился, чтобы поцеловать ее в шею, вдруг вскочила и вскрикнула:

– О Боже! Там же этот чертов соус подгорает.

Я пошел вслед за ней на кухню и, когда она выключила горелку (за соусом теперь присматривать больше не надо), подошел к ней сзади и обнял. Хлопоты и заботы так заморочили нас, что малейшее замечание с ее или с моей стороны могло опять втянуть нас в бесконечную перебранку.

Я поцеловал ее в правое ухо и медленно повел назад в гостиную, и там прямо на полу мы принялись заниматься любовью, не обращая внимания на пыль, и сделали небольшую передышку лишь для того, чтобы Молли разыскала колпачок и вставила его внутрь.

Этим же вечером я позвонил Эдмунду Муру, и он вместе с супругой любезно пригласил меня к себе домой завтра вечером на скромный обед.

На другой день, отложив три малозначащие встречи, я прилетел на аэробусе компании «Дельта» в Вашингтон и, когда на Джорджтаун стали опускаться сумерки, уже пересек на такси мост Ки, с шумом и грохотом проехал по разбитой Н-стрит и остановился прямо перед кованой чугунной оградой, за которой стоял дом Эдмунда Мура.

 

3

После обеда мы с Эдмундом прошли в его домашнюю библиотеку. Она оказалась просто великолепной: вдоль стен стояли в два яруса дубовые книжные стеллажи, инкрустированные вишневым деревом. Вдоль верхнего яруса тянулся помост, а у нижнего лежали библиотечные стремянки. В вечернем сумеречном свете комната казалась янтарной. У Мура была, на мой взгляд, очень богатая коллекция книг про шпионов и разведчиков. Некоторые из них написали перебежчики из Советского Союза и восточноевропейских стран, а Эд Мур помог им издать их в американских и английских издательствах в годы, когда ЦРУ еще занималось такими делами (гласно, во всяком случае). В отдельных шкафах хранилась литература, посвященная творчеству Троллопа, Карлейля, Диккенса, Раскина. Выглядели они будто собрания сочинений в едином переплете, купленные для украшения интерьера и придания библиотеке старинного респектабельного вида. Но я-то хорошо знал, что Эд Мур кропотливо выискивал и приобретал эти издания на аукционах и в букинистических магазинах Парижа и Лондона, а также в комиссионках и на книжных развалах в городах по всем Соединенным Штатам. Я ничуть не сомневался, что он все их внимательно прочел сразу же по приобретении или попозже.

Потрескивали в камине горящие дрова, отбрасывая в помещение уютные желтоватые блики. Мы уселись перед камином в потертые кожаные кресла. Эд потягивал портвейн урожая 1963 года, которым он особенно гордился, я же предпочел виски «Сингл-молт».

Мне нравилась обстановка, которую Мур столь тщательно создавал для себя. В его городском особняке как-то забывалось, что ты находишься в Джорджтауне 90-х годов, перенасыщенном модерновой бытовой электроникой, и будто переносишься в Англию эпохи Эдуарда VII. Эдмунд Мур – выходец из Среднего Запада, а точнее – из Оклахомы, но за время работы в ЦРУ приобрел манеры, свойственные питомцам самых престижных американских университетов, и стал таким же, какими были его сверстники, окончившие в свое время Йельский или Принстонский университет. Такие манеры – не притворство и не показуха, они вырабатываются с годами и становятся естественными у тех, кто долго работает в организациях вроде ЦРУ. По сути дела, и само Управление менялось вместе с ним. В 60-е годы, когда студенческие городки ведущих университетов захлестнула волна забастовок и наркотиков, ЦРУ стало вербовать молодых сотрудников из спокойных учебных заведений Среднего Запада. Таким образом, происходило вытеснение представителей восточной части США из ЦРУ. И вот тогда в Управлении появился один оригинальный оклахомец, который мог бы еще в 40-х годах посещать лекции в Йельском университете, и никто даже не удивился его появлению. «Аристократические замашки, – сказал мне как-то Мур, – единственное, что остается от богатого наследства, когда выйдут все денежки». Ну, а в действительности же Мур женился как раз на денежном мешке – его жена Елена была внучкой одного богатого изобретателя, придумавшего какую-то важную штуковину для телефонного аппарата.

– У нас не соскучишься, не так ли? – спросил он с озорной усмешкой, когда я представлялся ему в ЦРУ.

Ему уже тогда приближался седьмой десяток. Роста он был небольшого, почти как гномик, голова круглая и лысая, очки в массивной черной оправе сильно увеличивали его глаза. Коричневый твидовый костюм еще больше подчеркивал его тщедушное телосложение.

– Шикарная публика, путешествия, первоклассные гостиницы?..

– …Красивые женщины и трехзвездочные рестораны «Мишлен», – с готовностью подхватил я тогда.

– О, конечно же.

Когда я работал в Париже, Мур являлся начальником европейского отдела в оперативном департаменте ЦРУ, то есть, попросту говоря, моим непосредственным боссом. Он, конечно же, отлично знал, что жизнь тайного оперативного агента в действительности означает бесконечное писание нудных «надлежащих донесений» и телеграмм, обеды в грязных ресторанчиках и ожидания под холодным дождем на автостоянках.

После гибели моей первой жены Лауры, Мур, приложив все силы, выпер меня из штаб-квартиры в Лэнгли и устроил встречу с Биллом Стирнсом в Бостоне. Он остро чувствовал, что если я останусь в ЦРУ после всего, что произошло, то совершу очень серьезную ошибку. Некоторое время я сильно обижался на него, но вскоре понял, что он так поступил в моих же интересах.

Мур был стеснительный, скромный человек, склонный к наукам, с виду совсем не пригодный для оперативных дел, где преуспевают напористые, ловкие горлопаны. Согласно кадровой расстановке в ЦРУ, его скорее можно было бы принять за аналитика профессорского уровня, но ни в коем случае не за выдающегося мастера шпионажа. До второй мировой войны он преподавал историю в Оклахомском университете в Нормане, а во время войны служил в военной разведке, но в душе все равно оставался приверженцем гуманитарных наук.

На улице в это время выл и стонал ветер, потоки ливня сотрясали стекла в высоких французских дверях в дальнем конце библиотеки. Двери выходили в прекрасный садик, в центре которого размещался маленький пруд с прирученными утками.

Штормовой ветер с ливнем начался во время обеда, который состоял из запеченного в горшочках мяса, приготовленного его еще более миниатюрной, нежели он сам, женой Еленой. За обедом мы болтали на самые отвлеченные темы: о политике президента, ближневосточном кризисе, приближающихся всеобщих выборах в Германии, вспоминали общих знакомых и говорили с болью в сердце о смерти Хэла Синклера. Эд и Елена выразили в этой связи свое глубокое соболезнование. После обеда Елена, извинившись, ушла к себе наверх, оставив нас вдвоем для серьезного разговора.

Я еще подумал, что всю свою замужнюю жизнь ей приходилось то и дело извиняться и уходить наверх, в другую комнату, или идти гулять, пока ее супруг не поговорит с каким-нибудь «призраком», как у нас называют шпионов, заглянувшим по неотложному делу. Вместе с тем она была любознательной и общительной по натуре, придерживалась строгих взглядов, но любила посмеяться и по своей шаловливости и взбалмошности напоминала мне артистку Рут Гордон.

– Я понимаю так, что сидячий образ жизни тебя вполне удовлетворяет? – начал разговор Эд.

– Я люблю проводить жизнь, сидя вместе с Молли. Я с нетерпением жду, когда же у меня наконец будет полноценная семья. Но работа в Бостоне в качестве адвоката меня не очень-то волнует.

Эд улыбнулся и, отхлебнув глоток портвейна, продолжал:

– Твоих прежних треволнений вполне хватило бы на несколько жизней.

Мур, будучи осведомлен о моем прошлом, знал, что следственная комиссия ЦРУ подразумевала под словом «опрометчивость», когда разбирала мое персональное дело.

– Да есть тут одна возможность поволноваться снова.

– Да, – сразу согласился он, – у тебя имелись веские причины терять голову. Но тогда ты был еще молодым. А вообще-то ты считался неплохим агентом – и это самое главное. Боже мой, ты же тогда совсем не ведал страха. Мы даже опасались, что тебя придется осаживать. А правда ли, что во время учебы на «ферме» ты поломал карьеру одному инструктору?

Я молча пожал плечами. Да, был такой случай. Во время учебы в секретном учебном центре ЦРУ в Кэмп-Пири меня затыркал своими придирками инструктор по военной подготовке. Он допекал меня и перед строем моих товарищей-курсантов, изводил и после занятий, чем довел до белого каления – меня вдруг охватила волна бешенства. Мне показалось, будто в животе выплеснулась и разлилась по всему телу едкая горечь, отчего все мое нутро внезапно заледенело. Дремавший в подсознании зверь вмиг проснулся: я превратился в примитивного дикаря, в свирепое животное и правым кулаком изо всех сил врезал инструктору в его наглую морду, сломав ему челюсть. Молва о моем «подвиге» тут же прокатилась по всему центру, его рассказывали и пересказывали за вечерним чаем, приукрашивая и привирая. С тех пор со мной обращались с почтением и осторожностью, как с гранатой с выдернутой чекой. Впоследствии такая репутация сослужила мне добрую службу, благодаря ей меня отобрали на оперативную работу и давали всякие опасные задания, которые другим поручать не хотели. Но вместе с тем такая репутация находилась в противоречии с моим спокойным, рассудительным складом ума и уж просто никак не соответствовала моему характеру.

Мур положил ногу на ногу и, откинувшись на спинку кресла, сказал напрямик:

– Ну-ка, выкладывай, зачем пожаловал сюда. Догадываюсь, что по телефону мы об этом говорить не могли.

Конечно же, не могли, подумал я, не имея телефона, надежно защищенного от подслушивания. ЦРУ лишало таких привилегий всех, уходивших в отставку, даже с такого высокого поста, который занимал Эдмунд Мур.

– Расскажите мне про Александра Траслоу, – попросил я.

– А-а, – удивился он, и брови его поползли вверх. – Догадываюсь, ты выполняешь для него какую-то работу.

– Обдумываю такую возможность. Дело в том, Эд, что я влип в беду с финансами.

– Как это?

– Вы, вероятно, кое-что слышали о маленькой компании в Бостоне под названием «Фёрст коммонуэлс».

– Кое-что слышал. Попалась на махинациях с отмыванием денег наркомафии или что-то вроде этого?

– Да, с этими махинациями. Компанию прикрыли. Вместе со всеми моими ценными бумагами и наличностью.

– Глубоко сочувствую.

– И тут вдруг Корпорация Траслоу сделала мне довольно лестное в смысле денег предложение. Мы с Молли получили бы ссуду.

– Но ведь ты занимаешься правовыми вопросами интеллектуальной собственности и патентов… или как там их называют?

– Совершенно верно.

– На мой взгляд, Алексу скорее понадобились бы услуги какого-то…

Он прервался на минутку, чтобы отхлебнуть еще немного портвейна, а я в этот момент воспользовался паузой и закончил:

– Какого-то более ушлого знатока по части прятать деньги в хранилищах за границей?

Мур чуть-чуть улыбнулся и, согласно кивнув, продолжал:

– А может, ты как раз-то ему и нужен. У тебя репутация одного из лучших и многоопытных оперативников в области…

– И непредсказуемого, и вы это знаете, Эд.

* * *

«Непредсказуемый», как я знал, было одно из многих прозвищ, которыми наделили меня в разведуправлении коллеги и начальники. Ко мне относились с опаской, удивлением и даже порой с недоумением. Работа у меня была не кабинетная, а оперативная, живая, но в то же время порой даже опасная для жизни. Вот тут-то как раз и пришлись кстати отрицательные черты моего характера. Кое-кто считал меня бесстрашным, но это не так. Те, кто полагал, что я скорее бесшабашный, были ближе к истине.

В действительности же Бен Эллисон становился жестоким и безжалостным только при определенных обстоятельствах. И эти качества зачастую выбивали меня из колеи, я знал это, и в конечном счете именно из-за них-то мне и пришлось уйти из ЦРУ.

Перед назначением в Париж меня направили на стажировку в Лейпциг, чтобы обвыкнуть и набраться кое-какого опыта. Приехал я туда под прикрытием диппаспорта торгового атташе. В числе первых заданий мне поручили допросить одного довольно пугливого осведомителя – советского солдата из дислоцировавшейся поблизости воинской части – и обеспечить ему надлежащую безопасность. Поручение возложили на меня, потому что я изучал в Гарварде русский язык и прилично говорил на нем. Я выполнил задание без сучка без задоринки и был вознагражден – получил более серьезное, но и гораздо более опасное задание.

Мне поручили перебросить из Лейпцига в Западную Германию одного физика – перебежчика из Восточной Германии. В «мерседесе», в котором я сидел за рулем, за задним сиденьем был устроен специальный тайник, где и спрятался этот физик.

На пограничном пункте, где мы проходили обычную проверку, восточногерманские пограничники запустили под днище автомашины специальные устройства с зеркалами, чтобы удостовериться, не прячется ли там кто-нибудь из немцев, пытаясь убежать из своей несчастной страны. По ту сторону нас уже ожидал представитель западногерманской разведки. Я спокойно прошел паспортный контроль и уже мысленно поздравлял себя с блестяще выполненным заданием, как вдруг этот разведчик высунулся и приветственно помахал мне рукой. Кто-то из восточногерманских пограничников опознал его и, само собой, обратил внимание на меня.

Внезапно из будки выскочили трое, а затем еще семеро полицейских ГДР, и окружили мою машину. Один встал впереди и, вытянув руку, дал мне команду остановиться.

И вот я сидел за рулем и думал о маленьком физике, который, скорчившись в три погибели, без воздуха, обливаясь потом, замер в крохотном потайном отсеке, устроенном между задним сиденьем и багажником. Думал, так сказать, о своем бесценном грузе. Физик был храбрый мужчина. Он рисковал жизнью, собственно, ни за что – мог бы и так спокойно перейти границу.

Я улыбнулся, глянул влево, вправо и вперед. Загородивший мне путь полицейский самодовольно усмехался, потом я узнал, что он был офицером восточногерманской службы безопасности – штази.

Меня взяли в кольцо, классическое кольцо, применяемое при задержании, мы изучали эту тактику в Кэмп-Пири. Тут окруженному остается только сдаться. Ставить под угрозу жизнь других, а тем более убивать, никак нельзя – слишком серьезные могут быть последствия.

И вот в этот момент на меня что-то нашло. Леденящая душу злость волной окатила меня – ну прямо как тогда, когда я сломал челюсть инструктору по военной подготовке. Я почувствовал себя так, будто оказался в ином мире. Сердце билось ровно, лицо не побагровело, я оставался внешне спокойным, но меня охватило дикое желание убивать.

Разрывай оцепление, приказал я себе, ломай его.

И я до отказа нажал педаль газа.

Никогда не уйдет из моей памяти лицо офицера штази, возникшее впереди, перед ветровым стеклом. Челюсть у него отвисла от ужаса, в глазах промелькнуло неверие в собственную гибель.

Безучастно, с ледяным спокойствием змеи смотрел я вперед. Все представлялось мне, как в замедленной съемке. Глаза офицера встретились с моими, в них четко читался ужас. А в моих он увидел полное равнодушие. Не злость, не отчаяние, нет – только ледяное спокойствие.

С жутким глухим стуком машина ударила офицера, и его тело взлетело на воздух. Последовал град автоматных очередей, но я уже пересек границу и доставил «груз» целым и невредимым.

Потом мне, само собой, дали в Лэнгли хорошую взбучку за «ненужную» и «безрассудную» выходку. Но начальство все же нашло способ выразить мне поощрение. Ведь в конечном счете я переправил физика, не так ли?

Однако в итоге от всего пережитого я вынес не чувство удовлетворения от выполненного задания и не гордость за проявленный героизм. Во мне надолго остались горечь и неприязнь к самому себе. Когда я пересек границу, то примерно с минуту действовал, как бездушный автомат и умудрился врезаться прямо в кирпичную стену, правда, не получив ни царапины.

Этот инцидент оставил во мне неизгладимые шрамы.

– Нет, Бен, – возразил Мур. – Непредсказуемым ты никогда не был. Ты обладал редким сочетанием изумительного здравого смысла и… отчаянной смелости. В том, что случилось с Лаурой, твоей вины нет. Ты всегда был одним из лучших наших оперативников. Больше того, обладая феноменальной памятью, ты был очень ценным кадром.

– Моя… эйдетическая память, как ее называют невропатологи, может, и была весьма полезной в колледже и в правовой школе, но в наши дни, когда повсюду понатыканы электронные блоки памяти, она ничего особенного уже не представляет.

– А ты встречался с самим Траслоу?

– Я видел его на похоронах Хэла. Минут пять мы поговорили, и все. Я по сей день даже не знаю, чего он от меня хотел.

Мур встал и направился через всю комнату к французским дверям. Одна из дверей громыхала заметно сильнее других, тогда он прижал и запер ее – стало потише. Вернувшись на место, он сказал:

– А не помнишь ли ты то громкое дело о гражданских правах, которое затевалось против ЦРУ в 70-х годах? Тогда один чернокожий претендовал на должность аналитика у нас, но ему дали от ворот поворот по довольно пустяковым причинам.

– Ну как же, конечно, помню.

– Ну, так вот, дело это в конце концов благополучно разрешил не кто иной, как Алекс Траслоу. Он заявил тогда, что управление кадров ЦРУ никогда больше не будет проводить дискриминации по признакам расы или пола. Его заявление стало из ряда вон выходящим: он предложил ввести в ЦРУ систему продвижения по службе согласно знаниям и опыту, что не позволяло «старой гвардии» держать национальные меньшинства в черном теле и не допускать их до постов своего уровня. Немало ветеранов до сих пор имеют за это зуб на Траслоу – как же, он ведь позволил этим меньшинствам войти в их бело-лилейный клуб. Ну и, как ты, может, уже слышал, его называют в числе вероятных кандидатов на пост твоего покойного тестя. Знаешь об этом? – Я согласно кивнул головой. – Что тебе известно о том, чем он сейчас занимается? – спросил Мур.

– Да в сущности ничего. Секретные работы по заказу ЦРУ, которые, как я понимаю, Лэнгли по уставу не имеет права или не может выполнять.

– Я покажу тебе кое-что, – предложил Мур и поднялся снова, пригласив меня на сей раз пойти вместе с ним. С ворчаньем и кряхтеньем он полез по деревянной винтовой лестнице на помост вокруг верхнего яруса книжных стеллажей библиотеки. – Куда же мне переставить отсюда все тома Раскина, когда он мне больше не понадобится? Отвратительная бумага – этот мерзкий старый сукин сын никогда мне не нравился. Вот что случается, когда племянницы выходят замуж, – бормотал он про себя вслух. – Ну наконец-то мы добрались. Вот мои боевые трофеи.

Футов десять мы передвигались по узким подмосткам, по которым только кошкам лазить, мимо книжных рядов в грязновато-коричневых переплетах, пока наконец Мур не остановился перед панелью, прикрывающей стену между стеллажами. Он слегка толкнул панель, и она легко отошла в сторону, открыв нишу, в которой лежал серый металлический ящик с крышкой, выкрашенной в канцелярский серый цвет.

– Прелестно, – шутя заметил я. – Вы что, нанимали мальчиков из службы ремонта бытовой техники, чтобы они соорудили вам этот тайник?

По правде говоря, это было самое ненадежное место для оборудования тайника от тех, кто занимался взломами и кражами, но я вовсе не собирался говорить Эду об этом.

Он вытащил ящик и открыл крышку, затем продолжал монотонным голосом:

– Да нет, все не так. Когда я купил этот дом в 1952 году, тайник уже был тут. Богатый старый фабрикант, который построил этот дом, – готов поспорить, что он один из тех дурацких персонажей, сошедших со страниц романов Эдит Вартон, – любил всякие тайнички. Здесь есть одна выдвижная панель, вделанная в каминную полку, но я ею никогда не пользовался. Вряд ли он когда-либо думал, что его особняк в конечном счете попадет в руки настоящего разведчика – «призрака».

В ящике лежали кое-какие секретные бумаги из ЦРУ, о чем я догадался, заметив «шапки» с индексами и реквизитами.

– Не знал я, что они разрешили вам забрать перед отставкой кое-какие документы, – заметил я.

Эд повернулся ко мне и поправил оправу очков.

– Да нет же, не разрешили, – засмеялся он. – Я верю в твое благоразумие.

– Всегда готов вам услужить.

– Хорошо. Я, по сути дела, ничем не нарушил ни единого положения законодательства о сохранении государственных тайн.

– Вам их кто-то передал?

– Помнишь ли Кента Аткинса из парижской резидентуры?

– Ну как же! Мы же с ним даже дружили.

– Ладно. Теперь он в Мюнхене. Работает заместителем начальника бюро. Это он исхитрился передать мне документы. Самое большее, что я мог сделать, – принять меры предосторожности и спрятать бумаги дома подальше от любопытных взоров грабителей или от таких, как ты.

– Итак, я правильно понял, что «фирма» ничего не знает о них?

– Сомневаюсь даже, что они обнаружили пропажу, – сказал Эд и вынул скоросшиватель из манильского картона. – Здесь про то, чем занимается Алекс Траслоу. А знаешь ли ты что-нибудь о том, чем занимался твой тесть незадолго до смерти?

* * *

Ливень за окном в это время начал стихать. Мур разложил на отполированном дубовом столе около французских дверей целую шеренгу папок и скоросшивателей. В них содержались данные о расформировании КГБ и разведывательных служб стран восточного блока: непрекращающийся поток секретных сведений о политике, действиях и людях, поступавший из Москвы, Берлина и других городов, находящихся за так называемым «железным занавесом». В досье хранились также выдержки из отчетов и докладов офицеров КГБ, пытавшихся выменять секреты за предоставление убежища на Западе или продать целые связки папок представителям ЦРУ или западным корпорациям. В них находились и расшифрованные телеграммы, содержащие отрывки информации, которая распространялась КГБ по всему миру, и (я понял это с первого взгляда) материал, носивший потенциально подстрекательский и подрывной характер.

– Видишь ли, – вежливо заметил Мур, – информации здесь вполне хватает, чтобы нас как можно скорее прикончить в застенках Лубянки.

– Что вы имеете в виду?

Эд тяжело вздохнул и ответил:

– Уверен, что ты слышал про клуб-собрания по средам.

Я согласно кивнул. Этим клубом называли регулярные собрания по средам отставных высших руководителей ЦРУ: директоров департаментов, их заместителей, начальников управлений и прочих высокопоставленных чиновников. Им нравилось общаться друг с другом и вместе ходить на ленчи в разные французские рестораны в Вашингтоне. Молодые рядовые сотрудники «конторы» называли между собой их встречи «сборищами ископаемых».

– Ну ладно. В последние месяцы слышалось немало всяких разговоров, что мы все видим возрождение того, что раньше называлось Советским Союзом.

– А будет ли от этого польза?

– Польза? – Эд посмотрел на меня поверх очков пристальным недоуменным взглядом. – Не считаешь ли ты полезным заполучить неопровержимые документальные доказательства, что Советский Союз организовал убийство Джона Ф. Кеннеди?

Секунду-другую я ошалело хлопал глазами, а затем заколебался: то ли обратить все в шутку, то ли продолжать слушать с невинным видом.

– Не думаю, что все это осчастливит Оливера Стоуна, – глубокомысленно изрек я.

Эд так и покатился со смеху:

– Но ведь секунду-другую ты верил мне, не правда ли?

– Я же прекрасно знаю, что вы изрядный шутник, – соврал я.

Он все никак не мог сдержать смех, а потом сдвинул очки на лоб и сказал:

– Генералы КГБ и штази пытались обскакать нас и всучить информацию о средствах и имуществе КГБ в разных странах мира. А также сообщить о людях, которые работали на них.

– Думаю, что нам такая информация очень пригодилась бы.

– Возможно, в некотором историческом смысле, – ответил Мур и, сняв очки, помассировал горбинку носа. – Но кого интересуют выброшенные на помойку старые красные, которые тридцать лет назад сотрудничали с правительством, больше не существующим.

– Уверен, что такие люди нашлись бы.

– В этом нет сомнений. Но нас-то это не интересует. Несколько месяцев назад на одном нашем традиционном ленче по средам я услышал историю про известного Владимира Орлова.

– Бывшего председателя КГБ?

– Того самого, а говоря более точно, последнего председателя КГБ, перед тем как люди Ельцина разогнали эту организацию. И куда же, как ты думаешь, подался этот парень, когда лишился работы?

– Уехал в Парагвай или в Бразилию?

Мур лишь коротко разразился смешком:

– Господин Орлов поступил лучше и не стал околачиваться на даче под Москвой в ожидании, когда российское правительство возьмет его за жабры за неустанную работу на боевом посту. Он взял да и уехал в изгнание.

– И куда же?

– Вот тут-то весь вопрос, – воскликнул Эд и, взяв со стола стопку бумаг, протянул их мне.

Это была фотокопия телеграммы от одного сотрудника ЦРУ в Цюрихе с сообщением о появлении в кафе на Цилштрассе Владимира Орлова, бывшего председателя советского КГБ. Его сопровождала Шейла Макадамс, помощник по текущим делам директора Центрального разведывательного управления Харрисона Синклера. Телеграмма была отправлена всего месяца полтора назад.

– Не уверен, что я что-нибудь понял, – заметил я.

– А это значит, что за три дня до смерти Хэла Синклера его секретарша и – я полагаю, что не открываю тебе тайну, – любовница Шейла Макадамс встречалась в Цюрихе с бывшим шефом КГБ.

– Неужто встречалась?

– Встреча была организована, видимо, самим Синклером.

– Вероятно, они договорились о какой-то сделке?

– Конечно же, – нетерпеливо подхватил Мур. – На следующий день сведения о Владимире Орлове исчезли из большинства картотек и банков данных ЦРУ, по крайней мере, из доступных всем сотрудникам, оставшись только там, куда допущены пять-шесть высших руководителей. Небывалый случай! После этого и сам Орлов исчез из Цюриха. Теперь нам неизвестно, куда он уехал. Похоже на то, что Орлов передал секретарше Хэла кое-какие сведения в обмен на то, чтобы мы исключили его из наших досье и потеряли из виду.

– Но мы никогда не узнаем, что же было в действительности. Спустя два дня Шейлу убили в переулке в Джорджтауне, а на следующий день погиб Хэл в той ужасной «катастрофе».

– Так кто же убрал их?

– Вот это-то, мой дорогой Бен, как раз и намерен разузнать Александр Траслоу. – Огонь в камине затухал, и Мур нехотя шевелил головешки. – В Центральном разведуправлении сейчас кавардак. Ужасный кавардак. Разгорается борьба не на жизнь, а на смерть.

– Между?..

– Слушай меня внимательно. В Европе воцарился страшный хаос. Англия и Франция находятся в плачевном состоянии, а Германия, по сути дела, уже переживает депрессию.

– Да, все так. Но ведь что-то должно делаться…

– Говорят – это только слухи, уверяю тебя, но исходят они от хорошо информированных бывших высокопоставленных чиновников ЦРУ, – что кое-кто в Управлении уже нащупал пути проникновения в европейский хаос.

– Эд, все это очень и очень неопределенно…

– Да, – согласился он, но так категорически, что даже озадачил меня. – Кое-кто… Проникновение… и прочие расплывчатые короткие фразы мы применяем тогда, когда наши знания основываются на слухах и непроверенных фактах, но дело в том, что отставники, которым остается теперь лишь играть в гольф да потягивать сухое мартини, сильно встревожены. Мои друзья, которые прежде руководили нашей организацией, поговаривают об огромных суммах денег, которые перекидывают с одних счетов на другие в Цюрихе…

– А о чем это говорит? Что мы расплачиваемся с Владимиром Орловым? – перебил я. – Или же он платит нам за протекцию?

– Дело тут не в деньгах! – пылко возразил он, сверкнув золотыми зубами.

– А тогда в чем же? – тихо спросил я.

– Прежде всего позволь мне заметить, что скелеты еще не начали выползать из чуланов. А когда выползут, ЦРУ к тому времени вполне может объединиться с КГБ на куче обломков истории.

Долго мы сидели в полной тишине. Я уже собрался было заметить: «А разве от этого будет так уж плохо?» – но тут глянул на лицо Мура. Оно стало совсем бледным. Вместо этого я спросил:

– Ну а что думает обо всем этом Кент Аткинс?

С полминуты Эд молчал, собираясь с мыслями, а потом сказал:

– Ничегошеньки я не знаю, Бен. Кент запуган до смерти. Он сам спрашивал меня, что творится.

– Ну и что же вы ответили ему?

– А то, что бы там ни затевали наши доморощенные ренегаты совершить в Европе, самим европейцам все это как-то безразлично. Непосредственно это затронет нас – тут уж как пить дать. Да и весь остальной мир затронет. И я дрожу от одной лишь мысли о том, какая угроза мирового пожара таится во всем этом.

– А поконкретнее что это значит?

Эд ничего не ответил на этот вопрос, лишь слабо и печально улыбнулся и покачал головой, а затем сказал:

– Мой отец умер на девяносто втором, а мать – восьмидесяти девяти. Долгожительство присуще всему нашему роду, но никто из его членов не сражался в годы «холодной войны».

– Не понимаю, Эд. Что за мировой пожар?

– Видишь ли, когда твой тесть в последнее время еще возглавлял «фирму», он все время думал о том, как спасти Россию. Он был убежден, что если ЦРУ не примет решительных мер, то власть в Москве захватят реакционные силы. А тогда «холодная война» покажется сладким сном. Может, Хэл до чего-то и додумался. – Эд поднял свой маленький пухлый кулачок и, приложив его к поджатым губам, сказал далее: – Всем нам угрожает опасность, всем, кто работает на Центральное разведуправление. Уровень самоубийств среди нашего брата, как тебе известно, довольно высок. – Я согласно кивнул. – И хотя наших агентов убивают при исполнении служебных заданий довольно редко, все же и такое случается, – произнес он скорбным тоном. – Тебе ведь известно и это.

– Так вы опасаетесь, как бы вас не убили?

Эд снова улыбнулся и покачал головой:

– Мне уже вот-вот стукнет восемьдесят. Мне вовсе не улыбается прожить остаток жизни с вооруженным охранником под кроватью. Ну допустим, что ко мне приставят одного. Не вижу я никаких причин жить в клетке.

– А вам доводилось получать угрозы?

– Пока ни одной не получал. Меня больше волнуют заведенные порядки.

– Порядки?..

– Скажи мне вот что. Кто знает, что ты приехал ко мне?

– Только Молли.

– И никто больше?

– Никто.

– Но ведь остается еще телефон. – Я пристально посмотрел на него, задавшись вопросом, уж не к паранойе ли скатывается он, той самой, которая поразила Джеймса Англетона в последние годы его жизни. И как бы прочитав мои мысли, Мур заметил: – Обо мне, Бен, не беспокойся. Шарики у меня крутятся нормально. Конечно, мои подозрения могут быть и ошибочными. Если со мной должно что-то случиться, то этого не миновать. Именно этого мне следует опасаться, не так ли?

Я никогда не видел, чтобы Эд впадал в панику, поэтому его здравое отношение к возможным угрозам несколько успокоило меня. Но все же я счел нужным заявить:

– Думаю, что вы, по-видимому, слишком чувствительны.

Он опять печально улыбнулся, сказав при этом:

– Может, и так, а может, и нет. – Затем он взял большой крафт-пакет и подвинул его ко мне, заметив: – Его прислал мне один друг… вернее, друг моего друга.

Открыв конверт, я вынул оттуда глянцевую цветную фотографию размером восемь на десять дюймов.

За считанные секунды я опознал человека на фотографии, и у меня сразу же заныло под ложечкой.

– Господи Боже мой, – только и вымолвил я, похолодев от ужаса.

– Извини меня, Бен, но ты обязан знать правду. Фотография разрешает все сомнения насчет того, убили или не убили Хэла Синклера.

Я безучастно глядел в одну точку, чувствуя головокружение.

– Алекс Траслоу, – продолжал Эд, – теперь, может, последняя реальная надежда для нашей «фирмы». Он геройски сражался, чтобы спасти нас от этой – лучшего слова не подобрать – раковой опухоли, поразившей организм ЦРУ.

– Неужели дела столь плохи?

Мур молча отрешенным взглядом смотрел на отражение комнаты в темных стеклах французских дверей.

– Видишь ли, много лет назад, когда мы с Алексом были еще младшими аналитиками в Лэнгли, над нами стоял инспектор, который, как нам стало ясно, в выводах и оценках допускал жульничество – он всячески преувеличивал угрозу, исходящую от одной итальянской крайне левой раскольнической группировки. А делал он это для того, чтобы увеличить бюджетные ассигнования на оперативные расходы. И вот Алекс не побоялся осадить его и назвать вещи своими именами. Уже тогда за Алексом закрепилась репутация справедливого парня. Его неподкупная честность казалась неуместной, даже странной в таком бесцеремонном учреждении, каковым является наше Управление. Помнится, еще его дед был пресвитерианским пастором в Коннектикуте, вот от него-то Алекс, по всей видимости, и унаследовал такую непреклонность в вопросах порядочности. Да ведь ты и сам что-то знаешь? Люди уважали его за порядочность и справедливость.

Мур снял очки и, прикрыв глаза, погладил веки.

– Единственная проблема заключается в том, что я не уверен, есть ли в ЦРУ другие люди, подобные Алексу, – сказал он напоследок. – А если ему уготовят путь, схожий с путем Хэла Синклера… ну что ж, кто знает, что тогда может произойти?

 

4

Спать я лег только после полуночи. Лететь обратно в Бостон челночным рейсом было уже поздно, а Мур и слышать не хотел, чтобы я отправился в гостиницу, в то время как в его доме пустовало несколько комнат в связи с тем, что дети выросли и разлетелись из родного гнезда. Итак, спать я отправился в удобную комнату для гостей на третьем этаже и установил сигнал будильника на шесть часов утра, чтобы в урочное время быть уже у себя в конторе.

Пролежав без сна около часа, я вдруг подскочил на кровати с колотящимся сердцем и включил ночную лампу. Фотография лежала на месте. «Молли ведь никогда не видела ее», – подумал я. Я поднялся с постели и под ярко-желтым светом ночника вложил фотокарточку обратно в крафт-пакет и спрятал в боковое отделение кейса.

Затем я погасил свет, лег и начал ворочаться и метаться в постели, пока не понял, что уснуть не удастся, и тогда опять включил свет. Как правило, я избегал снотворного отчасти благодаря службе в ЦРУ (его сотрудники должны быть готовы свернуть постель по первому вызову), а отчасти потому, что, будучи правоведом по проблемам интеллектуальной собственности, считал себя вправе встряхнуться от дел, наводящих тоску и сон.

Итак, встав с постели, я включил телевизор и принялся искать какую-нибудь усыпляющую передачу. Обычно такие передачи велись по каналу «Си-эн-эн». По программе же канала «Си-эн-эн», как оказалось, в это время передавали беседу «Германия в тисках кризиса».

На экране показывали трех журналистов, обсуждающих германские проблемы: ситуацию, крах Немецкой фондовой биржи и демонстрации неонацистов. В результате довольно горячего спора они пришли к выводу, что Германия вплотную приблизилась к неминуемой угрозе установления новой диктатуры, которая поставит мир перед ужасной перспективой. Будучи журналистами, они, похоже, утвердились в таком мнении.

Одного из них я узнал сразу же. Это был Майлс Престон, корреспондент английской газеты, – румяный здоровяк (не в пример большинству знакомых мне англичан), обладающий блестящим, искрометным умом. Я знал его еще с самого начала своей карьеры в ЦРУ как великолепного, чрезвычайно информированного, с солидными налаженными связями компанейского малого. Естественно, я заинтересовался и стал внимательно прислушиваться к тому, что он говорит в передаче.

– Давайте называть вещи своими именами, договорились? – предлагал он из студии телекомпании «Си-эн-эн» в Вашингтоне. – Так называемые неонацисты, стоящие за всеми массовыми беспорядками, являются на деле самыми настоящими прежними нацистами. Я считаю, что они просто сидели и выжидали этот исторический момент. Смотрите, немцы наконец-то, спустя много лет, все же создали объединенную фондовую биржу, в лице «Дойче бёрзе», а что в результате произошло: она раскачивалась туда-сюда, а потом лопнула, не так ли?

До службы в парижской резидентуре, как я уже упоминал ранее, меня направили на стажировку в Лейпциг, чтобы пообвыкнуть и набраться опыта. Я только что закончил обучение на «ферме» и находился за границей без жены. Лаура осталась в Рестоне, в штате Вирджиния, чтобы продать дом, а потом уже выехать ко мне. И вот я сижу в одиночестве в маленькой, битком набитой пивной «Тюрингер хоф» на Бургштрассе в Альтштадте и потягиваю пивко из огромной кружки, не обращая внимания на окружающих.

И вдруг я заметил, что позади меня встал какой-то человек, явно западноевропеец.

– По всему видно, вам скучновато, – сказал этот человек с явным акцентом англичанина.

– Ничуть, – ответил я. – Нахлещитесь этой бурды как следует, и все покажется вам интересным.

– В таком случае не разрешите ли мне подсесть к вам?

Я пожал плечами, и он сел за мой столик.

– Американец? Дипломат или кто-то еще? – поинтересовался он.

– Из госдепартамента, – представился я. Я находился в ГДР «под крышей» торгового атташе.

– А я из журнала «Экономист». Майлс Престон. Давно здесь?

– Да около месяца.

– И уже ждете не дождетесь, когда уедете?

– Немцы мне уже начали надоедать.

– Вне зависимости от количества выпитого пива, – добавил он шутливо. – А сколько еще пробудете?

– Да пару недель. А потом махну в Париж. Вот куда я стремлюсь. Французы мне всегда нравились.

– О-о, – согласился он, – французы – это те же немцы, только с хорошей едой.

Так мы перекидывались ничего не значащими фразами, а потом до моего отъезда в Париж несколько раз встречались в барах или в ресторанах за обедом. Похоже, он поверил, что я из госдепартамента, по крайней мере, уточняющих вопросов не задавал. Может, он и подозревал, что я сотрудник ЦРУ, но мне об этом не известно. Раза два, когда я обедал с друзьями из «фирмы» в «Ауэрбах келлер», одном из немногих приличных ресторанов города и популярном среди иностранцев, он случайно приходил туда, видел меня, но не подходил, возможно, понимая, что мне не хочется знакомить его с моими коллегами. Он мне, вообще-то, нравился, и вот почему: был он журналистом или не был, но он никогда не лез с расспросами, не выведывал информацию и не интересовался, чем я в действительности занимаюсь в Лейпциге. Он мог быть грубым в беседе, допускать даже глупости – что вызывало смех у нас обоих, – но в то же время мог быть и чрезвычайно тактичным. Оба мы вели одну линию, делали одно дело, что, вероятно, и влекло меня к нему. Оба мы охотились за информацией, разница заключалась лишь в том, что я собирал ее на теневой стороне улицы.

И вот теперь, увидев Майлса по телевидению, я поднял трубку стоящего у постели телефона. Было уже полвторого ночи, но в вашингтонской студии компании «Си-эн-эн» кто-то дежурил, без сомнения, из молодых практикантов. Он-то и сообщил мне нужную информацию.

* * *

Мы встретились с Майлсом Престоном за завтраком рано утром в гостинице «Палм». Он был все такой же энергичный и радушный, как и прежде.

– А ты женился вновь? – спросил он после второй чашки кофе. – То, что случилось с Лаурой в Париже… Боже мой, не знаю, как ты только пережил такое несчастье…

– Да, – перебил я. – Женат на женщине по имени Марта Синклер… Она детский врач.

– Врач, говоришь? Беда с ними, с врачами, Бен. Жена должна быть в меру умной, чтобы оценить ум мужа, и глупой, чтобы восхищаться им.

– Она, может, немного смышленее того, что требуется, но это ради моего же блага. Ну а как насчет тебя, Майлс? Помнится, у тебя был довольно устойчивый поток женщин.

– Никогда не совершал грязных поступков. Разве только угодишь в женские руки, но и то быстро выскальзываешь из объятий. – Он сдавленно рассмеялся и знаком подозвал официантку, чтобы заказать третью чашку кофе. – Синклер, – пробормотал он. – Синклер… На наследнице владельца большого магазина ты, конечно, не женился бы, не так ли? Уж не дочка ли Харрисона Синклера?

– Она самая.

– В таком случае прими мои соболезнования. Его что… убили? А, Бен?

– Ну ты, Майлс, как всегда, проницателен. Почему спрашиваешь?

– Извини меня, прости. Но в своем деле… не могу же я отмахиваться от слухов.

– Ну что ж, а я-то надеялся, что ты, возможно, сумеешь просветить меня на этот счет, – сказал я. – Убили его или нет, понятия не имею, но ты не первый даешь мне намек на такую возможность. Смысла в этом не вижу: насколько мне известно, у моего тестя личных врагов не было.

– Тут мыслить личностными категориями не следует. Вместо этого нужно руководствоваться политическими соображениями.

– Как это?

– Харрисон Синклер был известен как открытый и активный сторонник оказания помощи России.

– Ну и что?

– А то, что многие не хотят ей помогать.

– Конечно, – заметил я. – Немало американцев выступают против того, чтобы бросать деньги России. Они говорят: хорошие деньги не след давать после плохих дел, и все такое прочее. Особенно сейчас, во время глобальных финансовых трудностей.

– Да не это я хотел сказать. Есть такие люди – нет, не так, лучше назвать их силами, Бен, – которые хотят совсем уничтожить Россию.

– Что за силы такие?

– Вот рассуждай: Восточная Европа полностью развалилась. Она богата природными ресурсами, но ее раздирают разногласия. Многие восточные европейцы успели позабыть сталинские порядки и снова мечтают о диктатуре. Собственно, Восточная Европа уже созрела для этого. Кажется, Вольтер сказал примерно так: «Мир – это огромный храм, в котором царит разлад».

– Я как-то не усекаю твоей логики.

– Германия, парень. Германия – вот что главное. Мы вскоре увидим рождение новой германской диктатуры, и возникнет она, Бен, совсем не случайно. Ее возрождение замышлялось еще в добрые старые времена. А те, кто замышлял, вовсе не хотят иметь возрожденную, усиливающуюся Россию. Нужно всегда помнить, что германо-российское политическое соперничество явилось главной причиной возникновения в нашем столетии двух мировых войн. Слабая Россия – залог силы Германии. Может – лишь только может, – твой тесть, будучи влиятельным сторонником становления сильной демократической России, встал кое-кому поперек пути. Кстати, а кого прочат вместо него?

– Траслоу.

– Гм. Тоже из числа ярых сторонников России, наш Алекс, не так ли? Конечно, не из любимчиков старых ребят. Не следует удивляться, если он немного изменился. Ну что же, ладно. Мне нужно идти на тренировку. Я ведь холостяк, как тебе известно, и должен поддерживать форму. Ваши американские дамы стали такими требовательными в наши дни.

* * *

Спустя час, ожидая в аэропорту начала посадки на челночный рейс до Бостона, я позвонил в офис Александра Траслоу и сообщил о согласии встретиться с ним.

 

5

Я подъехал к зданию, в котором работал, в четверть десятого на раздолбанном городском такси с оторванной ручкой на правой задней двери, которым управлял какой-то подозрительный псих. Я заехал из аэропорта домой, быстро переоделся – Молли еще не приходила с ночного дежурства – и помчался в свою контору. И опоздал на пятнадцать минут.

Моя секретарша Дарлен с удивлением посмотрела на меня и напомнила:

– У вас же в девять совещание в конференц-зале, или вы позабыли?

– Я подзадержался в Вашингтоне, – оправдывался я. – Был там по делам. Не могли бы позвонить, извиниться от моего имени и перенести его?

– А как насчет Сэчса? Он прождал полчаса.

– Черт возьми! Дайте-ка его номер. Я сам ему позвоню.

– А еще звонила Молли, сказала, что срочно. – И она передала мне розовую полоску бумаги с сообщением.

«Интересно, – подумал я, – что же случилось такое срочное, что Молли даже позвонила, тогда как обычно она в это время совершает обход в больнице?»

Я поблагодарил Дарлен и вошел в свой кабинет, прошмыгнув мимо строя огромных трехфутовых детских кукол, и плюхнулся в кожаное кресло около стола. Некоторое время я сидел и думал, позвонила ли Дарлен в конференц-зал, а потом взял и набрал коммутатор Молли – у нее никто не отвечал. Тогда я попросил дежурного оператора передать ей, что звонил муж.

Сделав все неотложные дела, я решил приступить к работе, но никак не мог сосредоточиться. Тогда я поднял трубку, намереваясь позвонить в кабинет Билла Стирнса, но передумал и положил трубку на место. Траслоу я попросил принять меня завтра утром, и Стирнс уже мог знать об этом.

У меня на столе стояла пресс-статуэтка из числа тех, которые описать очень трудно – нужно посмотреть на них самому. Она называлась «исполнитель штрафных бросков». Когда мне понадобился пресс для бумаг на столе, я перебрал сотни пресс-кругляшек, пока не наткнулся на эту трехдюймовую статуэтку. Кроме этого, в моем кабинете висело электронное баскетбольное кольцо, укрепленное на щите с пластиковым покрытием. Я повесил щит на стене напротив письменного стола, и, когда попадал в кольцо кожаным черно-белым мячом, раздавался возбужденный электронный голос: «Прекрасный бросок!», сопровождаемый бешеным ревом толпы болельщиков, что, вообще-то, звучало весьма неуместно в нашем чопорном заведении.

«Ну что там еще?» – спросил я себя.

Прошло минут десять, а Молли все не звонила.

Послышался приглушенный стук в косяк двери, и вошел Билл Стирнс с очками для чтения «Бен Франклин» на носу.

– Я встречаюсь с Траслоу, – сразу сказал я и замер, затаив дыхание, и пристально глядя на него.

– Алекс будет весьма рад.

Медленно я выдохнул воздух сквозь зубы:

– Ну и прекрасно. Но я еще не пришел к твердому решению. Только согласился встретиться и переговорить. – Брови у него поползли вверх от удивления. – А насколько важны его дела для «фирмы»? – спросил я. Стирнс объяснил. – И я не буду получать свою зарплату до конца года, пока не подсчитают все доходы? Верно? – уточнил я.

Теперь брови у него медленно поползли еще выше, отчего на лбу появились морщины.

– Чего вы добиваетесь, Бен?

– Прояснить все. Траслоу хочет, чтобы я представлял его интересы, и вы тоже этого же хотите. Получилось так, что у меня неожиданно возникла нужда в наличных, хоть немного.

– Ну и что из этого?

– Хочу, чтобы он дал мне денег. Сразу же. Не отходя от кассы.

Стирнс снял очки, резко сложил их и засунул в нагрудный карман.

– Бен, – начал он, – все это в высшей степени…

– Все это можно сделать. Я встречаюсь с Траслоу, подписываю с ним контракт, он переводит прямо на мой счет гонорар с пятью нулями. И мы приступаем к делу.

Стирнс долго раздумывал и потом согласно пожал мне руку:

– Ну и крепкий же вы, сукин сын. Ладно, Бен. По рукам. Приступаем к делу.

Он повернулся и пошел было из кабинета, но вдруг с порога обернулся и спросил:

– А с чего это вы вдруг передумали?

Тут же Билл вернулся в кабинет, удобно устроился в кожаном кресле для клиентов и, закинув ногу на ногу, приготовился слушать.

– В угоду вам я мог бы ответить, что благодаря вашему умению убеждать, – ответил я с усмешкой.

– Ну а все же? – улыбнулся Билл.

– Мне понадобились стимулы, – продолжал я, слегка улыбаясь, и крепко сжал пресс-статуэтку, отчего на ладони остался трехдюймовый отпечаток.

– Послушайте, – начал я после минутного молчания, видя, что Стирнс снова собирается уходить. – Вчера вечером у меня был долгий разговор с одним старинным другом из ЦРУ. – Стирнс понимающе кивнул головой, глядя ничего не выражающими глазами в пространство. – Он изучал обстоятельства смерти Харрисона Синклера.

Минуту-другую он сидел и думал, прикрыв глаза, а потом спросил:

– Ну и что?

– Он считает, что его смерть каким-то образом связана с деятельностью КГБ.

Билл протер глаза обеими ладонями и простонал:

– Старым ветеранам «холодной войны» нелегко отрешиться от прежних иллюзий, не так ли? Разумеется, КГБ и «империя зла» в свое время действительно были виновниками многих злодеяний. Даже главными. Но вот КГБ уже нет на свете несколько лет. Да даже когда и был, не позволял себе такие штучки, вроде убийства директора Центрального разведывательного управления. – С этими словами он ушел от меня.

Я сидел и раздумывал, не показать ли ему фотокарточку, которую Эд вручил мне, но тут зазвонил телефон.

– Звонит Молли, – раздался в трубке ровный металлический голос Дарлен. Я сразу же переключил кнопку и поднял трубку.

– Молли… – начал было я.

Она же просто рыдала в трубку, глотая слова, – разобрать ничего нельзя было.

– Бен… я… это же ужасно…

Стремглав я ринулся в коридор, к лифту, на ходу надевая плащ. Пробежал мимо Билла Стирнса, который, наклонившись, разговаривал с Джекобсоном, нашим новым толковым сотрудником. Стирнс лишь быстро и пронзительно посмотрел на меня понимающим взглядом.

Как если бы он знал…

 

6

В свое время (кажется, с тех пор минула тысяча лет) я полгода обучался в учебном центре ЦРУ в Кэмп-Пири, штат Вирджиния, или на «ферме», как мы между собой называли эту базу. Там чему только меня не учили, начиная с того, как незаметно проскользнуть мимо кого-нибудь, и кончая тем, как пилотировать легкий самолет или стрелять из пистолета по мчащемуся автомобилю. Один из моих инструкторов-наставников любил повторять, что мы должны постигать искусство шпионажа с таким усердием, чтобы со временем делать все автоматически, инстинктивно. Даже спустя годы ничто не должно застигнуть нас врасплох, наше тренированное тело должно знать, как реагировать на неожиданность, упреждая мысль. Я не верил в это: проработав несколько лет адвокатом, я был уверен, что этот инстинкт у меня наверняка исчез.

Я припарковал автомашину не на стоянке позади своего дома, а за полквартала от него, на Коммонуэлс-авеню. Зачем? Наверное, инстинктивно, по укоренившейся привычке за время службы в разведке.

Молли столкнулась с чем-то ужасным, о чем даже не могла говорить по телефону. Вот все, что я понял, но тем не менее…

Я быстро промчался по переулку позади нашего квартала, подбежал к черному ходу в дом и остановился перед дверью, нащупывая в кармане ключ. Затем, быстро отперев замок, вошел и тихонько стал красться по темной деревянной лестнице.

Все вроде тихо – изредка доносился обычный домашний шум: слабое пульсирование горячей воды, текущей по трубам, дребезжание работающего холодильника, жужжание и потрескивание разной бытовой техники, установленной в доме. Испытывая безотчетное беспокойство, будучи в напряжении, я вошел в длинную узкую комнату, в которой мы намеревались устроить библиотеку, но пока еще ничего не ставили. Книжные стеллажи, вытянувшиеся от пола до самого потолка, оставались пустыми. Мы наняли маляра Фрэнка, и он покрасил стеллажи всего пару дней назад – масляная краска еще не совсем высохла. Я уже намеревался подняться по лестнице наверх, в спальню, как вдруг заметил уголком глаза нечто непонятное.

Мы с Молли перенесли в эту комнату все свои книги и рассортировали их по предметам и темам, чтобы расставить по полкам, когда они будут готовы. Книги стояли разобранные по стопкам около стены напротив стеллажей, прикрытые чистой пластиковой клеенкой. Рядом с ними стояли, тоже накрытые клеенкой, дубовые ящики с картотекой и папками, которые я собрал из личных архивных бумаг несколько лет назад.

Кто-то явно трогал их.

В папках кто-то рылся, чувствовалась опытная рука, но все равно было заметно. Клеенку приподнимали, но обратно набросили не так, как она лежала: гладкой, без рисунка, цветной поверхностью внутрь, а не наружу.

Я подошел поближе.

Книги, собранные в стопки, теперь лежали не в прежнем порядке, но с первого взгляда ничто не пропало, и даже книга Аллена Даллеса «Искусство разведки» с авторской дарственной надписью оказалась на месте. Однако при более внимательном рассмотрении я увидел, что папки лежат совсем в другом порядке, некоторые перевернуты, а папки с документами Молли, относящимися к ее учебе на медицинском факультете, заняли место моих университетских документов. Все уложено как-то не так: вкривь и вкось.

Из документов, похоже, ничего тоже не пропало, только все перетасовано. Явно давалось понять, что в доме производился обыск.

Кто-то рылся в наших вещах и как бы преднамеренно переставил папки и книги?.. Уж не предупреждая ли?

С бьющимся сердцем я быстро поднялся по лестнице, вошел в спальню и там увидел… Молли, свернувшуюся калачиком в самом центре нашей постели поистине королевских размеров. Она так и не сняла рабочей одежды, которую всегда надевала, уходя в больницу: плиссированную серую юбку и светло-оранжевый шерстяной свитер. Волосы, обычно аккуратно зачесанные назад, растрепались в беспорядке. Я обратил внимание, что она надела золотой медальон с камеей – подарок ее отца. Он принадлежал ее матери и переходил из поколения в поколение в семье Синклеров и Эвансов. Думаю, она считала медальон счастливым талисманом.

– Что такое, любовь моя? – Я подошел поближе. Тени, наведенные вокруг глаз, безнадежно размазались – ясно, что долго плакала. Я прикоснулся к ее шее – она была влажной и горячей. – Что случилось? – спросил я. – Что тут произошло?

Она крепко держала в руках крафт-пакет, прижав его к груди.

– Откуда ты взяла его?

Трепеща всем телом, дрожащим голосом она только и смогла вымолвить:

– Из твоего кейса. Где лежат твои счета. Утром я искала счет за телефон… – С ужасом я припомнил, что по приезде из Вашингтона, заскочив домой, я оставил этот кейс, а вместо него взял другой. Она открыла глаза, покрасневшие от слез. – Я ушла с работы на пару часиков пораньше, спасибо Бартону, и решила отоспаться, – медленно, с трудом рассказывала она, – но уснуть никак не могла. Слишком переутомилась. А потом… почему-то мне пришло в голову оплатить счета, но счета за телефон найти нигде не могла, тогда я посмотрела в твоем кейсе…

На фотографии, которую я держал в руках, был запечатлен отец Молли сразу после смерти.

Я рассчитывал оградить ее, насколько возможно, от ужасных подробностей смерти ее отца. Во время автокатастрофы тело Харрисона Синклера столь сильно обгорело, что о захоронении его в открытом гробу и речи быть не могло. Помимо жутких увечий, вызванных взрывом бензобака, его голова оказалась оторванной почти напрочь (во время автокатастрофы, как объяснил мне судебно-медицинский эксперт). Я полагал, что Молли лучше не показывать фото отца в таком виде; и я и она согласно решили, что ей следует помнить его таким, каким она видела его в последний раз: крепким, энергичным и сильным. Я хорошо помнил, как она рыдала в морге в Вашингтоне над жалкими останками отца. Нет, определенно Молли не следовало приводить тогда в морг и подвергать еще большему стрессу.

Но она все же настояла. Я же врач, говорила она, и навидалась всяких увечий. Но все же видеть изувеченного родного отца – это совсем другое дело, от этого зрелища наверняка остаются незаживающие душевные раны. Хоть тело ее отца и было сильно изувечено, она тем не менее нашла в себе силы опознать его, указав на тусклую голубую татуировку сердца на его плече (которую ему накололи в Гонолулу во время второй мировой войны, когда он однажды вечером напился до бесчувствия), его кольцо на память о студенческих годах и родинку на подбородке. А потом она отключилась и перестала контролировать себя.

Фотография, которую Эд Мур передал мне, была снята после смерти Хэла, но до автомобильной катастрофы. Она неопровержимо свидетельствовала, что его убили.

Хэл Синклер был сфотографирован по плечи, глаза его широко открыты, в них запечатлено жгучее негодование. Губы, неестественно бескровные, слегка приоткрыты, будто он силился что-то сказать.

Но он, вне всякого сомнения, был мертв. Сразу же под челюстью зияла ужасная широкая рана от уха до уха, из которой вывалилась красно-желтая телесная ткань. Шея Синклера была располосована от левой сонной артерии до правой.

Мне хорошо знаком этот прием: нас учили распознавать разные способы убийства с первого взгляда. Рана наносится одним быстрым ударом, сразу же лишающим мозг притока артериальной крови, подобно тому, как если бы внезапно перекрыли воду. Смерть наступает мгновенно.

Убийцы поступили таким образом: убили Хэла Синклера, по какой-то неведомой нам причине сфотографировали его, затем поместили в автомашину и…

Убийцы.

Я, конечно, сразу же признал, кто они такие.

В разведывательной службе есть понятие «почерк», или «отпечаток пальца» убийства, которое означает, что такая-то конкретная группа или организация предпочитает убивать именно таким способом.

Располосовать ловко шею жертвы от уха до уха умели убийцы из разведслужбы бывшей Восточной Германии, которая у немцев называлась Государственной службой безопасности, а сокращенно – штази.

Такой способ убийства был их почерком, а фотография – визитной карточкой. Но визиткой разведывательной службы, которая в ту пору уже не существовала.

 

7

Молли тихо плакала, плечи ее дрожали, а я успокаивал ее, целуя в затылок и нежно приговаривая:

– Молли, дорогая, прости меня, что я не доглядел и ты невзначай наткнулась на фото.

Она вцепилась в подушку обеими руками, уткнулась в нее лицом и с трудом выговаривала, глотая слова:

– Это какой-то кошмар… Что они с ним сотворили…

– Кем бы они ни были, Молли, их поймают. Они уже почти попались. Я понимаю, что это не утешит тебя.

Я и сам не верил в то, что говорил, но Молли нужно было как-то успокоить, хотя бы словами. Я ничего не сказал ей о своих подозрениях, что наш дом обыскивали.

Она повернулась, ища глазами мое лицо. Сердце у меня сжалось.

– Кто осмелился на такое, Бен? Кто?

– Любой государственный чиновник может стать жертвой психопата. Особенно занимающий такой секретный пост, как директор ЦРУ.

– Но… это же значит, что папу сначала убили, так ведь?

– Молли, вспомни, ты разговаривала с ним утром в тот день, когда его убили.

Она всхлипнула, достала салфетку «Клинекс» и вытерла нос.

– Утром в тот день… – повторила она механически.

– Ты сказала, что ни о чем таком вы не говорили.

Она кивнула головой и глухо произнесла:

– Я помню, он жаловался, что внутри Управления идет какая-то возня между разными силами, а какая – много распространяться не стал. Но он считал, что это в порядке вещей. Он понимал, что ЦРУ – такое учреждение, которое в узде не удержишь. Думаю, он просто хотел выговориться и отвести душу, но, как всегда, не мог сказать о чем-либо секретном.

– Ну а дальше?

– А дальше – больше. Он тяжело вздохнул и сказал… нет, нет, не сказал, а пропел: «Дураки ломятся туда, куда умный нипочем не пойдет…» Пропел своим басом.

– А-а, помню эту песню. Ее Синатра исполнял. Верно?

Она опять кивнула и приложила салфетку к губам.

– Это его любимая песня. Синатру он не любил, а песня ему нравилась. Ну не так чтобы она для него была душещипательной. Так или иначе, он частенько напевал ее, когда убаюкивал меня маленькой.

Я встал с постели, подошел к зеркалу и поправил галстук.

– Уходишь, на работу, Бен?

– Н-да. Извини меня.

– Я чего-то боюсь.

– Понимаю. Но я же рядом. Позвони мне, если что, как только захочешь.

– Ты намерен подписать контракт с Алексом Траслоу, так ведь?

Я одернул лацканы пиджака и причесался, но конкретного ничего не сказал.

– Поговорим попозже, – сухо ушел я от прямого ответа.

Она как-то странно посмотрела на меня, будто собираясь сказать что-то, а потом вдруг вымолвила:

– А почему ты никогда не говорил мне о Лауре?

– А я не… – начал было я.

– Нет. Послушай. Я понимаю, что тебе больно, даже невыносимо говорить о ней. Я понимаю все. Поверь, я вовсе не хочу снова бередить твои раны, но вспомни, что случилось с папой… Ну ладно, Бен, я всего лишь хочу знать, имеет ли твое решение работать у Траслоу какую-то связь с убийством Лауры, с какими-то попытками уточнить и прояснить обстоятельства или что-то еще…

– Молли, – спокойно сказал я, не желая говорить на эту тему. – Не надо об этом.

– Ну ладно, – согласилась она. – Извини меня.

Она определенно что-то знала, но что – об этом я в то время еще не догадывался.

* * *

В тот день я многое вспомнил про Харрисона Синклера. Самое раннее воспоминание относится к случаю, когда он отпустил одну непристойную шутку.

Синклер был высокий, худощавый, элегантный мужчина с седовласой головой, ранее явно увлекался спортом (занимался академической греблей в Амхерсте). По натуре своей он был покладист, обаятелен, с чувством собственного достоинства, любил пошутить.

Когда я еще учился в колледже, мне как-то с двумя другими студентами довелось посещать семинар по ядерному оружию в Массачусетском технологическом институте. Однажды утром, в понедельник, я вошел в семинарскую аудиторию и заметил там постороннего – высокого, хорошо одетого пожилого мужчину. Он сидел за профессорским столом, сделанным в виде гроба, и слушал выступавших, не проронив ни слова. Я посчитал – и не ошибся – что он из друзей профессора. Лишь много лет спустя я узнал, что Хэл, который к тому времени уже стал третьим лицом в ЦРУ, директором департамента оперативной службы, приезжал тогда в Бостон координировать операции по пресечению деятельности группы шпионов из-за «железного занавеса», завербовавших некоторых преподавателей Массачусетского технологического института.

Получилось так, что на том семинарском занятии я представлял свой реферат на тему пагубности американской ядерной политики взаимного гарантированного уничтожения, сокращенно – МАД. Помнится, это была жалкая курсовая работа студента. В заключении работы как-то бестолково обыгрывалось созвучие, что МАД (по-английски МАД – сумасшествие, безумие) – это «поистине сумасшедшая политика». По правде говоря, я зря хулю сам себя: доклад все-таки был довольно приличным, с привлечением открытых советских и американских первоисточников по проблемам ядерной стратегии.

После семинара импозантно выглядевший незнакомец представился, поздоровался со мной за руку и сказал, что мой доклад произвел на него хорошее впечатление. Так мы стояли, беседуя, и тут он произнес непристойную, но довольно забавную шутку насчет ядерного оружия и всего такого прочего. А потом я увидел свою подружку Молли Синклер, входившую в аудиторию. Мы поздоровались, удивившись неожиданной встрече вне Гарвардского студенческого городка.

Хэл пригласил нас обоих на ленч в ресторан «Мэйсон Роберт» на Школьной улице, в здании Олд-Сити-холл (с тех пор я с Молли побывал там еще разок, когда сделал ей предложение выйти за меня замуж, а она ответила, что подумает). За столом мы немало выпили, да и нашутились вдоволь. Хэл отпустил там еще одну неприличную шутку, отчего Молли покраснела.

– Вам обоим нужно держаться друг друга, – сказал он на ушко Молли, но не так уж тихо, чтобы я не услышал, – он мировой парень.

Она еще больше покраснела, стала совсем пунцовой.

Нас явно влекло друг к другу, но стали мы мужем и женой только через несколько лет.

* * *

– Рад снова встретиться с вами, – сказал Александр Траслоу. Я сидел на следующий день вместе с ним и Биллом Стирнсом в банкетном зале ресторана «Ритц-Карлтон». – Но должен признаться – удивлен немного. Когда мы говорили на похоронах Хэла, я остро почувствовал, что мое предложение вас ничуть не заинтересовало.

Одет он был в другой костюм, тоже сшитый на заказ, но уже изрядно помятый. С костюмом как-то не вязался галстук-бабочка: маленький, аккуратный, темно-синего цвета и неловко повязанный. Я надел свой лучший костюм, оливково-зеленого приглушенного цвета в клетку, приобретенный в магазине Андовера на Гарвардской площади, я намеревался произвести достойное впечатление на ветеранов.

Алекс Траслоу критически оглядел меня с разочарованным видом, одновременно намазывая масло на поджаренную булочку.

– Полагаю, вам известно о моей кратковременной карьере разведчика, – самонадеянно заявил я.

Он кивнул и сказал:

– Билл кое-что говорил мне. Знаю, что вы пережили трагедию и что вас уволили в отставку вчистую.

– Да, все так и было, – пробормотал я.

– Но это были ужасные дни.

– Такие дни, что мне и сейчас не хотелось бы говорить о них.

– Извините. По этой причине вы и уволились из «фирмы», правильно ли я понимаю?

– Да, это был предлог, – поправил я. – Но уволился я, вообще-то, из-за профиля работы. Ради семейного блага. Я поклялся жене, что не буду связываться с разведкой.

Алекс положил на стол булочку с маслом, так и не откусив, и заметил:

– И сам себе тоже.

– Так точно.

– Ну что ж, тогда давайте говорить напрямую. Вам известно, чем занимается моя Корпорация?

– Да так, в общем и целом.

– Ну так вот. Это международная консалтинговая компания. Полагаю, что лучшей характеристикой для нее будет сказать, что один из ее клиентов – это учреждение, где вы прежде работали. И я думаю, что вам об этом прекрасно известно.

– Стало быть, и это учреждение нуждается в ваших консультациях, – не утерпел я подковырнуть.

Траслоу лишь неопределенно пожал плечами и, слегка улыбнувшись, ответил:

– Да, без сомнения, но вы же понимаете, что я сейчас говорю лишь по праву адвоката своего клиента.

Я согласно кивнул головой, а он между тем продолжал:

– По различным причинам это учреждение нуждается в помощи частных компаний, не связанных с правительственными организациями. Каковы бы ни были причины – может, потому, что я работал в «фирме» столь длительно, что почти стал его неотъемлемой частью, – руководство из Лэнгли поручает и мне выполнять время от времени их заказы.

Я взял остывшую булочку и откусил кусочек. Про себя же я заметил, что Траслоу тщательно избегал произносить «ЦРУ».

– Да, вот еще что, – вступил в разговор Стирнс и, положив руку на плечо Алекса, подчеркнул: – Удивительная скромность, – а мне же пояснил: – Знаете ли, что Алекс состоит в окончательном списке кандидатов на должность директора «фирмы»?

– Да, знаю, – подтвердил я.

– Должно быть, в подходящих кандидатах ощущается нехватка, вот меня и включили, – скромно заметил Траслоу. – Посмотрим, что из этого выйдет. Как я уже сказал, моя Корпорация занимается выполнением ряда заказов, которые по тем или иным причинам поручило нам Лэнгли.

Стирнс пояснил:

– Вам же известно, что конгресс внимательно следит за деятельностью разведки и может в любое время прекратить ее работу. Особенно теперь, когда русский вопрос снят с повестки дня.

Я вежливо улыбнулся. На эту тему напряженно велись всякие разговоры среди сотрудников Управления, особенно среди тех, кто хотел бы бесконтрольно делать все, что ему заблагорассудится, вплоть до самых бредовых замыслов, вроде предложений подсунуть Кастро сигару со взрывчаткой внутри и безнаказанно убивать диктаторов из стран «третьего мира».

* * *

– Ну ладно, – заключил Траслоу и понизил голос. – «Русский вопрос», как назвал его Билл, то есть распад Советского Союза, породил для нас целый ряд совершенно новых проблем.

– Конечно! – заметил я. – На кой черт нужно ЦРУ, если нет врага? Но в таком случае кому будет нужна Корпорация?

– Все не совсем так, – не согласился Траслоу. – Остается еще множество врагов. К сожалению, нам еще долго понадобится ЦРУ. Реформированное разведуправление, улучшенное. Конгресс, может, пока этого и не понимает, но со временем и до него дойдет. Ну а как вам известно, ЦРУ теперь меняет цели, все больше занимаясь вопросами экономического шпионажа и шпионажа среди частных компаний. Американские фирмы защищаются от компаний других стран, которые всячески стремятся выкрасть у них экономические и технические секреты. Вот где поле будущих сражений. А знаете ли вы, что незадолго до смерти Харрисон Синклер установил контакт с последним председателем бывшего КГБ?

– При посредничестве Макадамс, – уточнил я.

Он замолчал, удивившись и вздернув подбородок, а затем подтвердил:

– Да, так. Но, по-видимому, Хэл в это время тоже находился в Швейцарии и не только Шейла, но и он сам встречался с Орловым. Вспомним о предсмертной агонии советской империи – о провалившемся путче в августе 1991 года. В те дни старые опытные разведчики уже поняли, что игра проиграна. Бюрократы из коммунистической партии доживали последние денечки. Советская армия перешла на сторону Бориса Ельцина, а она ведь была тогда единственной надеждой на сохранение Советского Союза, хотя бы на время. А КГБ…

– Который и инспирировал этот путч, – не удержался я.

– Да, инспирировал и руководил, хотя гордиться тут нечем – дело-то ведь не выгорело. Сотрудники КГБ знали, что и недели не пройдет, ну, может, месяца, и их разгонят. И вот в этот момент Управление стало особенно пристально следить за Лубянкой. Следить за тем, как организация безропотно взойдет на эшафот…

– Или будет яростно сопротивляться, – вставил я.

– Уточнение вполне уместное, – согласился Траслоу. – Во всяком случае, именно тогда наше Управление стало отмечать необычно большие поступления «дипломатической почты» – дорожных чемоданов, мешков и коробок, если уж быть точным, – привозимой курьерами из Москвы в советское посольство в Женеве. Получателем груза был местный резидент КГБ.

– Извините меня, пожалуйста, – сказал тут Стирнс и поднялся из-за стола. – Но я должен уехать в офис.

Он попрощался, пожал Траслоу руку и уехал. Мы с Алексом, как я понял, должны были решать дело один на один.

– А не знаете ли, что там было в этих мешках и коробках?

– По правде говоря, не знаю, – ответил Траслоу. – Но полагаю, что-то очень ценное.

– Так для того, чтобы это выяснить, и понадобилась моя помощь?

Траслоу кивком головы подтвердил мою догадку. Наконец-то, он начал расправляться с булочкой.

– Ну а как конкретно?

– Путем расследования.

Я замолчал, размышляя, а потом спросил:

– Ну а почему же именно я?

– А потому что… – тут он начал говорить потише, – я не могу доверять этим парням из Лэнгли. Мне нужен человек со стороны – такой, кто знаком с «кухней» Центрального разведывательного управления, но не связан с ним.

Он надолго замолчал, как бы проверяя, достаточно ли откровенно говорит со мной. Наконец, встрепенулся и произнес:

– Выбора у меня особого нет: не знаю, кому в Управлении могу и дальше доверять.

– Что вы под этим подразумеваете?

Секунду-другую он колебался, а потом пояснил:

– В Лэнгли, Бен, процветает коррупция. Уверен, вы наслышаны о всяких историях…

– О некоторых знаю.

– Ну а вообще-то, дела там гораздо серьезнее, чем вы представляете. Кое-какие граничат с уголовными преступлениями… или с вопиющим мошенничеством.

Мне вспомнились предупреждения Мура: «В Центральном разведуправлении сейчас кавардак… Разгорается борьба не на жизнь, а на смерть… Огромные суммы денег… перекидывают с одних счетов на другие…» Тогда они показались мне преувеличенными пессимистическими причитаниями старика, засидевшегося в свое время на руководящем посту.

– Мне нужна конкретика, – попросил я.

– Конкретные факты вам предоставят, – ответил Траслоу. – И в гораздо большем объеме, чем вы ожидаете. Есть такая организация… небольшая… называется Совет старейшин… Но про нее здесь говорить не следует.

Лицо у него побагровело и он покачал головой.

– Ну а какое отношение имел Хэл Синклер ко всем этим «дипломатическим грузам»? – спросил я.

– Да в том-то и дело, что мы ничего не знаем. Никто не знает, для чего он встречался с Орловым, почему встреча проходила в строжайшей тайне. Не знаем также, какая конкретно заключалась сделка. Ну а потом появились слухи, что… дескать, Хэл получил на лапу огромные деньги…

– Получил на лапу? Хэл? И вы верите этим грязным сплетням?

– Бен, я же ведь вовсе не говорил, что верю слухам. Более того, я никак не желаю верить им. Я знаю Хэла и уверен, что, если даже он и встречался тайно с Орловым, ничего криминального не затевал. Но, независимо от его намерений, есть веские причины считать, что его убийство как-то связано с этой встречей. – «Довелось ли ему видеть фотографию, которую передал мне Мур?» – подумал я. Но не успел я спросить его об этом, как он продолжил свою мысль: – Дело тут вот в чем: через считанные дни сенат США собирается начать слушания по вопросу широко распространившейся коррупции внутри ЦРУ.

– Открытые слушания?

– Да. Отдельные заседания, без сомнения, закроют для журналистов. Но сенатский комитет по разведке уже достаточно наслушался этих сплетен и смело взялся разбирать их.

– Ну а Хэл замешан в них? Вы это хотели мне сказать?

– Официально не замешан. Пока не замешан. Я думаю даже, что до сената вряд ли дошли эти слухи. Там знают только, что пропала огромная сумма денег. Вот внутренняя инспекция Лэнгли и сделала мне заказ на расследование этих эпизодов. Изучить, чем занимался Хэл Синклер в последние дни своей жизни. Выяснить, почему его убили. Разыскать пропавшие деньги, узнать, куда они уплыли, кто замешан в этом деле. Расследование следует проводить тайно – коррупция проникла слишком глубоко. Таким образом, остается моя Корпорация «Траслоу ассошиейтс».

– А сколько пропало денег, о которых идет речь?

Траслоу в недоумении пожал плечами:

– Очень много. Огромное богатство. Позвольте мне уж и не говорить, по крайней мере, сейчас.

– И вам я понадобился, чтобы…

– Я хочу, чтобы вы выяснили, что делал Хэл, встречаясь с Орловым. – Он посмотрел на меня, его карие глаза покраснели и увлажнились. – Бен, пока у вас есть прекрасный предлог отказаться от предложения. Я пойму причину. Учту, что вы пережили. Но для выполнения задания, о котором я говорил, вы один из самых лучших исполнителей. – Я пожал плечами, будучи польщенным и признательным, но не знал, что и как ответить. – У нас с вами много общего, – начал между тем разъяснять Траслоу. – Я мог бы сказать эти слова про вас с самого начала. Вы человек откровенный и честный. Управлению вы отдавали всего себя, без остатка, и всегда сохраняли оптимизм. Скажу больше: за многие годы, проведенные мною в Управлении, я понял, что его основным целям угрожают всякие идеологи и фанатики как левого, так и правого толка. Англетон сказал как-то мне примерно следующее: «Алекс – вы один из лучших наших сотрудников, но парадокс в том, что те же ценности, что делают вас сейчас незаменимым в работе, вы, достигнув определенного уровня, станете отвергать как негодные». – Он коротко сочувственно засмеялся и продолжал: – В то время я не слушал его предостережений, пока не дожил до седых волос и не понял, что он был прав. Я нутром чую, что вы, Бен, из того же теста, что и я. Мы делаем нужное дело, но есть такие, кто, стоя в стороне, с неодобрением относится к нам. – Он отхлебнул воды из стакана и снова улыбнулся мне, видимо, в смущении, что сказал слишком много. Затем передал мне многостраничную карту вин и сказал: – Не взглянете ли, Бен? Выберите себе что-нибудь по вкусу.

Я открыл карту в кожаном переплете и, быстро пробежав глазами перечень, попросил:

– Я хотел бы попробовать немного вина «Гранд-Пью-Дукасс-Поллак».

Траслоу улыбнулся и, забрав карту вин назад, попросил:

– Ну а что написано на третьей странице вверху?

На секунду-другую я задумался, восстанавливая в памяти страницу.

– Вино «Стэг-Лип-Мерло, 1982».

Траслоу в подтверждение кивнул.

– Но я вовсе не стремлюсь выступать на сцене вроде цирковой собачки, – запротестовал я.

– Знаю. Извините меня. У вас очень редкий дар. Как же я вам завидую.

– Ну, этот дар помогал мне учиться в Гарварде, особенно там, где приходилось многое запоминать, к примеру изучать английский язык, историю, историю искусств…

– Ну и хорошо. Видите ли, Бен, ваша… Эйдетическая память даст вам огромные преимущества в разведывательной работе, когда потребуется запомнить, скажем, ряды кодов и тому подобное. Если, разумеется, вы дадите согласие. Между прочим, я полностью согласен с теми условиями, которые вы обсуждали с Биллом.

Условия эти я вымогал, но из вежливости не сказал об этом.

– Ну, Алекс, когда я с Биллом обсуждал эти условия, я и понятия не имел, что от меня требуется.

– Ничего, все нормально…

– Нет, позвольте мне закончить. Если я понимаю вас правильно – что речь идет о реабилитации доброго имени Хэла Синклера, – то я не имею никакого намерения становиться наемником.

Траслоу насупился, лицо его приняло сердитое выражение.

– Наемником? Ради Бога, Бен, я же знаю ваше незавидное финансовое положение. По крайней мере, наше соглашение предоставит мне возможность хоть чем-то помочь вам. А если хотите, я могу даже зачислить вас в штат с твердым окладом.

– Спасибо, нет необходимости.

– Ну и ладно, я рад, что вы будете с нами.

Мы обменялись рукопожатием, будто завершили сделку.

– Послушайте, Бен, моя супруга Маргарет и я собираемся сегодня вечером поехать к себе домой в Нью-Хэмпшир. Начинается весенне-летний сезон. Мы будем рады, если вы с Молли поужинаете там с нами – никаких деликатесов не будет, приготовим только жареное мясо на решетке, ну и все такое прочее. Увидите моих внучат.

– Приглашение заманчивое, – сказал я.

– А завтра сможете приехать?

Завтра у меня будет напряженный день, но я смогу выкроить время, поэтому сразу согласился:

– Да, конечно. Завтра же и приедем.

* * *

Весь оставшийся день я никак не мог сосредоточиться. Неужели отец Молли всерьез оказался замешанным в какие-то тайные сделки с бывшим шефом КГБ? Мог ли он на самом деле прикарманить деньги – «огромное богатство», как сказал Траслоу? Смысла в этом не находилось.

А как же объяснение причины его убийства… в нем есть какой-то смысл, разве не так?

Обрывки напряженных мыслей крутились в моей голове, и не было никакой возможности связать концы с концами.

Зазвонил телефон. Дарлен сообщила, что на проводе Молли.

– Во сколько мы встречаемся с Айком и Линдой? – спросила она откуда-то из шумного коридора своей больницы.

– В восемь, но я отменю встречу, если ты хочешь. В связи с обстоятельствами.

– Нет, не надо… я хочу встретиться.

– Они поймут нас, Мол?

– Не отменяй. Мне надо развеяться.

К счастью, ближе к вечеру времени на грустные размышления уже не осталось. Ровно в четыре пришел Мел Корнстейн, пухленький человечек лет пятидесяти с хвостиком, одетый в дорогой модный итальянский костюм, в темных очках авиаторского типа, вечно сидящих косо. У него был вид сбитого с толку эксцентричного гения, каковым он, по-моему, и был на самом деле.

Корнстейн сколотил приличное состояние на изобретении компьютерной игры под названием «Спейстрон», о которой вы, конечно же, слышали. А если не слышали, то вкратце расскажу. Игра относится к типу «охотничьих», в ней вы выступаете в роли пилота космического корабля и должны ускользнуть от атак вражеского космического корабля, который стремится уничтожить вас, а потом и всю планету Земля. Может, это звучит и наивно, но игра является чудом компьютерной техники. В ней применен стереоскопический эффект, и она создает впечатление, что вы и в самом деле летите в космос – видите будто наяву, как проносятся мимо кометы, метеориты и вражеский космический корабль. К игре прилагалась хитроумная программа пилота, придуманная и запатентованная Корнстейном, поистине новое слово в компьютерном деле. Добавьте еще к этому его же ранее запатентованное изобретение, подающее команды голосом: «Слишком завалил влево!» или «Слишком близко подлетаешь!» – и вот перед вами объемное изображение в сочетании со звуком, и все это делается при помощи вашего персонального компьютера. От продажи новинки компания Корнстейна ежегодно получала что-то порядка сотни миллионов долларов прибыли.

Но вот недавно другая компания, разрабатывающая компьютерные программы, выбросила на рынок диски с игрой, весьма схожей со «Спейстроном», отчего доходы Мела Корнстейна резко сократились. Нет нужды говорить, что он хотел бы что-то предпринять против нежданного конкурента.

Он удобно уселся в кожаное кресло около моего рабочего стола, от него так и веяло отчаянием. Мы немного поболтали о всяких пустяках, но он был явно не в настроении. Затем он передал мне коробку с программой игры конкурента, называвшейся «Спейстайм». Я вставил диск в компьютер, включил аппаратуру и изумился, увидев, насколько схожи игры.

– Эти парни даже не потрудились внести в программу что-нибудь новенькое, не так ли? – спросил я.

Корнстейн снял очки и протер их, а затем ответил:

– Я хочу прихлопнуть этих гребаных подонков.

– Задержитесь на минутку здесь, – начал я уговаривать. – Я собираюсь провести независимую экспертизу и получить авторитетное заключение, какие положения патента нарушены и насколько.

– Я намерен как следует врезать этим ублюдкам.

– Всему свое время. Давайте пройдемся по всем нарушенным пунктам патента, пункт за пунктом.

– Программы идентичны, – продолжал долбить Корнстейн, водружая очки на место и опять криво. – Мне затевать тяжбу прямо здесь или как?

– Ну вот что, компьютерные игры патентуются на тех же принципах, что и настольные. Да, вы патентуете взаимоотношения между физическими элементами и заложенной в них концепцией, то есть путь, где они пересекаются и взаимодействуют.

– Я хочу просто врезать им.

Я согласно кивнул и заметил:

– Мы приложим все силы.

* * *

Фокачио – это одно из потрясающих, необычных блюд, которые готовят вместе с аругула и радичио в итальянском ресторане на берегу залива Бэк-Бей. Обслуживают в нем молодые и красивые девушки, одетые во все черное, будто только сошедшие с рекламы. В зале стоит нескончаемый гул голосов, заглушаемый время от времени громоподобной музыкой в стиле хард-рок. Такие североитальянские рестораны, расположенные в городах Америки, отличаются своим шумом. Похоже, шум и грохот – неотъемлемая часть их.

Молли запаздывала, но мой близкий друг Айк и его супруга Линда уже сидели за столом и старались перекричать шум и грохот, разговаривая друг с другом. Со стороны казалось, что они злобно грызутся, но на деле они просто вели беседу – другого способа не было. Айзек Кован учился вместе со мной в школе права, где специализировался на том, как одолеть меня в теннисе. Теперь он работал адвокатом и занимался корпоративным правом, столь нудным занятием, что даже не может говорить про свою работу, но я-то знаю, что это дело как-то связано с перестрахованием. Линда, по профессии детский психиатр, была на седьмом месяце беременности. Оба Кована – высокие, веснушчатые, с рыжими волосами – удивительно схожи по своим внешним данным. Мне было легко общаться с ними обоими.

Они говорили о матери Айка, приехавшей в гости. Затем Айк повернулся ко мне и упомянул что-то насчет кельтской игры, в которую мы сыграли на прошлой неделе. Мы поболтали немного о работе, о беременности Линды (она намеревалась порасспросить Молли о генетической проверке, которой ее хотели подвергнуть), о моем коронном ударе слева ракеткой по мячу (которому я, по сути, уже разучился) и наконец добрались до отца Молли.

Айк и Линда, похоже, всегда стеснялись говорить о знаменитом отце Молли, опасаясь, что их обвинят в излишнем любопытстве. Айк знал в общем и целом о моей прежней работе в ЦРУ, многого я ему не раскрывал и дал понять, что говорить на эту тему не желаю. Он знал также, что я уже был женат прежде, что моя первая жена погибла, но все это опять-таки в общем и целом. Само собой разумеется, временами эти отрывочные данные не позволяли нам о многом говорить откровенно.

Кованы выразили мне соболезнования, поинтересовались, что поделывает Молли. Я понимал, что не могу говорить им о том, чем занимался в последнее время, особенно об обстоятельствах смерти Хэла Синклера.

Когда мы уже почти расправились с закусками (из принципа блюдо фокачио мы не заказывали), появилась Молли и принялась без конца извиняться за опоздание.

– Ну, как прошел день? – спросила она меня и поцеловала в щеку.

Она пристально и долго смотрела на меня, мне стало ясно, что ее интересует встреча с Траслоу.

– Прекрасно, – ответил я.

Она поцеловалась с Айком и Линдой, села за стол и сказала:

– Не думаю, что долго выдержу все это.

– Медицину? – не поняла Линда.

– Недоношенных, – пояснила Молли, применяя медицинский термин, обозначающий преждевременно родившихся детей. – Сегодня я принимала двойняшек и еще одного ребенка. Так вот, все трое весили менее десяти фунтов. Все часы я провела, выхаживая эти крохотные бедные создания, пытаясь вставлять им артериальные катетеры и успокаивая расстроенпых родителей.

Айк и Линда сочувственно и понимающе покачали головами.

– Все больше детей рождается с дефектами, – продолжала рассказывать Молли, – или с инфекционными заболеваниями мозга. Меня вызывают к ним каждую третью ночь…

Я решился перебить ее:

– Давай пока оставим эту тему, а?

Она повернулась ко мне с широко раскрытыми глазами:

– Оставим эту тему?

– Все идет нормально, Мол, – спокойно произнес я.

Айк и Линда, чувствуя себя не в своей тарелке, сосредоточенно уплетали салат «Цезарь».

– Извините меня, – сказала Молли.

Я незаметно взял под столом ее руку. Мысли о работе иногда не оставляли ее и во время досуга – такое с ней случалось, но сейчас я понимал, что жена еще не оправилась от шока, поразившего ее, когда она увидела ту фотографию.

Во время обеда она оставалась рассеянной: кивала головой и вежливо улыбалась, но мысли ее явно витали далеко. Айк и Линда наверняка сочли, что ее странное поведение объясняется недавней смертью отца, да так оно, по сути, и было.

Возвращаясь домой на такси, мы с Молли поцапались: злобно шипели друг на друга из-за Траслоу, Корпорации, ЦРУ и насчет того, что раз я уже дал ей слово, то должен держать его вечно.

– Да будь все проклято, – шепотом сказала она. – Ежели ты уж снюхался с этим Траслоу, то, стало быть, опять затеваешь эти ужасные игры.

– Молли, – пытался я вставить слово, но раз уж она завелась, перебить ее было невозможно.

– Поваляйся с собаками – сам блохастым станешь. Тьфу, пропасть! Ты же обещал мне, что никогда больше не полезешь в это дерьмо.

– Да не собираюсь я лезть опять в то дерьмо, Мол, – защищался я.

Секунду-другую она молчала, а потом спросила:

– А ты говорил с ним насчет смерти отца, а?

– Нет, не говорил, – соврал я чуть-чуть, но мне не хотелось волновать ее и рассказывать, что сенат собирается проводить расследование факта присвоения ее отцом огромной суммы.

– Но что бы он ни хотел от тебя, ведь это имеет какое-то отношение к его смерти, так ведь?

– В известном смысле так.

В этот момент таксист вильнул, чтобы объехать колдобину, надавил на клаксон и помчался по левой полосе движения.

Некоторое время мы ехали молча. Затем, будто специально дождавшись драматического момента, она вдруг сказала ничего не выражающим тоном:

– Знаешь ли, я звонила судмедэксперту из графства Фэйрфакс.

Сначала я не понял:

– Фэйрфакс? Зачем?..

– А это там отца убили. Звонила насчет письменного заключения о вскрытии. Согласно закону, такое заключение выдается ближайшим родственникам по их требованию.

– Ну и что?

– Все бумаги опечатаны.

– Что это значит?

– Что они больше не выдаются. Их могут теперь посмотреть только окружной прокурор и генеральный прокурор штата Вирджиния.

– Почему? Потому что он… он… был… из ЦРУ?

– Нет. Потому что кто-то, замешанный в этом деле, решил, что мы узнали что-то. Узнали, что это было заказное убийство.

Остальной путь до дома мы сидели и молчали, а когда приехали, по какой-то пустяковой причине опять поругались и отправились спать, дуясь друг на друга.

Может, покажется странным, но сейчас я вспоминаю тот вечер с грустной нежностью, ибо он был одним из последних вечеров, которые мы провели вместе, а через два дня все и завертелось.

 

8

В ту ночь, последнюю нормальную ночь в моей жизни, мне приснился сон.

Снился мне Париж, будто я там находился наяву (этот сон снился мне уже, наверное, тысячу раз).

Я как будто зашел в магазин готовой одежды на улице Фобур, обыкновенный магазин мужской одежды со многими крошечными светлыми примерочными вроде кроличьих клеток, и заблудился, переходя из клетушки в клетушку в поисках обусловленного места встречи с тайным агентом, пока наконец не попал в комнату для переодевания. Это и была та самая явка для встречи с агентом. Там на вешалке висел французский джемпер с пуговицами темно-синего цвета, который я и купил согласно полученным указаниям, найдя, как предполагалось, в кармане джемпера обрывок листка с зашифрованным сообщением.

Я долго провозился, расшифровывая и запоминая указания, и запаздывал ко времени, когда должен был позвонить, поэтому в бешенстве заметался по лабиринту клетушек в этом мерзком магазине, разыскивая телефон и найдя его, наконец, в подвале. Это был нескладный старинный французский аппарат желтовато-коричневого цвета, по необъяснимой причине почему-то не работавший. Я упорно набирал и набирал номер, и вот – слава тебе Господи! – наконец он заработал!

На том конце подняли трубку – оказалось, Лаура, моя жена.

Она просто рыдала, умоляя меня вернуться скорее домой, на улицу Жакоб. Случилось что-то ужасное. Меня охватил страх, я пустился бегом и через несколько секунд (это ведь было во сне, в конце концов) прибежал на свою улицу, оказавшись перед входом в наш дом и заранее зная, что там увижу. Тут начиналась самая жуткая сцена сна: думая о том, что мне не следует входить в дом – тогда, дескать, этого не произойдет, – под влиянием какого-то ужасного гипнотического воздействия я все-таки вошел туда. Я поплыл по воздуху, ощущая, как подкатывается тошнота.

Навстречу мне из дома вышел какой-то человек в толстой шерстяной охотничьей одежде, обутый в кроссовки «Найк». Американец, решил я, лет тридцати от роду. Хотя я видел его мельком, в основном со спины, все же заметил густые вьющиеся черные волосы и – эта деталь каждый раз отчетливо прокручивалась у меня в памяти – длинный розовый уродливый шрам вдоль его челюсти, от уха до подбородка. На шрам было жутко смотреть, но я его четко помню по сей день. Человек сильно прихрамывал, будто ходьба причиняла ему сильную боль.

Я не остановил этого человека – с чего бы я стал его останавливать? – а вместо этого, пока он шел восвояси, вошел в дом, где сильно пахло свежей кровью, запах становился все гуще, пока я поднимался по лестнице в свою квартиру, и, наконец, эта вонь стала просто невыносимой. Тут меня снова начало тошнить, а потом я оказался на лестничной клетке и увидел в луже крови два неуклюже лежащих трупа, а среди них – быть того не может, подумал я, – оказалась и Лаура.

Здесь я, как правило, просыпался.

* * *

Но наяву все произошло иначе. Мой сон, всегда один и тот же, был искаженным преломлением действительности.

Работая в Париже в качестве оперативного сотрудника ЦРУ, я отвечал за связи с некоторыми ценными, строго законспирированными агентами и руководил деятельностью одной небольшой группы. Там, в Париже, я достиг кое-каких успехов: так, мне удалось разоблачить советских военных разведчиков, проникших на один завод по производству турбин, расположенный в окрестностях Парижа. Для прикрытия я представлялся архитектором одной из американских компаний. Мои апартаменты на улице Жакоб были тесноватыми, но зато солнечными и находились в шестом округе, самом лучшем пригороде Парижа, как я считал. Мне чертовски повезло: большинство моих коллег по разведке жили в сером и грязном восьмом округе. Мы с Лаурой лишь недавно поженились, она ничуть не роптала насчет того, что мы живем не в самом Париже: она была художницей, естественно поэтому, что в мире насчитывалось всего несколько городов, где она хотела бы пожить, а Париж, само собой, стоял на первом месте. Она была миниатюрной, неотразимо привлекательной блондинкой с длинными светлыми волосами, которые укладывала в пучок.

Мы часто и подолгу обсуждали, иметь ли нам детей, и обоим хотелось иметь их. Но я так и не узнал, что она была беременна – этот факт потом потряс меня более всего. Она все не находила подходящего момента рассказать мне об этом. Я всегда считал, что она намеревалась сказать мне о беременности как-то по-особенному, по-своему, после того, как сама свыкнется с этим состоянием. Я знал только то, что она чувствовала тошноту несколько дней – наверное, подцепила какую-то инфекцию, еще подумал я тогда.

Примерно в это же время со мной установил контакт один из младших офицеров КГБ, служивший референтом в советской резидентуре в Париже, который решил работать на нас из корысти. Он сказал, что располагает кое-какой информацией, добытой в московских архивах, и готов передать ее нам. В обмен на это он просил убежище, деньги, охрану и работу.

Я поступил так, как требовалось согласно инструкции, и план первой встречи разработал с шефом нашего отделения в Париже Джеймсом Тоби Томпсоном. Наши оперативные работники всегда недоверчиво относились к так называемым «явкам вслепую», которые означали встречу с незнакомым агентом в месте по его выбору. В этом случае всегда велик риск угодить в ловушку.

Но этот агент, назвавшийся Виктором, согласился встретиться на наших условиях, что подкупало и казалось заманчивым. Я организовал встречу, хоть и рискованную, но все же очень нужную. Мы договорились, что три коротких звонка по моему домашнему телефону в шестом округе будут означать готовность встретиться в определенном месте и в установленное время. После этого произошла «случайная» встреча в одном богатом магазине мужской одежды на улице Фобур, но, в отличие от приснившейся, все прошло без сучка без задоринки. В комнате для переодевания висел на вешалке темно-синий шерстяной джемпер, оставленный, как и было обговорено, якобы беззаботным покупателем, передумавшим его покупать. В левый карман джемпера я положил обрывок конверта с адресом, где и когда произойдет следующая встреча.

Назавтра мы встретились на одной из безопасных явок ЦРУ – в какой-то грязной, замусоренной квартире. Я по опыту знал, что большая часть случайных перебежчиков, как правило, оказываются бесполезными, но и ими нельзя пренебрегать: многие из крупных шпионов в истории разведки переходили в другой лагерь именно так.

У Виктора были светлые волосы – он явно надел парик, ибо, судя по смуглому цвету лица, у него должны были быть черные волосы. Пониже челюсти, на горле, виднелся длинный ярко-красный шрам. Он показался мне еще тем «фруктом», по крайней мере, с моей точки зрения. Во время встречи он обещал в следующий раз, если договоримся о сделке, принести очень важный секретный документ, который потрясет мир. Этот документ, пояснил он, выкраден из архивов КГБ. Он назвал даже его кодовое наименование: «Сорока».

Как сказал мне шеф и близкий друг Тоби Томпсон на следующем инструктаже, эта маленькая деталь заинтриговала его. По-видимому, за всем этим крылось что-то существенное.

Итак, я договорился о второй встрече. С тех пор я прокручивал в уме все обстоятельства дела тысячи раз. Виктор неспроста обратился ко мне – он, по всей видимости, знал, кто я, несмотря на мою «крышу». Все удобно расположенные безопасные явки оказались занятыми под инструктажи, встречи и прочее. Поэтому с разрешения и даже одобрения Тоби Томпсона я организовал вторую встречу с Виктором, на которой собирался присутствовать и Джеймс, у себя на квартире на улице Жакоб.

Лаура, хотя ее и мучили время от времени приступы тошноты, уехала из города, во всяком случае, дома ее не было. Накануне вечером она отправилась повидаться с друзьями, проживавшими в Гиверни, и посмотреть на сад Моне. Она собиралась отсутствовать целых два дня, поэтому квартира была целиком в нашем распоряжении.

Рисковать мне тогда не следовало, но об этом легко говорить сейчас.

Встреча должна была проходить в середине дня, однако я задержался, присутствуя на групповых переговорах по специальному закодированному телефону с заместителем шефа оперативного департамента Эмори Сент-Клером, проводившим селекторное совещание из Лэнгли. В результате я опоздал на целых двадцать минут, думая, что Тоби и Виктор уже находятся в квартире.

Помню, как я увидел черноволосого мужчину, одетого в охотничью куртку в крупную клетку, с решительным видом выходившего из моего дома, и подумал, что это кто-то из соседей или их гость. Поднимаясь по лестнице, я почувствовал странный запах, который становился все сильнее по мере того, как я поднимался. Ближе к третьему этажу стало ясно – пахнет кровью. Сердце у меня забилось, как бешеное. И вот на площадке нашего этажа передо мной открылась незабываемая жуткая картина. Распластавшись на полу, в море свежей крови лежали рядом Тоби и… Лаура.

Я вроде тогда даже закричал от ужаса, но не уверен в этом. Все вокруг стало растягиваться во времени, будто в замедленной съемке. Я рухнул на колени перед Лаурой и, обняв ее голову, стал укачивать, не веря глазам своим. Она не должна была возвратиться домой – тут какая-то ошибка.

Ей выстрелили прямо в сердце, кровь забрызгала весь белый шелковый ночной халат. Она не дышала, пульс не бился. Повернувшись, я увидел, что Тоби всадили пулю в живот, он все еще трепыхался в луже крови и глухо стонал.

Не помню, что было потом. Кто-то поднялся наверх или я позвал кого-то. Я ничего не соображал, находился в каком-то трансе. Меня с трудом оторвали от бедной Лауры, которую я старался оживить, прилагая все силы.

Тоби Томпсон все же выжил, но стал калекой: пуля повредила позвоночник, и он оказался парализованным на всю жизнь.

Лаура же была мертва.

Позднее выяснилось, как это все произошло.

Лаура, почувствовав недомогание, вернулась тогда домой пораньше, утром. Она позвонила мне на работу, чтобы сказать об этом, но меня, не помню по какой причине, на месте не оказалось. Потом вскрытие показало, что она была беременна. Тоби пришел в квартиру за несколько минут до полудня, имея при себе оружие на всякий непредвиденный случай. Дверь оказалась неплотно закрытой, офицер КГБ находился внутри, держа Лауру на мушке пистолета. Увидев входящего Тоби, Виктор направил пистолет на него и выстрелил, затем повернулся и выстрелил в Лауру. Тоби выхватил свой пистолет, выстрелил тоже, но не попал и тут же потерял сознание от болевого шока.

Видимо, советская разведка решила отомстить мне. За что же? За то, что я разоблачил их шпионскую сеть на турбинном заводе? Или же за те стычки в Восточной Германии, в которых меня ранили, а нескольких восточногерманских и советских агентов убили? И вот кагэбэшники подослали этого Виктора с заданием заманить меня в ловушку и убить. Но вместо меня погибла Лаура, которая в то время не должна была находиться дома, а я же, задержавшись на работе, по прихоти судьбы уцелел. Я, главный виновник всего этого ужаса, остался жить. Тоби Томпсон оказался калекой, обреченным провести остаток своей жизни в инвалидной коляске, а Лаура погибла.

Ну а черноволосый мужчина в клетчатой куртке, которого я увидел выходившим из нашего дома, был не кто иной, как Виктор, снявший светлый парик.

Много позднее руководство приняло решение, что, хотя моей вины и не было, тем не менее действовал я не так, как следовало бы: операцию продумал не столь тщательно, как требовалось, а лишь в общем и целом, и отрицать этого я не мог, хоть Тоби и санкционировал ее. В известном смысле я, в конечном счете, оказался виновным в убийстве собственной жены и в увечье Тоби.

В отставку меня никто не гнал; я мог бы апеллировать к вышестоящему административному органу. Со временем я пережил бы несчастье, раны в моей душе зарубцевались бы. Но в ту пору я никак не смог вынести этого, хотя и знал наверняка, что на моей работе случившееся бы не отразилось.

* * *

Некоторое время шло расследование обстоятельств. Всех, хоть в малейшей степени причастных к этому делу, начиная с секретаря шифровальщиков и кончая директором европейского отдела оперативного департамента Эдом Муром, бесконечно вызывали на всякие комиссии и подвергали всевозможным проверкам и испытаниям. Я только и занимался тем, что отмывался от всяких обвинений следствия, так что у меня больше не оставалось сил выносить все эти придирки. Моя жена и будущий ребенок были убиты. Жизнь представлялась мне бесцельной.

Так шли неделя за неделей, а я все еще находился в чистилище. Меня поселили в гостинице в нескольких милях от Лэнгли. Каждое утро привозили «на работу» в белый конференц-зал без окон на втором этаже. Там меня уже ждал следователь (каждые несколько дней они менялись), который широко улыбался, тепло и крепко (по-чиновничьи) пожимал мне руку, предлагал чашечку кофе, растертого в деревянной кофемолке, с разведенными из порошка сливками в коричневом молочнике.

Затем он вытаскивал запись предыдущего допроса. Со стороны мы походили на двух знакомых парней, выясняющих, почему там, в Париже, случилось что-то не так.

На самом же деле следователь изо всех сил пытался поймать меня на малейших противоречиях, выявить мельчайшую трещинку в объяснениях, крохотное отклонение, поймать на этом и «расколоть».

После семи недель таких пыток – что стоило, наверное, немалых непредвиденных расходов – расследование прекратили, не собрав никакого компромата на меня.

Меня вызвали на беседу к Харрисону Синклеру, который тогда по-прежнему являлся третьим лицом в ЦРУ, директором оперативного департамента и одновременно заместителем директора ЦРУ. Хотя мы раньше и встречались всего пару раз, накоротке перекинувшись несколькими фразами, он вел себя со мной, как со старым другом. Не могу сказать, что он прикидывался: скорее всего, он и в самом деле хотел, чтобы я не чувствовал себя скованным. Хэл сочувственно отнесся ко мне. Он по-дружески положил мне руку на плечо, усадил в кожаное кресло, а сам сел на маленькое креслице напротив. Затем по-дружески наклонился ко мне, будто собираясь посвятить в сверхсекретную тайну, и рассказал анекдот про одну пожилую пару, застрявшую в лифте в доме для престарелых в Майами. Помню только, что изюминка анекдота заключалась в словах: «Так вы теперь холостяк?»

Хотя я и чувствовал, как у меня за последние два месяца только-только начали зарубцовываться душевные раны, тем не менее, помнится, я даже нашел в себе силы смеяться и шутить, ощущая, как ослабевает напряжение хотя бы в момент беседы. Мы вспоминали и о Молли. После двухлетней службы в Корпусе мира в Нигерии она поселилась в Бостоне. Она давно порвала все отношения, как она говорила, со своим сокурсником по колледжу.

Молли хотела бы, сказал Синклер, чтобы я позвонил ей, когда снова смогу общаться с людьми. Я ответил, что постараюсь позвонить.

Синклер сказал мне также, что шеф моего отдела Эд Мур решил, что мне лучше уйти из ЦРУ, ибо мое дальнейшее продвижение по службе будет вечно находиться под вопросом. Хотя я и был полностью оправдан, подозрения все же остались. В этой ситуации мне, дескать, лучше всего уйти. Мур, сказал он мне, уперся и твердо стоит на своем.

Возражать я не мог. Мне ничего не хотелось, только лишь «слить бензин» да забиться в какую-нибудь дыру и переспать там несколько дней, а потом проснуться и считать, что все это было ужасным сном.

– Эд полагает, что вам лучше всего поступить в какую-нибудь правовую школу, – вывел меня из оцепенения Хэл.

Я безучастно слушал его соображения. Что там, в этом праве, может быть интересного для меня? Ответ, который я позднее нашел на этот вопрос, был неутешителен, но что я мог тогда поделать? Разве можно делать что-нибудь хорошо и толково, если к этому не лежит душа?

Мне хотелось поговорить с Хэлом о том, что произошло, но его эта тема совсем не интересовала. Он придерживался разработанной тактики: по его мнению, лучше было занять нейтральную позицию, в прошлое вникать он не желал.

– Из вас выйдет недюжинный адвокат, – сказал он на прощание и отпустил какую-то забавную, но довольно грязную шутку в адрес юристов. Оба мы рассмеялись.

В тот день я ушел из штаб-квартиры ЦРУ с чувством, что покидаю это учреждение навсегда.

А та кошмарная сцена, виденная мною в Париже, потом преследовала меня всю жизнь.

 

9

Загородный дом Алекса Траслоу расположен на юге Нью-Гэмпшира, из Бостона туда можно добраться на машине менее чем за час. Молли вполне оправилась от потрясения, смогла выкроить время и поехать туда вместе со мной. Думается, она хотела лично убедиться, что Траслоу прав и что я не совершаю колоссальную ошибку, согласившись работать на Корпорацию.

Старинный красивый дом Траслоу располагался на высоком берегу озера и оказался гораздо просторнее, чем мы ожидали. Обшитый белыми досками с черными ставнями, он некогда был довольно уютным и ухоженным. Похоже было, что первоначально, лет сто назад, здесь стоял скромный двухкомнатный фермерский домик, постепенно к нему все время пристраивали другие помещения, и дом разросся, неуклюже изгибаясь вдоль волнистого гребня высокого холма. Там и сям краска с досок облезла.

Когда мы приехали, Траслоу уже сидел дома и разводил огонь в камине. Одет он был по-домашнему: клетчатая шерстяная ковбойка, мешковатые вельветовые в широкий рубчик брюки, белые носки и высокие ботинки. Он поцеловал Молли в щечку, фамильярно похлопал меня по спине и предложил водку и мартини. И тут только до меня дошло, что больше всего в Александре Траслоу заинтриговало и привлекло меня. Каким-то поразительным образом – скорбный изгиб бровей, щепетильная честность – он напоминал моего отца, который умер от инсульта, когда мне едва минуло семнадцать лет, незадолго до моего отъезда на учебу в колледж.

Продолжая разговор, мы вышли на воздух. Его супруга, Маргарет, стройная брюнетка лет шестидесяти, тоже вышла из дома, вытирая на ходу руки о край ярко-красного передника. За ней со стуком захлопнулась дверь.

– Мне очень жаль вашего отца, – сказала она, обращаясь к Молли. – Нам так недостает его, да не только нам – многим.

Молли улыбнулась, поблагодарила за сочувствие и заметила:

– А здесь у вас чудесно.

– О-о, – подхватила Маргарет, подойдя к мужу и нежно прикладывая к его щекам ладони. – Каждый раз мне так не хочется уезжать отсюда. Когда Алекс ушел из ЦРУ, он вынудил меня проводить практически каждый уик-энд и все лето в других местах. Я смирилась, потому что выбора не было.

С виду капризная и самодовольная, она напоминала непослушного, но все равно любимого ребенка.

– Больше всего Маргарет предпочитает жить на Луизбург-сквэр, – заметил Траслоу.

Луизбург-сквэр – это небольшой анклав для бостонской элиты на самом верху Бэкон-хилла, где у Александра Траслоу находился городской дом.

– Вы ведь тоже живете в нашем городе, не так ли?

– Да, у залива Бэк-Бей, – ответила Молли. – Может, вы видели плакаты и брошюрки «Сделай сам»? Так это про нас и наш дом.

– Занимаетесь ремонтом, как я понимаю? – со смешком заметил Алекс.

Прежде чем мы ответили, из дома выскочили двое малышей: ревущая во весь голос маленькая девочка лет трех и преследующий ее мальчик чуть-чуть постарше.

– Элайес! – с укором крикнула миссис Траслоу.

– Сейчас же прекратите! – скомандовал Алекс, подхватывая девочку на руки. – Элайес, не дразни сестренку. Зоя, поздоровайся с Беном и Молли.

Маленькая девочка с опаской посмотрела на нас заплаканными глазами и спрятала личико, уткнувшись деду в грудь.

– Она стесняется, – пояснил Алекс. – Элайес, поздоровайся за руку с Беном Эллисоном и Молли Синклер.

Светловолосый упитанный малыш протянул нам по очереди маленькую пухлую ладошку и убежал прочь.

– Детки моей дочери, – начала объяснять Маргарет.

– Моя чертовски замотанная дочь, – перебил ее супруг, – и ее муж-трудоголик сейчас сидят на концерте симфонической музыки. А это значит, что их бедные детишки должны ужинать вместе с нудными старыми дедушкой и бабушкой. Верно, Зоя?

И, держа внучку одной рукой, дед принялся щекотать ее другой. Она захихикала с видимой неохотой, а потом вдруг опять разразилась плачем.

– Похоже, у маленькой Зои разболелось ушко, – забеспокоилась Маргарет. – Она плачет, не переставая, с тех пор, как ее привезли сюда.

– Ну-ка дайте мне взглянуть, – попросила Молли. – У вас нет тут случайно амоксицилина, может, есть?

– Амокси… чего? – не поняла Маргарет.

– Не беспокойтесь. Я вспомнила, что у меня в машине есть сто пятьдесят кубиков в пузырьке.

– Вот уж действительно прямо вызов врача на дом! – воскликнула Маргарет.

– Да еще бесплатно, – подхватила Молли.

* * *

Ужин был устроен великолепно, истинно по-американски: цыпленок, зажаренный на решетке, печеная картошка и салат. Цыпленок оказался вкуснейшим – Алекс с гордостью сообщил нам способ приготовления.

– Знаете, как говорят? – сказал он, когда мы принялись уплетать сливочное мороженое. – Пока младшие дети научатся содержать дом в порядке, старшие внуки разнесут все на клочки. Верно ведь, Элайес?

– Неверно, – проворчал внук.

– А у вас есть дети? – поинтересовалась Маргарет.

– Пока еще нет, – ответил я.

– Я считаю, что дети должны быть невидимыми и неслышимыми, – заявила Молли. – Хотя бы время от времени.

Маргарет чуть было не полезла в бутылку, но тут же поняла, что Молли просто дурачится.

– И это еще говорит детский врач! – с притворным возмущением проворчала она.

– Иметь детей – самая великая радость, – заявил Траслоу.

– А разве нет такого пособия под названием «Внуки – такая забава, что я хотела бы завести сначала их, а потом уж детей»? – в шутку сказала Маргарет и засмеялась вместе с мужем.

– В этом есть доля правды, – согласился Алекс.

– Но если вы вернетесь в Вашингтон, то от всего этого придется отказаться, – заметила Молли.

– Знаю. Но не думайте, что мне от этого станет легче.

– Да тебя еще никто не просил, Алекс, – напомнила Маргарет.

– Да, не просил, – согласился Траслоу. – А по правде говоря, занять место вашего отца – перспектива не из приятных.

Молли согласно кивнула.

– Ничто так не надоедает, как постоянное тыканье достойным примером, – вступил я в разговор.

– Ну а теперь, милые дамы, – объявил Алекс, – надеюсь, вы не будете возражать, если мы с Беном удалимся куда-нибудь и поговорим о делах.

– Нам от этого будет только лучше, – резко ответила его супруга. – Молли поможет мне уложить детей спать. Если уж она на работе может терпеть их вокруг себя, то и этих вытерпит.

* * *

– Несколько недель назад, – начал рассказывать Траслоу, – Центральное разведуправление задержало одного человека по подозрению в убийстве. Румына. Из их тайной полиции – секуритате.

Мы устроились в комнате с каменным полом, которую Траслоу, судя по всему, приспособил под домашний кабинет, за большим столом из ясеня. В комнате стояла старинная потертая мебель, единственное, что не сочеталось со стариной, – это новейший черный телефонный аппарат с шифратором-скремблером на рабочем столе.

– Его допрашивали. Он оказался жестоким убийцей.

– Мне неизвестно, что он там выложил, поэтому молчу и внимательно слушаю.

– После нескольких напряженных допросов он наконец-то раскололся. Да толку чуть – он мало что знал. Содержали его в строго изолированной камере. Он заявил, что располагает кое-какими сведениями. Чем-то, связанным с убийством Харрисона Синклера…

Тут Алекс стал запинаться.

– И?

– Он умер, не успев ничего толком рассказать.

– Наверное, приложил руку не в меру усердный следователь?

– Нет. Они сумели проникнуть в систему, добраться до него и укокошить. Руки у них длинные.

– Ну и кто это они?

– Лицо или группа лиц, – медленно и зловеще произнес Алекс, – внутри ЦРУ.

– А вам известны их имена?

– В том-то и дело, что нет. Они глубоко законспирированы. Безликие личности, Бен, эта группа внутри Лэнгли… про нее слухи давно ходят. Вы что-нибудь слышали о «Чародеях»?

– Вчера вы упомянули о каком-то совете старейшин, – заметил я. – Но кто они такие? Чего они добиваются?

– Мы не знаем. Они слишком хорошо укрыты, за несколькими линиями фронта.

– И вы вот полагаете, что… «Чародеи» стояли за убийством Хэла?

– Не полагаю, а предполагаю, – уточнил он. – Возможно даже, что Хэл был одним из них.

От этих слов у меня даже голова кругом пошла… Хэл… ведь его убил кто-то из тех, кого готовили в разведке ГДР – штази. А теперь вот Траслоу толкует о каком-то румыне. Как соединить концы с концами? Что он имеет в виду?

– Но вам же должно быть кое-что известно о том, кто они такие?

– Нам известно лишь то, что они ухитрились незаметно стянуть с разных счетов ЦРУ десятки миллионов долларов. Все проделано чрезвычайно ловко, по-хитрому. А Харрисон Синклер, оказывается, присвоил из общей суммы двенадцать с половиной миллиончиков.

– Но вы же не верите всерьез этому трепу. Вам прекрасно известно, как скромно он жил.

– Послушайте, Бен. Я не хочу даже верить, что Хэл Синклер прикарманил хотя бы цент.

– Вы не хотите верить? А тогда какого черта обо всем этом говорите?

Траслоу отвечать на этот вопрос не стал и молча протянул мне папку в твердой картонной обложке. На ней виднелся гриф ЦРУ – «гамма-один», что означало такой высокий уровень секретности, что я к нему в бытность свою рядовым сотрудником организации допущен не был.

Внутри папки находились подборки фотокопий счетов, компьютерные распечатки, смутные, нечеткие фотографии. На одной фотокарточке снят мужчина в панаме на голове, стоящий в каком-то зале.

Вне всякого сомнения, это был Хэл Синклер.

– Где это все снято? – спросил я, хотя уже догадывался, где.

– Это Хэл в банке на острове Большой Кайман, очевидно, дожидается управляющего банком. На других снимках Хэл сфотографирован в банках Лихтенштейна, Белиза и Ангуильи.

– Это ничего не доказывает.

– Бен, послушайте меня. Я был близким другом Хэла. Снимки ошеломили меня. Хэл отсутствовал несколько дней – якобы заболел или взял отгулы. И связаться с ним было невозможно – домашний автоответчик переадресовывал всех в его офис. Видимо, как раз в те дни он и вносил деньги на свои счета. Прослежены его отдельные загранпоездки по фальшивым паспортам.

– Это какое-то вонючее дерьмо, Алекс!

Траслоу лишь тяжело вздохнул, очевидно, эти факты тревожили и его:

– Вот его подпись под регистрационными бумагами корпорации «Анштальт» из Лихтенштейна, открывающими анонимные зашифрованные счета. Подлинный владелец счета, как видите, – Харрисон Синклер. У нас есть также копии перехваченных переводов значительных сумм в коммерческий сберегательный банк на Бермудах. Зарегистрирован этот банк, разумеется, в Либерии. Имеются еще записи его телефонных разговоров, копии телексов, телеграмм с распоряжениями о переводах. Тут сам черт ногу сломит, Бен. Пласт на пласте, в скорлупе другая скорлупа – как русская матрешка. Все это и есть доказательства, простые и четкие, и они разрывают мне сердце. От них никуда не денешься.

Я не знал, что и думать. Про документы можно было сказать лишь одно – это были убийственные улики. Ну а какой из этого вывод? Что мой тесть был мошенником, присвоившим казенные деньги? Если бы вы знали его так же хорошо, как и я, то поняли бы, как тяжко было мне смириться с таким выводом. И все же всегда и во всем есть хотя бы зернышко сомнения. Мы никогда не знаем до конца другую душу.

– Ключ к разгадке лежит во встрече Синклера с Орловым в Цюрихе, – между тем продолжал Алекс. – Вспомните: с чем у вас ассоциируется город Цюрих?

– С гномами.

– Гм. Почему же?

– Цюрихские гномы.

Такое название, кажется, пустил в оборот один английский журналист в начале 60-х годов. Он так назвал швейцарских банкиров, которые скрытно оказывали услуги разным мафиози и баронам наркобизнеса, за что их и «наградили» таким названием.

– О-о, конечно же. Если он встречался в Цюрихе с Орловым и о чем-то договаривался, то первое, что придет в голову, – какие-то сделки при посредничестве гномов, – согласился Траслоу и, размышляя, добавил: – Встреча между руководителем ЦРУ и последним шефом КГБ.

– Может, ничего не значащая встреча?

– Возможно. Молю Бога, чтобы в этом лежало объяснение всего. Верно, так оно и окажется. Теперь вы, надеюсь, понимаете, почему я предлагаю реабилитировать доброе имя Хэла вам? Центральное разведуправление обратилось ко мне с просьбой установить, где упрятаны пропавшие огромные суммы денег, по сравнению с которыми двенадцать с половиной миллионов, присвоенные Синклером, кажутся жалкими крохами. Мне необходима ваша помощь. Вы сможете убить одним махом сразу двух зайцев: разыскать деньги и добыть доказательства невиновности Хэла. Могу я рассчитывать на вас?

– Да, – твердо ответил я. – Конечно же, можете.

– Вы понимаете, Бен, что нужны максимально четкие и убедительные доказательства. Вы пройдете обычную процедуру проверки: детектор лжи, проверка благонадежности и все такое прочее. Сегодня же вечером я передам вам скремблер для кодирования разговоров по вашему служебному телефону, совместимый со скремблером к моему телефону в офисе. Но честно предупреждаю: людей, которые будут стараться всячески мешать вашему расследованию, предостаточно.

– Понимаю, – ответил я.

По правде же говоря, я ни черта не понимал, или понимал далеко не все, и к тому же понятия не имел, что же задумал Траслоу. Узнал же я об этом лишь на следующее утро.

 

10

Развернувшиеся на следующий день события я помню очень отчетливо, и каждый раз, когда вспоминаю их, меня охватывает необъяснимый безотчетный страх.

Служебные помещения Корпорации «Траслоу ассошиейтс» занимали все четыре этажа узкого старинного здания на Бикон-стрит (совсем близко, пешком можно дойти от дома Траслоу на Луизбург-сквэр). На медной табличке, укрепленной на массивной резной парадной двери, значилось: «Траслоу ассошиейтс, инкорпорейтед» и больше ничего: считалось, что вы и так все знаете и расспрашивать не станете. Внутри все было обустроено на самом высоком уровне. Сначала проходите в вестибюль, где вас встречает секретарша с безукоризненной прической, проверяет, кто вы такой, и вы проходите в небольшую приемную, элегантно обставленную дорогой мебелью. Я прождал там минут десять, удобно устроившись в черном кожаном кресле и листая журнал «Вэнити фэйер». Среди журналов лежали «Арт энд антикс», «Кантри лайф» и другие, все делового характера, Бог знает почему. Никакой неприглядной периодикой и близко не пахло.

Ровно через десять минут после назначенного времени появилась секретарша Траслоу, едва оторвавшаяся от весьма важных служебных дел (догадываюсь, попивала кофеек с датским сливочным печеньем), и провела меня по скрипучей, покрытой ковром лестнице наверх, в кабинет Траслоу. Секретарша представляла собой типичную помощницу шефа по общим вопросам: примерно тридцати пяти лет, довольно смазливая и эффектная, в строгом костюме парижской фирмы «Шанель», с поясом и золотистой цепочкой на шее тоже от «Шанель».

Она сказала, что ее зовут Донной, и предложила мне на выбор минеральную воду, кофе или свежий сок апельсина. Я предпочел чашечку кофе.

Александр Траслоу вышел из-за стола, когда я входил к нему в кабинет. Свет в комнате сиял столь ярко, что я пожалел, что не прихватил солнечные очки. Он свободно лился сквозь высокие чистые окна и отражался от ослепительно белых стен в старинном стиле.

Около письменного стола Траслоу в кожаном кресле сидел плотный, с покатыми плечами, черноволосый человек лет пятидесяти с небольшим.

– Бен, – начал Траслоу, – позвольте мне представить Чарльза Росси.

Росси поднялся, крепко пожал мне руку и произнес:

– Рад познакомиться с вами, мистер Эллисон.

– Я тоже, – ответил я, а когда мы оба опустились в кресла, добавил: – Зовите меня просто Бен.

Росси слегка улыбнулся и кивнул головой.

Секретарша принесла свежесваренный кофе в итальянском фаянсовом кофейнике и поставила его перед нами. Все шло хорошо. Я вынул из кейса желтый блокнот и шариковую монблановскую ручку.

Секретарша оставила нас одних. Траслоу повернулся и принялся что-то печатать на амтеловском пульте – устройстве, позволяющем бесшумно связаться с секретаршей во время совещаний или телефонных переговоров.

– То, что мы намерены обсудить с вами, должно храниться строго в тайне, – предупредил он.

Я понимающе кивнул головой и отхлебнул глоточек кофе – великолепного кофе из поджаренных по-французски зерен с чем-то еще.

– Чарльз, извини, пожалуйста, оставь нас на минутку одних, – попросил Алекс.

Росси поднялся и вышел из кабинета, аккуратно затворив за собой дверь.

– Через Росси мы будем поддерживать связь с ЦРУ, – пояснил Траслоу. – Он прибыл сюда из Лэнгли специально для работы с вами по данному делу.

– Я как-то не очень все понимаю, – заметил я.

– Росси позвонил мне вчера вечером. В связи с особой секретностью порученного нам задания Центральное разведуправление, понятное дело, озабочено сохранением тайны. Поэтому руководство настояло на том, чтобы применить к исполнителям свою процедуру проверки.

Я с пониманием кивнул.

– Мне тоже такая процедура кажется излишней, – продолжал между тем Траслоу. – Вы же и так подвергались просвечиванию насквозь и всяким там проверкам и перепроверкам. Но перед окончательной проверкой Росси хотел бы пропустить вас через предварительный тест. По соглашению с Центральным разведывательным управлением мы обязались перебирать все косточки вновь поступающим на работу сотрудникам.

– Понимаю, – согласился я.

Он имел в виду полиграф, или детектор лжи, проверку на котором обязаны проходить по нескольку раз за свою службу в ЦРУ все его сотрудники: при поступлении на службу, потом периодически во время службы и иногда после особо важных операций или в чрезвычайных случаях.

– Бен, – продолжал Траслоу, – видите ли, мы хотели бы, чтобы вы, как главное лицо в расследовании, выследили Владимира Орлова и выяснили, по мере возможности, что происходило во время его встречи с вашим тестем. Вполне может статься, что Орлов вел с Хэлом Синклером двойную игру. Мне нужно знать, так это было или не так.

– Выследить Орлова? – переспросил я.

– Это все, что я вправе сказать, пока вы не пройдете проверку. Ну а поскольку вас уже «просвечивали» раньше, то мы можем поговорить немного шире, – сказал он и нажал кнопку. Вошел Росси.

Траслоу вышел из-за своего массивного стола и, подойдя к Росси, похлопал его по плечу.

– Теперь я передаю вас в руки Чарльза, – обратился он ко мне и пожал на прощание руку. – Рад вас всегда видеть, старый приятель.

Я заметил, что Траслоу опять повернулся к амтеловскому пульту и нажал кнопку на телефонном аппарате. Выходя из кабинета, я в последний раз бегло взглянул на него. Он сидел, глубоко задумавшись, его темная фигура, четко выделяющаяся на фоне яркого солнечного света, так и врезалась мне в память.

* * *

Чарльз повез меня в темно-синем служебном лимузине через реку и подрулил к ультрасовременному зданию на Кендалл-сквер в Кембридже, неподалеку от Массачусетского технологического института, компаний «Рейтсон», «Джминзим» и других крупных и престижных корпораций.

Поднявшись на лифте на пятый этаж, мы вошли в рабочее помещение с полом, покрытым серым фабричным паласом, отделанное светлыми панелями и сверкающее хромированной сталью. Прямо на стене перед нами висела серая невзрачная табличка с надписью: «Научно-исследовательские лаборатории: пропуск посетителей по особому разрешению».

Я вспомнил, что здесь некогда помещались закрытые лаборатории ЦРУ, в которых велись исследовательские работы. Об этом явно свидетельствовало все: и непонятное название на табличке, и безликость, и пугающая тишина. Я знал, что у ЦРУ были свои лаборатории и испытательные станции в окрестностях Вашингтона, а также собственное здание на Уотер-стрит в Нью-Йорке, но никак не ожидал, что они окажутся в Кембридже, на территории технологического института, однако в этом заключался особый смысл.

Без лишних слов Росси подвел меня к системе больших металлических дверей, открыл их, вставив в вертикальную щель магнитную карточку с личным шифром. Двери автоматически открылись, и мы вошли в огромный зал, в котором рядами стояли компьютерные терминалы. Перед ними сидели сотрудники и что-то набирали на пультах.

– Ну, как смотрится, а-а? – поинтересовался Росси, задержавшись на пороге зала. – Довольно скучная картина.

– Посмотрели бы вы только на нашу фирму, – сказал я в ответ.

Он вежливо улыбнулся и пояснил:

– Здесь проводится текущая проработка и опробирование почти всех проектов и планов. Изучается работа микросхем, автоматических криптографических аппаратов, приборов ночного видения и прочей новой аппаратуры. А вы знакомы с этими новинками?..

– Боюсь, что нет.

– Ну что ж, возьмем, к примеру, автоматический шифровальный аппарат. Он изобретен в Управлении военно-прикладных исследований, входящем в состав Министерства обороны.

Я согласно кивнул, и он подвел меня к работающему терминалу СПАРК-2, за которым сидел жилистый молодой бородач, увлеченно нажимая на клавиши.

– Ну вот, этот терминал создан в компании «Сан Майкросистемс», и он совместим с суперкомпьютером СМ-3, который выпускает фирма «Тинкинг машинс корпорейшн».

– Понятно.

– Как видите, Кейт разрабатывает сейчас криптографические алгоритмы текстовой части плана. Это значит, что к разработанным теоретически кодам подобрать ключ оказывается невозможным. Написанные на английском тексты затем мы можем переводить на машинный язык и придавать закодированной информации такой вид, что она по-английски звучит как ничего не значащий документ, причем не набор каких-то фраз, а складная, вполне невинная проза. После этого посредством речевого опознавательного устройства наши компьютеры смогут расшифровать текст, зашифрованный специальным вентиляционным кодом, я имею в виду так называемый ранцевый код – есть и такой.

Понять я, конечно, ничего не понял, но на всякий случай с важным знающим видом кивнул головой. Росси же, однако, оказался весьма наблюдательным человеком.

– Работа у меня нелегкая, – извиняющимся тоном произнес он. – Позвольте, я объясню все по-другому, скажем так: наш сотрудник зашифровывает секретный документ и готовит специальный сценарий для обычной радиопередачи новостей по каналам «Голоса Америки». Всем радиослушателям передача покажется обычной, но с помощью настроенного соответствующим образом компьютера ее легко можно расшифровать.

– Здорово!

– Ну и кроме того, мы еще разрабатываем целый ряд всяких нужных штучек. К примеру, в другой опытной лаборатории конструируется самая разная радиоаппаратура, а изготавливается она в серийном порядке в других местах.

– А где она применяется?

Росси покачал головой, как бы в раздумье, а потом сказал:

– Это крошечные аппаратики, сделанные из силикона и ксенона, размером всего в доли микронов. Их можно, позвольте подчеркнуть, незаметно заложить в компьютер, и они будут служить в качестве передающих устройств. Ну, есть и более интересные сферы их применения, но я просто не имею права раскрывать их. Итак, если мне позволят…

Мы вернулись в белый коридор и через него прошли в следующее секретное помещение, которое Росси открыл, вставив в вертикальную щель другую магнитную карточку. Повернувшись ко мне, он кратко напомнил:

– Здесь усиленная охрана.

Мы очутились в совершенно белом коридоре без единого оконца. На висящей прямо перед нами табличке можно было прочесть: «Допуск сотрудников по особому разрешению».

Росси повел меня по коридору и через другую сложную систему дверей мы вошли в какой-то странный на вид бетонный бокс. В центре его находилась застекленная камера, в которой стоял большой белый механизм, размерами примерно футов пятнадцать в высоту и десять – в ширину. Механизм чем-то походил на квадратный газовый баллон огромных размеров. Рядом со стеклянной камерой стояло несколько компьютеров.

– Магнитно-резонансный имиджер, – узнал я. – Видел такие в больницах. Но этот, похоже, значительно крупнее.

– Ну и прекрасно. Те аппараты, которые вы видели у медиков, работают в диапазоне от половины до полутора тесла, которыми измеряют индукцию магнитного поля. Только отдельные экземпляры, которые вам, возможно, доводилось видеть, достигают мощности в два тесла. Используются они для специальных надобностей. Сила же этого механизма достигает четырех тесла.

– Очень мощный аппарат.

– Да, и в то же время вполне безопасный. Теперь в нем кое-что модифицировано. Работами по модификации руководил я, – уточнил Росси.

Глаза его рассеянно блуждали по голым стенам бокса.

– Безопасен в смысле чего?

– Вы сейчас видите аппарат, который готовится на замену устаревшему детектору лжи. Усовершенствованный магнитно-резонансный имиджер вскоре будет применяться в ЦРУ для опросов и проверок разведчиков, руководителей разного ранга, тайных агентов и других, чтобы получить верный и точный «отпечаток» мыслей.

– Не объясните ли подоходчивее?

– Уверен, что вам известно о многих недостатках старых полиграфных систем. – Я, разумеется, знал, но хотел бы, чтобы он сам рассказал. Росси пояснил: – Работа старых детекторов лжи основывается на улавливании изменений в частоте пульсации крови и на измерении электродами уровня реагирования кожи – ее увлажнение, температуру и прочее. Методика, разумеется, примитивная, и ее результативность – какая? – всего-навсего шестьдесят процентов, а то и меньше.

– Ну хорошо, хорошо, – в нетерпении перебил я.

Росси же продолжал терпеливо объяснять:

– Советский Союз, как вам известно, вообще не применял эти штучки. Там даже проводились занятия, где объяснялось, как обмануть детекторы. Боже мой, да вы, наверное, помните то время, когда двадцать семь кубинских двойных агентов из их службы безопасности шпионили против нас, хотя их и «просвечивали» через систему проверок ЦРУ?

– Конечно же, помню, – подтвердил я.

Об этом случае широко говорили в кулуарах Центрального разведывательного управления.

– Это чертово устройство фиксирует, как вы знаете, только эмоциональную реакцию, а она очень и очень различна в зависимости от темперамента человека. И, тем не менее, детектор лжи остается пока главным инструментом всех проверок людей, участвующих в наших разведывательных операциях. Причем не только в системе ЦРУ, но и в разведуправлении министерства обороны, в Агентстве национальной безопасности и еще в ряде разведывательных учреждений и спецслужб. Вся безопасность их оперативных мероприятий покоится на этой аппаратуре, обеспечивая якобы точность и надежность данных и применяясь даже при проверках поступающих на службу новобранцев.

– Но ведь детектор лжи легко обмануть, – напомнил я.

– Удивительно легко, – согласился Росси. – И не только из-за социальных накладок или из-за людей, которые не замечают нормальные отклонения в человеческих чувствах, не учитывают переживания, связанные с чувством вины или озабоченности, муки раскаяния и прочие эмоциональные возбуждения. Ведь любой подготовленный соответствующим образом профессионал может обвести детектор вокруг пальца, приняв наркотики. Даже с помощью самых простых способов, к примеру, причинив себе во время теста физическую боль, можно добиться отклонений от действительности. Господи! Да просто уколите себя чертежной кнопкой.

– Ладно, уколю, – подстегнул я Росси.

– Итак, с вашего позволения, я хотел бы начать проверку, а потом отвезти вас обратно к мистеру Траслоу.

 

11

– Еще полчасика, – предупредил Росси, – и вам можно уходить по своим делам.

Мы стояли около застекленной камеры с магнитно-резонансным имиджером внутри и смотрели, как при помощи компьютера 3-Д воспроизводится в цвете человеческий мозг. Впереди на экране вырисовывался мозг человека, а затем его полушария и составные части отделялись друг от друга и расходились, будто дольки розоватого грейпфрута.

За монитором компьютера сидела одна из лаборанток Росси, выпускница Массачусетского технологического института, невысокая черноволосая девушка по имени Энн, и набирала различные изображения мозга. Кора головного мозга, объяснила она мне мягким, каким-то детским голоском, состоит из шести слоев.

– Мы открыли, что внешний вид головного мозга человека, говорящего правду, заметно отличается от мозга того, кто умышленно лжет, – сказала она и добавила с доверительным видом: – Я, разумеется, пока еще понятия не имею, порождаются ли такие отличия в нейронах или в глиальных клетках, но мы исследуем и этот процесс.

Она набрала на экране изображение мозга лжеца, который явно был потемнее и этим отличался от мозга говорящего правду.

– Если вас не затруднит, снимите, пожалуйста, пиджак, – предложил Росси, – так вам будет удобнее.

Я снял пиджак и галстук и повесил их на спинку стула. Тем временем Энн вошла во внутреннюю камеру и принялась настраивать аппаратуру.

– А теперь вытаскивайте все металлические предметы, – скомандовал Росси. – Ключи, ремни с пряжками, подтяжки, монеты. Часы тоже снимите. Поскольку магнит здесь мощный, железяки всякие вылетают из карманов, а часы могут встать или же собьются с хода. И бумажник выкладывайте сюда, – приговаривал он с юмором и сдавленным смешком.

– А бумажник-то зачем?

– А затем, что эта магнитная штука может размагнитить намагниченные предметы, такие как банковская кредитная карточка, магнитные записи на лентах и микродисках и все такое прочее. Нет ли у вас на голове стальной пластины или еще чего-то вроде этого? Нет?

– Нет ничего. – Я вынул все из карманов и положил на лабораторный столик.

– Ну что ж, хорошо, – заметил он и повел внутрь стеклянной камеры. – Может, вам неловко в замкнутом пространстве? Не беспокоит вас это чувство?

– Да вроде нет.

– Прекрасно. Внутри тут есть зеркало, так что можете любоваться собой, но большинство людей не любит пялить на себя глаза, распластавшись в этом аппарате. По-видимому, некоторые думают, что видят себя в своем гробу, – подметил он опять со смешком.

Я улегся на белый с колесиками стол, вроде операционного, а Энн обвязала меня ремнями. Ремни мягкой губчатой подкладкой удобно обхватили голову, удерживая ее неподвижной. Но все же ощущать себя привязанным не очень-то приятно.

Затем Энн медленно вкатила стол внутрь аппарата. Внутри него, как и предупреждали, оказалось зеркало, в котором отражались мои голова и грудь.

Откуда-то из глубины бокса послышался голос Энн:

– Включаю магнит.

И тут же из динамика, установленного рядом, я услышал, как спросил Росси:

– Ну как там, все у вас в порядке?

– Все нормально, – ответил я. – Сколько мне здесь торчать?

– Шесть часов, – послышался насмешливый голос. – Шучу, шучу. Минут десять-пятнадцать.

– Непривычно как-то.

– Все готово?

– Дайте немного освоиться.

– Вы услышите глухие стуки, – доносился голос Росси, – но они не заглушат мои команды. Понятно?

– Понятно, – в нетерпении подтвердил я.

Ремни не позволяли мне поворачивать голову, отчего я чувствовал себя неловко, поэтому еще раз попросил:

– Дайте немного обвыкнуть.

Тут вдруг раздался стук, дробный и ритмичный. Он сопровождался другим ритмичным звуком.

– Бен, – отчетливо раздался в динамике звенящий голос Росси. – Я собираюсь задать вам ряд вопросов. Отвечайте на них только «да» или «нет».

– Знаю, не впервые прохожу проверку на детекторе.

– Вас зовут Бенджамин Эллисон? – послышался дребезжащий голос.

– Да, – ответил я.

– Вас зовут Джон Доу?

– Нет.

– Вы врач?

– Нет.

– У вас были любовные связи на стороне?

– Что такое? – сердито спросил я.

– Пожалуйста, следите за моими вопросами. Да или нет?

Я заколебался. Как и у Джимми Картера, у меня некогда была одна сердечная привязанность, но не больше.

– Нет, – твердо решил я.

– Вы работали в Центральном разведывательном управлении?

– Да.

– Вы проживаете в Бостоне?

– Да.

Тут я услышал женский голос из глубины бокса, по-видимому, голос Энн, а затем и мужской откуда-то рядом. Вновь в динамике раздался вопрос Росси:

– Вы были агентом советской разведки?

Я быстро залопотал что-то несуразное, отрицая.

– Да или нет, Бен. Вы знаете, что эти вопросы задаются для того, чтобы определить параметры уровней при вашем беспокойстве. Вы были агентом советской разведки?

– Нет, – резко ответил я.

– Вы женаты на Марте Синклер?

– Да.

– Нормально себя чувствуете там, а, Бен?

– Прекрасно, продолжайте.

– Вы родились в Нью-Йорке?

– Нет.

– Вы родились в Филадельфии?

– Да.

– Вам тридцать восемь лет?

– Нет.

– Вам тридцать девять лет?

– Да.

– Вас зовут Бенджамин Эллисон?

– Да.

– Ну а теперь, Бен, мне нужно, чтобы вы неправильно ответили бы на пару следующих вопросов. Ваша юридическая специальность право недвижимости?

– Да.

– Вы когда-нибудь занимались мастурбацией?

– Нет.

– Ну а теперь говорите правду. Когда вы служили в американской разведке, вы в то же время работали на разведслужбу какого-нибудь другого государства?

– Нет.

– После ухода из Центрального разведуправления у вас когда-либо были контакты с каким-нибудь разведчиком из бывшего Советского Союза или из страны Восточного блока?

– Нет.

Наступила долгая пауза, а затем опять послышался голос Росси:

– Спасибо, Бен. На этом все.

– Тогда вытаскивайте меня отсюда.

– Энн вас извлечет через минутку.

Ритмичный стук прекратился так же внезапно, как и возник. В тишине стало как-то полегче. Уши у меня заложило. Вновь раздались откуда-то издали голоса: «…лаборатория… техники… разумеется…»

– Все готово, мистер Эллисон, – донесся до меня голос Энн, когда она выкатывала стол наружу. – Уповаю на Бога, что с ним все в порядке.

– Извините, не понял? – переспросил я.

– Я сказала, что все готово, – повторила она и, наклонившись, отстегнула сперва головные ремни, а потом сняла ремни с ног и пояса.

– Со мной все нормально, – заверил я. – Только вот уши немного заложило, но, думаю, и это пройдет через пару дней.

Энн пристально посмотрела на меня, нахмурила брови и, сказав: «Все пройдет», – помогла мне слезть со стола.

– Все прошло не так уж плохо, – заметила она, когда я вставал на ноги, и сердито добавила: – Не сработало, не сработало.

– Что не сработало?

Она озадаченно взглянула на меня и опять замолчала. Потом, поколебавшись немного, пояснила:

– Все прошло очень хорошо.

Я пошел вслед за ней в соседнюю комнату, где нас, отдыхая, ждал Росси, засунув руки в карманы пиджака.

– Спасибо, Бен, – сказал он. – Ну вот, вы и прошли проверку. Никаких сюрпризов. Компьютерный усилитель имиджа – по сути, снимок волн биополя вашего мозга – показал, что вы были совершенно откровенны, если не считать тех вопросов, на которые я попросил вас дать заведомо неверный ответ.

Он повернулся и поднял стопку папок. Я в это время подошел к лабораторному столику забрать свои вещички и вдруг услышал, что он что-то бормочет насчет Траслоу.

– Что? Траслоу? – не удержался я.

Он повернулся ко мне, вежливо улыбаясь:

– Что вы имеете в виду?

– Вы мне что-то говорили? – поинтересовался я.

Секунд пять-шесть он в недоумении смотрел на меня. Затем отрицательно покачал головой, глаза его смотрели холодно.

– Забудем об этом, – предложил я, но, конечно же, слышал его прекрасно.

Мы стояли на расстоянии не более трех футов друг от друга – никак не могло быть, чтобы я не услышал его бормотания. Точно, он что-то говорил про Траслоу. Странно как-то. Неужели он не помнит, что говорил вслух.

Я повернулся и стал смотреть на кучку своих вещей на столике: вот часы, вот пояс, монеты и все прочее. И вдруг Росси снова заговорил вслух.

– Возможно ли это? – сказал он, да так же четко, как и в прошлый раз.

– Сработало ли? – опять раздался у меня в ушах голос, как-то глухо, будто издалека, но…

…на этот раз я твердо убедился…

…рта он не открывал.

Росси не произнес ни слова. Я это ясно понял, и внутри у меня все похолодело.

 

Часть вторая

Дар

 

Согласно трем последним сообщениям, Пентагон уже израсходовал миллионы долларов на секретные работы по исследованию экстрасенсорных явлений и изучению проблемы использования искусственно созданного биополя человеческого мозга для выполнения шпионских заданий…
«Нью-Йорк таймс», 10 января 1984 года

* * *

FINANCIAL TIMES

«Файнэншл таймс»

Европа опасается, как бы реваншистской Германией не стали править нацисты

ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА В БОННЕ ЭЛИЗАБЕТ УИЛСОН

В предвыборной борьбе за пост канцлера Германии, в которой участвуют три кандидата, победу одерживает, как оказывается, герр Юрген Краусс, лидер возродившейся Национал-социалистской партии, опережающий обоих умеренных соперников: лидера Христианско-демократической партии Вильгельма Фогеля и священника…

 

12

Долго мы смотрели в недоумении друг на друга. Росси и я.

И потом, спустя многие месяцы, я никак не мог толком объяснить кому-либо, и прежде всего самому себе, что же все-таки произошло.

Я слышал голос Чарльза Росси почти так же ясно, так же отчетливо, как если бы мы разговаривали друг с другом, стоя рядом.

Голос звучал несколько по-иному, не так, как всегда. Его тембр отличался от обычного примерно так же, как отличается голос человека, говорящего издалека по телефону, от его же голоса, когда он стоит рядом и говорит отчетливо. И еще было небольшое отличие: голос доносился глухо, будто из-за тонкой перегородки в номере в дешевом мотеле.

Таким образом, между подлинным голосом Росси и его – как еще можно назвать? – «умственным» или «мысленным», голосом существовала отчетливая разница. Его обычный голос был живым, выразительным, а «мысленный» – какой-то дряблый, безжизненный, обесцвеченный.

Я понял, что могу слышать мысли Росси.

В голове у меня застучало, кровь закипела, в правом виске появилась сильнейшая боль. Все вокруг: Росси, его глазеющая лаборантка, аппаратура, лабораторная прорезиненная одежда, висящая на вешалке у дверей, – все засверкало, замерцало многоцветной радугой ауры. Кожу у меня стало неприятно покалывать, волны холода и тепла поочередно охватывали тело, к горлу подкатывала тошнота.

Тысячи томов исписаны на темы способностей экстрасенсов, большинство этих книг – сущая чепуха, я это знаю не понаслышке, так как прочел, вероятно, все из них, и ни один теоретик не упоминал о том явлении, которое произошло со мной.

Я мог слышать мысли Росси. Слава Богу, что не все мысли, а то я сошел бы с ума. Только те, которые занимали его в данный момент и казались ему самыми важными и неотложными. Это я стал понимать гораздо позже. Но когда я впервые услышал чужие мысли, я этого еще не сознавал и различий, как сейчас, не видел. В ту пору я только знал, подчеркиваю – знал, что слышу нечто такое, что Росси не произносил вслух, и меня охватил несусветный ужас. Я очутился на самом краю пропасти и с трудом преодолевал страх, чтобы не потерять остатки своего разума.

В этот момент я был убежден, что внутри меня что-то сломалось, оборвалась нить моего рассудка, что сила магнитного поля в магнитно-резонансном имиджере сделала со мной что-то страшное, каким-то образом повредила нервную систему, отчего я утратил способность схватывать и верно оценивать реальность.

Вследствие этого я реагировал на происходящее единственным путем, каким мог в тот момент: абсолютным отрицанием. Хорошо, что я оказался таким проницательным и сообразительным и уже тогда понял, что следует держать при себе эту странную и ужасную метаморфозу, хотя в тот момент мне такое и не сразу пришло в голову. Инстинктивно я все же стремился сохранить хотя бы видимость того, что мыслю по-прежнему здраво, и не дать понять Росси, что слышу его мысли.

Он заговорил первым, спокойно заметив:

– Я ничего не говорил насчет мистера Траслоу.

При этом он внимательно изучал меня, на очень близком расстоянии заглядывая в глаза.

Медленно подбирая слова, я ответил:

– Мне послышалось, Чарльз, что говорили. Должно быть, показалось.

Повернувшись к лабораторному столику, я взял бумажник, ключи, монеты, авторучку и стал распихивать все по карманам. При этом я медленно и осторожно пятился назад, подальше от него. Головная боль усиливалась, холод охватил все тело с головы до пят. Начался сильнейший приступ мигрени.

– Я вообще ничего не говорил, – ровно и спокойно сказал Росси.

Я кивнул головой и безразлично улыбнулся. Нужно где-то присесть, чем-то обмотать голову, утихомирить боль.

Он опять принялся долго и пристально изучать меня и… Я снова услышал тихий шепот:

– А обрел ли он ее?

С деланно беззаботным видом я спросил:

– Ну раз уже мы сделали все на сегодня…

Росси подозрительно глянул на меня и, моргнув раз-другой, сказал:

– Присядем на пару минуток и поговорим.

– Видите ли, – пояснил я, – у меня ужасно болит голова. Мигрень, я наверняка знаю.

Теперь я стоял в шести футах от него и надевал пиджак. Росси, не отрываясь, пристально глядел на меня, как на огромного удава, свертывающегося в кольца и распрямляющегося посреди его спальни. В тишине я напрягся, стремясь опять услышать его мысли, уловить хотя бы их нечеткий голос.

Ничего не слышно.

Может, мне все это показалось? Может, это были галлюцинации, как и мерцающая аура вокруг предметов в этой комнате? Ну а теперь, после такого внезапного нарушения рассудка, может, я снова прихожу в себя?

– А раньше у вас случались приступы мигрени? – спросил Росси.

– Никогда. Думаю, что это результат тестирования.

– Быть не может. Прежде таких случаев не было ни на детекторе лжи, ни на магнитно-резонансном имиджере.

– Ну что ж, – решил я, – как бы там ни было, мне надо вернуться на работу.

– Но мы еще не все закончили, – возразил Росси, поворачиваясь ко мне лицом.

– Боюсь, что…

– Мы быстро управимся… Я сейчас вернусь.

Он направился в смежную комнату, где стояли коробки с компьютерными дискетами. Я видел, как он подошел к одному из техников и что-то отрывисто сказал. Техник передал ему небольшие листки с распечатками компьютерной записи.

Росси вернулся, держа в руках листы с рисунками, сделанными компьютером во время теста. Он уселся за длинным лабораторным столом с черной крышкой и жестом пригласил меня присесть напротив. Секунду-другую я колебался, а затем с услужливым видом присел. Он разложил на столе рисунки. Сначала бегло взглянув на них, он затем наклонил голову и стал пристально изучать. Мы сидели на расстоянии примерно футов трех друг от друга. И тут я опять услышал мысли Росси, приглушенные, но все равно четко различимые: «Считаю, что ты все же приобрел способность».

Вслух же он произнес:

– А вот взгляните-ка, здесь изображение вашего мозга в начале теста. – И показав на первый рисунок, который я придвинул к себе поближе, пояснил: – Как видите, никаких изменений на большинстве участков во время всего теста, потому что вы говорили правду.

А мысли же его в это время настойчиво долбили: «Ты должен доверять мне. Ты должен доверять мне».

Потом он показал изображения, сделанные в конце теста, и даже я, не специалист, сразу заметил, что их цвет заметно отличается от цвета первоначальных рисунков – вдоль коры мозга появились желто-красные цвета, в то время как сначала преобладали коричневые и бежевые краски. Пальцем Росси показал на те участки головного мозга, где появились изображения.

– А вот здесь вы лгали, – и, чуть улыбнувшись, добавил он с деланной вежливостью: – Как я и просил вас.

– Вижу.

– Меня волнует ваша головная боль.

– Все пройдет, – успокоил я.

– Боюсь, что боль появилась из-за аппаратуры.

– Из-за шума, – уточнил я. – По-видимому, боль возникла из-за шума. Ну ничего. Все пройдет.

Росси, не отрываясь от изучения изображений моего мозга, понимающе кивнул, а сам в это время напряженно думал: «Нам было бы намного легче работать, если бы мы доверяли друг другу». Голос мыслей, казалось, затихал, а потом возник снова: «Скажи мне».

Поскольку же вслух он ничего не говорил, то я решился напомнить:

– Ну, если больше ничего не предстоит…

«Позади тебя… – снова раздался голос его мыслей, теперь громкий и предостерегающий. – Подходит к тебе… заряженный пистолет… сзади опасность… в твою голову целятся».

Вслух он не говорил. Это он так мысленно представлял.

Я ничем не выдал своего волнения, продолжая пялить на него глаза с ничего не понимающим и вопрошающим видом.

«Вот ближе, ближе. Слава Богу, он хоть не слышит шаги позади себя».

Мне стало понятно, что он испытывает меня. Я в этом был просто уверен. Я не должен реагировать, не должен показывать, что испугался, – он же этого как раз и добивается, приказывал я себе. Он пытается заметить хоть малейший признак испуга на моем лице, хоть слабый проблеск страха в глазах, хочет захватить меня врасплох, добивается, чтобы я вздрогнул и тем самым показал бы, что слышу его мысли.

– Тогда я все-таки ухожу, – спокойно заявил я.

Мысленно он спросил: «Слышит ли он?»

Вслух же сказал:

– Ну что ж. Поговорим в следующий раз.

Голос же его мыслей продолжал: «Либо он врет, либо…»

Я следил за его лицом – рта он не раскрывал, снова я ощутил, как ко мне подкрадывается страх, как стало покалывать и зудеть в разных местах, а сердце забилось еще быстрее.

Росси не отрывал от меня глаз, и я точно заметил по ним, что он смирился с неудачей. Ну что ж, подумал я, хоть на время мне удалось обдурить этого типа. Но что-то в его облике настораживало меня, и я чувствовал, что долго морочить ему голову мне не удастся.

 

13

Я сидел, не в силах опомниться, на заднем сиденье такси и ехал на работу по широким, запруженным машинами улицам около правительственного центра. Голова раскалывалась еще сильнее, все время я чувствовал, что меня вот-вот стошнит.

Должен признаться, что в то время меня начала охватывать глубокая и безотчетная паника. Мне казалось, что весь мир как бы перевернулся вверх ногами. Все утратило смысл. Вместе с тем я страшно боялся, что подошел к самому краю состояния, за которым теряется здравомыслие.

Теперь я слышал голоса, непроизносимые вслух слова. Я слышал, говоря без обиняков, мысли других людей так же отчетливо, как если бы они говорили вслух. И я был убежден, что теряю рассудок.

Даже теперь, когда прошло столько времени, я не могу точно припомнить, что я осознал тогда, в первые дни, и что мне стало известно гораздо позднее.

Слышал ли я в действительности чужие мысли или же мне казалось, что я их слышал? Могло ли быть такое? А если задаваться вопросом ближе к теме, то непонятно, что имели в виду Росси и его лаборантка, когда спрашивали друг у друга: «Сработало ли?»

Мне казалось, что этому есть единственное объяснение: они знали. Почему-то они – Росси и его лаборантка – не удивились тому, что имиджер сотворил со мной – так и должно было быть. Для меня не было сомнений в том, что именно их аппаратура каким-то образом подправила нормальную функцию моих мозгов.

А знал ли Траслоу, что произошло?

Тем не менее, минуту спустя, после трезвого размышления обо всем случившемся, я с опаской спросил себя: а не повело ли меня к помешательству.

Такси с трудом продиралось сквозь поток машин, а в мое сознание закрались новые сомнения, усиливающиеся с каждой секундой. А что, если эта «проверка на детекторе лжи» всего лишь предлог, способ вынудить меня подвергнуться этой непонятной процедуре?

Короче говоря, знали ли они, что со мной произойдет?

Новый вопрос: а Траслоу знал об этом?

Ну и наконец: сумел ли я обмануть Росси? Или же он считал, что я все же обрел этот странный и ужасный дар?

Росси, опасался я, знал. Обычно, когда кто-то что-то говорит и его слова застают нас в состоянии задумчивости – а у нас с Росси такие ситуации случались, – то мы реагируем на это с удивлением, а нередко и с удовольствием. Без сомнения, нам доставляет удовлетворение сделать таким образом приятное своему собеседнику.

Но вовсе не было похоже, чтобы Росси удивлялся. Скорее, он казался – как бы поточнее выразиться? – испуганным, встревоженным, подозрительным. Будто он специально ждал такого развития событий.

Припоминая там, в такси, эту сцену с Росси, я подумал: а сумел ли я в самом деле убедить его, что в моей реакции ничего необычного не было, что я, по всей видимости, случайно настроился на ход его мыслей и что это всего лишь совпадение и ничего больше.

Такси теперь следовало по району, где были расположены финансовые учреждения, я наклонился вперед и хотел подсказать шоферу, куда ехать дальше. Шофер, негр средних лет, с редкой бороденкой, сидел рассеянно и вел машину, будто задумавшись. Нас разделяла потертая плексигласовая перегородка, я стал было говорить ему в переговорное окошко и внезапно понял нечто удивительное: мыслей водителя не было слышно. Теперь было от чего вконец запутаться. Что, мой дар иссякает или же вообще исчез? А может, это от плексигласовой перегородки или расстояние великовато, а может, еще что-то? И снова вопрос: а не игра ли это моего воображения.

– Здесь нам направо, – подсказал я водителю, – а там слева будет большое серое здание.

Никакой реакции. Слышалось лишь радио, приглушенно раздавались голоса по широковещательному каналу да потрескивали статические разряды от мотора, а больше ничего.

А может, аппаратура сотворила с моими мозгами нечто такое, что прошло столь же внезапно, как и появилось?

Окончательно запутавшись в рассуждениях, я расплатился с водителем и вошел в вестибюль здания, где толпилась масса людей, возвращающихся на работу с ленча. Стоял невообразимый шум и гам от их разговоров. Вместе с толпой служащих, возвращавшихся на работу, меня внесли в лифт и утрамбовали там. Я нажал кнопку своего этажа и – должен признаться – принялся «слушать», или «читать», или как там еще назвать, мысли стоящих рядом, но из-за шума и гула попытки мои не удались. В висках у меня застучала кровь. Я ощутил себя как бы в замкнутом пространстве, снова подкатилась тошнота, на затылке выступила испарина. Но вот двери лифта сомкнулись, и толпа замолчала, как это нередко бывает при подъеме в лифтах.

Теперь я услышал быстро меняющиеся обрывки всяких слов, или, как мне показалось в тот момент, мазки слов и фраз, вроде как запись на магнитофонной ленте, если ее проигрывать назад (или перематывать, не выключая звук перед цифровой записью, – новейшая техника позволяет проделывать и такие трюки).

Толпа прижала ко мне одну женщину лет сорока, с пышными рыжими волосами, с невозмутимо спокойным взглядом. По-видимому, она работала секретаршей у какого-то адвоката, поскольку здание занимали по преимуществу юридические конторы. На вид она была довольно приятной, на губах у нее играла легкая улыбка. Но вот я различил голос ее мыслей – он определенно исходил от нее. Звук становился более отчетливым, накатываясь издали волнами, то усиливаясь, то затихая, как это бывает с голосами на перегруженной линии со спаренными телефонами.

«Терпи, невозможно терпеть, – слышался голос ее мыслей. – Сделать что-нибудь мне он не смеет… сделать мне он не смеет…»

Я изрядно удивился резкому контрасту между внешне приятным и сдержанным поведением этой женщины и ходом ее мыслей, граничащих с истерикой.

Затем я навострил уши по направлению к мужчине слева, похожему на адвоката, в костюме в тонкую полоску (их как раз любят носить адвокаты) и в очках в роговой оправе. На вид ему было лет пятьдесят с небольшим, на лице – смутное выражение скуки. И вот издали доносится голос его мыслей, и даже не голос, а крик: «На минутку опоздал, и они начали там без меня, подонки…»

Машинально я стал «настраиваться», как прислушиваются в разноголосице толпы к знакомым голосам, на голоса, выбирая тембр или четкость звука, это оказалось совсем не трудно в царившей в лифте тишине.

Зазвонил звоночек, и двери раздвинулись на этаже прямо перед приемной нашей компании «Патнэм энд Стирнс». Я стремглав промчался мимо своих коллег, едва замечая их, и очутился в своем офисе.

Первой меня встретила Дарлен. Как обычно, оделась она во все черное, но на сей раз на вороте платья вокруг ее высокой шеи красовались кружева, которые, как она, вероятно, сочла, должны делать ее более женственной. Выглядели же они так, будто откопала эту дрянь где-то на барахолке, устраиваемой Армией Спасения. Подойдя к ней поближе, я услышал, как она подумала: «С Беном стряслось что-то серьезное».

Дарлен начала что-то говорить, но я просто отмахнулся, влетел в свой кабинет, молча поздоровавшись с большими детскими куклами, сидящими вдоль стены, и плюхнулся на стул перед тумбочкой с телефонами.

– Переключи телефон на себя, – попросил я Дарлен по переговорному устройству, встал, плотно закрыл дверь и пересел в мягкое кресло, наконец-то почувствовав себя в желанном одиночестве и в полной безопасности. Долго я сидел так в глубокой тишине, уставясь в пустое пространство, потирая пульсирующие виски, убаюкивая руками голову и прислушиваясь к бешеному стуку сердца.

* * *

Отдохнув немного, я вышел к Дарлен и спросил, какие новости. Она с любопытством оглядела меня, явно интересуясь, все ли со мной в порядке. Протянув мне стопку розовых листков-телефаксов, она добавила:

– Звонил мистер Траслоу.

– Спасибо за известие.

– Вам теперь получше?

– Что ты хочешь сказать?

– У вас голова болела, а теперь как, прошло?

– А-а. Эта мерзкая мигрень. Головная боль, оказывается, отвратительная штука.

– Знаете ли, я всегда держу таблетки адвиля от головной боли. – Она полезла в ящичек тумбочки, где хранила всякие медикаменты. – Примите сразу парочку. Меня тоже мучают мигрени, каждый месяц случаются – хуже не бывает.

– Точно, хуже не бывает, – согласился я и взял несколько таблеток.

– Да, вот еще что, с вами хотел бы переговорить как можно скорее Аллен Хайд из «Текстроникса».

Мистера Хайда, придумавшего большие детские куклы, донимали конкуренты, но он должен был со дня на день получить от них отступные.

Я поблагодарил ее за предупреждение и внимательно углубился в подборку телефаксов. Дарлен повернулась к пишущей электрической машинке «ИБМ-Селектрик» – не удивляйтесь, в «Патнэм энд Стирнс» все еще в ходу пишущие машинки: в некоторых случаях юридические документы приходится печатать на машинке, а не на лазерном принтере – и снова принялась, как одержимая, стучать по ней.

Я, само собой разумеется, не мог удержаться от соблазна и, подойдя совсем близко к ней, наклонился, будто интересуясь, что она там так неистово тюкает.

И сразу же услышал немного приглушенный, но отчетливый голос мыслей Дарлен: «Кажись, он потерял что-то и никак не найдет», а затем все смолкло.

– Со мной все в порядке, – спокойно сказал я.

Дарлен крутанулась на вертящемся кресле и, широко раскрыв глаза, спросила:

– А-а?

– Обо мне не волнуйся. Утром у меня были напряженные переговоры.

Она долго с удивлением смотрела на меня, затем собралась с мыслями.

– А кто волнуется-то? – фыркнула она и крутанулась снова к пишущей машинке.

А я же услышал ее внутренний голос в том же разговорном тоне: «Я что-то сказала?»

Вслух же она произнесла:

– Мне что, связаться по телефону с Траслоу?

– Пока не надо, – ответил я. – До переговоров с Корнстейном у меня еще остается сорок пять минут, мне нужно прогуляться на свежем воздухе, иначе башка наверняка взорвется.

В действительности же мне хотелось просто посидеть спокойно в темной комнате, обмотав пледом голову, но я посчитал, что прогулка по улице, какой бы болезненной та ни оказалась, лучше поправит мою разболевшуюся голову.

Я повернулся и уже хотел было пойти в кабинет за плащом, но в этот момент у Дарлен зазвонил телефон.

– Офис мистера Эллисона, – бросила она. – Минутку, мистер Траслоу, – и, нажав кнопку, чтобы не слышен был наш разговор, спросила:

– Что сказать? Вы здесь?

– Я сам возьму.

– Бен, – услышал я голос Траслоу, когда взял трубку в своем кабинете. – Я думал, вы вернетесь поговорить немного.

– Извините, – стал оправдываться я. – Тест продолжался дольше, нежели я рассчитывал. У меня сегодня сумасшедший день. Если вы не возражаете, давайте условимся сейчас о встрече.

Наступила долгая пауза.

– Прекрасно, – раздался наконец в трубке голос Траслоу. – Что вы там сделали с этим Росси? Он показался мне каким-то пришибленным, но, может, я зря волнуюсь?

– У вас не было раньше случая видеть его, чтобы сравнивать?

– В любом случае, Бен, я догадываюсь, что вы проходили проверку на детекторе лжи с изменяющимися цветными картинками.

– Надеюсь, вы не удивились.

– Конечно же, нет. Но нам нужно поговорить. Я хотел бы ввести вас в курс дела полностью. Появились кое-какие новые идеи.

В голосе его послышался смех, и я понял почему.

– Меня пригласил в Кемп-Дэвид сам президент, – продолжал он между тем.

– Поздравляю.

– Поздравления преждевременны, он хочет обсудить со мной кое-что, как сказал его помощник.

– Похоже, вы приняли приглашение?

– Ну ладно… – заключил Траслоу; казалось, он почему-то заколебался. – Я скоро перезвоню, – и повесил трубку.

* * *

По Милк-стрит я пошел по направлению к Вашингтон-стрит – этому излюбленному месту тусовок пешеходов, поэтому-то улицу иногда даже называют городским местом встреч. Там я бесцельно пошел вдоль Саммер-стрит, которая, как залив, разделяет два огромных конкурирующих универсальных магазина – «Филенес» и «Джордан-Марш». Улица эта вся заставлена палатками, лотками, ручными тележками, где продается всякая всячина: воздушная кукуруза и соленые сушки, бедуинские головные накидки и бостонские рубашки для туристов, южноамериканские свитера ручной вязки и многое другое. На улице, как всегда, полным-полно народу: покупатели, уличные музыканты, клерки из офисов. В это время дня атмосфера улицы пропитана разными звуками – какая-то какофония выкриков и бормотания, вздохов и ахов, шепотов и воплей. И все это – голоса мыслей.

На Девонширской улице я зашел в магазин электронных бытовых товаров и там безучастно смотрел на экран цветного телевизора с двадцатидюймовым экраном, отмахнувшись от назойливых услуг продавца. Несколько телевизоров были настроены на каналы, где передавали «мыльные оперы», один – на канал «Си-эн-эн» и еще один – на передачи повторных фильмов, где транслировали старый черно-белый фильм 50-х годов с участием Донны Рид. По каналу «Си-эн-эн» светловолосая дикторша говорила что-то про какого-то американского сенатора, который неожиданно умер. Я сразу же узнал его лицо на экране: да это же сенатор Марк Саттон из Колорадо – его нашли убитым в собственном доме в Вашингтоне. Полиция, как сообщалось, полагала, что его «укокошили», по всей видимости, не по политическим мотивам, а просто чтобы ограбить.

Ко мне опять подошел с уговорами продавец.

– Знаете ли, у нас уже всю неделю идут нарасхват телевизоры японской «Мицубиси», так что торопитесь, – начал он обхаживать меня.

Я лишь любезно улыбнулся в ответ, ничего не сказав, и вышел на улицу. Голова по-прежнему раскалывалась. Я очутился на пешеходном переходе, когда там зажегся желтый свет и надпись: «ВНИМАНИЕ».

Близко от меня остановилась, дожидаясь, когда погаснет красный сигнал «ЖДИТЕ», симпатичная молодая женщина с коротко подстриженными светлыми волосами, одетая в светло-розовый спортивный костюм и кроссовки. В обычных условиях мы привыкли держаться подальше от незнакомцев – поэтому она стояла несколько в отдалении, погруженная в свои мысли. Я вытянул шею в надежде подслушать, что там она думает, но она сердито зыркнула в мою сторону, будто я был какой-то сексуальный извращенец, и отодвинулась еще дальше.

Люди вокруг суетились и мелькали слишком часто, и я не успевал прислушаться к их голосам из-за отсутствия опыта. Поэтому я был вынужден вытягивать шею, стоя на месте, по возможности незаметно для окружающих, но все попытки оказывались тщетными.

Что ж, выходит, мой дар испарился? Может, все это было игрой моего больного воображения?

Ответа на этот вопрос не находилось.

А может, мое биополе попросту ослабло?

Вернувшись назад, на Вашингтон-стрит, я заметил газетный киоск, вокруг которого толпились прохожие, покупая газеты и журналы «Глоб», «Уолл-стрит джорнэл», «Нью-Йорк таймс» и другие, и, когда на переходе зажегся разрешающий сигнал, перешел улицу и подошел к киоску. Там какой-то молодой человек читал первую страницу газеты «Бостон геральд». Я заметил на ней броский заголовок: «Шайка бандитов прирезала жертву» – с фотографией какого-то мелкого мафиозного «шестерки», арестованного в Провиденсе. Я заинтересовался и подошел поближе, будто желая порыться в старых номерах «Геральда», лежащих перед ним.

Нет, никаких звуков от него не исходит.

Вот женщина лет тридцати, по виду похожая на юриста, быстро просматривает подшивку газет, явно ища что-то. Я пододвинулся к ней сколько можно ближе. И от нее тоже звуков нет.

Может, мой дар иссяк? Или же, подумал я, все эти люди недостаточно огорчены, раздражены, напуганы, и поэтому их мозг не излучает биополя достаточной мощности или излучает, но не той частоты (что еще может быть?), и я не могу уловить волны?

Но вот, наконец, я наткнулся на мужчину лет сорока, хорошо одетого, судя по всему – преуспевающего банкира, стоящего у подборки журналов «Повседневная женская одежда» и безразличным взглядом уставившегося на разложенные экземпляры в глянцевитых обложках. Что-то в его глазах подсказало мне, что он глубоко занят своими мыслями. Я подошел поближе, сделав вид, будто рассматриваю обложку последнего номера журнала «Атлантик», и прислушался.

«…Выгнать ее… она собирается поднять это раздолбанное дело… черт знает, каким образом она будет реагировать, она же гребаная мошенница… позовет ли она Глорию и расскажет ей все, черт возьми… что же мне делать, выбора у меня нет, какой же я идиот, что трахал эту секретаршу…» – мелькали его мысли.

Украдкой быстро взглянул на банкира – его мрачное лицо не шелохнулось.

Тут я смог сформулировать ряд, как вы догадываетесь, выводов, или, если хотите, обобщений, касательно того, что произошло и как мне надо поступать.

Первое. Мощный магнитно-резонансный имиджер «сдвинул» мои мозги таким образом, что теперь я обрел способность «слышать» мысли других людей. Правда, не всех, но, видимо, большинства и, пожалуй, наверняка некоторых.

Второе. Я мог «слышать» далеко не все мысли, а лишь те, которые «выражались» с несколько усиленной экспрессией, иначе говоря, я «слышал» лишь мысли, связанные с особой страстью, боязнью, гневом. Кроме того, я мог «слышать» мысли людей, находящихся вблизи от меня – максимум в двух-трех футах.

Третье. Чарльз Росси и его лаборантка не только не удивились этому новому качеству, но и явно ожидали его. Это значит, что они уже применяли магнитно-резонансный имиджер для этих целей еще до моего появления на горизонте.

Четвертое. Проявленная ими неуверенность относительно того, сработал их метод или нет, свидетельствует о том, что и ранее он либо не работал должным образом, или же срабатывал, но крайне редко.

Пятое. Росси твердо не знал, удался ли этот эксперимент на мне. Отсюда следует, что я могу быть относительно спокойным до тех пор, пока не дам понять, что обладаю вновь приобретенным даром.

Шестое. Из этого вытекает, что рано или поздно они все же узнают правду и станут использовать меня для каких-то своих запланированных целей.

Седьмое. По всей видимости, жизнь моя теперь изменится. Больше спокойно и безопасно чувствовать я себя не буду.

Я посмотрел на часы, прикинул, что забрался далековато и заторопился обратно в офис. Через десять минут я входил в вестибюль здания, где находилась моя фирма. До назначенной встречи оставалось несколько минут.

По какой-то необъяснимой причине на ум мне пришло лицо сенатора, которого я видел в программе новостей по телевидению. Сенатор Марк Саттон, доктор наук и полковник в отставке, был застрелен. Теперь я вспомнил: сенатор Саттон занимал пост председателя специального сенатского подкомитета по разведке. А ранее – вроде лет пятнадцать назад? – он являлся заместителем директора Центрального разведывательного управления, затем его назначили на освободившуюся должность в сенате, а спустя два года избрали в тот подкомитет.

И еще…

И еще он входил в круг старинных друзей Хэла Синклера. Они жили вместе в студенческом общежитии еще в Принстонском университете, да и в ЦРУ пошли работать вместе.

Таким образом, уже трое ветеранов ЦРУ погибли за последнее время: Хэл Синклер и два его близких наперсника.

По-моему, случайности могут быть где угодно, но только не в разведке.

Я позвонил по переговорнику Дарлен и попросил принести что-нибудь перекусить.

 

14

Вошел Мел Корнстейн, одетый в костюм от Армани, который вовсе не походил на костюм, сшитый на заказ, да к тому же еще плохо скрывал его полноту. Серебристый галстук Мел украсил блестящей желтой заколкой в виде полумесяца, казавшейся яйцом.

– Где этот олух? – с ходу вопросил он, протягивая мне пухлую руку и оглядывая кругом комнату.

– Фрэнк О'Лири придет сюда минут через пятнадцать. Пригласил вас пораньше, чтобы кое-что предварительно обсудить.

Фрэнк О'Лири был изобретателем «Спейс-Тайм», той самой компьютерной игры, которая являлась явной компиляцией удивительной игры «Спейстрон» Мела Корнстейна. Он и его адвокат Брюс Кантор согласились явиться на переговоры и выработать первоначальный вариант соглашения. Обычно такой шаг означал, что ответчики по иску поняли, что им лучше мирно все уладить, ибо если дело дойдет до суда, то они потеряют больше. Сутяжное дело, любят повторять юристы, – нечто вроде машины, в которую входишь как свинья, а выходишь в виде сосисок. Но они, конечно, могли явиться и просто из вежливости, хотя адвокаты к таким любезностям и не склонны. Вполне возможно также, что О'Лири и его адвокат захотели продемонстрировать свои бойцовские качества и уверенность и попугать нас немного.

Я же в тот день, как нарочно, чувствовал себя неважно. По сути дела – хоть боль в голове почти прошла, – я едва мог нормально соображать, и даже Мел Корнстейн подметил мое угнетенное состояние.

– Вы слышите меня, адвокат, или нет? – спросил он раздраженно, когда я потерял нить его рассуждений.

– Конечно же, слушаю, Мел, – ответил я, пытаясь сосредоточиться, а сам сделал из этого еще один вывод: если мне не нужно узнавать мысли другого человека, я могу их и не слышать. Это я обнаружил, сидя подле Корнстейна: меня совсем не одолевал голос его мыслей во время нашей беседы, которая носила весьма бурный характер. Я мог услышать его, как обычно, но если «хотел» услышать, что он думает, я легко мог это сделать, настроившись на его мысли и проникнув в них.

Точно описать, как это у меня получалось, я не могу, но этот процесс похож на то, как мать выделяет голос своего ребенка, плачущего среди дюжины других голосящих детей. Его можно сравнить также с гулом голосов во время приема, когда при желании можно различать отдельные голоса. Или еще понятнее сравнить этот процесс с разговором по радиотелефону, когда слышны отголоски переговоров других людей, накладывающиеея на ваши разговоры, и если вы станете внимательно прислушиваться, то все ясно услышите и поймете.

Вот и я стал прислушиваться к голосу мыслей Корнстейна, то усиливающемуся от обиды, то пропадающему от отчаяния, пока, наконец, не понял, что могу по своему желанию слышать лишь его речь.

Когда появились О'Лири и Кантор, источая любезность, я выбрал нужную дистанцию, постаравшись сесть поближе к ним.

О'Лири – высокий, рыжеволосый, очкастый мужчина лет тридцати – и Кантор – маленький, плотный, агрессивный юрист в возрасте около пятидесяти – расположились у меня в офисе, как у себя дома, и бесцеремонно плюхнулись в мягкие кресла, будто мы были старинными закадычными друзьями.

– Бен, – бросил фамильярно Кантор вместо приветствия.

– Рад видеть тебя, Брюс, – добродушно откликнулся я, как обычно говорят при встрече старые друзья.

На подобных встречах полагается говорить только адвокатам. Если при этом все же присутствуют их клиенты, то они могут лишь выдавать своим адвокатам нужные справки и не выступать со своими рассуждениями и предложениями по делу. Но Мел Корнстейн, просто кипя от злости, отказался поздороваться с пришедшими и не удержался от оскорблений:

– Максимум через полгода ты, О'Лири, будешь мыть посуду в «Макдоналдсе». Надеюсь, тебе понравится нюхать там вонь от французского жареного жира.

О'Лири лишь спокойно ухмыльнулся и взглянул на Кантора, как бы прося его: «Ну дай по мозгам этому психу». Кантор переадресовал его взгляд мне, и я сказал:

– Мел, позвольте уж улаживать дело мне и Брюсу.

Мел скрестил руки и замолк, с трудом удерживая кипящую злость.

На нашей встрече мы должны были прояснить довольно простой вопрос: видел ли Фрэнк О'Лири прототип «Спейстрона», когда «разрабатывал» свой «Спейстайм»? Схожесть этих игр даже не вызывала сомнений. Но если бы удалось доказать без малейших сомнений, что О'Лири видел «Спейстрон» на любой стадии разработки до того, как игру запустили в продажу, то мы выиграли бы тяжбу. Тогда это стало бы так просто, как дважды два – четыре.

О'Лири, разумеется, придерживался версии, что впервые увидел «Спейстрон» в магазине, где продаются записанные на дискетках программы к компьютерам. Корнстейн же был уверен, что О'Лири как-то исхитрился заполучить прототип игры от какого-то его инженера-программиста, но доказать свои подозрения не мог. Я же стремился всячески уклониться от стычки со склочным, задиристым «петухом», почтенным эсквайром Брюсом Кантором.

Битых полчаса Кантор разглагольствовал по поводу ограничений торговли и нечестной практики. Мне было трудно уловить его аргументы, но я достаточно хорошо понимал, что он просто старается запугать нас и выбить из колеи. Ни он, ни его клиент не собирались уступать своих позиций ни на дюйм.

В третий раз я задал один и тот же вопрос:

– Можете ли вы со всей уверенностью утверждать, что ни ваш клиент и никто из его персонала ни разу не присутствовали во время пробных разработок игры, проводившихся в компании мистера Корнстейна?

Фрэнк О'Лири по-прежнему безучастно сидел, скрестив на груди руки и делая вид, что ему все надоело, а выкручивается, как может, пусть его адвокат. Кантор же, наклонившись вперед, со слащавой улыбочкой на лице между тем продолжал:

– По-моему, вы и так уже выскребли всю бочку до дна, Бен. Если у вас нет ничего…

И тут я услышал, как раздался писклявый неясный голосок мыслей О'Лири, думающего о чем-то. Различить четко его голос я еще не мог, но, сделав вид, будто справляюсь в своих записях, для чего наклонился вперед, я сконцентрировал свое внимание на мысли О'Лири и перестал слушать болтовню Кантора.

«Айра Хованиан, – напряженно думал О'Лири. – Черт возьми, если Хованиан начнет болтать…»

– Да, Брюс, – будто между прочим заметил я. – Может, ваш клиент поведает нам кое-что об Аире Хованиане.

Кантор нахмурился, выказывая недовольство, и буркнул:

– Не знаю, что вы там…

Но тут О'Лири вдруг схватил его за руку и горячо зашептал ему в ухо. Кантор недоуменно взглянул на меня, резко повернулся к своему клиенту и что-то прошептал ему в ответ.

Я опять сделал вид, будто мне нужно кое о чем справиться с записями, вытянул шею и начал внимательно прислушиваться, но в этот момент Корнстейн легонько похлопал меня по плечу и тихонько зашептал:

– А какое отношение имеет Айра Хованиан ко всему этому делу? Да каким образом вы вообще прознали про него?

– А кто это такой? – быстро спросил я.

– Вы не знаете?..

– Скажите мне сейчас же.

– Да это один парень, он уволился из моей компании месяца за два до запуска «Спейстрона» в производство. Отъявленный скандалист.

– Как это?

– Мне жаль этого дубину. Он утратил остатки совести и стал вымогать черт-те что. Догадываюсь, что подыскал себе где-то работенку получше, ну а если остался бы, то сейчас бы разбогател.

– Он что, продавал секреты производства?

– Кто? Айра? Да он нуль без палочки.

– Послушайте, – терпеливо объяснял я. – О'Лири знает его преотлично. Он что-то значит для него.

– Вы раньше ничего не говорили…

– Мне о нем стало известно лишь на днях, – пояснил я. – Ну хорошо, дайте мне подумать минутку.

И с этими словами я отодвинулся от Корнстейна и прикинулся, будто глубоко изучаю записи в желтом блокноте. А в нескольких футах от меня сидели и о чем-то оживленно перешептывались наши ответчики.

«…Украл работающий прототип из сейфа. Он вызнал шифр замка. Продал мне за двадцать пять тысяч баксов сразу и сотню тысяч потом, когда начнем получать прибыли».

Я быстро схватил блокнот и продолжал внимательно прислушиваться, но голос мыслей затих. О'Лири сидел, улыбаясь, притворяясь беззаботным, и мысли его теперь текли спокойно, а стало быть, не выдавали ни звука.

Я уж собрался было опять повернуться к Корнстейну и спросить его о чем-то, как вдруг «услышал» другую волну мыслей.

«…Гори он синим пламенем. Какого черта он собирается что-то доказывать? Сам же совершил преступление, верно ведь? Итак, к кому он намерен обратиться теперь?»

Теперь уже Кантор повернулся ко мне и предложил:

– Давайте встретимся снова денька через два. Мы и так сегодня засиделись.

Несколько секунд я раздумывал, а затем ответил:

– Если вы вместе с клиентом предпочитаете закончить сегодня, ну что ж – очень хорошо. Нам ведь тоже понадобится время, чтобы запросить у мистера Хованиана кое-какие подробности. Он и так уже представил нам довольно любопытную информацию касательно рабочей модели «Спейстрона» и сейфа в помещении компании.

Кантор, по всему было видно, был вполне удовлетворен предложением. Он опустил ногу с колена, затем опять закинул ее на колено и нервно затеребил свой подбородок.

– Видите ли, – сказал он несколько повышенным тоном, – вы блефуете. Но давайте лучше не отнимать друг у друга драгоценное время. Если вы намерены добиться хотя бы справедливых условий, то в интересах моего клиента я предлагаю оставить у него все программы, мы тем временем подготовимся к…

– Четыре с половиной миллиона, – перебил я Кантора.

– Что-что? – открыл он от изумления рот.

Я встал и протянул, как бы на прощание, руку:

– Ну, что ж, джентльмены, у меня есть кое-какие свидетельские показания. Поскольку вы оба знаете о тяжком преступлении и умышленно скрываете его от прокурорского надзора, то, думаю, из всего этого затеется интересный судебный процесс. Благодарю вас за то, что любезно согласились прийти сюда.

– Подождите секундочку, – тяжело выдохнул Кантор. – Мы можем прийти к согласию…

– Четыре с половиной миллиона, – повторил я.

– Да вы с ума спятили!

– Джентльмены, – укоризненно увещевал я.

Оба клиента, О'Лири и Корнстейн, в изумлении молча вытаращили на меня глаза, как будто я свихнулся, снял с себя штаны и лихо заплясал на письменном столе.

– Господи! – только и смог вымолвить Корнстейн.

– Давайте… ну давайте потолкуем, – сдался Кантор.

– Хорошо, – согласился я и присел. – Давайте потолкуем.

Переговоры наши длились сорок пять минут. Фрэнк О'Лири согласился выплатить четыре миллиона двести пятьдесят тысяч долларов единовременно в течение трех месяцев при условии, что дискетки с компьютерными программами «Спейстайм» отныне больше не будут поступать в продажу.

Незадолго до перерыва на ленч О'Лири и Кантор в расстройстве покинули мой офис. Мел Корнстейн же, прослезившись, крепко обнял меня, щедро отблагодарил и ушел, впервые за последние месяцы сияя, как надраенный металлический доллар.

Оставшись один в своем кабинете, я сидел, не обращая внимания на телефонные звонки и совершая великолепные броски в электронное кольцо, после которых раздавался металлический голос судьи: «Очко!», сопровождаемый неистовым восторженным ревом бостонских болельщиков. А я, как последний идиот, глупо улыбался самому себе и задавался вопросом, сколько еще мне будет так везти. Как оказалось впоследствии, безмятежное везение длилось всего один день.

 

15

Как оказалось, я совершил элементарнейшую ошибку, присущую начинающим разведчикам, – не принял мер против возможной слежки.

Проблема заключалась в том, что я утратил выдержку. Мир для меня перевернулся вверх ногами. Общепринятые закономерности моей степенной, размеренной жизни адвоката больше никак к нему не подходили. Мы идем по жизни бездумно, механически, работаем и выполняем свои обязанности, будто с шорами на глазах. А теперь шоры с меня в одно мгновение слетели, разве я мог в таком состоянии сохранить прежнюю бдительность?

Я ушел с работы пораньше, чтобы заскочить кое-куда, а потом уже пойти домой. Подошел пустой лифт – было еще рано для часа пик, – я вошел. Мне мучительно хотелось поговорить с кем-нибудь, но с кем я могу пообщаться? С Молли? Да она сразу же вообразит, что я уже дошел до ручки. Как все врачи, мыслила она слишком рационально. Конечно же, я расскажу ей все в свое время – но когда?

А что, если поговорить с другом Айком? Что ж, это можно, но опять-таки пока рисковать не стоит и рассказывать ему не время.

Опустившись на два этажа, лифт остановился – вошла молодая женщина, высокая, рыжеволосая, с наведенными тенями вокруг глаз, несколько полноватая, но фигуристая, шелковая блузка на ней красиво облегала высокую грудь. Мы стояли и молчали, как обычно молчат в лифте незнакомые люди, очутившиеся в металлической коробке вблизи друг от друга. Она казалась чем-то встревоженной. Оба мы внимательно смотрели, как на табло меняются цифры, у меня к тому времени, слава Богу, боль в висках совсем прошла.

Я задумался было о Молли, как вдруг «услышал» голос мыслей едущей со мной в лифте женщины: «А какой же, интересно, он в постели?»

Инстинктивно я посмотрел на нее, дабы убедиться, а не говорит ли она вслух? На какое-то мгновение мой взгляд встретился с ее, но она тут же отвела глаза и снова стала следить за мелькающими цифрами на табло над дверью.

Я еще более напрягся и разобрал: «Недурной остолоп. Наверное, довольно крепкий малый. Похож на адвоката – значит, крайне строгий и нудный тип, но от одной почки кто же удержится».

Я опять посмотрел на нее – и на этот раз встретил ее мимолетный взгляд, но на секундочку подольше.

Если уж женщина что-то задумает, то она непременно добьется своего. Я почувствовал внезапный приступ собственной вины. Ведь я незаметно проник в ее затаенные мысли, интимные вожделения, грезы, наконец. А это уже грубейшее нарушение общечеловеческой морали, попирающее все правила приличий, принятых во флирте, этом танце реплик, намеков и предположений, который срабатывает довольно успешно, ибо ничего не говорится напрямик, ничего не утверждается безапелляционно.

Я понял, что эта женщина с готовностью отправится со мной в постель. Как правило, язык телодвижений ничего наверняка не передаст, некоторым женщинам флирт нравится, но они никогда не переступают грань, а лишь хотят убедиться, не утратили ли свою способность кружить мужчинам голову. Дойдя до грани, они идут на попятную, сразу вспоминают все условности и приличия, прикидываются, что им ничего не нужно, а требуется только, чтобы за ними поухаживали. Такие любовные игры сбивают с толку не только мужчин, но и женщин, поскольку все мы привыкли верить чувствам партнера (а более вероятно, еще до игры), полагаясь на собственную неспособность узнать, что точно на уме у нее или у него. Из этого незнания и исходит наша неуверенность.

Но я-то ведь знал. Я знал абсолютно точно, о чем думала эта женщина. И по некоторым причинам глубоко опечалился, так как стал как бы нарушителем общепринятых норм поведения человека.

В то же время знаю наверняка, что другой мужчина на моем месте не преминул бы воспользоваться подвернувшимся случаем. А почему бы и не воспользоваться? Я же знал, что она этого хочет, к тому же находил ее довольно соблазнительной. Если бы даже она и не проявила интереса ко мне, я бы понял (или «услышал» ее мысли) это и знал бы, что и как ответить. Чары ее действовали притягательно.

Ну что тут сказать – я ведь целомудрен не более других мужчин. И даже несмотря на то, что Молли я искренне любил. И тут до меня дошло, что мои отношения с Молли больше никогда не будут прежними.

* * *

В начале вечера в Бостонской публичной библиотеке читателей было не так уж много, и я получил подборку заказанных книг уже через двадцать минут. Литературы об экстрасенсах и их способностях издано немало. Ряд книг имеет (по понятным причинам) скромные названия вроде таких, как «Психологические опыты за „железным занавесом“» или «Научные основы телепатии». Другие же книги, наоборот, носят крикливые тенденциозные заголовки, например, «Как развить свои умственные способности» или же «Экстрасенсами могут стать все». Эти книги я бегло пролистал и отложил сразу в сторону. Несколько серьезных с виду книг после краткого чтения первых страниц оказались вовсе не серьезными – там приводилось множество всяких рассуждений и домыслов и слишком мало было убедительных фактов, страницы изобиловали всякого рода статистическими таблицами и ссылками на другие труды. В конце концов я все же наткнулся на три подходящих тома «Псих» (это слово оказалось жаргонным сокращением «психологии»), «Последние открытия в явлении парапсихологии» и «Границы разума».

Я чувствовал себя странно, поскольку, несмотря на то, что материал в них излагался наукообразным языком, создавалось впечатление, что над ними сосредоточенно сидел человек, страдающий мигренью, и читал рассуждения и предположения о том, что такое явление, как головная боль, по-видимому, может существовать на самом деле. Мне даже захотелось встать и закричать на весь затихший библиотечный зал: «Какие тут к черту теоретические предположения! У меня это явление наяву!»

Но я не встал и не закричал, а тщательно «пропахал» эти три сборника, где среди статей разных шарлатанов и полоумных всезнаек оказался ряд работ толковых ученых, заслуживающих доверия. Они писали, что некоторые индивиды обладают способностью тем или иным путем читать мысли других людей. Среди этих ученых было несколько лауреатов Нобелевской премии и выдающихся исследователей из университетов Дьюка, Принстона, Стэпфорда, Оксфорда, Лос-Анджелеса и немецкого Фрайбурга. В своих статьях они рассматривали такие разделы психиатрии, как «психометрия» и «психокинез». И все же большинство этих ученых достигли признанных успехов в традиционных исследованиях, а работам в области парапсихологии либо уделяли мало внимания, либо относились к ним несерьезно. Тем не менее, одна серьезная статья на эту тему была опубликована в солидном научном английском журнале «Нейчер».

Суть ее заключалась в следующем: возможно, четверть всего человечества когда-либо испытала на себе в той или иной форме проявление телепатии. И тем не менее, большинство из нас не позволяет себе признаться в этом. Я прочел целый ряд свидетельств, которые показались мне вполне правдоподобными и внушающими доверие. Вот один из примеров: некая женщина обедает с друзьями в Нью-Йорке и внезапно с уверенностью чувствует, что ее отец умер. Она бросается к телефону – оказывается, ее отец и в самом деле умер в больнице от сердечной недостаточности в тот самый момент, когда она это почувствовала. Другой пример: студент одного колледжа ощутил внезапное необъяснимое желание срочно позвонить домой, а позвонив, узнал, что его младший брат попал в страшную автомобильную катастрофу. Я вычитал, что гораздо чаще люди получают «сигналы» или «предчувствия» во сне, так как в это время им меньше всего мешает скептицизм.

Но ни один из описанных случаев не походил на то, что случилось со мной. Я ведь не получал «сигналов», ничего не «предчувствовал» и не воспринимал настоятельных «призывов». Я «слышал» – другого слова не подберу – мысли других людей, хотя и только вблизи. По сути дела, на расстоянии нескольких футов я уже ничего не «слышал». Это значило, что я улавливал какие-то излучения человеческого мозга. А вот об этом-то ни в одном сборнике как раз ничего не говорилось.

Наконец, в сборнике «Границы разума» я нашел одну заинтриговавшую меня статью. В ней автор рассказывал о применении методов воздействия на психику человека различными полицейскими подразделениями во многих штатах США и Пентагоном в операциях военной разведки во время войны во Вьетнаме. Упоминалось также, что эти методы использовались Пентагоном в январе 1982 года при поисках генерала Дозвера, похищенного «красными бригадами» в Италии.

Далее я нашел ссылку на служебный журнал американской армии «Милитари ревью» за 1980 год, в котором упоминалось о «новой битве умов». В одной из статей журнала рассматривалась проблема «значительного потенциала» «использования телепатического гипноза» в войне – психологической войне. Там упоминалось о советском «психотропном» оружии – с помощью парапсихологии было потоплено несколько американских ядерных подводных лодок, а также об использовании психических методов для расшифровки кодов в ЦРУ.

Кроме того, в сборнике говорилось о слухах относительно работ по созданию «психологических оперативных сил», проводившихся в цокольном помещении Пентагона в обстановке строжайшей секретности под руководством помощника начальника штаба по разведке.

А на следующей странице я нашел упоминание о строго засекреченном плане ЦРУ относительно возможного использования экстрасенсов в разведывательных целях.

Работы по этому плану, говорилось в статье, были отменены в 1977 году директором Центрального разведуправления адмиралом Стэнсфилдом Тернером. По крайней мере, предполагал автор статьи, они были отменены официально. Об этих работах мало что известно, знают только, писал автор, фамилию человека, руководившего ими, от одного перебежчика – бывшего сотрудника ЦРУ.

Звали руководителя Чарльз Росси.

* * *

Окончательно запутавшись во всей этой галиматье и сильно встревожившись, я почувствовал, что мне нужно «разрядиться», занявшись физическими упражнениями, прочистить мозги и начать трезво мыслить.

Вот уже пару лет я являюсь членом спортивного клуба на Бойлстоун-стрит, который мне весьма подходил из-за того, что находился вблизи от работы и дома. В его состав входила самая разношерстная публика: юристы и бизнесмены, продавцы и управляющие среднего звена, спортсмены-профессионалы и прочие; гимнастическое оборудование клуба было на самом высоком уровне. Я никак не мог уговорить Молли ходить туда заниматься вместе. Она придерживалась мнения, что у каждого выработался свой биоритм и ей незачем терять время на всякие там мудреные тренажеры, она, дескать, и без того следит за здоровьем.

Я переоделся в тренировочный костюм и минут двадцать занимался на гребном тренажере, все время думая о том, что узнал в библиотеке, и в конце концов пришел к выводу, что, строго говоря, я не читаю мысли других людей. Я способен воспринимать низкочастотные излучения мозга, порождаемые в его отдельной части – речевом центре коры. Другими словами, я слышу слова и фразы, трансформировавшиеся из мыслей и готовые вот-вот сорваться вслух с уст. По всей видимости, если моя догадка верна, некоторые мысли излучают биоволны такой силы, чтобы можно было их уловить, только при эмоциональном возбуждении, когда мы проговариваем их в уме, как бы намереваясь сформулировать, хотя вслух и не произносим. И вот в этот-то момент некоторые из них улавливаются… Ну… хотя бы мною.

Если бы мне побольше узнать, как функционирует человеческий мозг! Но я не мог подвергать себя опасности и идти консультироваться к невропатологам и психиатрам: в данный момент доверяться мне никому еще нельзя и нужно держать свои способности в тайне.

Эти мысли роились у меня в голове, когда я тренировался на тренажере для гребли, пока не потемнела от пота майка и я не перешел на другой тренажер. На нем нужно было изо всех сил давить на педали вверх и вниз, вцепившись руками в руль и оставаясь все время в вертикальном положении, в то время как на ярко-красном экране компьютера высвечивались показатели ваших мучений.

Рядом на таком же тренажере восседал тучный мужчина лет пятидесяти, одетый в рубашку с распахнутым воротом и белые шорты и смахивавший на металлическую рамку тренажера пот, обильно катившийся с ушей, носа и подбородка. Его очки в оправе даже затуманились от пота. Мне как-то довелось немного поговорить с ним в клубе, не помню о чем, – и я припомнил, что его зовут не то Элан, не то Элвин, то ли еще как-то вроде этого и что он вице-президент бедствующего бостонского банка «Бикон гаранти траст». Из-за нерадивости руководства и неурядиц в экономике страны банк медленно, но неуклонно приближался к краху. Элан или Элвин – как его там? – помнится, вечно находился в угнетенном состоянии, но кто осмелился бы осуждать его?

Увлеченно работая педалями на тренажере, Эл не замечал меня. Невидящими глазами уставился он в пространство, приоткрыл рот и тяжело дышал, отдуваясь.

Мне тоже хотелось остаться наедине со своими раздумьями, но совершенно непроизвольно я не смог удержаться и подслушал его мысли.

«Может, дядюшка Кэтрин? – думал он. – Нет. Комиссия по контролю за ценными бумагами сразу доберется до него. Эти ублюдки своего не упустят. Это же незаконно, как и продажа моих акций. Должен же быть выход».

Всего, о чем он думал, разобрать я не смог. Мысли его то возникали, то пропадали, слышались то громче, то тише, то отчетливо, то невнятно, как в радиоприемнике на коротких волнах, когда ловишь далекую заморскую радиостанцию.

Но теперь я всерьез заинтересовался этими делишками насчет противозаконности и Комиссии по контролю за ценными бумагами. Поэтому я слегка повернул голову по направлению к тяжело работающему, истекающему потом Элу и навострил уши.

«Курс акций опять, черт бы его побрал, взмывает вверх. Почему так устроено, что мне не позволительно приобретать акции моей же компании? Это же неправильно. Интересно, а еще кто-нибудь из членов совета директоров думает так же, как и я? Да конечно же, думает. Все они только и прикидывают, как бы на этом деле потуже набить свою мошну».

Монолог становился все более интересным, и я все внимательнее прислушивался к нему, не обращая внимания, что мою заинтересованность могут заметить со стороны. Эл же, забывшись в своих алчных помыслах, похоже, совсем не обращал на меня внимания.

«Ну что ж, посмотрим, – продолжал он размышлять. – Завтра в два часа ночи объявят. Все финансовые обозреватели в стране, сотни тысяч держателей акций узнают, что бедный, весь в долгах, старый „Бикон траст“ теперь приобретен надежной и богатой Саксонской банковской корпорацией, и служащие их материнской компании скупят за бесценок акции „Бикона“. Наши акции поднимутся с одиннадцати с половиной пунктов до пятидесяти или даже шестидесяти пунктов всего за два дня. Черт возьми! А я должен сидеть сложа руки… Есть же выход. Может, у Кэтрин найдется богатенькая подружка. Может, ее дядюшка сможет предпринять что-нибудь такое, что поставит меня вне всяких подозрений – купит завтра с утра пораньше акции на чье-нибудь имя…»

Сердце у меня забилось учащенно. Мне стало известно нечто такое, что можно назвать внутренней информацией.

Итак, акции «Бикон траста» намерена приобрести Саксонская банковская корпорация. О сделке будет объявлено завтра. Элан или Элвин является одним из небольшой группки посвященных менеджеров и адвокатов. Курс акций «Бикона» наверняка резко подскочит, и всякий, кто сумеет заранее узнать об этом, может здорово разбогатеть. Эл строит планы, как бы самому обогатиться, но таким путем, чтобы ничего не разнюхали ищейки Комиссии по контролю за ценными бумагами. Сомневаюсь, чтобы он смог найти такие пути.

Но а я вот смогу.

Завтра же я смогу в течение нескольких часов сорвать огромный куш с акций «Бикон траста», по сравнению с которым мое утраченное гнездышко с золотыми яйцами в размере полумиллиона долларов покажется жалкими крохами. Но я никого не знаю на всем белом свете, кто бы свел меня с «Бикон-траст». Моя компания никогда не имела с ним каких-либо дел (мы ее попросту игнорировали). Мне нужно держаться так, чтобы не перекинуться с Элом ни малейшим словечком, даже не сказать ему «хэлло». Так будет лучше для нас обоих.

Ну и что же сможет со мной поделать эта Комиссия по контролю за ценными бумагами? Подать на меня в суд и представить перед жюри из моих же коллег, обвинив меня в том, что я подслушал чужие мысли с целью незаконного обогащения? Да в таком случае председателя этой комиссии сочтут идиотом и в момент упекут в комнату со стенами, обитыми резиной, еще задолго до того, как в Комиссии начнут собирать против меня бумаги.

Я слез с тренажера изрядно вспотевший. Целых сорок пять минут я усиленно занимался тяжелыми физическими упражнениями и даже не почувствовал этого – настолько углубился в свои мысли.

 

16

Вскоре я уже был дома. Минут через двадцать послышались щелчки отпираемых замков парадной двери. Раздался громкий голос Молли:

– Бен?

– Поздновато явилась, – заметил я, притворяясь раздраженным. – Скажи, пожалуйста, что важнее – жизнь ребенка или мой ужин?

Я взглянул на нее, улыбнувшись, и увидел, как она сильно измоталась.

– Эй, – встревожился я и поднялся, чтобы обнять ее. – Что случилось?

– Тяжелый денек выпал, – устало сказала она, медленно покачав головой.

– Но теперь-то ты дома.

Я обнял ее и поцеловал долго-долго, почти взасос, а затем взял ее за заднее место и сам прижался к ней.

Ее руки, холодные и сухие, скользнули мне за спину, прямо под резинку на трусах.

– М-м-м, – сладко замычала она, горячо задышав мне в шею.

Теперь уже я запустил свои «грабли» прямо ей под блузку, а там пробрался под белый хлопчатобумажный бюстгальтер и, нащупав теплые затвердевшие соски, стал их нежно щекотать.

– М-м-м, – мычала Молли от удовольствия.

– Пойдем наверх? – предложил я.

Она лишь тихонько постанывала, а потом по всему телу ее пробежала дрожь.

«Кухня…» – услышал я ее мысль.

Я наклонился над ней, не выпуская из руки ее правую грудь и щекоча и лаская кончиками пальцев твердый набухший сосок.

«Давай на кухне. Стоя. Ах, прямо здесь…» – молила она мысленно.

Выпрямившись, я нежно обнял ее за плечи и повел из гостиной на кухню, а там мягко посадил прямо на полированный поцарапанный стол.

Ее мысли. Нельзя так делать, это нехорошо, стыдно, но, охваченный страстью, остановиться я уже не мог.

«Ох, да-да…»

Молли тихо постанывала, пока я расстегивал на ней блузку.

«И другую грудь. Не останавливайся. Обе груди…»

Повинуясь ее мыслям, я принялся ласкать ей ладонями сразу обе груди, а затем нагнулся и пососал их поочередно.

«Не шевелись… замри так…»

Я, не отрываясь, продолжал сосать и лизать Молли груди, а сам все толкал и толкал ее, пока она не распласталась на столе, сдвинув в сторону посуду. Мне не пришлось посмотреть фильм «Почтальон всегда звонит дважды», но помню рекламные кадры из него: не Лана ли Тернер вместе с Джоном Гарфилдом вытворяли там нечто подобное на кухонном столе?

Тут, продолжая тереться лицом о ее грудь, я прижал свой задеревеневший член к ее ляжкам и стал медленно водить им взад-вперед, а когда я начал стаскивать с нее влажные трусики, то услышал: «Нет, нет, еще…»

И, исполняя ее невысказанные желания, я целиком переключился на ее груди, лаская их дольше обычного.

* * *

Так мы и занимались любовью прямо на кухонном столе, расколотив при этом дешевенькую фаянсовую чашку, но в экстазе даже не заметив, как она разбилась. Должен признаться, что секс у нас получился самый эротический и сладкий в моей жизни. Молли так увлеклась, что даже забыла о предохранении. Она испытывала оргазм за оргазмом, слезы блаженства градом катились по ее щекам. А потом мы лежали на софе в гостиной рядом с кухней, крепко обняв друг друга, оба мокрые от пота, пропахшие ароматом любви.

И тем не менее, когда все кончилось, я чувствовал себя безмерно виноватым. Говорят, что все люди испытывают смущение и подавленность после полового акта. Но я считаю, что такое испытывают только мужчины, усматривающие в совокуплении нечто непристойное. Молли выглядела несказанно счастливой и совсем потеряла голову, играя руками с моим покрасневшим, опавшим, мокрым членом.

– Ты же не предохранялась, – вспомнил я. – Это что, значит, ты все-таки решилась завести детей?

– Да нет, – ответила она в полусне, – сейчас у меня такая фаза цикла, что я не забеременею, риска нет тут никакого. Но зато как все здорово!

Я все больше ощущал себя виноватым, хищником и развратным злодеем, поскольку овладел ею обманом и самым бессовестным путем. Подслушав ее невысказанные желания, я, по сути дела, вертел ею, как хотел, и использовал бесчестным образом, достойным всяческого осуждения.

И я почувствовал себя словно вывалявшимся в дерьме.

– Да-а, – произнес я вслух. – Трахнулись мы просто здорово.

* * *

Свадьбу мы справляли на открытом воздухе в живописной старинной усадьбе недалеко от Бостона. День этот я помню смутно. Припоминаю только, что все вокруг суетились, глазея на меня, а я нарочно подпоясался красным кушаком и натянул не вполне приличные черные носки.

Незадолго до начала церемонии меня взял под локоть Хэл Синклер. В смокинге он выглядел еще более импозантно, нежели в костюме, когда я его увидел впервые: на фоне седых волос резко выделялось его загорелое удлиненное симпатичное лицо. Все привлекало в нем: раздвоенный подбородок, тонкие губы, морщинки вокруг насмешливых глаз и рта. Он казался каким-то раздраженным, но вскоре я понял, что он просто беспокоится за судьбу дочери, – прежде я его таким взволнованным ни разу не видел.

– Теперь ты заботься о моей дочери, – сказал он.

Я посмотрел на него, ожидая, что он намерен отмочить какую-то шутку, но он сохранял серьезность и строгость.

– Слышишь, что я говорю?

Я ответил, что слышу. Конечно же, я позабочусь о Молли.

– Теперь ты заботься о Молли.

И тут только до меня дошло, засосало под ложечкой. Так вот в чем дело! Первую мою жену убили. Хэл, правда, никогда даже словом не обмолвился об этом, но знал, что если бы я строго придерживался инструкций, то Лаура не погибла бы. Разве все это произошло не из-за моей оплошности?

«Ты ведь убил свою первую жену, Бен, – так и говорил весь его вид. – Пожалуйста, не убивай вторую».

Лицо у меня так и пыхнуло от жара. Меня так и подмывало послать его… подальше, но не мог же я сказать так своему будущему тестю, да еще в день свадьбы. И вместо ругательства я постарался ответить как можно спокойнее и теплее:

– Не волнуйтесь, Хэл. Я о ней позабочусь.

* * *

– Сегодня у меня, Мол, был один клиент, – завел я потом разговор, когда мы сидели на кухне, потягивая водку с тоником. – Нормальный вроде, вполне разумный парень…

– А чего это ему понадобилось в «Патнэм энд Стирнс»? – спросила Молли и отхлебнула глоток из стакана, куда добавила кусочки льда. – Вкусно как! Люблю, когда много-много лимонного сока.

Улыбнувшись, я продолжал:

– Ну так вот, этот клиент, вроде вполне нормальный, ни с того ни с сего вдруг спросил меня, верю ли я в возможность экстрасенсорного восприятия.

– А-а, это явление сокращенно называется ЭСВ.

– Ну слушай дальше. Видишь ли, этот клиент утверждает, что он, дескать, может улавливать мысли других людей. Как бы читать их.

– Да ладно тебе, Бен. А сам-то ты что думаешь?

– Ну, он стал пробовать на мне, и я убедился на деле, что такое возможно. А теперь мне хотелось бы знать, как ты относишься к этому явлению – согласна ли с такой возможностью?

– Нет, то есть да. Почем я знаю, черт побери? Что тебе от меня надо?

– Ну а ты сама-то что-либо слышала о таком явлении?

– Конечно, слышала, не раз. В телепередаче «Сумеречная зона» такие штучки, как ты знаешь, частенько показывают. Ну и еще об этом говорил Малыш в детской книжке Стефана Кинга. Лучше послушай меня, Бен, нам нужно серьезно поговорить.

– Ну давай поговорим, – согласился я, а сам насторожился.

– Ко мне сегодня в больнице пристал один парень.

– Какой такой парень?

– Какой парень? – с иронией передразнила она меня. – Да ты же, черт тебя подрал, прекрасно знаешь, какой.

– Молли, о чем ты говоришь?

– О сегодняшнем дне, о больнице. Он сказал, что ты объяснил ему, как найти меня.

От удивления я даже поставил стакан на стол.

– Что?

– Ты разве не говорил с ним?

– Клянусь, что обо всем этом понятия не имею. Так кто-то, говоришь, приставал к тебе?

– Не приставал, я не это хотела сказать. Ну, этот парень, ты знаешь, он сидел около нашего отделения в комнате для посетителей. Я догадалась, что это он послал кого-то из персонала позвать меня. Я его не знаю. Одет он был как-то по-чиновничьи: серый костюм, голубой галстук и все такое прочее.

– Кто он такой?

– Вот в этом-то и дело. Не знаю.

– И ты не…

– Послушай, – резко перебила она, – выслушай меня. Он спросил, не Марта ли я Синклер, дочь Харрисона Синклера. Я ответила: «Да, а в чем дело?» Он попросил меня уделить ему пару минут, ну я и согласилась. – Молли посмотрела на меня – глаза у нее, казалось, были обведены красноватой тенью и воспалились – и продолжала: – Он сказал, что только что разговаривал с тобой, что он был другом моего отца. Поэтому я решила, что он работает в ЦРУ, да и вид у него был такой. Он хотел переговорить со мной минуты две-три, я и сказала: «О'кей».

– Ну и что ему было нужно?

– Он спросил, не знаю ли я что-нибудь о счете, который открыл отец незадолго до смерти. Что-нибудь о коде счета или еще о чем-нибудь. Я даже толком не поняла, о чем он, черт бы его побрал, говорил.

– О чем же?

– Он ведь с тобой не договаривался, не так ли, а? – спросила она и не смогла удержаться от слез. – Бен, все это враки, не может быть такого.

– И ты не узнала, как его зовут?

– Меня как обухом по голове ударило! Я едва могла говорить.

– Ну а как он хотя бы выглядел?

– Такой высокий. Очень светлокожий, почти альбинос. Блондин, волосы даже очень светлые. С виду сильный, но какой-то женственный. Не знаю, может, гермафродит. Он сказал, что выполняет секретное задание Центрального разведуправления, – рассказала она и добавила тихим голосом: – Он сказал, что они там расследуют, как он назвал, слухи о том, не мог ли папа присвоить деньги, и поэтому ему нужно выяснить, не остались ли после папы какие-нибудь бумаги, не говорил ли он мне что-нибудь. Может, оставил коды к счетам. В общем, все, что может быть связано с этим делом.

– А ты сказала ему, чтобы они не совались со своими ослиными мордами, а?

– Я сказала ему, что произошла какая-то ужасная ошибка, спросила, ну ты знаешь, какие у них есть доказательства, и все такое прочее. А парень сказал что-то невразумительное, что они опять будут спрашивать меня, пока же они будут уточнять, что мог отец сообщить мне. А потом он сказал…

Тут ее голос сорвался, и она прикрыла глаза ладонью.

– Ну, давай дальше, Молли.

– Он сказал, что присвоение денег, по всей вероятности, как-то связано с убийством отца. Еще он знал про фотографию… – она опять прикрыла глаза ладонью.

– Он сказал, что из ЦРУ сильно жмут, чтобы все эти домыслы и слухи выпустить на свободу, сообщить газетам и телевидению. Я ответила, что они не могут так поступить, все это вранье погубит репутацию отца. А он сказал: «Мы тоже не хотели бы так делать, мисс Синклер, все, что нам нужно, – это ваше содействие».

– Ой, Боже мой, – только и смог я вымолвить.

– Это все имеет какое-то отношение к Корпорации, а, Бен? С тем, что ты там собираешься делать вместе с Алексом Траслоу?

– Да, – наконец решился я. – Да, думаю, что имеет.

 

17

На следующий день ни свет ни заря – и в самом деле, должно быть, очень рано, так как Молли еще не вставала, – я продрал глаза, оглядел по привычке комнату и увидел, что на радиочасах со светящимся циферблатом еще нет и шести.

Рядом спала Молли, свернувшись калачиком и подложив ладони под груди. Мне всегда нравилось смотреть, как она спит: по-детски беззащитная, волосы спутаны, макияж стерт. Спит она более глубоко, нежели я. Временами мне кажется, что от сна она получает большее удовольствие, чем от секса. Но и просыпается зато посвежевшей, веселой и бодрой, будто только что вернулась из краткосрочного отпуска, где чудесно отдохнула. Я же отхожу от сна в подавленном состоянии, оцепеневшим и раздраженным.

Я встал с постели и по холодному паркетному полу прошел в уборную, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить ее. Но ее не так-то просто оторвать от сновидений. Затем я вернулся к постели и присел рядом с ней на краешек, склонив голову над ее головой, надеясь «подслушать» что-нибудь из ее грез. Но рассказать, что из этого вышло, вряд ли удалось бы. Ничего связного я не уловил, никаких, даже отдельных, кусочков мыслей не «услышал», как «слышал» их вчера.

Я разобрал только отдельные звуки вроде музыкальных тонов, которые вовсе не походили на речь на каком-либо знакомом мне языке. Впечатление было такое, будто я крутил маховичок настройки радиоприемника в каком-то иностранном государстве. И вдруг послышался довольно отчетливо набор каких-то слов. «Компьютер», разобрал я, затем какое-то слово, похожее на лису, и «монитор» и, наконец, внезапно – «Бен», ну, а потом опять пошли бессмысленные музыкальные звуки.

И тут Молли вдруг проснулась. Почувствовала ли она мое дыхание на своем лице? Медленно открыв широко глаза, она в недоумении уставилась на меня и резко приподнялась.

– Бен, что случилось? – встревоженно спросила она.

– Ничего.

– А сколько сейчас времени? Семь?

– Да всего шесть.

Я немного поколебался в раздумье, а потом все же решился:

– Я хочу поговорить с тобой.

– А я хочу спать, – заныла она и закрыла глаза. – Потом поговорим.

Перекатившись на другую сторону постели, она вцепилась в подушку.

Я слегка коснулся ее плеча:

– Молли, милая моя. Мы должны поговорить.

Не раскрывая глаз, она пробормотала:

– Ну валяй, говори.

Я опять коснулся ее плеча, на этот раз она открыла глаза и, спросив: «Что такое?», – медленно поднялась и села на кровати.

Обойдя кругом постель, я подошел к ней, и она подвинулась, освобождая мне место.

– Молли, – начал было я и запнулся.

Как бы сказать ей? Как объяснить такое, чего и сам толком не понимаешь?

– Ну?

– Мол, мне это и в самом деле трудно объяснить. Думаю, тебе лучше сейчас просто послушать. Знаю, что ты даже не поверишь, я бы наверняка и сам не поверил – но пока только выслушай. Хорошо?

Она с подозрением бросила на меня взгляд:

– Это что, имеет какое-то отношение к тому парню в больнице?

– Ну пожалуйста, просто послушай. Видишь ли, тот человек из ЦРУ по-хитрому подъехал ко мне и упросил пройти проверку на магнитно-резонансном детекторе лжи.

– Ну и что? Зачем ты это говоришь?

– Думаю, что детектор что-то сделал со мной… с моими мозгами.

Глаза у нее от беспокойства широко раскрылись, затем поползли вверх брови:

– Что произошло, Бен?

– Ничего. Послушай меня. Какая-то невероятная история, Молли. Ну веришь ли ты хоть капельку, что у некоторых людей может быть дар экстрасенса?

– Это у твоего клиента, о котором ты говорил вчера вечером? – спросила она. – Никакого клиента и не было, не так ли? – и тяжело вздохнула: – Ой, Бен.

– Послушай, Молли…

– Бен, у меня есть кое-какие знакомые, и ты сможешь посоветоваться с ними. У нас в больнице…

– Молли…

– Очень хорошие, приятные люди. Заведующий психиатрическим отделением для взрослых особенно…

– Ради Бога, Молли. Не волнуйся. Я еще не рехнулся. Со мной все в порядке. Ты же знаешь, что за последние десятилетия появилось немало исследований, в которых доказывается достаточно аргументированно, если отнестись к этому без предубеждения, что некоторые люди могут улавливать мысли других людей. Вот гляди, – продолжал я. – В феврале 1993 года на ежегодном собрании Американской ассоциации содействия наукам выступал с докладом один психолог из Корнуэлла. Его доклад запротоколирован. Он представил железные статистические выкладки, что экстрасенсорное восприятие существует, что человеческие существа и в самом деле могут читать мысли других людей. Его доклад принят для опубликования самым престижным журналом в области психологии. А председатель ученого совета факультета психологии Гарварда отозвался о его докладе как о «весьма убедительном». – Молли сидела с надутым видом, больше не глядя на меня, но я не обращал внимания на нее и настойчиво продолжал: – До недавних пор я никогда не обращал внимания на эти явления. В мире полно всяких мистификаторов и шарлатанов, а я всегда считал таких людей недалекими, если не сказать хуже. – Теперь я стал запинаться, нести всякую чепуху, отчаянно пытаясь говорить рационально, обоснованно и, по-возможности, убедительно, как обычно говорят адвокаты. – Позволь, я поясню тебе суть. Дело в том, что ЦРУ, КГБ и целый ряд других разведывательных служб в разных странах – думаю, и израильская разведка Моссад в том числе – издавна интересуются тем, как использовать в целях шпионажа тех людей, которые обладают хоть чуть-чуть «психическими» способностями – лучшего слова пока я не подобрал. Ради поисков таких людей даже разработаны широкие программы – это установленный факт, – а когда таких находят, то стремятся привлечь для целей шпионажа. Помню, когда я работал в Центральном разведуправлении, слышал всякие слухи о специальных программах. А теперь и сам я кое-что почитал об этом.

Молли медленно покачивала головой, и я не мог понять от чего: от неверия или от скорби. Она дотронулась до моей коленки и сказала:

– Бен, как ты думаешь, Алекс Траслоу имеет ко всему этому какое-то отношение?

– Выслушай меня. Когда я… – Тут я сбился и задумался. – Гм?

Тогда я поднял руку, прося ее замолчать, и попытался сперва отключиться, а затем стал внимательно прислушиваться. Конечно же, она очень расстроилась, и это отчетливо сказалось на ее мыслях.

«Розенберг, – услышал я четко голос ее мыслей. Я прикусил губу и стал слушать еще внимательнее. – Показать ему эти гребаные штучки Траслоу. Ему трудно будет вернуться обратно после общения со всеми этими шпионами, после того, что с ним произошло. Там пиши пропало. Стэн Розенберг уделит ему внимание сегодня же, если я попрошу его лично для меня…»

Тут я не вытерпел и вмешался:

– Молли, ты же ведь собираешься позвонить Стэну Розенбергу, правда? Ему ведь, не так ли?

Она с печалью во взоре посмотрела на меня:

– Это наш новый заведующий психиатрическим отделением. Я говорила тебе о нем раньше, разве не помнишь?

– Нет, Молли, нет. Никогда не говорила. Ты только думала сейчас о нем. – Она согласно кивнула головой и посмотрела отсутствующим взглядом вдаль. – Молли, ну послушай меня еще хоть секундочку. Вспомни кое о чем, припомни что-то такое, о чем я никак не смогу додуматься.

– Бен, – ответила она с вымученной улыбкой на устах.

– Вспомни… ну припомни хотя бы имя твоей учительницы в начальной школе. Вспомни, Молли.

– О'кей, – терпеливо согласилась она. Затем, закрыв глаза, будто силясь вспомнить что-то, она начала припоминать, и я отчетливо услышал ее думу: «Миссис Носито».

– Ее звали миссис Носито, не так ли?

Молли молча подтвердила, а затем раздраженно спросила:

– Что все это значит, Бен? Ты что, потешаешься надо мной?

– Послушай меня, черт бы все побрал. Со мной что-то сделали в лаборатории Росси. Как-то подправили мои мозги, что-то сотворили с ними. Мои мозги несколько свихнулись, что-то с ними сделалось. Я выскочил из их лаборатории, умея – как бы тебе объяснить? – слышать, читать или как-то еще улавливать мысли других людей. Конечно, не все время и не все мысли. Только те, которые приходят в голову людям в состоянии гнева, страха или возбуждения, – но я так или иначе улавливаю их. Очевидно, кто-то открыл, что очень мощная магнитно-резонансная машина может влиять на мозги и подправлять их, или, по меньшей мере, мозги отдельных людей…

«Пять-пять-пять-ноль-семь-два-ноль. Когда он уйдет в ванную или поднимется наверх, я позвоню Морин. Она решит, что делать…»

– Молли. Послушай. Ты же ведь собираешься позвонить какой-то Морин. Номер телефона 555-07-20. – Она тупо уставилась на меня. – Не могу я объяснить, как это происходит, Молли. Ну не знаю, и все тут. Поверь мне, Молли.

Она по-прежнему не отводила от меня непонимающего взгляда, глаза ее застилали слезы, рот приоткрылся от удивления.

– Как это у тебя получается? – только и смогла прошептать она.

О-о, слава тебе Господи! Слава Богу! Она заговорила здраво.

– Молли! Подумай кое о чем – о том, о чем я, возможно, даже пока не знаю. Ну пожалуйста.

Она подогнула ноги к груди, обняла колени и крепко задумалась. И я услышал ее мысль:

«Троллоп. Никогда не читала его „Башни Барчестра“. Хотелось бы мне почитать в свободное время. В следующий отпуск…»

– Ты думаешь о том, что никогда не читала книгу Троллопа «Башни Барчестра», – очень внятно сказал я.

Молли медленно, но едва слышно вздохнула:

– О-о, нет, нет… О-о, нет, – повторила она, и я просто-напросто обалдел, увидев ее лицо не то чтобы изумленное, но безмерно испуганное: – О-о, Бен, нет, не может быть, пожалуйста, не надо!

* * *

Она подергала себя туда-сюда за подбородок, как бы непроизвольно, в глубоком раздумье. Потом встала с постели и зашагала взад-вперед.

– Ну а ты согласен показаться кому-нибудь из моей больницы? – спросила она. – К примеру, невропатологу, которому мы могли бы рассказать все, как было?

Я долго думал, как быть, и наконец сказал:

– Нет, не думаю, что стоит.

– Почему же нет?

– Да кто мне поверит?

– Ну если ты расскажешь им все, что сказал мне, а еще лучше продемонстрируешь свои способности, то как же они не поверят тебе?

– Да, ты права. Ну и что из того? Что это нам даст?

Она в отчаянии ударила рукой об руку, а потом, подбоченясь, спросила:

– Как все это случилось? – голос ее звенел на пределе. – Как это могло произойти?

– Молли, – сказал я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на нее, а она в этот момент вертела в руках какую-то морскую раковину, взятую с туалетного столика. – Что случилось, то случилось. Никто не скажет мне того, о чем я сам не знаю.

Молли внимательно посмотрела на меня:

– Ну а что известно Алексу Траслоу, ты знаешь?

– Что? Насчет меня? Может, ничего. Я не дал Росси вообще ничего узнать – ну, по крайней мере, я так думаю…

– А ты говорил с Алексом насчет этого?

– Да нет еще.

– А почему?

– Да… не знаю.

– Позвони ему сейчас же.

– Он в Кемп-Дэвиде. – Молли как-то насмешливо посмотрела на меня. – Он там разговаривает с самим президентом, – пояснил я.

– Выпрашивает диктаторские полномочия? Понимаю, ну а Биллу Стирнсу ты говорил?

– Да нет, не говорил.

– А почему не говорил? – спросила она, подумав.

– Что ты имеешь в виду под словом «почему»?

– Я имею в виду, что ты боишься чего-то?

– Молли, ну не нужно. Дальше…

– Нет, Бен, подумай еще разок.

Она обошла кровать и присела около меня, водя пальцем по раковине.

– Компанию «Траслоу ассошиейтс» наняли, чтобы разыскивать пропавшие денежки; работа, как я понимаю, сверхсекретная, поэтому к тебе подослали какого-то парня из ЦРУ, ну а он под видом проверки на детекторе лжи пропустил тебя через эту чертову штуку – супердетектор лжи, как тебе объяснили. Может, он таковым и является, не знаю. Тогда все о'кей. А может, этот же сверхмощный имиджер еще воздействует – назовем это побочным эффектом – и на человеческие мозги или на какие-то его отдельные участки? И они знают об этом? И таким образом вызывают у людей способность прослушивать волны, излучаемые мозгом других? Я хочу узнать, как ты догадался, что им известно, что с тобой стало или что может с тобой статься?

– Видишь ли, после того, как с нами вчера это случилось – с тобой в больнице, когда на тебя наехал тот парень, и со мной, – как можно думать иначе?

– Послушай, Бен, – сказала она приглушенно, немного подумав.

– Ну?

Она повернулась ко мне и почти вплотную приблизила свое озабоченное лицо к моему лицу.

– А когда мы… занимались любовью вчера. Ну там, на кухне.

Я как-то сразу почувствовал себя виноватым и пришибленным.

– А-а-а, гм-м?

– Ты это… делал, не так ли?

– Делал…

– Читал мои мысли, я же знаю, – в голосе ее послышалось раздражение.

Я натянуто улыбнулся.

– А тебя что волнует…

– Бен, не крути.

– Мне с тобой не надо никаких способностей экстрасенса, – начал я с притворной игривостью.

Молли резко отдернулась от моего лица.

– Читал, читал мои мысли, я же вижу! – теперь она по-настоящему рассвирепела. – Ты же подслушивал мои мысли, наглец, мои фантазии, правда ведь?

Но прежде, чем я открыл рот, чтобы сказать «да», она взорвалась:

– Подонок!

Затем она поднялась с постели, уперла руки в бока и, прямо глядя мне в лицо, выпалила:

– Ну ты, сукин сын! Не смей больше никогда проделывать со мной такие фокусы!

 

18

Полагаю, что реакцию Молли понять вполне можно. Если знаешь, что твои сокровенные мысли стали известны кому-то и их можно подслушивать, то при этом невольно испытываешь какое-то чувство гадливости и стыда.

Да, я и Молли, оба, испытали наивысшее в своей жизни сексуальное блаженство, а теперь, это, должно быть, кажется ей низким, подлым, нечестным. Но почему? Если порассуждать, то мой новый дар позволил мне узнать нечто такое, что в обычных условиях я никак не смог бы узнать, и, таким образом, не смог бы удовлетворить ее затаенное желание.

Верно ведь?

Человеком разумным делает нас одно обстоятельство – наша способность не делиться своими мыслями с другими людьми. Я хочу сказать, что человек сам решает, какие мысли он может открыть другим, а какие сохранить в тайне. И вот я, умник, взял да и перешел запретную грань. Когда час спустя мы с Молли расставались, она поцеловала меня на прощание подчеркнуто холодно и отчужденно. И разве можно обвинять ее в холодности после всей той гадости, что ей довелось узнать про меня?

Думаю, в глубине души у меня таилась надежда, что утром я проснусь и обнаружу, что мне все приснилось в страшном сне, что я опять отправлюсь на свою спокойную и безопасную работу в качестве адвоката по правам интеллектуальной собственности и заверчусь, как водится, по всяким там летучкам и совещаниям.

Может, мои надежды покажутся вам несколько странными, ведь, в конце концов, способность читать мысли других – это неистощимая фантазия или мечта многих и многих из нас. На свете есть даже чокнутые, которые покупают книги или видеокассеты, в которых рассказывается, как стать экстрасенсом. По сути, не открою секрета, если скажу, что каждый из нас хоть раз в жизни испытал жгучее желание обрести такой дар.

Но не надо желать этого дара. Поверьте мне на слово.

* * *

Итак, я пришел к себе в контору и, поболтав о том о сем с Дарлен, прикрыв плотно дверь, позвонил моему брокеру Джону Матера из «Шерсона». Как-то я перевел со своего банковского счета несколько тысяч долларов в эту брокерскую компанию. Эти деньги, да еще кое-какие ценности (главным образом привилегированные акции с высокими дивидендами) составляли вполне приличную сумму, чтобы заключить биржевую сделку. По сути дела, я пустил в оборот и деньги, которые Билл Стирнс ссудил мне, чтобы спасти меня от банкротства, нищеты и разорения.

В конце концов, дело-то выгорало верное.

– Джон, – сказал я после обмена любезностями, – почем идут акции «Бикон траст»?

Джон, грубоватый, открытый мужлан, ответил без раздумий:

– Нипочем. Задарма. Их спускают любому дурню, проявившему к ним интерес. Какого черта тебе понадобилось это дерьмо собачье, Бен?

– Ну а сколько просят за акции?

Слышно было, как Джон протяжно и горестно вздохнул. Затем защелкал компьютерный пульт и наконец он ответил:

– Одиннадцать с половиной просят, за одиннадцать отдают.

– Ну-ка подсчитай, – предложил я. – За тридцать тысяч баксов сколько же я получу акций… что, что?..

– Ты что, тронулся? Не будь идиотом.

– Джон, давай покупай.

– Мне не позволительно давать тебе советы, – ответил Джон, – но почему бы тебе еще разок все не обдумать и не позвонить мне снова, когда очухаешься.

Несмотря на его бешеное сопротивление и протесты, я все же поручил ему приобрести две тысячи восемьсот акций «Бикон траст» по одиннадцать с четвертью максимум. Через десять минут он перезвонил снова и сообщил, что отныне я «гордый владелец» двух тысяч восьмисот акций «Бикон траста», купленных по одиннадцать долларов за штуку, а напоследок все же не удержался и обозвал меня дубиной стоеросовой.

Я улыбнулся сам себе, а затем, собравшись с духом, стал было набирать номер Траслоу, но тут вдруг вспомнил, что он собирался уехать в Кемп-Дэвид, и сразу же запаниковал. Мне было настоятельно необходимо повидать его и выяснить, намеренно ли меня наделили новым даром и знал ли он об этом…

Но как теперь найти его?

Перво-наперво я позвонил в «Траслоу ассошиейтс», а там его секретарша ответила, что он уехал в город и связаться с ним никак нельзя. Да, сказала она, я знаю, кто вы такой, знаю, что вы его близкий друг, но понятия не имею, как поймать его.

Тогда я позвонил ему домой на Луизбург-сквэр. Женский голос ответил (по-видимому, экономка), что мистера Траслоу в городе нет, он в Вашингтоне, я полагаю, а миссис Траслоу находится в Нью-Гэмпшире. Она дала мне телефон, и я наконец-то связался с Маргарет Траслоу. Первым делом я поздравил ее с назначением Алекса, а затем сказал, что мне позарез нужно как-то связаться с ним незамедлительно.

Секунду-другую она колебалась, а потом спросила:

– Бен, а подождать не можете?

– Очень срочное дело, – ответил я.

– А его секретарша? Может, она как-нибудь поможет вам?

– Мне нужно поговорить только с Алексом, – настаивал я. – И немедленно.

– Бен, вы же знаете, что он в Мэриленде, в Кемп-Дэвиде, – мягко увещевала она меня. – Ну не знаю я, как связаться с ним, к тому же чувствую, что беспокоить его сейчас не стоит.

– Но можно же все-таки как-то связаться с ним. К тому же, думаю, он не будет против, чтобы я побеспокоил его. Если он сейчас с президентом или еще где-то, ну что же – прекрасно. Но если не…

Наконец, с некоторым раздражением, она все же согласилась позвонить в Белый дом тому чиновнику, который передавал приглашение Алексу, и спросить, нельзя ли связаться с мужем. Она согласилась также передать мою просьбу, что если Траслоу будет все же звонить мне, то только с помощью скремблера.

* * *

На регулярных летучках адвокатов нашей фирмы царила такая же скука, что и на совещаниях всех других компаний, за исключением разве телевизионных развлекательных передач «Закон в Лос-Анджелесе». Мы заседали регулярно, раз в неделю, по пятницам. Заседать начинали в десять утра и обсуждали те вопросы, которые приходили в голову Биллу Стирнсу.

Вот и на этот раз, попивая кофеек с весьма недурными слойками из соседней булочной, мы рассматривали целый ряд вопросов, предложенных Биллом. Тут был и самый скучный пункт – сколько новых компаньонов следует принять на работу в следующем году (решили, что шесть), и довольно сенсационный – стоит ли нам брать на себя защиту интересов одного известного главаря преступной шайки с бостонского дна – нет, не так – якобы главаря, который, как оказалось, являлся братом одного из самых влиятельных в стране политических деятелей и которого государственная лотерейная комиссия обвиняла в каких-то махинациях (решили, что не стоит).

Я сидел и слушал, но мысли мои витали в облаках. Даже если бы на летучке обсуждался вопрос, непосредственно касавшийся меня, скажем, какая-нибудь гигантская продовольственная корпорация предъявляла бы иск другой такой же огромной компании, что та, дескать, стянула у нее рецепт приготовления какого-то вонючего жира, а мне поручили бы вести это дело, то все равно я не смог бы уследить за ходом развернувшейся дискуссии.

Чувствовал я себя явно не в своей тарелке, довольно неловко и шатко, будто меня внезапно раздели догола в самый неподходящий момент. А тут еще Билл Стирнс, восседавший на председательском месте за длинным, похожим на гроб столом, бросал на меня подозрительно долгие взгляды. Может, у меня началась мания преследования? А может, он и в самом деле все знает?

Нет, быть того не может: откуда ему знать?

Тогда я попытался настроиться на ход мыслей своих коллег, пока они сидели, зевая или рисуя чертиков на бумаге, или выступали со своими соображениями, но на этот раз у меня ничего не получалось. Возбужденных, раздраженных, злых коллег оказалось так много, что их мысли слились у меня в ушах в один непрестанный гул, в нескончаемую какофонию, в которой я не мог выделить чью-то отдельную мысль. Да, я мог различить кое-какие оттенки – например, разный тембр, отличающий мысль от обычного голоса. Но эти оттенки трудно было уловить, а временами они вообще сливались в один гул, и я просто-напросто терялся и напрасно ломал себе голову.

И все-таки удержаться от попыток услышать чью-нибудь мысль я не мог. Так, на короткое время мне удалось услышать мысли Тодда Ричлина, нашего финансового ловкача, который говорил что-то об активах, пассивах и поступлениях, а сам в это время исступленно и раздраженно думал: «Вот Стирнс удивленно поднял брови, к чему бы это? А Кинней все порывается вскочить и сбить меня с толку, осел эдакий».

Тут началась словесная перепалка между Торном и Квигли, выскочившими с предложениями нанять приходящего преподавателя, чтобы тот научил наших безграмотных сотрудников правильно писать и говорить, ну и, естественно, появились мысли на этот счет. В результате возник кошмарный гомон, отчего я окончательно почти лишился рассудка.

И все это время, когда бы я ни глянул на председательское место за столом, Билл Стирнс не сводил с меня глаз.

Наконец, ход совещания резко ускорился, а это верный признак того, что до конца осталось не более получаса. Ричлин и Кинней совсем зациклились в гладиаторской схватке по поводу тяжбы крупной бостонской фирмы в сфере развлечений, дело которой вел Кинней, а я все еще пытался вытряхнуть из головы непрерывное бормотание голосов и тут вдруг услышал, что Стирнс объявил перерыв, и увидел, как он быстро поднялся с места и пошел из конференц-зала.

Я вскочил и вприпрыжку побежал за ним, но он быстрым шагом покидал зал.

– Билл, – громко позвал я.

Он обернулся, взглянул на меня холодными глазами и, ничего не сказав, продолжал быстро идти. Мне даже показалось, что он нарочно удирает от меня. Исчез общительный Билли Стирнс, а в его обличье появился другой Билл – строгий, настроенный решительно и вместе с тем какой-то встревоженный. Да он что, тоже все знает?

– Извини, Бен, я сейчас не могу говорить с тобой, – отрубил он каким-то странным, не терпящим возражений голосом, какого я раньше никогда у него не слышал.

* * *

Я вернулся в свой кабинет, посидел там несколько минут, и вдруг раздался телефонный звонок – звонил Александр Траслоу.

– Черт возьми, Бен, у тебя что-то срочное? – послышался его голос, странно и непривычно ровно искаженный скремблером.

– Да, Алекс, очень срочное, – ответил я. – Этот канал не прослушивается?

– Да нет же. Думаю, ты радуешься, что я принес с собой это устройство.

– Надеюсь, мне не пришлось отрывать вас от разговора с президентом или еще от чего-то важного.

– Да конечно, нет. Он советуется с двумя-тремя своими министрами, как быть с германским кризисом, так что я сижу тут и загораю. Ну что там у тебя?

Я кратко рассказал ему, что со мной произошло в той «научно-исследовательской лаборатории» и осторожненько намекнул насчет своих вновь приобретенных способностей.

Последовало долгое-предолгое молчание, паузе, казалось, конца-края не будет. Может, он подумал, что я совсем умом тронулся? Может, он даже трубку повесил?

Когда же Алекс начал, наконец, говорить, то перешел почти на шепот.

– Проект «Оракул», – выдохнул он.

– Что?

– Боже мой, я слышал всякие сказки, но чтобы наяву…

– Вы что-то знаете?

– Знает все Господь Бог, Бен. Я же знаю только, что этот малый Росси тоже подключен к этому проекту. Я думал… черт возьми… я слышал, что у них кое-что получилось, что сработало с кем-то там. Но, как мне говорили, в конце концов, Стэн Тернер давным-давно прихлопнул этот проект. Выходит, что все-таки не прикрыл его до конца. Мне, вроде бы, говорили, что у Росси не все идет гладко.

– Так вам не докладывали?

– Да кто мне станет докладывать? Мне сообщили лишь, что проводилась обычная проверка. Теперь ты, надеюсь, понимаешь, что я имел в виду, когда упомянул о необходимости пропустить тебя через процедуру проверки. ЦРУ ведь никто не контролирует. Ни черта не знаю, кому можно доверять здесь…

– Алекс, – перебил я. – Я намерен полностью порвать всякие отношения с вашей фирмой.

– Ты что, Бен, твердо настроился? – сразу же запротестовал Траслоу.

– Извините, но ради своей безопасности, безопасности Молли… и вашей… я собираюсь на время залечь на дно. Исчезнуть. Порвать всякие контакты с вами и с любым из ЦРУ.

– Бен, послушай. На мне лежит ответственность… это я ведь в первую очередь вовлек тебя в эту заварушку. Что бы ты там ни решил сделать, твое решение для меня свято. Я просто раздваиваюсь: мне хочется, чтобы ты надавил, и интересно посмотреть, что этим бравым ребятам из ЦРУ нужно от тебя. А в то же время хочется уберечь тебя и спрятать где-нибудь за городом, чтобы ты там отсиделся. Даже не знаю, что тебе и посоветовать.

– Не знаю, что за чертовщина приключилась со мной. До сих пор не могу постичь этого и не знаю даже, смогу ли понять когда-нибудь. Но…

– Не имею я права советовать тебе, что делать. Решай сам. Может, хочешь переговорить с Росси, выпытать у него, чего ему нужно от нас? А вдруг он опасен? А может, просто перестарался? Принимай сам решение, Бен. Вот и все, что я могу тебе посоветовать.

– Ну что же, спасибо и на этом, – ответил я. – Я все хорошенько обдумаю.

– Ну а пока, может, я могу чем-нибудь быть полезен?

– Да ничего не надо, Алекс. Пока нет никого, кто бы мог мне помочь.

Не успел я повесить трубку, как раздался другой звонок.

– Звонит какой-то Чарльз Росси, – доложила по переговорнику Дарлен.

Я поднял трубку и спросил:

– Росси?

– Мистер Эллисон, я звоню, чтобы пригласить вас прийти как можно поскорее и…

– Ну уж нет, – резко ответил я. – С ЦРУ я ни о чем не договаривался. Уславливался я обо всем с Алексом Траслоу, да и с ним все договоренности с этой минуты аннулированы.

– Нет-нет, не кладите трубку, подождите минутку!

Но я уже бросил ее.

 

19

Джон Матера, мой брокер с фондовой биржи, так удивился, что насилу смог выдавить из себя:

– Черт побери, ты слышал?

Мы разговаривали по телефонной линии биржи, где записываются все переговоры, поэтому я ответил тоном, будто знать ничего не знаю:

– Чего слышал?

– Ну этот… «Бикон»… что произошло с ним… его приобрела Саксонская корпорация…

– Какой ужас, – вскричал я, притворяясь взволнованным. – А как это скажется на акциях?

– Скажется? Уже сказалось. Они подскочили на целых тридцать вонючих пунктов. У тебя, Бен… да ты же увеличил втрое свои денежки, а день ведь еще не кончился. Ты уже загреб побольше шестидесяти тысяч, что очень даже недурственно за пару часиков работы.

– Продавай акции, Джон.

– Да на кой черт?..

– Продавай, Джон. И немедля.

По некоторым причинам я отнюдь не радовался привалившему богатству, наоборот, ощутил, как меня охватила волна необъяснимого тупого страха. Все случившееся со мной за прошедшие несколько часов я мог как-то оправдать игрой своего воображения, как некое ужасное заблуждение. Но в данном случае я исхитрился прочитать мысли человека, следовательно, узнал его внутреннюю информацию, и вот – конкретный результат моего подленького действия.

Причем моим новым свойством мог воспользоваться и кто-то другой, внимательно за мной наблюдавший. Я понимал, что серьезно рискую, так как Комиссия по контролю за ценными бумагами не дремлет и вполне сможет усмотреть что-то нечестное в моем быстром обогащении. Но я сильно нуждался в деньгах и поэтому позволил себе воспользоваться своим даром.

Я быстренько дал указания Джону, как поступить с деньгами, на какой счет их перевести, а потом позвонил Эдмунду Муру в Вашингтон.

* * *

В трубке долго раздавались длинные гудки – автоответчика Мур не признавал и всегда считал подобные хитроумные штучки бестактными. Я уж было собирался положить трубку, но тут в ней прорезался чей-то мужской голос.

– Да?

Голос явно не Эда, говорит какой-то молодой мужчина, да еще начальственным тоном.

– Позовите, пожалуйста, Эда Мура, – попросил я.

– А кто говорит?

– Его приятель.

– А как зовут этого приятеля?

– Не ваше дело. Позовите тогда Елену.

Из глубины комнаты доносились рыдания женщины, то усиливающиеся, то затихающие.

– Кто там меня спрашивает? – послышался откуда-то издалека ее ломающийся голос.

– Извините меня, сэр, но она не может подойти к телефону, – объяснил мужчина.

Женщина зарыдала еще сильнее, а потом я разобрал и слова:

– О Господи Боже мой! Деточка моя, детка…

Тут раздались судорожные мучительные всхлипывания.

– Что за чертовщина там происходит? – не сдержавшись, закричал я в трубку.

Человек на том конце провода прикрыл трубку рукой, посоветовался с кем-то, а потом ответил:

– Мистер Мур скончался. Его нашла мертвым супруга всего несколько минут назад. Самоубийство. Извините меня. Это все, что я могу сказать.

* * *

Меня как обухом по голове хватило, я не мог вымолвить ни слова.

Эд Мур… самоубийство? Мой дорогой друг и учитель, такой тщедушный, взбалмошный и вместе с тем столь сердечный старикан. Я был шокирован, потрясен столь основательно, что даже слез у меня не было.

Быть того не может.

Самоубийство? Он упоминал что-то смутно о нависшей над ним угрозе и об опасениях за свою жизнь. Да, конечно же, нет тут никакого самоубийства. Но все же, когда мы с ним говорили, он показался мне каким-то расстроенным, немного сбитым с толку.

Эдмунд Мур мертв.

Нет, это наверняка не самоубийство.

Я позвонил в Массачусетскую больницу и попросил подозвать Молли, ибо верил в ее здравомыслие, полагался на ее советы, в чем, собственно, и нуждался сейчас, как никогда прежде.

* * *

Было от чего перепугаться не на шутку. Молодым разведчикам, только что поступившим на секретную службу, присуще свойство подавлять в себе чувство страха и сводить его на нет, ибо они считают, что тем самым проявляют силу воли и способность управлять собой. Но опытные ветераны хорошо знают, что страх может оказаться их самым надежным и ценным союзником. Поэтому следует всегда прислушиваться к своему врожденному чутью и полагаться на него.

И вот теперь моя интуиция подсказывала, что мой нежданно-негаданно приобретенный дар поставил меня и Молли перед очень серьезной угрозой.

Молли долго искали по всей больнице, наконец, дежурный телефонист прокуренным голосом сказал:

– Извините, сэр, ее телефон не отвечает. Может, мне соединить вас с кем-нибудь из отделения интенсивной терапии?

– Да, пожалуйста.

К телефону подошла какая-то женщина и ответила с испанским акцептом:

– Извините, мистер Эллисон, но она уже ушла.

– Куда же?

– Домой. Минут десять назад.

– Как это?

– Она ушла как-то сразу. Сказала, что ей нужно срочно уйти, что-то связанное с вами. Я была уверена, что вы в курсе дела.

Положив трубку, я кинулся к лифту. Сердце у меня неистово забилось.

* * *

Дождь лил, как из ведра, потоки воды хлестали под напором шквального ветра. Над головой низко нависли свинцовые тучи, перемежаясь с желтоватыми просветами. Мимо пробегали люди в непромокаемых макинтошах и дождевиках, порывы ветра выворачивали у них черные зонтики.

Пока я бежал от такси до парадной двери, успел промокнуть до нитки. Уже смеркалось, но в доме нигде не горел свет. Странно как-то.

Я буквально влетел в переднюю. Почему она пришла домой? Ведь она должна дежурить в больнице всю ночь напролет.

Первое, что мне бросилось в глаза, – выключенная охранная сигнализация. Означает ли это, что она уже дома? Молли ушла утром после меня, а она всегда такая аккуратная, даже, может быть, чересчур, и никогда не забывала включать сигнализацию, хотя в доме не было ничего ценного, на что можно позариться и стащить.

Отпирая дверь из передней в комнаты, я заметил и вторую необычную вещь: кейс Молли, стоящий тут же, – она никогда не расставалась с ним, куда бы ни шла.

Значит, она должна быть дома.

Я включил свет и тихонько поднялся по лестнице к спальне. Свет там тоже не горел, Молли не было. Тогда я быстро поднялся по лестнице к другой комнате, которую она приспособила под свой кабинет, несмотря на царящий в нем из-за ремонта беспорядок.

Никого нет.

Тогда я позвал:

– Молли?

Никакого ответа.

В крови у меня резко подскочило количество адреналина, в голове завертелись всякие мысли.

Если ее здесь нет, тогда, может, она задержалась в пути? А если так, то кто и зачем вызвал ее домой? И почему она даже не позвонила мне?

– Молли? – снова позвал я немного погромче.

Кругом тишина.

Тогда я быстро помчался вниз, по пути включая повсюду свет. Нет ее нигде – ни в гостиной, ни на кухне.

– Молли? – еще раз позвал я, на этот раз в полный голос.

Во всем доме царила гробовая тишина.

И тут зазвенел телефонный звонок, от чего я даже вздрогнул.

Быстро подскочив к телефону и сняв трубку, я крикнул:

– Молли?

Но это оказалась не она. Чей-то незнакомый мужской голос произнес:

– Мистер Эллисон?

Голос с акцентом, но каким?

– Да, я.

– Нам нужно поговорить. Дело срочное.

– Что вы с ней сделали, мать вашу так, – взорвался я. – Что вы…

– Пожалуйста, не кипятитесь, мистер Эллисон. Разговор не телефонный и не у вас дома.

Я глубоко и медленно задышал, стараясь успокоить бешено стучавшее сердце.

– Кто это говорит?

– Встретимся на улице и прямо сейчас. Дело касается безопасности вас обоих. Ну и всех нас.

– Где же, черт бы вас побрал… – начал я было говорить.

– Вам все объяснят, – снова стал успокаивать меня незнакомец. – Мы поговорим…

– Нет! – решительно возразил я. – Я хочу знать немедленно!

– Послушайте, – зашептал в трубку вкрадчивый голос. – В самом конце вашего квартала стоит такси. В нем сидит ваша жена и ждет вас. Вы выйдете из дома, повернете налево и пойдете по…

Но я даже не стал слушать до конца. Швырнув на пол телефонную трубку, я резко повернулся и вихрем помчался к парадной двери дома.

 

20

На улице было темно, пустынно и скользко от воды. Моросил мелкий-мелкий дождь.

И вот в конце квартала, ярдах в ста, показалось стоящее желтое такси. «А почему в конце квартала? Почему именно там?» – задавался я вопросом.

Я припустился бежать и, приблизившись, разглядел на заднем сиденье машины силуэт женской головы. Она не двигалась.

«Молли это или не она? На таком расстоянии сказать с уверенностью нельзя, но ведь она же должна быть там? Зачем она там? – думал я на бегу. – Что случилось?»

Что-то заставило меня инстинктивно замедлить бег, и я молниеносно оглянулся по сторонам.

Что там такое?

Что-то не так. Появилось слишком много прохожих в это позднее время, да еще под дождем. Идут они как-то необычно, слишком медленно. Люди под дождем стараются ускорить шаг…

А может, меня просто обуяла чрезмерная подозрительность?

Да конечно же, прохожие как прохожие, идут своим путем.

И тут на какое-то мгновение, на сотую долю секунды, я перехватил взгляд одного из прохожих – высокого сухопарого мужчины в черном или темно-синем дождевике и в темной вязаной шапочке с козырьком. Он явно следил за мной. Наши глаза встретились на долю секунды.

Лицо у него было неестественно бледным, будто совершенно обесцвеченным. Губы тонкие и бескровные, как и лицо. Под глазами глубокие желтоватые круги. Выбивающиеся из-под шапочки волосы тоже очень светлые и зачесаны назад.

Он моментально отвел взгляд, притворившись, будто посмотрел на меня нечаянно.

Почти альбинос, сказала тогда Молли. Тот самый человек, который «приставал» к ней в больнице, выпытывая, а не говорил ли ей Харрисон Синклер что-нибудь про счета и деньги.

Теперь все предстало в ином свете. Телефонный звонок, силуэт Молли в такси – все это определенно предвещало угрозу, а за время своей службы в ЦРУ я научился чуять опасность, мгновенно оценивать обстановку… и опять я перехватил чей-то взгляд, тусклый блеск чего-то такого – металлического? – в свете уличного фонаря через дорогу.

Затем послышался слабый шуршащий звук, будто от трения материи об материю или об кожу. На фоне обычного уличного шума я явственно различил знакомый звук – так шуршит кобура, когда из нее вытаскивают оружие, может ли быть такое?

Тут же раздался гортанный мужской возглас: «Ложись!» – я мгновенно распластался на тротуаре.

Внезапно уличную тишину расколола пугающая какофония звуков – какое-то адское смешение выстрелов и выкриков… негромкие выстрелы из автоматов, снабженных глушителями, противный визг пуль, отскакивающих рикошетом от капотов впереди стоящих автомашин. Где-то раздался скрежущий звук тормозов и одновременно звон разбивающегося вдребезги лобового стекла. Кое-где начали биться и оконные стекла – наверное, от шальных пуль.

Я привстал на четвереньки, пытаясь определить, откуда стреляют, и так, на четвереньках, быстро пополз в сторону, а мысли в голове скакали галопом. Где стреляют? Догадаться точно нельзя…

С другой стороны улицы? Слева? Да, вроде слева, со стороны… точно, из такси!

Ко мне бежала темная фигура, раздался еще один предостерегающий крик, разобрать, что кричат, нельзя, но я на всякий случай опять распластался на тротуаре, и тут же мгновенно прошлась еще одна автоматная очередь. На этот раз пули просвистели в опасной близости. Что-то больно ужалило меня в щеку и лоб, чиркнуло по челюсти и вонзилось в ляжку. И только я прополз мимо какой-то автомашины, как у нее вдребезги разлетелось переднее стекло.

Я угодил в западню: преследующий меня человек неотступно приближался, а оружия у меня не было. Не помня себя, я нырнул под стоявшую рядом машину, а следом раздалась еще одна очередь из бесшумного автомата, чей-то дикий предсмертный вопль, визг тормозов, и… все смолкло.

Могильная тишина.

Из-под колес автомашины я сразу же разглядел прямо на другой стороне улицы в свете зажженных фар распластанное неподвижное тело человека – лицо его было повернуто в сторону, затылок разможжен в кровавое месиво.

Неужели это тот самый альбинос, которого я заметил секундами раньше?

Нет, сразу видно – не он. Убитый помассивнее и поприземистее.

В полной тишине в ушах у меня все еще стоял хлесткий треск выстрелов и звон разбитого вдребезги стекла. Долго лежал я под машиной, боясь пошевелиться, ибо малейшее движение сразу выдало бы мое убежище.

А потом услышал, как меня кто-то зовет.

– Бен! – голос будто знакомый.

Вот голос приближается – он раздается из открытого окна двигающейся автомашины.

– Бен! С вами все в порядке?

Какое-то мгновение я не мог даже рта раскрыть.

– Черт побери, – услышал я опять тот же голос. – Надеюсь, его не зацепило.

– Здесь я, – наконец-то выдавил я из себя. – Тут я, тут.

 

21

Через несколько минут я, еще не придя в себя от пережитого, ехал на заднем сиденье в пуленепробиваемом белом автомобиле.

Впереди, между мною и водителем, в отдельной кабинке, отгороженной от меня толстым стеклом, сидел Чарльз Росси. В салоне автомобиля были установлены всякие электронные приспособления, столь необходимые пассажиру в пути: встроенный небольшой телевизор, кофемолка-кофеварка, даже факсовый аппарат.

– Я рад, что с вами все в порядке, – раздался металлический голос Росси, усиленный двусторонним электронным переговорным устройством. Разделявшее нас стекло оказалось звуконепроницаемым. – Нам нужно всерьез поговорить.

– Что, черт бы вас побрал, все это значит?

– Мистер Эллисон, – сказал Росси таким тоном, будто все ему уже надоело. – Ваша жизнь в опасности. И это совсем не игрушки.

Странно как-то, но страха я не ощутил. Может, еще не отошел от всего того, что только что произошло? Скажем, от шока из-за внезапного исчезновения Молли? Наоборот, я чувствовал какое-то слабое, отдаленное раздражение, уверенность, что все складывается не так, как должно… И при этом не испытывал, как ни странно, никакого гнева.

– Ну а где же Молли? – тупо поинтересовался я.

– Ей ничто не угрожает. Знайте это, – ответил с натужным вздохом по переговорнику Росси.

– Она у вас? – спросил я.

– Да, – подтвердил будто издалека Росси, – она у нас.

– Что вы с ней сделали?

– Вы ее скоро увидите, – пообещал Росси, – и поймете, что мы сделали это ради ее же безопасности. Уверяю вас.

Говорил он многообещающе, спокойно и рассудительно.

– Вы ее увидите довольно скоро. Мы ее охраняем. Вы сможете пообщаться с ней несколько часов – и все поймете.

– Ну ладно, а кто же хотел убить меня?

– Мы не знаем.

– Вы много чего не знаете, не так ли?

– Был ли это кто-то из наших или еще откуда-то, сказать об этом пока не можем.

Кто-то из наших. Из ЦРУ, что ли? А «еще откуда-то» – это из других спецслужб? В таком случае, что им известно обо мне?

Я потянулся к дверной ручке и попытался открыть дверь, но она оказалась запертой.

– И не пытайтесь, – сказал Росси. – Пожалуйста. Вы представляете слишком большую ценность для нас. Я вовсе не хочу, чтобы вас даже ранили.

Машина ехала и ехала, куда – я не знал, не соображал даже. Только теперь я стал приходить в себя.

– Меня все же зацепило, – сообщил я.

– Гм-м. Вы вроде в порядке, Бен?

– Нет, меня долбануло.

Почувствовав боль в ляжке, я расстегнул ремень и, запустив руку под трусы, вытащил из ноги иглу – маленькую черную стрелку, вокруг которой уже начала воспаляться кожа.

– Что это вы сделали? – спросил я.

– Что сделали? – не понял Росси.

Теперь я узнал, где мы ехали – по шоссе Сторроу-драйв в ряду для езды без ограничения скорости.

Они всадили мне кетамин, подумал я.

Опять послышался в динамике металлический голос Росси:

– Ну-у?

Мне нужно говорить вслух и в то же время держать свои мысли при себе.

Вкололи ли мне раствор бензодиазерина? Нет, должно быть. Похоже, что это раствор кетамин гидрохлорида, или «особый К», как его называют в быту, – сыворотка для обездвиживания животных.

В ЦРУ изредка прибегают к впрыскиванию кетамина нежелательным субъектам. Он создает так называемое «диссоциированное обезболивание», обычно проявляющееся в том, что субъект перестает воспринимать окружающую среду, к примеру, может не чувствовать боли: он как бы отрывается от реальной действительности. Или же при впрыскивании нужной дозы он может сознавать, что ему угрожает опасность, но быть при этом поразительно беспечным, на все соглашаться, хотя и будет понимать, что соглашаться ни в коем случае нельзя.

Если нужно заставить кого-то делать такое, чего он никак в обычном состоянии делать не будет, лучшего наркотика, чем кетамин, не придумать.

Я оглянулся окрест и, заметив, что приближаемся к аэропорту, как-то тупо подумал: что это они собираются делать со мной? По крайней мере, неплохо, что еще соображать мог. Да и вообще, все не так уж плохо. Опять в душе наступило какое-то раздвоение.

Одна моя часть, слабенькая и далекая, тихонько просила распахнуть дверь автомашины, выпрыгнуть и бежать, бежать… А другая – более сильная и близкая – громким голосом настоятельно убеждала, что все, дескать, идет нормально, волноваться незачем. Меня просто испытывают своеобразным путем, а испытание проводит Чарльз Росси – вот и весь сказ.

У меня они выведать ничего не смогут, ничего стоящего. Ну а если бы они намеревались меня прикончить, то уж давно бы кокнули.

Но рассуждать подобным образом об опасности – по меньшей мере глупо. Какая-то параноидальная мнительность, совершенно ненужная.

Все идет нормально, своим чередом.

Мне слышен спокойный голос Росси, находящегося от меня на расстоянии сотен миль:

– Если бы я оказался на вашем месте и со мной произошло то же самое, я испытывал бы те же чувства, что и вы. Вам кажется, что никто ничего не знает, – вы даже сами себе не верите. Временами на вас находит приподнятое настроение, и вы готовы своротить горы, а временами вас охватывает безотчетный страх.

– Я что-то никак не могу усечь, о чем это вы говорите, – ответил я, но как-то равнодушно и неубедительно, скорее машинально, не подумав.

– Всем нам было бы намного проще и лучше, если бы мы сотрудничали, а не конфликтовали.

На это я ничего не ответил. Наступила минутная пауза, а затем Росси сказал:

– Мы в состоянии охранять вас. Оказалось, что есть люди, которым стало известно о вашем участии в эксперименте.

– Эксперименте? – переспросил я. – Вы это что, имеете в виду магнитно-резонансный имиджер? Этот новый детектор лжи?

– Нам известно, что существует один шанс из тысячи, или, лучше сказать, один шанс из сотни, что имиджер оказал на вас желаемое воздействие. У нас есть веские основания считать так. Согласно вашим медицинским показателям, хранящимся в ЦРУ, у вас есть для этого необходимые данные – коэффициент умственного развития и особенно ваша эйдетическая память. Это как раз то, что нужно. Конечно, полной уверенности у нас пока нет, но есть серьезные признаки для оптимизма.

Я сидел, безучастно уставившись на сиденье автомашины, обтянутое дорогой кожей.

– Вы проявляете недостаточную бдительность, и вам это хорошо известно, – продолжал Росси. – Другой бы на вашем месте, с вашей подготовкой разведчика, да еще с вашими знаниями, был бы осмотрительнее.

Теперь все мое естество напряглось и ощутило тревожное состояние. В затылке стало неприятно покалывать. Но мой обленившийся беспечный мозг, похоже, перестал воспринимать реальность и напрочь отключился от природных инстинктов, и мне стало как-то все до лампочки.

А Росси между тем говорил:

– …И совсем не обратили внимания, что ваши домашний и служебный телефоны стали прослушиваться, на законном, между прочим, основании: по подозрению в причастности к афере фонда «Ферст коммонуэлс». А в некоторых комнатах вашего дома были вмонтированы электронные подслушивающие устройства – так что шансов у вас практически не оставалось.

Я лишь медленно покачал головой.

– Нет нужды, конечно же, говорить, что мы записывали каждое ваше слово – а вы проявляли явную беспечность, как при встрече со своим клиентом Мелом Корнстейном, так и, разумеется, во время разговоров со своей супругой. Я вовсе не собираюсь вас осуждать, потому что с вашей стороны нет никаких причин подозревать, будто что-то предпринималось. Поэтому, в конечном счете, не было причин использовать опыт, приобретенный вами на службе в разведуправлении.

Он остановился на секунду-другую, а далее слегка обеспокоенно произнес:

– Вообще-то, все не так уж и плохо. Если бы мы упустили вас из-под столь плотного наблюдения, то не смогли бы выручить в трудную минуту.

Я с трудом подавил зевок, от чего чуть не свернул себе шею.

– Алекс… – начал было я, но Росси не дал мне закончить.

– Извините нас за все это. Вы должны понять, что все делалось ради того, чтобы предохранить вас от самого себя. Когда действие кетамина прекратится, вы поймете, что иного выхода у нас не было. Мы же на вашей стороне, всерьез заинтересованы в том, чтобы с вами ничего не произошло, и просто-напросто нуждаемся в вашем сотрудничестве с нами. Поскольку вы спокойно выслушали меня, то, полагаю, начнете с нами сотрудничать. Если не захотите что-то делать, насильно заставлять вас никто не станет.

– А-а, понимаю – консультировать по правовым проблемам… изредка, – невнятно бормотал я.

– Некоторые очень хорошие люди возлагают на вас большие надежды.

– Росси… – бессвязанно бормотал я, глотая слова; губы и язык отказывались повиноваться. – Мы были… директор проекта… психологический план ЦРУ… проект «Оракул»… вас зовут…

– Вы представляете для нас слишком большую ценность, – подчеркнул Росси. – Поэтому мы не хотим, чтобы с вами что-то случилось.

– Почему вы сидите там… что вы там прячете?

– Я изолирован от вас, – объяснил Росси. – Вы же знаете золотое правило разведки. При ваших возможностях вам опасно знать слишком много, иначе вы будете представлять угрозу для всех нас. Поэтому лучше держать вас в неведении.

Наконец мы подъехали к какому-то неприметному строению в аэропорту Логан.

– Через несколько минут здесь будет военный самолет, на котором мы полетим на военно-воздушную базу Эндрюс. Скоро вам захочется поспать, вам нужно поспать.

– Зачем… – пытался я спросить, но закончить фразу не смог.

Росси долго молчал, а потом опять стал успокаивать:

– Скоро вам все объяснят. Все, все.

 

22

Помнится мне, как что-то говорил Росси там, в автомобиле, а затем вдруг я будто очнулся после тяжелого похмелья внутри какого-то пустого самолета, очень похожего на военный. По-видимому, меня внесли в него на руках, а может, и на носилках.

Летит ли со мной Росси, я не знал, во всяком случае, его нигде не было видно. Рядом сидели какие-то люди в военной форме. Охраняют, что ли, меня? Они что, думают, что я стану удирать и выпрыгивать с высоты десять тысяч футов? Они что, не знают, что я не вооружен?

Во время той уличной перестрелки в меня всадили, видимо, изрядную дозу кетамина, так как я все еще никак не мог очухаться и здраво рассуждать. Но, тем не менее, попробовал.

Итак, мы летим на военно-воздушную базу Эндрюс. Может, меня везут в штаб-квартиру ЦРУ? Не должно быть, смысла в этом нет никакого, Росси же хорошо известно, что я могу читать чужие мысли, поэтому ему, должно быть, меньше всего хочется везти меня в Лэнгли. Похоже, он знает, чего я не могу делать – улавливать исходящие от мозга волны через стекло или с расстояния нескольких футов. Об этом он сам сказал там, в автомобиле, сидя за стеклянной перегородкой.

А действует ли по-прежнему мой новый дар? Пока я не знал. Какова продолжительность его действия? Возможно, он уже исчез столь же внезапно, как и возник?

Я пошевелился на сиденье, ослабил привязные ремни и увидел, как повернули головы и насторожились мои охранники.

А была ли Молли там, в такси? Ведь Росси же говорил, что она у них, жива, здорова. А тогда почему она в такси? Да еще стоящем у тротуара? Наверняка это была приманка: просто нашли какую-то женщину, похожую на Молли, и посадили ее в такси, чтобы заманить меня. Но люди ли Росси сделали это? Или же безымянные, неизвестные «другие»? Тогда кто же эти «другие»?

Тут я с трудом выдавил из себя:

– Эй!

Один из охранников поднялся и подошел ко мне поближе, но, как я заметил, не вплотную.

– Чем могу быть полезен? – любезно осведомился он.

Это был высокий, массивный, коротко подстриженный молодой человек чуть старше двадцати лет.

Я повернулся к нему, посмотрел ему прямо в глаза и сказал:

– Меня подташнивает.

Он поднял брови, наморщил лоб и ответил:

– У меня есть инструкции…

– Меня сейчас вырвет, – заторопился я. – Я просто хочу, чтобы вы знали об этом. Так сделайте что-нибудь, что предусмотрено вашими инструкциями.

Молодой человек беспомощно оглянулся вокруг. Другой охранник фыркнул и, покачав головой, сказал:

– Извините. Может, дать вам стакан воды или еще чего-то в этом роде?

– Воды? Черт побери. Что с этой воды? Тут же должен быть сортир.

Охранник обернулся к коллеге и прошептал ему что-то. Тот ответил каким-то неуверенным жестом, а первый охранник сказал мне:

– Извини, дружище. Могу предложить только тазик.

Я попытался пожать плечами, насколько позволяли привязные ремни, и ответил:

– Давай тащи.

Он прошел куда-то вперед, в кабину, и вскоре принес нечто похожее на алюминиевый ночной горшок и поставил его у моей головы.

Тут я стал кашлять, кряхтеть и тужиться, притворяясь, будто меня тошнит, а охранник держал тазик у моего рта, причем голова его оказалась на расстоянии в полфута от моей, рот его скривился от отвращения.

– Надеюсь, тебе за это платят очень даже неплохо, – вымолвил я через силу.

Он ничего не ответил.

Тут я постарался изо всех сил напрячь свои затуманенные кетамином мозги.

«…не повредить бы ему», – расслышал я голос его мыслей.

Я улыбнулся, узнав, о чем он думает, и закашлялся снова.

«…ради чего…»

А спустя несколько секунд послышалась и целая фраза:

«…Чтобы он ни сделал, это пусть „фирма“ избирается… ничего нам не объяснили… наверное, разоблаченный шпион… вроде на него не похож… скорее похож на хренового адвокатишку».

– Я вижу, приятель, что тебя не так уж и выворачивает-то, – заметил охранник, убирая тазик.

– Полегче что-то стало, – оправдывался я. – Но ты его далеко не убирай.

Таким образом я узнал, во-первых, что мой дар сохранился, а во-вторых, что из этих парней мне ничего не удастся вытянуть: их нарочно оставили в неведении, кто я такой и куда меня везут.

Прошло немного времени, и я опять провалился в глубокий сон.

* * *

Проснувшись, я вдруг увидел, что сижу уже не в самолете, а в автомашине – лимузине «крайслер», выпускаемом по заказу правительства. Все косточки и суставы у меня ныли и болели. Машину вел шофер – мужчина лет сорока, с седоватыми волосами, одетый в темно-синюю штормовку.

Мы ехали по сельской местности штата Виргиния, где-то в стороне от Рестона, оставляя позади пятизвездочные гостиницы, аптеки «Оско» и сотни маленьких магазинчиков и лавочек на торговых улицах, пробираясь по извилистым, узким лесным дорогам. Сперва я подумал, что мы добираемся до Лэнгли каким-то окольным путем, но потом заметил, что движемся совсем в противоположную сторону.

Ехали мы в какой-то глухомани – в подобных местах в Вирджинии ЦРУ содержит несколько собственных конспиративных домов для всяких надобностей: встреч с агентами, допросов перебежчиков и других нужд. Иногда под такие явки используются квартиры в больших домах в окрестностях Лэнгли, но все же спецслужбы предпочитают проводить подобные мероприятия на разных ранчо, обставленных дешевой мебелью, взятой напрокат на месяц, с зеркалами в безвкусных аляповатых рамах, с водкой и вермутом в холодильнике.

Спустя несколько минут мы подъехали к узорчатым воротам, установленным в ограде из кованого чугуна высотой футов пятнадцать. И ограда, и ворота выглядели ухоженными и, по-видимому, строго охранялись, может даже, к ним был подведен электрический ток. Но вот ворота автоматически открылись, и мы поехали по темной обсаженной деревьями аллее; проехав несколько сот ярдов, мы очутились на кругу перед старинным особняком, построенном в георгианском стиле начала прошлого века из крупных каменных блоков. В сгустившейся темноте дом показался мне таинственным и зловещим. Свет горел лишь в одном окне на третьем этаже и в нескольких на втором, да на первом освещалась большая гостиная, шторы в которой были не задернуты. Освещался также парадный подъезд. Окинув взглядом этот роскошный особняк, я еще подумал: а во сколько обходится Центральному разведуправлению его содержание и на какой период его арендуют?

– Ну вот, сэр, – сказал водитель. – Мы и приехали.

Он говорил с мягким произношением, присущим многим государственным чиновникам, прибывшим на работу в Вашингтон из близлежащих графств Вирджинии.

– Ладно, – заметил я. – Спасибо, что подвезли.

– Желаю всего хорошего, сэр. – На полном серьезе, не поддержав мою шутку, ответил водитель.

Я вышел из машины и направился по гравиевой дорожке, выложенной плитняком, прямо к парадной двери, которая при моем приближении сама распахнулась настежь.

 

Часть третья

Конспиративный особняк

 

The Wall Street Journal

«Уолл-стрит джорнэл»

Кризис ЦРУ

По имеющимся сведениям, президент наконец-то назначил нового шефа ЦРУ. Удастся ли поставить шпионское ведомство под контроль?

ОТ НАШЕГО КОРРЕСПОНДЕНТА МАЙКЛА ХЭЛПЕРНА

В разгар самых невероятных слухов, циркулирующих в Вашингтоне по поводу широкой незаконной деятельности Центрального разведывательного управления, президент США, по имеющимся сведениям, закончил отбор кандидатов на пост нового директора ЦРУ.

Согласно последним предположениям, он остановил свой выбор на профессиональном разведчике из ЦРУ Александре Траслоу, к кандидатуре которого и конгресс, и разведывательное сообщество относятся в общем и целом благосклонно.

Однако многие наблюдатели высказывают опасения относительно того, что мистер Траслоу, предпринимая попытки обуздать ЦРУ, которое, как здесь считают, вышло из-под контроля правительства, столкнется с определенными трудностями, а некоторые из них ему вообще вряд ли удастся преодолеть.

 

23

Войдя в огромную роскошную гостиную, я ничуть не удивился, увидев человека, сидящего в инвалидной каталке на колесиках. Меня спокойно, будто мы расстались только вчера, приветствовал Джеймс Тоби Томпсон III. Он, конечно, здорово постарел со времени того трагического инцидента в Париже, который положил конец моей карьере в разведуправлении, а что еще ужаснее – унес жизнь прекрасной женщины и парализовал ноги этого замечательного человека.

– Добрый вечер, Бен, – едва слышно произнес Тоби своим низким скрипучим голосом.

Ему уже было под семьдесят, одет он был в строгий темно-синий костюм. На ногах – черные спортивные ботинки, начищенные до зеркального блеска – они редко ступали на землю, а может, и вообще не касались ее. Совершенно седые волосы, несколько длинноватые для мужчины его возраста и особенно для ветерана спецслужбы. Помнится, в Париже, когда мы в последний раз виделись, волосы у него были как смоль черные, с седоватым отливом на висках. Глаза – карие.

Держался он с достоинством и вместе с тем как-то удрученно.

Тоби сидел в своем кресле около огромного камина, сложенного из камней, в котором неестественно ярким пламенем непонятно для чего полыхал огонь. Я сказал «непонятно для чего», потому что громадная гостиная размером пятьдесят на сто футов и с потолком высотой почти двадцать футов почему-то очень сильно охлаждалась кондиционерами – а ведь был май месяц. Мне тут же пришло в голову, что Ричард Никсон любил разводить в камине огонь в охлаждаемом кондиционерами Овальном кабинете даже в середине лета.

– О-о, Тоби, – радостно поприветствовал я, подходя к нему, чтобы пожать руку. Но он тут же отпрянул от меня подальше футов на тридцать на своей каталке и больше не приближался.

В одном из кресел возле камина восседал Чарльз Росси. Неподалеку, на обшитой дамасской тканью софе, сидели два молодых человека в дешевых костюмчиках, которые любили носить охранники ЦРУ. С уверенностью можно было утверждать, что они имели при себе оружие.

– Спасибо, что приехал, – произнес Тоби.

– Ну, это спасибо не мне, – ответил я, стараясь скрыть разочарование холодным приемом. – Это надо благодарить мистера Росси и его мальчиков. Или хищников из Центрального управления.

– Ну прости, – усмехнулся Тоби. – Зная тебя и твой темперамент, я не мог придумать иного способа заполучить тебя сюда.

– Вы же ясно дали понять, – перебил его Росси, – что не желаете с нами сотрудничать.

– Ну что же, сработано неплохо, – согласился я. – Этот наркотик действительно подавляет волю. Вы и впредь собираетесь держать меня под капельницей с этим наркотиком, чтобы сделать послушным?

– Думаю, когда ты выслушаешь нас до конца, то будешь более покладист. Ну а ежели решишь не сотрудничать, то тут мы уж ничего поделать не сможем. Дверь в клетке – плохой помощник охотнику в поле.

– Ну тогда валяй, начинай, – предложил я.

Стул с прямой спинкой, на котором я сидел, похоже, был поставлен так, чтобы я мог видеть одновременно Росси и Томпсона и говорить с ними обоими, не поворачиваясь. Но в то же время, как я заметил, он находился от них на значительном расстоянии.

– На этот раз управление подыскало вам довольно надежный конспиративный особняк в глуши, – заметил я.

– Да, он и в самом деле принадлежит одному отставнику из ЦРУ, – улыбнувшись, ответил Тоби. – Ну а как ты поживал все это время?

– У меня все в порядке, Тоби. И ты выглядишь неплохо.

– Настолько, насколько от меня ждут.

– Ты уж извини, но не было у меня случая встретиться и потолковать, – сказал я.

Он пожал плечами и снова улыбнулся, будто я ляпнул какую-то глупость.

– Ну, это же порядки, заведенные в разведуправлении, – пояснил он. – Не мои совсем. Я бы тоже хотел повидаться.

Росси молча сидел и слушал, как мы обмениваемся любезностями. А я между тем продолжал:

– Не могу выразить тебе, как я сожалею…

– Бен, – перебил меня Тоби. – Пожалуйста, не надо об этом. Я никогда тебя не винил. Случилось то, что случилось. Со мной произошла, конечно же, жуткая история, но то, что случилось с тобой, с Лаурой…

На минуту-другую мы оба замолкли. Я прислушивался к шипению оранжевого пламени газа, лизавшего в камине искусственные полешки из керамики:

– Молли… – начал я.

Тоби взмахом руки попросил меня помолчать.

– Скоро увидишь, – сказал он. – С ней все в порядке. К счастью – спасибо Чарльзу, – как и с тобой.

– Думаю, я имею право попросить, чтобы мне кое-что разъяснили, – настойчиво сказал я.

– Да, имеешь, Бен, – согласился Тоби. – Уверен, ты поймешь, что нашего нынешнего разговора не было. Твой полет в Вашингтон нигде не зафиксирован, а бостонская полиция уже похерила рапорт о случайной перестрелке на Мальборо-стрит. – Я понимающе кивнул. – Извини, что мы отсадили тебя подальше от себя, – пояснил он. – Но ты же понимаешь, что нам нужно принимать меры предосторожности.

– Да ладно, если вы ничего такого подленького не замышляете, – возразил я.

Росси издали улыбнулся и добавил:

– Да, ситуация довольно необычная, такую мы даже не просчитывали. Я уже объяснял, что единственный известный мне путь отделить вас и не дать возможности узнать наши мысли, что совершенно необходимо для данной операции, – это держаться от вас подальше.

– Для данной операции, – повторил я.

Тут я услышал приглушенный скрип – это Тоби повернул свою каталку поудобнее, чтобы смотреть мне прямо в лицо. Повернувшись, он заговорил медленно, с трудом подбирая слова.

– Тебя пригласил сюда Алекс Траслоу для выполнения определенной работы. Я не собирался прибегать к хитроумным приемам, чтобы ты оказался здесь, но Чарльз вынужден был так поступить. Ты не медвежонок и он не медведица, чтобы все время за тобой присматривать и защищать.

Росси лишь улыбнулся.

– Это игра, Бен, стоит свеч, – сказал далее Тоби. – Цель у нас с Алексом одна, только мы применяем разные средства. Нельзя упускать из виду тот факт, что здесь поставлено на карту одно из наиболее значимых и многообещающих открытий в истории человечества. Думаю, что когда ты узнаешь о нас побольше, то пойдешь вместе с нами. Ну а если изберешь другой путь – возражать не будем.

– Ну, давай дальше, – заинтересованно сказал я.

– Чарльз разъяснил тебе, что мы решили привлечь тебя как самого подходящего человека. Все необходимое для дела у тебя имеется: память, интеллект и все такое прочее.

– Так, выходит, вы заранее все знали, что произойдет? – спросил я.

– Нет, не знали, – ответил Росси. – У нас все время шли срывы и неудачи.

– Минутку, подождите минутку. Что же точно вам было известно?

– Да мало что, – спокойно сказал Тоби. – Знаем, что теперь ты приобрел способность улавливать радиоволны на сверхнизких частотах – так называемые СНЧ, которые излучает человеческий мозг. Не возражаешь, если я закурю?

С этими словам Тоби вытащил пачку сигарет «Ротманс» – помнится в Париже он курил только эту марку, – вынул сигарету, а пачку положил на подлокотник кресла.

– Да даже если бы и возражал, – заметил я, – все равно на таком расстоянии дыма я не учую.

Тогда Тоби пожал плечами – дескать, как хочешь, – и зажег сигарету. С наслаждением выпустив из носа густую струю дыма, он продолжал:

– Нам известно, что этот… дар – может, он и заслуживает лучшего названия – ничуть не ослабел с того момента, как ты приобрел его. Нам известно также, что ты можешь воспринимать только те мысли, которые возникают в минуты сильного душевного волнения. Не свои, конечно, мысли, а тех людей, которых ты стараешься «услышать». Это явление укладывается в положение теории доктора Росси, согласно которой интенсивность излучения волн мозга, или СНЧ, пропорциональна интенсивности эмоциональной реакции индивида. А эмоции, как известно, различаются по силе разряда электрических импульсов.

Тоби замолк на секунду-другую, чтобы снова затянуться сигаретой, а потом сказал хрипло, выпуская дым:

– Ты меня слышишь? Я ведь не на стадионе.

Я лишь улыбнулся в ответ.

– Разумеется, Бен, нам гораздо интереснее послушать, что ты сам скажешь о своем опыте, нежели выслушивать свою же болтовню вроде того, что я тут наплел.

– А как вы пришли к мысли применить магниторезонансный имиджер? – спросил я.

– А-а, ну это объяснит мой коллега Чарльз, – пообещал Тоби. – Может, ты знаешь, Бен, а может, и не знаешь, что в последние годы я числюсь заместителем директора оперативного департамента по резерву. – Он имел в виду, что числился в штате центрального аппарата в Лэнгли, но работал большей частью у себя дома. – Я отвечаю за так называемые специальные оперативные мероприятия.

– Ну что ж, тогда прекрасно, – заметил я, ощущая странное чувство легкого головокружения. – Пожалуй, кто-нибудь из твоих парней сможет рассказать, что это за… оперативные мероприятия, как ты вроде назвал их.

Тоби Томпсон сделал последнюю затяжку и загасил окурок сигареты в хрустальной пепельнице, стоявшей на инкрустированном дубом столике рядом с ним. Посмотрев, как медленно тает в воздухе синеватый табачный дымок, он повернулся ко мне и заметил:

– То, о чем мы говорили, – дело чрезвычайно секретное. – Выждав секунду-другую, он закончил: – И оно, как ты представляешь, довольно длительное и сложное.

 

24

– Центральное разведывательное управление, – начал рассказывать Тоби, не глядя на меня, – издавна проявляет живой интерес к… скажем так… необычным приемам разведки и контрразведки. Я, разумеется, не имею в виду всякие там штучки вроде взрывчатых сигар для Фиделя Кастро или еще более изощренного изобретения болгарских спецслужб – зонтика с наконечником, снабженным шприцем со смертельным ядом рисином. Не знаю, многое ли тебе было известно о таких приемах в дни своей работы в Управлении…

– Да нет, совсем немного, – заметил я.

Тоби строго посмотрел на меня, будто выразив недовольство, что его перебили, и сказал далее:

– Наши люди, разумеется, следили за тобой, когда ты читал литературу в Бостонской публичной библиотеке, стало быть – тебе должно быть известно кое-что из открытой печати. Ну а действительность – она, мой друг, намного интереснее.

Заруби себе на носу: причина, по которой большинство правительств засекречивает свои мероприятия, заключается в том, что они боятся стать посмешищем. Все тут просто, как яйцо. Ну а в обществе вроде нашего, в стране, похожей на Соединенные Штаты, чванливой, известной своим тупоумным прагматизмом… Ну что ж, думаю, основатели ЦРУ хорошо сознавали, что самая большая угроза их существованию будет исходить не от произвола и правового нигилизма общества, а от его насмешек и подковырок.

Я с понимающим видом ухмыльнулся и согласно кивнул головой. До той трагедии в Париже мы с Тоби крепко дружили, и мне всегда нравился его скупой здравый юмор.

– Ну так вот, Бен, – продолжал он, – только горстка самых высших руководителей ЦРУ всегда была в курсе, чем занимается Управление в данной сфере. Я хотел бы заверить тебя, что в этом плане у нас все чисто. – Он посмотрел мне прямо в глаза и чуть-чуть откинул голову назад: – Опыты по парапсихологии, как тебе, без сомнения, известно, начались примерно в 20-х годах в Гарварде и в университете Дьюка – там ставились серьезные эксперименты под руководством крупных ученых, но, разумеется, широкая научная общественность всерьез их никогда не воспринимала. – Он криво ухмыльнулся и добавил: – Такова, между прочим, особенность всех научных переворотов. Ведь земля же плоская – а как же может быть иначе?

Первую работу, потрясшую устоявшиеся представления в этой области, выполнил некий Джозеф Бэнкс Райн из университета Дьюка в конце 20-х – начале 30-х годов. Ты, наверное, видел карты Зенера?

– Гм-м? – неуверенно промямлил я.

– Ну, ты же знаешь, это известные карты для определения восприятия экстрасенсов, на которых представлены пять символов: квадрат, прямоугольники, круги, волнистые и прямые линии. Так или иначе Райн и его последователи узнали, что некоторые люди обладают особым даром – как оказалось, их очень мало и способности у них проявляются в разной степени. У подавляющего большинства людей таких задатков, разумеется, нет. Или, как утверждают некоторые ученые, у большинства есть потенциальные зачатки свойств, которые можно развить и на практике проявить как дар экстрасенса, но наше сознание не дает им развиваться.

Так или иначе, с конца 20-х годов в целом ряде лабораторий ведутся исследования различных форм парапсихологических явлений. Тебе известен, к примеру, исследовательский фонд доктора Райна по изучению природы человека, есть также лаборатория Уильяма С. Менниджера по изучению проблем сна при Меймонидесском медицинском центре в Бруклине, где выполнены интересные работы в области телепатии во сне. Несколько подобных лабораторий были созданы Национальным институтом здоровья мозга, где велись исследования и для Центрального разведывательного управления.

– Но ведь ЦРУ начало функционировать не раньше… какого же года?.. а-а, 49-го, – заметил я.

– Да, мы с этим несколько запоздали. По архивным данным нашего управления, мы начали проявлять серьезный интерес к практическому применению результатов этих исследований не ранее начала 1952 года. Занимались главным образом выявлением лиц с соответствующими психическими задатками. Но тогдашнее руководство ЦРУ, похоже, больше заботилось о том, чтобы засекретить проводившиеся исследования…

– Из боязни, что их подымут на смех, – перебил я Тоби. – Но как, черт побери, ЦРУ ладило с этими психами? Я хочу спросить, имело ли оно дело с живыми людьми или же интересовалось только экспериментами и теоретическими выкладками? А если были живые люди, то они наверняка знали, что ими интересуются сотрудники спецслужб.

Тоби лишь медленно и как-то криво ухмыльнулся.

– Да, так и было, – пояснил он. – Возникали всяческие трудности – я читал об этом. Сотрудники выкручивались как могли, применяли двойную слепую систему безопасности, используя сразу двух посредников. Но, как я говорил, приступили мы к этим работам с запозданием, когда нас стали подгонять Советы.

Тут откашлялся Росси и уточнил:

– Таких экспериментов потребовала «холодная война».

– Да, это так, – согласился Тоби. – Еще в 50-х – 60-х годах ЦРУ начало получать надежные перепроверенные донесения о предпринимаемых Советами исследованиях в области парапсихологии в военных целях. Кажется, примерно в тот период высшие руководители ЦРУ и приняли решение начать в системе разведуправления работы по практическому применению способностей экстрасенсов для целей разведки. Но подумай только, какое это ненадежное и коварное занятие! Ведь на каждое лицо, обладающее хотя бы зачатками такого дара, приходятся сотни прохвостов, мистификаторов и помешанных старых дур с их «волшебными» кристаллами. В любом случае, ты, наверное, помнишь всякие слухи о полете «Аполлона-14» на Луну в 1971 году, когда астронавт Эдгар Митчелл впервые провел в космосе парапсихологический эксперимент, который, между прочим, не получился. В ту пору – в первые годы таких широких исследований – мы вместе с медицинскими лабораториями военных и Национальным управлением по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА) ежегодно тратили на изучение явлений парапсихологии почти миллион долларов. Сумма, разумеется, смехотворная, но мы все же духом не падали.

Ну а потом, в начале 70-х годов, от военной разведки Министерства обороны пошли скопом засекреченные донесения, в которых сообщалось, что вскоре мы столкнемся с угрозой советских исследований, которые дадут КГБ, ГРУ и Советской Армии возможность проделывать всякие хитроумные операции по определению расположений войск, кораблей и прочих военных объектов и установок. Кое-кто из высшего руководства ЦРУ всерьез воспринял эти сведения. Не думаю, что разглашу тайну, если скажу, что даже Ричард Никсон проявлял к этому делу живейший интерес.

В середине 70-х годов наша разведка подтвердила, что у Советов имеются несколько секретных институтов по парапсихологии для военных целей. Ведущий находился в Новосибирске. Ну а потом, в 1977 году, органами КГБ в Москве был арестован репортер из газеты «Лос-Анджелес таймс», который якобы пытался заполучить сверхсекретные документы из одного такого института. Этот факт, разумеется, подстегнул ЦРУ, поскольку отныне и та и другая стороны узнали, что противнику известно, чем каждая из них занимается…

Но до поры до времени в ЦРУ программа по парапсихологии оставалась столь глубоко засекреченной, что о ней не упоминалось ни в одном документе. Она проходила под названием «Информация о новейших биологических передаточных системах». Через несколько лет после моего… несчастного случая… меня пригласили возглавить работы над одним проектом, поставив цель – ускорить их… или прекратить за ненадобностью. «Сваргань что-нибудь – конфетку или дерьмо, а там посмотрим, что выйдет», – получил я наказ.

Я понимающе кивнул головой и заметил:

– И ты решил, что вышло дерьмо?

– Да, что-то в этом роде. Разумеется, я был настроен очень скептически, как и любой другой, окажись он на моем месте. Я довольно неприязненно относился ко всем этим затеям, полагая, что мне поручили работенку из разряда «придумай сам, чего делать», лишь бы занять меня чем-нибудь, ну а что еще они могли предложить вышедшему в тираж оперативному работнику, да к тому же ставшему безногим калекой? Но вот, – тут он показал рукой на сидящего рядом Росси, – в один прекрасный день я повстречал доктора Чарльза Росси и от него узнал нечто такое, что, как я понял, может перевернуть весь мир.

* * *

– Может, тебе предложить что-нибудь, – спросил Тоби, поняв, что возбудил мое любопытство. – Ты же любишь виски, не так ли?

– А почему бы и не выпить? – поддержал я. – День тянулся так нудно.

– Да, разумеется, шлепнем. Действие кетамина вроде уже прошло, так что выпить не грех. Что-нибудь покрепче? Шотландского? Хотя нет, Чарльз, помнится, предпочитает водочку, что, разве не так?

– Да, водочку со льдом, – подтвердил Росси. – Да еще, с вашего позволения, сверху посыплем перчиком.

Встал один из охранников – я заметил, что под мышкой у него обозначилась кобура, – и неторопливо вышел. Через несколько минут, которые мы по понятным причинам просидели молча, он вернулся, держа поднос с выпивкой. Он явно не готовился к профессии бармена, но тем не менее умудрился налить рюмки до краев, не пролив ни капли спиртного.

– Ну вот скажи мне, пожалуйста, – спросил я. – Почему я не могу уловить ваши мысли?

– На таком расстоянии… – начал было объяснять Росси.

– Нет. Я не смог уловить мысли даже вашего охранника, когда он подошел ко мне с подносом. Тут речь не идет о расстоянии. Почему же так получилось?

Секунду-другую Тоби смотрел на меня в раздумье. От сильного света глаза его, казалось, ушли вглубь.

– Из-за глушения, – сказал он наконец.

– Не понимаю что-то.

– СНЧ. Колебания сверхнизкой частоты. – Он обвел рукой вокруг залы. – Из динамиков, установленных в разных местах гостиной, излучаются радиочастоты неслышного белого шума, передаваемые на той же частоте, что и излучения мозга человека. Вот поэтому-то ты и не можешь ничего подслушать.

– Так это значит, что вы можете сесть ко мне поближе?

Тоби только лукаво улыбнулся в ответ:

– Мы не хотим испытывать судьбу.

Я понимающе кивнул и, решив больше не спрашивать об этом, сказал:

– А я-то думал, что все эти работы ЦРУ с экстрасенсами свернул еще Стэн Тернер в 1977 году, когда он был директором ЦРУ.

– Официально да, – согласился Росси. – Ну а по сути своей их успешно упрятали от чужих глаз чиновники, так что даже люди, служившие в Управлении, вряд ли знали о том, что работы по-прежнему ведутся.

Тоби продолжил свой рассказ:

– До встречи с Росси мы в основном стремились выявить тех людей, которые обладали даром экстрасенса. Но их так мало, и они редко встречаются. Вскоре встал вопрос: а как практически расшевелить эти способности? И можно ли вообще сделать это искусственным путем? Цель казалась довольно заманчивой, но совершенно недостижимой. Чарльз… но об этом пусть лучше расскажет Чарльз.

Росси уселся поудобнее, глубоко вздохнул и медленно выдохнул.

– В начале 80-х годов, – начал он свой рассказ, – я работал в небольшой компании в Калифорнии, занимаясь разработкой одной штуки, представлявшей определенный интерес для Пентагона. Если популярно объяснить, это был электронный возбудитель паранойи, или «дезинтегратор психических нейронов», как его называли по-научному, подавлявший синоптические связи, существующие между нервными клетками мозга. По сути дела, действие электронного аппарата аналогично широко известному наркотику ЛСД. Поганая штука, конечно же, ну а потом парни из Пентагона переключили нас на напалм, который придумали в компании «Доу кемикл». Так или иначе, Бен, работы наши по психике с места не сдвигались, но вот меня разыскал Тоби, предложил двойное жалованье и сманил из солнечной Южной Калифорнии сюда, в этот суматошный мегаполис. Здесь я продолжил его работы по исследованию результатов действия электромагнитных стимуляторов на человеческий мозг. Мы сразу же увлеклись идеей управления разумом. Я сосредоточился на проблемах СНЧ, радиоволн сверхнизкой частоты, как сказал Тоби. Как вы знаете, мозг излучает электрические сигналы. Вот Тоби и задался целью выяснить, нельзя ли искусственно создать сильные сигналы той же самой частоты, что излучает мозг, и направить их обратно на мозг, чтобы стимулировать в нем сумбур и неразбериху, вызвать помехи, может, даже остановку его работы.

– Прелестно, – подковырнул я.

Но Росси не обратил внимания на колкость и продолжал:

– Однако в этом направлении мы ничего существенного не добились, зато изучили и поняли возможности СНЧ. Я разыскал труды доктора Милана Ризла из Пражского университета, в которых он исследовал проблемы гипноза, и открыл, что некоторые люди под влиянием гипноза способны расслабляться и утрачивать привычные представления до такой степени, что им можно внушать команды телепатическим путем. Вот его открытие и заставило меня задуматься.

А затем совершенно случайно в 1983 году в одной из больниц в Нидерландах произошла интересная история. Некий пожилой пациент проходил обычное медицинское обследование на магнитно-резонансном имиджере и, как оказалось, приобрел в результате способность экстрасенса, хоть и в слабом проявлении, но зато документально зафиксированную. Тут же к этому человеку и его врачам зачастили представители спецслужб из Голландии, Франции и Америки, и все они подтвердили тот факт, что этот пациент и в самом деле приобрел способность воспринимать мысли других людей, находясь от них в непосредственной близости. Невропатологи объяснили это явление влиянием сильного магнитного поля МРИ на кору человеческого мозга.

– А эта способность долго действовала? – поинтересовался я.

– Да нет, не очень, – ответил Росси. – В конце концов этот человек сошел с ума. Он стал жаловаться на жуткие головные боли, ужасный шум в ушах и однажды в припадке безумия разбил себе голову о каменную стену и погиб.

Тут Росси опять приложился к рюмке водки, отхлебнув изрядный глоток.

– Интересно, а почему же МРИ не оказывал такого же воздействия на других людей? – спросил я.

– Вот и мне это тоже интересно, – ответил Росси. – Аппаратура МРИ стала широко применяться во всем мире с 1982 года, но то было первое сообщение о столь неожиданном явлении. Проведя тщательное обследование этого голландца, совместная группа нидерландских, французских и американских ученых пришла к выводу, что этот человек обладал определенными задатками, которые и предопределили возникновение у него способности экстрасенса. Во-первых, он отличался необыкновенно блестящим умом: по таблице Стэнфорда-Бинета, коэффициент умственного развития у него превышал 170; а во-вторых, обладал фотографической памятью.

Я с понимающим видом кивнул головой.

– Ну, были у него и другие потенциальные задатки: хорошо развитая память на запоминание устной речи и изрядная тренировка в области математических исчислений. Я тогда летал в Амстердам, и мне удалось встретиться с этим голландцем еще до того, как он сошел с ума.

По возвращении в Лэнгли я попытался воспроизвести этот уникальный эксперимент. Для этого мы пригласили несколько человек обоего пола, которые, по всей видимости, обладали нужными задатками – соответствующим уровнем развития интеллекта, великолепной памятью, необычными математическими способностями и прочими качествами. Ну и, не говоря им ничего о характере эксперимента, мы подвергли их магнитному облучению на самом мощном МРИ, какой только смогли достать. Этот имиджер был изготовлен в Германии на заводах известной компании «Сименс АЭГ». Здесь мы его немного усовершенствовали. И тем не менее успешного результата не добились ни разу, пока не появились вы.

– Почему же так? – поинтересовался я, допив виски и поставив пустой стакан на столик рядом.

– А вот это мы до сих пор не знаем, – резко ответил Росси. – Если бы только знать, но мы не знаем. Не знаем также, почему с вами эксперимент удался. Ну, разумеется, у вас есть все необходимые задатки: высокий интеллект, фотографическая память, которой обладают менее сотой доли процента всего населения. А в шахматы, Бен, вы как, играете?

– Играю, и довольно неплохо.

– Вот это действительно здорово! Да, кроме того, как нам известно, вы щелкаете как орешки, всякие там кроссворды и головоломки. Наверное, вы когда-то занимались и медитацией?

– Ага, – кивнул я – пробовал. Но это было давным-давно.

– Бен, мы очень внимательно изучили все твои показатели, когда ты обучался на «ферме» в Кэмп-Пири, – добавил Тоби. – И твоя кандидатура подошла как нельзя лучше, но, разумеется, мы понятия не имели, выйдет ли из всего этого какой-либо толк.

– Похоже, вы как-то безразлично относились к проявлениям моих способностей, – заметил я, обращаясь сразу ко всем присутствующим.

– Да что вы, совсем наоборот, – запротестовал Росси. – Очень далее интересовались. Более того, проявляли чрезвычайный интерес. С вашего позволения, мы хотели бы начиная с завтрашнего утра проделать с вами ряд опытов. Тесты будут совсем нетрудные.

– Мне кажется, особой необходимости в этом нет, – подчеркнул я. – Буду весьма рад продемонстрировать свои способности прямо сейчас.

Мое предложение смутило собеседников, возникло минутное молчание, а затем Тоби деланно хихикнул:

– Ну зачем же сейчас, можем и подождать.

– Вы, видимо, неплохо осведомлены об этом явлении. Может, скажете, сколь долго оно будет продолжаться?

Росси опять задумался, а потом пояснил:

– Вот этого-то мы тоже не знаем. Надеюсь, что достаточно долго.

– Достаточно долго? – испугался я. – Достаточно долго для чего?

– Бен, – спокойно сказал Тоби. – Как ты понимаешь, мы привезли тебя сюда не просто так. Нам нужно проделать с тобой ряд экспериментов. Ну а потом… нам еще нужна твоя помощь.

– Моя помощь, – повторил я, не особенно пытаясь скрыть свое раздражение. – Ну а что это за помощь, о которой вы толкуете?

В огромной, похожей на пещеру гостиной опять воцарилось долгое молчание, а потом Тоби констатировал:

– Думаю, ты назовешь это дело шпионским занятием.

Теперь я сидел, не шевелясь и раздумывая, минут пять, а собеседники молча разглядывали меня.

– Извините меня, джентльмены, – наконец заявил я, поднимаясь, и, медленно повернувшись к двери, направился к ней. Тут же встали двое охранников, один подошел к двери, преградив путь, а другой занял позицию у меня за спиной.

– Бен! – громко позвал Тоби.

– Ну что вы, Бен, – почти одновременно с Тоби сказал Росси.

– Бен, сядь, пожалуйста, – услышал я спокойный голос Тоби. – Теперь, боюсь, у тебя особого выбора нет.

 

25

За время своей службы в Центральном разведуправлении я много чему научился, в том числе узнал, когда нужно лезть на рожон, а когда и заткнуться. Я не знал, сколько охранников меня сторожат, имея в виду не только рядом сидящих двух, но и других, находящихся в доме, но твердо знал, что и они должны быть. Мысленно я прикинул свои шансы на побег, их было мизерное количество – один на десять тысяч, скорее даже на сотню тысяч.

– Ты ставишь нас в трудное положение, – упрекнул меня сзади Тоби.

Я медленно повернулся к нему:

– Слишком многого хотите от птички в клетке.

Он посмотрел на меня с каким-то беспокойством и стал объяснять:

– Мы… я не хочу прибегать к принуждению. Мы призываем к твоему разуму, чувству долга, к твоей исключительной порядочности, наконец; отсутствием этих качеств ты отнюдь не страдаешь.

– Ну и к моему желанию снова увидеться с женой, – подковырнул я.

– Да, и к этому тоже, – согласился он. В возбуждении он сильно сжимал и разжимал кулаки.

– Ну и, разумеется, вы меня уже проинформировали предостаточно, – сказал я далее. – Я знаю слишком много, верно ведь? Не так ли принято говорить в спецслужбах? Таким образом, у меня полное право уйти отсюда, но мне, видимо, не дадут дойти даже до ворот.

– Ты ведешь себя просто возмутительно – с раздражением ответил Тоби. – После всего того, что мы рассказали, на кой черт нам нужно причинять тебе какие-то неприятности? Ну разве только во имя науки…

– А для чего ЦРУ заморозило мои денежки в фонде? – с горечью спросил я и почувствовал, как напряглись мускулы в икрах моих ног, постепенно переходя в судороги. В животе замутило, на лбу выступила испарина. – Ну, это гребаное дело с «Ферст коммонуэлс»?

– Послушай, Бен, – сказал Тоби после долгого молчания. – Мы хотели бы уладить все дела к обоюдной выгоде, взывая к твоему рассудку. Думаю, что раз уж ты выслушал нас, то мы придем к согласию.

– Ладно, – решил я наконец. – Этого мне больше всего и хочется. Ну, начинайте, а я послушаю.

– Уже поздно, Бен, – заметил Тоби. – Ты устал. Да и я устал тоже, а меня легко утомить. Утром, перед тем как отправиться в Лэнгли для тестов, мы возобновим разговор. Чарльз, как ты считаешь?

Росси что-то невнятно пробурчал насчет согласия, быстро, но пронзительно глянул на меня и вышел из залы.

– Ну вот, Бен, – сказал Тоби, когда мы остались одни. – Надеюсь, здешняя обслуга приготовила тебе все необходимое для спокойного сна: сменила постельное белье, положила туалетные принадлежности, ну и все такое прочее. – Он мягко улыбнулся. – Даже зубную щетку.

– Нет, Тоби, так не пойдет. Ты все же забыл одну деталь. Я ведь сказал, что хочу повидаться с Молли.

– Бен, пока я еще не могу тебе устроить встречу с ней, – ответил Тоби. – Это просто физически невозможно.

– Ну, в таком случае, боюсь, мы не придем ни к какому соглашению.

– Да нет ее тут поблизости.

– Тогда я хотел бы переговорить с ней по телефону. Прямо сейчас, не откладывая.

Тоби долго присматривался ко мне и потом подал рукой знак охранникам. Один из них вышел, принес черный кнопочный телефон и, воткнув штепсель со шнуром в телефонную розетку, поставил аппарат на столик рядом со мной.

Затем охранник взял в руку телефонный справочник и долго набирал номер. Я подсчитал: он нажал одиннадцать раз пальцем – значит, междугородний телефон, три нажатия – местный телефон. Затем еще два. Охранник с нетерпением прислушивался к звукам в трубке и наконец сказал: «Девяносто три». Послушав еще немного, он протянул трубку мне.

Еще не сказав ни слова, я сразу же услышал голос Молли, высокий и какой-то жалобный.

– Бен? Боже мой, это ты?

– Это я, Молли, – заговорил я как можно бодрее.

– Ой, Боже мой, с тобой все в порядке?

– Я… у меня все в порядке, Молли. А как ты там?..

– Тоже в порядке. Все о'кей. Где они тебя прячут?

– В безопасном доме где-то в Вирджинии, – сообщил я и посмотрел на Тоби. Он согласно кивнул, как бы разрешая спросить.

– Ну а тебя где черти носят?

– Не знаю, Бен. Кажется, в какой-то… гостинице, а может, в меблированных комнатах. В окрестностях Бостона, неподалеку от него.

Тут я почувствовал, как на меня опять накатывается волна гнева. Обращаясь к Джеймсу, я спросил:

– Где она?

– В охраняемом месте в пригороде Бостона, – ответил тот, подумав немного.

– Бен! – заторопилась Молли. – Скажи мне только, эти люди…

– Да все в порядке, Мол. Насколько я знаю. Завтра узнаю побольше.

– Это все связано, – перешла она на шепот, – связано с этим?.. Ну, ты понимаешь…

– Да.

– Ну пожалуйста, Бен. Какая бы там чертовщина ни произошла, причем здесь я-то? Они не должны этого делать! Разве законно? Могут они…

– Бен, – предостерег Тоби. – Боюсь, мы должны прервать теперь ваш разговор.

– Я люблю тебя, Мол, – сказал я, решив закончить разговор. – Не беспокойся ни о чем.

– Не беспокоиться ни о чем? – недоверчиво переспросила она.

– Вскоре все войдет в норму, – заверил я, хотя и сам не верил в свои слова.

– Я люблю тебя, Бен.

– Знаю, – ответил я и услышал в трубке гудки отбоя.

Положив трубку, я сказал Тоби:

– У вас не было причин пугать Молли.

– Да для ее же безопасности, Бен.

– Понимаю. Такой же безопасности, как и в моем случае.

– Верно, Бен, – подтвердил он, не обращая внимания на мой сарказм.

– Максимум охраны, – продолжал я. – Я в такой же безопасности, как и заключенные в тюрьме.

– Ну ладно тебе, Бен. Завтра, когда мы обо всем поговорим, ты сможешь уйти на все четыре стороны.

– А сейчас? Ежели я сейчас уйду?

– Завтра, – твердо сказал он. – Завтра, и после того, как выслушаешь нас. Если после разговора захочешь уйти, обещаю, что не стану тебя задерживать.

Он включил электромотор на своей инвалидной коляске и поехал по персидскому ковру в дальний конец гостиной, к двери.

– Спокойной ночи, Бен. Они проводят тебя до спальни.

И тут мне в голову пришла одна мысль. Занятый ее обдумыванием, я пошел к главной лестнице в сопровождении двух охранников.

 

26

Меня проводили в просторную комнату, обставленную элегантной мебелью в стиле вермонтской сельской гостиницы. У одной из стен стояла пышная, поистине королевских размеров кровать, покрытая белым покрывалом. После длинного, выматывающего силы дня она особенно располагала к отдыху, но спать не хотелось. В спальне стояли также кресло из темного ореха и набор небольших столиков. Бегло осмотрев их, я обнаружил, что они привинчены к полу и с места их не сдвинуть. К комнате примыкала большая изысканно отделанная ванная: пол выложен зеленой итальянской плиткой, стены отделаны черно-белыми фаянсовыми изразцами, краны и ручки довоенные, еще 30-х годов.

Пол в спальне, который ужасно скрипел под ногами, полностью, от стены до стены, был покрыт светлым ковром. На стенах там и сям развешены со вкусом подобранные картины: пейзажи, написанные маслом неизвестными художниками. Они тоже, как и столы, намертво прикреплены к стенам, будто кто-то ожидал, что сюда может ворваться дикий зверь и все расшвырять к чертовой матери.

На окнах с толстыми свинцовыми стеклами висели до самого пола и во всю ширину тяжелые темно-бордовые с золотом портьеры. Я заметил, что окна защищены тонкой, почти невидимой металлической сеткой, которая, вне всякого сомнения, не только не позволяет разбить стекло, но и подключена к электронной сигнализации.

Я был, по сути дела, узником.

Эта комната, понял я, предназначалась для содержания шпионов-перебежчиков и прочих агентов, с которыми особо церемониться не надо. Совершенно очевидно, что и меня причислили к этой категории.

По всему выходило, что со мной поступали, как с заложником, несмотря на внешне любезное обращение со стороны Тоби. Они поймали меня и держали здесь, как какого-то экзотического подопытного придурка, которого еще надо пропустить через всякие тесты и проверки, а уж потом определить, на что он годен.

Вместе с тем во всех мерах чувствовалась импровизация. Обычно, когда планируется какая-либо операция, принято предварительно рассматривать ее под разными углами зрения, просчитывать каждую мелочь, иногда даже принимать во внимание и нелепые ситуации. Зачастую все запланированное заранее идет наперекосяк, или, как написано на наклейках, прилепленных к задним бамперам некоторых автомашин: «Не тронь – а то дерьма не оберешься». Но я чувствовал, что здесь приготовления проводились на скорую руку, в аварийном порядке, и это вселяло в меня надежду на возможность побега.

Правда, у них в руках оставалась Молли, но если я буду на свободе, то смогу с большим успехом договориться о ее освобождении. Нужно немедленно что-то предпринимать.

Переодеваясь в красную фланелевую пижаму, заботливо приготовленную для меня, так как мой костюм разорвался и был испачкан во время перестрелки на Мальборо-стрит, я уже сознавал, что с Молли все будет в порядке. Вполне возможно, что они и в самом деле захватили ее ради ее же безопасности – ну и, конечно, чтобы разлучить нас и морально давить на меня. Вы ведь знаете: чтобы заставить кого-то пойти на согласие, нужно связать его девушку и положить на железнодорожные рельсы, так ведь? В данном случае, на Молли никакой поезд, конечно, не наедет, а самое худшее, что может произойти, так это то, что она крепко обложит матом своих тюремщиков. Мне известно, как любит ЦРУ применять меры воздействия к своим жертвам.

Ну а что касается меня… что же, это совсем другое дело. Как только я приобрел этот дьявольский дар, над жизнью моей нависла угроза, причем с разных сторон. И вот теперь у меня появился простой выбор: сотрудничество или же…

Или же что?

Почему Тоби не говорит всей правды – зачем им понадобился один-единственный уцелевший тогда в Париже человек для сверхсекретных экспериментов? Не смахивает ли все это на то, чтобы убить курицу, несущую золотые яйца? Или, может быть, приоритет секретности взял верх над всеми другими соображениями?

Возможно, хотя… Возможно, мне лучше взять судьбу в собственные руки. Поскольку уж я обладаю бесспорным преимуществом над всеми остальными людьми, дар будет длиться неизвестно сколь долго и нет никаких признаков, что сила его иссякает… И тут мне пришло на ум, что, поскольку мое заточение организовано второпях, без должной подготовки, я смогу выудить кое-какую нужную информацию из какого-нибудь охранника.

Тоби или кто-то другой, отвечающий за эту операцию, принял все меры предосторожности при отборе охранников, которые абсолютно ничего не знали о моих способностях или о целях операции в целом. Но, само собой разумеется, их обязательно проинструктировали о том, что все известные им детали операции следует держать в строжайшем секрете.

Когда один из охранников – его звали Чет – сопровождал меня в спальню, расположенную на третьем этаже, я постарался идти как можно ближе к нему. По всему было видно, что он получил надлежащие инструкции не вступать со мной в разговоры и вообще держаться подальше от меня.

Но, разумеется, его не проинструктировали не думать, к тому же мышление – это один из видов деятельности человека, которым управлять мы никак не можем.

– Хотел бы я знать, – спросил я его, когда мы поднялись на второй этаж, – сколько здесь таких, как ты?

– Извините, сэр, – ответил Чет, резко мотнув головой. – Но мне запрещено вступать с вами в разговоры.

Тут я повысил голос, притворяясь рассерженным:

– Ну а как же мне знать, черт побери, что я в безопасности? Сколько же таких, как ты, охраняют меня? Можешь ли ты хоть назвать мне цифру?

– Извините, сэр. Пожалуйста, поднимайтесь наверх.

Когда он вводил меня в спальню, мне уже стало известно, что перед входной дверью будут стоять всю ночь двое охранников, а Чет заступит в первую смену, чему он очень рад, и что он страстно желает узнать, кто я такой и чего я такого натворил.

Почти весь первый час я посвятил тому, что тщательно изучал спальню, разыскивая всякие подслушивающие устройства (они обязательно должны были быть, но обнаружить их я не сумел) и тому подобную аппаратуру. Рядом с постелью стояли радиочасы – самый вероятный прибор с такими устройствами. Но и в них ничего не оказалось.

Примерно в полвторого ночи я постучал в дверь, вызывая охранника. Через секунду-другую дверь открылась – появился Чет: «Чего изволите?»

– Извини, что беспокою тебя, – сказал я. – У меня в горле что-то першит, не можешь ли принести мне стаканчик воды с содой.

– Тут где-то должен быть маленький холодильник, – нерешительно ответил он, а сам весь напрягся, покачиваясь из стороны в сторону и держа руки по швам, будто его инструктируют.

– Да ведь все уже ушли, – поощрил я его с глуповатым видом.

– Я вернусь через пару минут, – сказал он раздраженным тоном, повернулся и закрыл за собой дверь. Я подумал, что он позовет кого-нибудь снизу по портативному радиопереговорному устройству, поскольку получил строгое указание ни при каких обстоятельствах не покидать вверенный пост.

Минут через пять в дверь мягко постучали. А я к этому времени запустил радиочасы на полную громкость, включил также душ на всю катушку, заполнив ванную густым паром, приоткрыл дверь, и пар валил в спальню.

– Я в душе, – громко отозвался я на стук. – Поставь там где-нибудь.

Вошел другой охранник в форме, держа в руках поднос с бутылкой французской минералки – неплохо бы выпить стаканчик, еще подумал я. Пока он в растерянности оглядывался по сторонам, отыскивая место, куда бы поставить поднос, я стремительно ринулся на него.

Охранник был явно профессионалом, неплохо натренирован, но я тоже не слабак, кое-что знал и умел, поэтому тех двух-трех секунд, пока он соображал, что к чему, мне вполне хватило, чтобы застать его врасплох. Я припечатал его к полу, поднос и бутылка с грохотом шлепнулись на ковер. Он моментально очухался и, вскочив на ноги, двинул меня что есть силы левой в челюсть. Удар был довольно болезненным.

Голос по радио громким скрипучим голосом бормотал что-то: «…Она пошла вниз… теперь я смог… пойти», да тут еще шум воды, льющейся из душа, заглушали все звуки, разобрать, конечно же, ничего нельзя было и…

Деревянный поднос оказался самым боевым оружием: схватив его с пола правой рукой, я резко и сильно рубанул им по горлу охранника, попав ребром подноса прямо в самое уязвимое место – по адамову яблоку. Охранник тяжело застонал, пытаясь сделать мне подсечку ногами, и я вдруг услышал его мысль: «…не могу… стрелять… не должен стрелять… твою мать…»

Тут я понял, что взял над ним верх, узнав, что он не может сделать. В этом-то и заключалось его уязвимое место – он не мог применить оружие. Пока он сжимал свои пудовые кулаки, я успел захватить его мертвой хваткой и завалить вперед на живот. Схватка происходила рядом с массивным креслом с подлокотниками. Когда он падал, то крепко, со стуком ударился головой о дубовый подлокотник. Что-то прохрипев и с шумом выдохнув, он вдруг как-то сразу обмяк, рот у него непроизвольно перекосился, и он неподвижно растянулся на полу.

Охранник был без сознания. Он ударился, но не так, чтоб уж очень сильно. Минут через десять, ну от силы двадцать, он придет в себя.

И все это время, пока мы боролись, радио что-то громко бормотало и бормотало.

Я точно знал, что через несколько секунд сюда войдет второй охранник, заподозрив неладное.

У лежащего без сознания охранника в кобуре под мышкой оказался великолепный девятимиллиметровый полуавтоматический револьвер «рюгер-П90», из которого мне хоть и редко, но все же приходилось постреливать ради тренировки. Моментально нагнувшись, выхватив револьвер, я перезарядил его, спустил предохранитель и… выпрямившись, увидел, что надо мной угрожающе навис другой охранник, совсем не Чет, а из следующей смены, и направил на меня свой пистолет.

– А ну-ка брось, – резко скомандовал он. Мы глядели друг на друга в каком-то оцепенении. – Полегче, – продолжал он. – Никто не собирается бить тебя, если бросишь эту штуку. Положи потихоньку на пол и топай, а потом…

Выбора у меня не оставалось. Я посмотрел на него пустыми глазами и выстрелил навскидку. Я целился так, чтобы только ранить его, да и то несерьезно. Раздался внезапный звонкий выстрел, вспышка, резкий запах пороха. Я сразу же увидел, что попал ему в ляжку, и он растянулся на полу. Он, разумеется, не был профессиональным убийцей – я это понял, потому как прочел немало книг о них и получил, таким образом, бесценную информацию.

И вот я встал над ним с «рюгером», нацеленным ему в голову.

В глазах его я ясно прочел боль от пулевой раны и безмерный страх. Тут я услышал и мучительные слова «…Боже, нет, Боже, нет, он не сделает этого, Боже…»

Я тут же спокойно предостерег его:

– Если только двинешься, сразу пристрелю. Так что извини.

Глаза его еще больше расширились, нижняя губа тряслась от, страха. Я взял у него пистолет и положил к себе в карман. Затем приказал:

– Сиди тихо и считай до ста. Если только двинешься раньше, поднимешь шум, вернусь и убью.

А потом, выйдя из комнаты, я захлопнул за собой дверь и, услышав, как автоматически щелкнул замок, бросился бежать по темному коридору.

 

27

Пригнувшись, я прокрался вдоль обшитых дубовыми панелями стен холла и быстро оценил обстановку. В конце холла тускло темнело что-то – похоже, там виднелась полуоткрытая дверь. Может, там стоял кто-то, да еще не один. За дверью, предположил я, находилась комната для отдыха сменившихся охранников, где они, вероятно, потягивали кофеек.

Я еще подумал: а нет ли там, в комнате, чего-нибудь подходящего для меня?

Нет, вряд ли там есть что-то нужное, лучше не рисковать и не заглядывать туда.

Я продолжал красться вдоль холла, держась подальше от света. И вдруг раздался громкий металлический щелчок – включилось радиопереговорное устройство, которое оставил второй охранник, прежде чем войти в спальню. Это сигнал, требующий ответа. Я же, не зная пароля, не мог ответить за охранника. Лучше даже и не пытаться.

Все это означало, что в моем распоряжении не более минуты, а потом появится кто-то еще, чтобы выяснить, почему никто не откликается на его вызов.

В холле темно, повсюду закрытые двери. Я не знал внутреннего расположения помещений, запомнив лишь общие контуры этого роскошного особняка, пока меня вели от машины к дверям.

Теперь я двигался по направлению от парадной лестницы – там появляться опасно, она расположена в самом центре здания. Я твердо знал, что в доме должна быть и боковая лестница для прислуги.

Ну вот, наконец, и боковая лестница, – узкая, неосвещенная, ступеньки деревянные и потертые – типичная лестница для слуг, расположенная в самом конце крыла здания. Я стал спускаться по ней, стараясь не шуметь, хотя все равно ступеньки трещали и скрипели, казалось, на весь дом.

Не успел я спуститься до второго этажа, как сверху послышались чьи-то шаги. Вот они ускорились, затем раздались громкие голоса. Мой побег обнаружили гораздо раньше, чем я ожидал. Охранники знали, что я скрываюсь где-то в доме, поэтому нет сомнений, что выходы перекрыты, все в доме подняты на ноги и на меня будет устроена настоящая облава.

Взглянув вверх, затем вниз, я понял, что на первый этаж мне не пробиться. Тогда посмотрим, что там на втором.

Выбора не было, надеяться можно было лишь на счастливый случай. Бегом я добежал по лестнице до второго этажа, к сожалению, пол его не покрывал ковер, как этажом выше, и топот моих ног слышался повсюду. Голоса приближались, раздаваясь все громче.

Всюду темень, лишь за окном в конце коридора неярко светила луна. Я резко повернулся и стремглав помчался к окну, распахнул его и хотел было прыгнуть, не сообразив сперва, что под окном расстилается не мягкая рыхлая лужайка, а твердый асфальт.

Да, внизу, в добрых двадцати пяти футах, меня ждал асфальт или щебенка, покрывающие утрамбованную площадку для стоянки автомашин. Ничто не препятствовало прыжку, но прыгнуть я не мог – это было бы верное самоубийство.

И тут раздался сигнал тревоги, по всему дому пронзительно зазвенели сотни звонков, заглушая все остальные звуки. Повсюду вспыхнул свет, яркие люминисцентные лампы осветили зал, все коридоры и помещения. Свет то гас, то вспыхивал, а тревожные сигналы непрерывно раздавались повсюду.

«Двигайся же, ради Бога, не стой на месте», – мысленно закричал я себе. Да, нужно двигаться, но куда? В какую сторону?

И я в отчаянии помчался прочь от окна, к парадной лестнице в центре здания, на ходу пытаясь найти незапертую дверь… четвертая, пятая, шестая… наконец, седьмая открыта… Я влетел в маленькую и темную ванную комнату, окно в ней приоткрыто, из него тянет сквозняком. Под легким дуновением ветерка слегка шевелился виниловый занавес душа. Я сорвал занавес с крючков, и он с шелестом упал на пол.

Тревожные звонки звучали все громче и призывнее. Где-то вблизи послышался треск, хлопанье дверей, крики.

Ну, а что теперь?

Под рукой один лишь проклятый занавес для душа. Как же это я не догадался прихватить с собой простыню!

Привязать бы его к чему-нибудь – мелькнула в голове безумная мысль. Привяжи. Где-то тут торчит крюк. Нужно что-то попрочнее. Но нет ничего подходящего. Ничего, за что можно было бы привязать занавес и держаться за него, пока выкарабкаюсь из окна, а теперь уже и секунды нет искать что-то – слышно, как приближаются шаги… все ближе, они, должно быть, ищут меня по всему этажу. В отчаянии я озирался вокруг, сердце мое бешено билось, готовое выпрыгнуть из груди, я слышал громкие голоса в холле, футах в двадцати: «Направо! Живее двигаемся!»

Распахнув пошире окно, я увидел, что оно затянуто тонкой сеткой от мошкары. Громко выругавшись, я вцепился в сетку, пытаясь ее оторвать, но крепежные штыри как прикипели к стене – с места не сдвинуть. Тогда я отошел немного назад и, разбежавшись, прыгнул очертя голову… пролетел через окно, сквозь сетку, в ночную темень, извиваясь в воздухе, как кошка, стремясь упасть ногами вперед.

Я грохнулся на землю – не на мягкую траву, а на холодную твердую почву, чуть не свернув себе шею, и сразу же вскочил на ноги, больно ударившись косточкой лодыжки, отчего даже вскрикнул.

Впереди виднелись какие-то деревья, рощица деревьев, в темноте их почти нельзя было различить, но на третьем этаже то вспыхивал, то гас тревожный свет, освещая окрестности.

Зарокотала приглушенная очередь выстрелов. Позади меня, слева. Около уха, совсем близко, просвистели пули, вспоров воздух. Я пригнулся пониже. Беспорядочная стрельба не стихала, все приближаясь. Я бегом ринулся по траве под защиту деревьев и успел добежать, слава Богу. Это же естественное укрытие, под ними надежнее. В нескольких футах росло дерево с расщепленным стволом, за ним виднелось такое же. Я выбрал второе и быстро двинулся к нему, подгоняемый тупой болью в лодыжке и в плечах. Через мгновение я уже был у ограды.

Под током ли она? Кто знает?

Высота – футов пятнадцать, отлита из черного чугуна, надежна от проникновения грабителей, охраняема… а каково напряжение тока? Высокое ли? Может, все же рискнуть.

Вряд ли есть смысл возвращаться – назад дороги нет, стоять на месте тоже нельзя, в моем распоряжении всего несколько секунд, а потом они подбегут – и все кончено. Слышно даже, как они высыпали во двор, бегут в моем направлении, их, кажется, много, стрельба уже у меня за спиной, они обнаружили меня, но прицельно стрелять им мешают деревья.

Вздохнув поглубже, я решил осмотреться. Дом окружает густой виргинский лес, в нем деревья с кустами и всякая живность вроде белок да бурундуков, быстро снующих там и сям, вверх и вниз по ограде, и…

Опрометью кинулся я к ограде и, ухватившись за горизонтальную балку, полез наверх, на острые пики. Там, поколебавшись секунду-другую, показавшиеся мне вечностью, схватился прямо за остроконечные верхушки ограды и… ощутил холод твердого чугуна. Нет. К ограде ток не подключен. Если бы был ток, белки и бурундуки не резвились бы на ней, так ведь? Попробуй, порезвись под током. Я осторожно, стараясь не зацепиться и не оцарапаться, перекинул через ограду ноги и спрыгнул по ту сторону на рыхлую, покрытую травой землю – и был таков.

А позади меня остался тот залитый светом особняк, вспышки сигнальных огней, крики и гам, тревожившие ночную темень.

Я помчался что было духу, не разбирая дороги и слыша позади себя крики и топот ног преследователей, но они находились по ту сторону ограды. Я понял, что оторвался от них.

Я бежал, морщась от боли и ругаясь вслух, но не сворачивая в сторону. Наконец показалась дорога, и я оказался у развилки, где, помню, мы проезжали, когда ехали в особняк. И вот уже я мчусь по темной узкой дороге, и вдруг впереди ярко засветились автомобильные фары. Машина, я заметил, что это была «хонда-аккорд», ехала не так чтобы уж очень быстро, но и не медленно, я решил было «проголосовать», но все же поостерегся. Автомашина появилась на главной дороге, а мне надо было быть настороже. И вот пока я приближался к ней, фары вдруг вспыхнули ослепительным «дальним светом», и тут же позади вспыхнули фары другой автомашины, и я, по сути, оказался освещенным двумя машинами сразу – «хонда» светила спереди, а какой-то американский автомобиль – сзади.

Я завертелся, не зная, куда бежать, а машины быстро стали приближаться сразу с двух сторон, а потом, как по команде, из темноты вынырнули еще две, завизжав тормозами рядом с первыми.

Четыре пары фар сразу ослепили меня, и я закрутился как волчок, пытаясь вырваться из-под лучей яркого света, но бежать было некуда, а потом из одной автомашины раздался громкий голос, эхом отдавшийся в ночной темноте.

– Блестящий побег, Бен, – громко говорил Тоби. – Ты, как всегда, на высоте. Ну давай, садись ко мне, пожалуйста.

Меня со всех сторон окружили какие-то люди, нацелив пистолеты, и я нехотя положил «рюгер».

Тоби сидел на заднем сиденье машины, подъехавшей последней. Говорил он, опустив боковое стекло.

– Дико извиняюсь, – спокойно произнес он. – Но все равно, побег был просто великолепен.

 

28

Меня привезли на простой служебной машине, темно-синем седане марки «крайслер», в Кристал-Сити, в штате Вирджиния. Там мы въехали прямо в подземный гараж неприметного служебного здания без всяких вывесок и табличек. Я знал, что у ЦРУ есть несколько домов в Кристал-Сити и его окрестностях, этот, несомненно, тоже был одним из них.

До лифта и седьмого этажа меня сопровождал шофер, дальше он повел меня по длинному коридору, стены которого были окрашены в желтовато-коричневый цвет, как принято во всех правительственных учреждениях. Меня привели в комнату номер 706, выкрашенную в темный, неровный, напоминавший замерзшее ночное окно цвет. Там нас встретил дежурный референт и провел во внутренние помещения, где представил бородатому невропатологу, по виду индийцу лет сорока, назвавшемуся доктором Санья Мехта.

Без сомнения, вам любопытно, пытался ли я прочесть мысли сопровождавшего меня шофера или людей, мимо которых проходил по коридору. Отвечу сразу: да, пытался. Шофер был тоже из ЦРУ, да и одет был в такую же униформу, что и тот водитель, который привез меня в особняк. Но от него я не узнал ничего. Самое большее, что мне удалось узнать, пока шел по коридору, это то, что здание действительно принадлежит Центральному разведуправлению и используется для научно-технических работ.

С доктором Мехта получилось все наоборот. Не успел я поздороваться с ним, как прочитал его немой вопрос: «Можете ли вы слышать мои мысли?»

Поколебавшись немного и решив больше не прикидываться простачком, я громко ответил:

– Да, могу.

Он жестом пригласил меня присесть и мысленно спросил: «А мысли других людей вы тоже можете слышать?»

– Нет, – начал я объяснять. – Только тех людей, которые…

«Только мысли, имеющие характерные особенности. Скажем, те, которые возникают под влиянием сильных переживаний, верно?» – услышал я.

Улыбнувшись, я согласно кивнул.

Затем я услышал какую-то фразу на незнакомом языке и предположил, что она выражена на одном из языков Индии.

Тут доктор Мехта впервые заговорил:

– На хинди вы ведь не говорите? Не так ли, мистер Эллисон?

По-английски он говорил, как истинный англичанин.

– Нет, не говорю.

– Ну а я двуязычный, что означает, что свободно думаю и говорю на хинди и по-английски. Так вы сказали мне, что не понимаете мои мысли, выраженные на хинди? А вы слышите их? Верно ли?

– Верно.

– Но, разумеется, не все мои мысли, – продолжал он. – За минувшие пару минут я кое о чем подумал на хинди и на английском. У меня возникли, наверное, сотни разных мыслей, если так можно назвать поток всяких идей. Но вы можете различать лишь те из них, которые я продумываю с большим напряжением.

– Полагаю, что так оно и есть.

– Не можете ли пересесть сюда на минутку?

Я снова согласно кивнул.

Он встал из-за стола и вышел из комнаты, затворив за собой дверь.

Я сел на его место и внимательно оглядел стоящую на столе коллекцию пластмассовых сувенирных пресс-папье, установленных так, что они обрушатся, если их качнуть, и вскоре услышал другие мысли. Голос был женский, высокий и с болью: «Они убили мужа… Убили Джека. О Боже мой. Они убили Джека».

Минуту спустя доктор Мехта вернулся.

– Ну как? – спросил он.

– Я слышал голос, – ответил я.

– Чей?

– Женский. Она думала, что ее мужа убили. Мужа зовут Джек.

Шумно вздохнув, доктор Мехта медленно покачал головой и спросил:

– Ну как?

– Что как?

– Вы больше ничего не слышали, кроме этих мыслей, не так ли?

Он придал слову «слышать» то же значение, какое и я имел мысленно в виду.

– Все было тихо.

– Вот. Но до того были и другие мысли – тут вы правы. Интересно, очень интересно. Я допустил бы, что вы улавливаете горе, страдание. Но вы не распознаете переживания, чувства. Похоже, что слышите только описательные мысли, выраженные в словах, верно?

– Да, верно.

– Ну а можете рассказать точно, что слышали?

Я повторил то, что слышал.

– Так и было, – подтвердил он. – Великолепно. А как вы отличаете голос человека от услышанных мыслей?

– Ну… тембры разные, звучат они по-разному, – пытался я объяснить. – Все равно что фразу сказать – это одно, а прошептать – другое. Или… похоже на то, когда мысленно вспоминаешь разговор со всеми модуляциями, интонациями и прочими атрибутами. Я воспринимаю слова, произнесенные голосом, совсем по-другому, нежели мысленные слова.

– М-да, интересно, – заметил доктор Мехта.

Он встал, взял со стола пресс-папье в виде Ниагарского водопада, повертел его в руках и поставил на полку позади рабочего стола.

– Но первого-то голоса вы не слышали, а?

– Не знаю, был ли тот голос.

– Был, мужской голос, с другой стороны этой стены, но говорившего попросили думать спокойно, без эмоций. Второй голос принадлежал женщине. Она была в той же комнате, ее проинструктировали представить себе мысленно что-то ужасное и думать об этом с особым напряжением. Комната, между прочим, звуконепроницаема. Третий голос, который вы тоже не уловили, исходил также от женщины, но она находилась в другой комнате, в сотне ярдов отсюда.

– Вы сказали, что она мысленно представила себе… – сказал я, – то есть вообразила, что ее мужа и впрямь убили.

– Да, это так.

– А не значит ли это, что я не сумел отличить ее подлинные мысли от придуманных?

– Можно и так сказать, – согласился Мехта. – Интересно, не так ли?

– Но это оценка неполная, – ответил я.

Затем он целый час гонял меня по всяким тестам, чтобы уточнить, насколько чувствителен мой дар, какой должен быть уровень эмоций, чтобы я улавливал звучание мыслей, на каком расстоянии от меня должен находиться «подслушиваемый» субъект и другие вопросы. В конце он дал такое объяснение:

– Как вы и предполагали, ваша необычная способность является результатом воздействия магнитного поля МРИ на ваш мозг.

Он закурил сигарету «Кэмел». Пепельница у него была сувенирная, но дешевенькая, из тех, что изготовляют в Уолл-Драге в Южной Дакоте.

Выпустив целый клуб дыма, что, видимо, помогало ему сосредоточиться, он продолжал:

– Многое о вас мне не известно, знаю лишь, что вы адвокат и что вас собираются использовать в Центральном разведывательном управлении. Так или иначе, больше этого знать мне не положено. Ну а сам я являюсь заведующим психологическим отделом ЦРУ.

– Стало быть, психологические тесты, допросы и все такое прочее?

– В основном – да. Полагаю, мои сотрудники еще подвергнут вас разным тестам, прежде чем направить на учебу на «ферму» или для засылки куда-нибудь, ну и, само собой разумеется, после выполнения задания. Досье на вас забрали, стало быть, знать больше того, что я сказал, при всем своем желании не могу. И желания такого у меня нет. – Выпустив еще один клуб дыма, он продолжал далее: – Ну а если вы ожидаете, что я просвещу вас насчет вашей способности читать мысли, то, к сожалению, должен вас разочаровать. Когда Тоби Томпсон пришел ко мне несколько лет назад, я подумал, что он – спятил.

Я только улыбнулся.

– Скажу честно, – заметил он далее, – я не из тех, кто верит в чудеса. Не потому, что по своей сущности тут все нелепо и смешно. Имеется немало свидетельств, чтобы утверждать, что некоторые особи животных обладают способностью даже общаться таким образом, я имею в виду дельфинов и собак. Но мне никогда не доводилось встречать свидетельства, ну, если не считать очень уж недостоверных анекдотических сообщений, что и люди имеют подобные свойства.

– Полагаю, теперь вы думаете по-другому, – предположил я.

Мехта лишь рассмеялся и пояснил:

– Мысли рождаются в самых разных частях человеческого головного мозга: в гиппокампах, лобовой части коры и в других местах коры. Один из моих коллег, некто Роберт Галамбос, выдвинул теорию, что процесс мышления совершается с помощью глиальных клеток, а вовсе не нейронов. Вы, наверное, слышали про так называемый «центр Брока»?

Я ответил, что только слышал такой термин, а вот о его значении понятия не имею.

– Ну тогда слушайте. Французский хирург Пьер-Поль Брока открыл, что участок человеческого мозга, ведующий речью, находится в левой лобовой доли. Именно там, по Брока, располагается речевой механизм. В другом месте, известном под названием «поле Вернике», мы воспринимаем и осознаем речь. Оно находится в левой височной и теменной долях. Я утверждаю, что, когда одна из этих долей, скорее всего «поле Вернике», хотя бы немного нарушена под воздействием сильного магнитного поля, излучаемого магнитно-резонансным имиджером, то нейроны перестраиваются. Вот это-то и дает вам возможность «слышать» приходящие колебания низкой частоты, излучаемые из «поля Вернике» в мозгу других людей. Нам издавна известно, что мозг посылает такие электрические сигналы. Ну а вы, как я считаю, просто-напросто воспринимаете их. Вы наверняка знаете, что мы иногда «слышим» собственные мысли, будто они произносятся голосом.

– Да, иногда «слышим».

– Так вот. Я полагаю, что в определенный момент такого мышления в речевых центрах мозга происходит совпадающее действие. И вот тогда-то, именно в этот момент, и вырабатываются электрические сигналы. Ну ладно, хватит об этом. Недавно ученые, изучающие это явление, сделали два серьезных открытия.

Одно из них описывается в научном докладе, опубликованным два года назад в журнале «Сайенс» группой исследователей из центра Джона Гопкинса. Они открыли, что могут воспроизвести и компьютерный имидж процесса мышления человека. Они подсоединили электроды к мозгу обезьяны и применили компьютерные графики, чтобы проследить электрические сигналы, излучаемые той частью головного мозга, которая контролирует двигательные функции. Таким образом, прежде чем макака начинала двигаться, они смогли за тысячную долю секунды увидеть на экране компьютера электрические сигналы ее мозга. Поразительно! Мы и впрямь можем разглядывать процесс мышления, совершающийся в мозгу.

Ну а второе открытие сделано несколькими геобиологами из Калифорнийского технологического института. Они открыли, что человеческий мозг содержит вещество, состоящее из семи миллиардов микроскопических магнитных кристалликов. По сути дела, каждый магнит представляет собой скопление намагниченных кристалликов из железистых минералов. Эти ученые заинтересовались: нет ли какой-нибудь связи между раком и электромагнитным полем, ибо до сих пор не выяснено, имеют ли магнитные кристаллы что-либо общее с раком. Но мои коллеги, и я в том числе, ломаем голову над проблемой: а что, если мы сможем с помощью магнитно-резонансного имиджера как-то изменить структуру этих крохотных магнитиков в человеческом мозгу, скажем так – перестроить их? Вот вы являетесь адвокатом, специалистом по патентному праву, следовательно, можно предположить, что следите за техническими новинками и технологическими разработками.

– Ну, в общем и целом да, слежу.

– Так вот, еще в начале 1993 года было объявлено об ошеломляющем прорыве, сделанном почти одновременно японским конгломератом по производству компьютеров «Фуджису» и Японской телеграфной и телефонной корпорацией, а также технологическим университетом города Граца в Австрии. Применяя совершенно разные методики биокибернетики, фиксируя различные электрические импульсы, излучаемые мозгом, посредством электро-энцефалографических приборов они узнали, что человек действительно может управлять некоторыми специально сконструированными компьютерами, отдавая им команды мысленно. С помощью мысленных приказов подопытный субъект может передвигать стрелку на компьютерном экране и даже печатать буквы. Вот вкратце про это явление. На данный момент нам известно лишь, что такое возможно.

– А почему же в таком случае нельзя вызвать аналогичную способность у любого другого индивида?

– Ну, видите ли, на этот вопрос ответить очень и очень трудно, – подчеркнул доктор. – Возможно, здесь как-то должен затрагиваться участок коры, где расположено «поле Вернике». А возможно, это зависит от количества или плотности нервных клеток в этом поле. А что касается конкретно вас, то тут есть какая-то связь с вашей фотографической памятью. По правде говоря, я об этом ничего не знаю, одни только ничем не обоснованные предположения. Но что бы там ни предполагалось, как бы ни складывались обстоятельства, с вами такое произошло. И сделало вас поистине весьма ценным индивидом.

– Ценным? – поинтересовался я. – Для кого ценным?

Но доктор Мехта уже повернулся и вышел из комнаты.

 

29

– Я вполне удовлетворен, – заявил Тоби Томпсон. И в самом деле, по нему было видно, что он рад безмерно.

Я сидел в стерильной, залитой светом белой комнате для допросов и смотрел на Тоби, находящегося в смежной комнате за большим и толстым листом стекла. Стекло было все заляпано отпечатками пальцев, а свет в комнате был столь яркий, что легко можно потерять счет времени и забыть, что уже восемь утра, а я не спал всю ночь. Комната располагалась в подземелье неказистого служебного здания, построенного в 60-х годах.

– Ответь мне на несколько вопросов, – попросил я. – Зачем здесь стеклянный барьер? И почему бы тебе не оборудовать эту комнату заглушающими устройствами СНЧ, как в том конспиративном доме?

Тоби лишь тоскливо улыбнулся.

– Да она оборудована. Но лучше не рисковать. Я не очень-то доверяю всякой технике. А ты как, доверяешь?

Но мне не хотелось придавать беседе шутливый тон, я очень устал после тестов доктора Мехты, длившихся свыше часа.

– Если бы мне удалось бежать… – начал я рассказывать.

– То мы не остановились бы ни перед чем, лишь бы изловить тебя снова, Бен. Ты слишком ценен для нас. Видишь ли, по всем твоим психологическим параметрам, имеющимся в нашем распоряжении, выходило, что от тебя можно ожидать попытки побега. Поэтому я особо и не удивился. Ты ведь, Бен, должен помнить, что, уволившись из ЦРУ, ты перестал ощущать запах семьи.

– А что это такое, запах семьи?

– Этот энтомологический термин применяется к муравьям. Ты же помнишь мое увлечение муравьями.

Я вспомнил, что до второй мировой войны Тоби учился на энтомолога, но война круто изменила его судьбу, и он занялся военной разведкой, сначала в Управлении стратегических служб, а потом в ЦРУ. Но он не терял интереса к жизни муравьев, жадно читал всякую научную литературу по этому вопросу и поддерживал контакт со своим старинным другом по Гарварду Е.О.Вильсоном, который стал крупнейшим в мире ученым-энтомологом. Но Тоби мог похвастаться своими знаниями о жизни этих насекомых, разве только изредка используя научные термины.

– Еще как помню, Тоби. Так говоришь – запах семьи?

– Когда муравей встречает другого муравья, он направляет в его сторону свои усы-антенны. Если этот муравей окажется другого вида, на него немедленно нападают. Но если повстречавшийся муравей принадлежит к тому же виду, хоть он и из другого муравейника, с ним доброжелательно общаются, однако ему достается меньше еды, пока он не приживется в семье. Ну а когда приживется, то уже ничем не отличается от других обитателей муравейника.

– Так, значит, я появился из другой семьи? – в нетерпении спросил я.

– Тебе доводилось когда-либо видеть, как муравей предлагает пищу другому муравью? Зрелище довольно трогательное и интимное. Ну а нападение, конечно же, картина не из приятных. Один из бойцов или оба непременно погибают.

Я положил руки на поверхность коричневого, хорошо отполированного стола заседаний, за которым сидел, и забарабанил пальцами.

– Все это хорошо, – сказал я. – Но скажи мне вот что: кто охотился за мной в тот вечер?

– В Бостоне?

– Да, там. Ответ «нам не известно» меня не удовлетворит.

– Но так оно и есть. Мы и впрямь ничего не знаем. Известно только, что произошла утечка…

– Да провались оно все пропадом, Тоби, – взорвался я. – Мы же должны ладить друг с другом.

– Я и стараюсь ладить с тобой, Бен! – почти закричал Тоби, что очень удивило меня. – Как я уже говорил, после того инцидента в Париже я отвечаю за этот проект. Его назвали проект «Оракул» – ты же знаешь, как этим парням из секретного отдела службы безопасности нравится давать планам и проектам всякие мелодраматические кодовые названия. Слово это имеет латинский корень – оракулум, происходящий от слова ораре, то есть «говорить». Говорит мысль, разум, не так ли? – Я неопределенно пожал плечами. – Проект «Оракул» – это своеобразное подобие Манхэттенского проекта, ну того, по созданию атомной бомбы, только этот в области телепатии, но они схожи по расходам, напряженности, чрезвычайной засекреченности и считаются теми, кто знает об их существовании, совершенно безнадежным делом. После того как голландец, о котором ты слышал, стал в результате магнитного облучения экстрасенсом на несколько месяцев – а точнее, на сто тридцать три дня до совершения самоубийства, – мы провели более восьми тысяч опытов с живыми людьми.

– Восьми тысяч? – воскликнул я в удивлении.

– Подавляющее большинство этих людей знало, разумеется, что с ними проводятся медицинские эксперименты, за это им прилично платили. Но только двое из них приобрели в результате слабые признаки экстрасенсов, да и то всего лишь на день-два. С тобой же…

– Да вот, два дня уже прошло, а ничего не рассосалось.

– Великолепно. Все идет великолепно.

– Ну а на какой хрен все это нужно? «Холодная война» канула в прошлое, а проклятое…

– Да ну тебя, – не согласился Тоби. – Все как раз наоборот. Ты прав – мир изменился, но опасность в нем отнюдь не исчезла. По-прежнему существует русская угроза, там зреет еще один путч. Удастся он или приведет к полному краху системы? А там, как знать, может, Россия, чтобы восстановить рухнувшую империю, пойдет по пути веймарской Германии, приведшей к власти Гитлера. Все еще клокочет как бурлящий котел, Ближний Восток. Там свирепствует терроризм – по сути, мы вступаем в эпоху разгула такого терроризма, с каким прежде никогда не сталкивались. Нам нужно прививать людям качество, которое у тебя уже в избытке: не сдаваться и держаться до последнего. Нам требуются агенты, которые в состоянии разгадывать чужие намерения. В мире всегда будут саддамы хусейны или муаммары каддафи и кто-то, черт бы их побрал, еще вроде них.

– Но скажи мне все же вот что: а зачем же устроили пальбу там, в Бостоне? Проект «Оракул» осуществляется уже сколько лет?

– Около семи.

– И тут вдруг по мне начали стрелять. Очевидно, возникла какая-то необходимость. Кое-кому я понадобился очень уж сильно и срочно. Смысла в этом не вижу никакого.

Тоби лишь тяжело вздохнул и дотронулся до стекла, разделявшего нас.

– Советской угрозы более нет, – медленно произнес он. – И слава Богу. Но сейчас мы столкнулись с гораздо более трудной и распространенной угрозой: с сотнями тысяч безработных шпионов из распавшегося Восточного блока: информаторами и матерыми мокрушниками – целый дурно пахнущий букет. Во всяком случае, многие из них в том букете.

– Но это не объяснение, – возразил я. – Они всего лишь рядовые исполнители. На кого же, черт бы их побрал, они работают? И ради чего?

– Да провались все пропадом, – не выдержал и громко закричал Тоби. – Как, по-твоему, кто прикончил Эдмунда Мура?

В изумлении я уставился на него. Глаза у Тоби широко раскрылись, в них четко читались испуг и боль.

– Так ты спрашиваешь, – медленно и спокойно произнес я, – кто убил его?

– Ой, Бен, ради всех святых. По официальной версии он схлопотал пулю из личного револьвера «смит-вессон» образца 1939 года, изготовленного по заказу ЦРУ в 1957 году.

– А на самом деле?

– Такой револьвер образца 1939 года заряжается девятимиллиметровыми пулями от пистолета «парабеллум». Это первая модель калибра девять миллиметров, выпущенная в Америке.

– Куда это ты, черт возьми, клонишь?

– Пуля, разворотившая мозги Эда Мура, вылетела из специального пистолета калибра девять миллиметров, восьмизарядного. Такая обойма у «Макарова». Усек?

– Советского производства, – вспомнил я. – Образца конца 50-х годов. Или…

– …Или восточногерманского производства. Обойма выпускалась для пистолета «М» в Восточной Германии. Не думаю, чтобы Эд Мур использовал в своем личном пистолете, выданном в ЦРУ, пули, изготавливаемые восточногерманской тайной полицией. А как ты считаешь?

– Но ведь эта чертова штази больше не существует, не так ли, Тоби?

– Да, Восточной Германии больше нет. Ее спецслужбы ликвидированы. Но их дело и люди живут. И кто-то пользуется их услугами. Кто-то нанимает их для своих целей. Вот почему ты нужен нам, Бен.

– Ладно, – ответил я, повышая голос. – Мне это ясно. Но что делать-то, черт бы всех побрал.

Молча он приступил к своей привычной процедуре – вынул пачку сигарет «Ротманс», открыл ее, постучал о подлокотник кресла-каталки, пока не вылезла сигарета, закурил и, выпустив клуб дыма, сказал:

– Мы хотим, чтобы ты разыскал последнего шефа КГБ.

– Владимира Орлова?

Он кивнул головой.

– Но вы же наверняка знаете, где он прячется? При возможностях Центрального разведуправления…

– Мы знаем лишь, что он скрывается где-то в Северной Италии. В области Тоскана. И это все.

– Как же, черт возьми, вы докопались до этого?

– Я никогда не разглашаю источники своей информации и методы их получения, – ответил Тоби и скривил губы в улыбке. – В настоящее время Орлов серьезно болен. Его видели у одного кардиолога в Риме. Вот и все, что нам известно. Он лечится у этого врача уже несколько лет, с первого своего визита в Рим в конце 70-х годов. Этот врач периодически лечит многих крупных мировых лидеров. Орлов полностью доверяет ему. Нам также известно, что после консультаций у этого кардиолога его увезли куда-то в неустановленное место в Тоскане. Его шоферы великолепно умеют отрываться от хвостов.

– А делали ли негласный обыск помещений?

– У этого итальянского кардиолога? Мы пошарили в его рабочих помещениях в Риме. Да все без толку: историю болезни Орлова он, должно быть, прячет за семью замками.

– А если я найду Орлова? Что из этого?

– Ты же зять самого Харрисона Синклера, женат на его дочери. Совершенно немыслимо ожидать, что ты вступишь в какую-то сделку с ним. Разумеется, он будет очень осторожен и подозрителен, но и ты не промах. Как только обнаружишь его, так начинай выяснять все, о чем он говорил с Хэлом Синклером. Все-все. Точно ли, что Хэл присвоил огромные деньги? Что обещал ему Орлов? Ты же знаешь русский язык, а с твоим даром…

– Да из него и слова-то не выдавишь.

– Одним махом ты сможешь разыскать пропавшие сокровища и восстановить честное имя Хэла Синклера. Ну а сейчас, Бен, то, что ты узнаешь о Хэле, вполне возможно, не обрадует тебя.

– Быть того не может.

– Да, это так, Бен. Ты ведь нипочем не поверишь, что Харрисон Синклер был проходимцем и вором. Не верит в это и Алекс Траслоу, как и я. Но подготовься к тому, что тебе станет известно, как бы невыносимо и мерзко это ни показалось. Такое задание довольно рисковое.

– От кого задание-то?

Джеймс откинулся на спинку каталки и, помолчав немного, сказал:

– Самые ненадежные люди в разведке – это мы сами. Как ты знаешь, наиболее выдающимся энтомологом в XIX веке был швейцарец Огюст Форель; так вот он однажды сказал, что самыми опасными врагами муравьев являются другие муравьи. Самые опасные враги шпионов – это другие шпионы… – Он сложил ладони вместе, как в молитве, сцепив пальцы, и сказал: – Какую бы сделку Владимир Орлов ни затеял с Хэлом Синклером, уверен, что говорить о ней он не станет.

– Не вешай мне дерьмо на уши, Тоби, – возмутился я. – Да ты и сам не веришь, что Хэл невиновен.

Он тоскливо вздохнул и ответил:

– Да, не верю. Но очень хочу верить. И все же ты, по меньшей мере, можешь и сумеешь выяснить, что затевал Хэл накануне своей смерти. И для чего?

– Что затевал Хэл? – машинально пробормотал я. – Ведь его убили. – Вздрогнув, Джеймс поднял на меня глаза. Он, казалось, испугался либо моей несдержанности, либо чего-то еще, а чего – я и сам не понял. – Кто убил его? – требовательно спросил я. – Кто убил Хэла?

– Убийца, насколько мне известно, был бывшим офицером штази.

– Я имею в виду не конкретного исполнителя-мокрушника. Кто стоял за его спиной? Кто отдал приказ убить его?

– Пока мы ничего не знаем.

– Может, это ренегаты из ЦРУ, из группы «Чародеев», про которых говорил мне Алекс?

– Может, и они. А может – извини, я знаю, что тебе будет неприятно слышать мои слова, но все-таки подумай, – а может, и Синклер был из этой же колоды? Одним из этих «Чародеев». И, может, он выпал из колоды?

– Ну, это только одна версия, – возразил я. – А должны быть и другие.

– Согласен. Может, Синклер и вступил в какую-то сделку с Орловым, стоящую огромных денег. И Орлов – то ли из жадности, то ли из опасений – взял и отдал приказ устранить Синклера. В конце концов, не логично ли предположить, что кто-то из этих бывших восточногерманских или румынских головорезов взялся как наемник выполнить разовое поручение какого-то лица, бывшего его шефа.

– Мне нужно переговорить с Алексом Траслоу.

– До него не дозвониться.

– Нет, – возразил я. – Он сейчас в Кемп-Дэвиде. Дозвониться туда можно.

– Он в пути, Бен. Если тебе очень нужно переговорить – попытайся завтра. Но время нам терять негоже. Перед нами дело первостепенной важности.

– Ты собираешься держать в заложниках Молли, так ведь? Ну и как долго?

– Бен, мы в отчаянном положении. Дела складываются очень и очень плохо. – Он глубоко вздохнул и выдохнул. – Между прочим, что касается Молли, то это не мое предложение. Я вместе с Чарльзом Росси возражал до последнего, пока не посинел.

– Но действовал-то заодно с другими.

– С ней обращаются исключительно корректно. Обещаю, что так и будут обращаться. Она тебе потом сама скажет. Ее стерегут в частной резиденции неподалеку от Бостона. Начальству в больнице сказали, что ей пришлось срочно уехать по неотложным семейным делам. Ну а по сути, она несколько дней отдохнет в спокойной обстановке, в чем очень и очень нуждается.

Я почувствовал, как кровь ударила мне в голову, и изо всех сил старался оставаться спокойным.

– Тоби, – сказал я ровным голосом. – Помнится, ты как-то заметил, что, когда тревожат муравейник, муравьи не отряжают молодых муравьев на охрану. Они направляют старых муравьев, так, кажется, говорил ты. Потому что, если их убьют, то ничего страшного не произойдет. Такое действие называется альтруизмом – так лучше для всей муравьиной семьи, верно ведь?

– Мы сделаем все возможное, чтобы оберегать тебя.

– Ну ладно, я дам согласие, но на двух предварительных условиях.

– Каких же? Говори.

– Во-первых, это будет единственное поручение, которое я выполню по чужому заданию. Я не собираюсь становиться подопытным кроликом или еще какой-то там «шестеркой». Как? Принимаете?

– Принимаем, – спокойно подтвердил Джеймс. – Хотя и не теряю надежды, что в один прекрасный день мы сумеем убедить тебя изменить настрой.

Не обратив внимания на его оговорку, я продолжал далее:

– Ну и, во-вторых, вы получите информацию только после того, как освободите Молли. Я разработаю точные условия и обязательства. Но это будет моя игра, и играть мы станем по моим правилам.

– Ты ведешь себя по-глупому, – заметил Тоби, повысив голос.

– Может, и по-глупому, но без этого я на сделку не пойду.

– Я не могу принять это условие. Оно противоречит всему установленному порядку.

– Принимай, Тоби.

Тоби сидел и долго раздумывал.

– Черт с тобой, Бен! Согласен, – наконец решился он.

– Ну тогда все в порядке, – подвел я итог. – Сделка заключена.

Тоби положил ладони на стоящий перед ним стол.

– Я отправляю тебя в Рим. Самолет вылетает через несколько часов, – сказал он напоследок. – Нельзя терять ни минуты.

 

Часть четвертая

Тоскана

 

International Herald Tribune

«Интернэшнл геральд трибюн»

Теракт против лидера Национал-социалистской партии Германии

ОТ КОРРЕСПОНДЕНТА «НЬЮ-ЙОРК ТАЙМС» АЙЗЕКА ВУДА

БОНН. Юргена Краусса, неугомонного председателя возрожденной нацистской партии Германии, который опережал своих соперников на проходящих здесь выборах канцлера, сегодня утром застрелили прямо на предвыборном массовом митинге.

Пока никто не взял на себя ответственность за террористический акт.

Таким образом, борьбу за пост германского канцлера будут продолжать всего два кандидата, причем оба они считаются центристами. Иностранные дипломаты, выражая официально соболезнования в связи с убийством герра Краусса, в то же время с облегчением говорят…

 

30

Прежде я бывал в Риме несколько раз, но город никогда мне особенно не нравился. Не спорю, Италия – одна из чудесных стран на свете, пожалуй, даже моя любимая, и, тем не менее, Рим всегда казался мне каким-то мрачным, перенаселенным и скучным. Прекрасны, конечно же, площадь Микеланджело дель Кампидольо, собор Святого Петра, вилла Воргезе, улица Венето – они поражают воображение своей древностью, пышностью и помпезностью, но вся эта роскошь как-то довлеет над тобой и будто предвещает надвигающуюся беду. Ну и еще: куда бы вы ни направились в этом городе, всегда каким-то образом выйдете к памятнику королю Виктору Эммануилу II, этой безвкусной аляповатой скульптуре из брешианского белого мрамора, установленной на площади Венеции, вечно окутанной густой дымкой от выхлопов городского транспорта. Именно здесь любил произносить свои речи Муссолини, ну а я всегда старался, по возможности, обходить это место стороной.

Когда я прилетел в Рим, моросил дождичек и было, несмотря на начало лета, как-то неприятно холодновато. Перед зданием международного аэропорта Фьюмичино под усиливающимся дождем стояло несколько такси в тщетной надежде принять пассажиров и мчаться, куда скажут.

Я разыскал бар, заказал там чашечку кофе и долго смаковал его, чувствуя, как кофеин снимает тупую боль в лодыжке. Прибыл я сюда по фальшивому паспорту, которым снабдили меня колдуны и маги по части изготовления всяких фальшивых документов, работающие в технической службе ЦРУ (в тесном сотрудничестве, позвольте заметить, с Управлением иммиграции и натурализации США).

По паспорту я стал Бернардом Мейсоном, американским бизнесменом, прибывшим в Рим, чтобы уладить кое-какие тайные делишки с итальянским филиалом своей корпорации. Врученный мне паспорт казался безукоризненным: если бы я не был уведомлен, то подумал бы, что его использовали уже не один раз для всяких заграничных поездок, к тому же он побывал в руках неряхи. Но, разумеется, его сфабриковали только что специально для меня.

Я быстро разделался со второй чашечкой кофе с ликером «Корнетто» и заторопился в зал отдыха. Удобств там не было почти никаких: стоял лишь черно-белый телевизор и ничего больше. Около стены, под большим зеркалом, тянулся ряд раковин-умывальников, напротив находились четыре туалетные кабинки; входные двери туда вытянулись от пола до потолка и были выкрашены блестящей черной краской. Крайняя левая кабинка оказалась занятой, а в центре была свободна. Я немного постоял перед умывальниками, вымыл руки и лицо, причесался, дожидаясь, пока не откроется дверь левой кабинки. Наконец она распахнулась, вышел тучный низенький пожилой араб, на ходу затягивая потуже ремень на толстом брюхе. Он ушел из зала, даже не помыв руки, а я сразу же вошел в опустевшую кабинку и запер ее.

Подняв сиденье, я вскарабкался на стульчак и внимательно осмотрел пластмассовый бачок под самым потолком. Крышка его, как мне и говорили, легко поддалась, и вот у меня в руках толстый перевязанный пакет. В пухлом конверте из плотной манильской бумаги лежала завернутая в чистую холщевую тряпочку коробка с пятьюдесятью патронами калибра 0,45 дюйма от автоматического «кольта» и матовый вороненый полуавтоматический «СИГ-зауэр-220», совершенно новенький, в масле. Этот «СИГ», на мой взгляд, самый надежный из всех пистолетов на свете. Он комплектуется ночным прицелом из трития, длина ствола четыре дюйма, в стволе – шесть рифленых нарезов, а весит всего двадцать шесть унций без обоймы. Дай Бог, чтобы мне не пришлось применять это грозное оружие.

Настроение у меня было, прямо скажем, препоганое. Я ведь поклялся, что никогда больше не ввяжусь в смертельные игры, а тут на тебе – втянулся. И опять мне придется заниматься грязными делами, с которыми, как я думал, покончил когда-то раз и навсегда.

Завернув пистолет и патроны обратно в тряпку, я засунул их в наплечную сумку, а пакет оставил в бачке, закрыв его и крепко прижав.

Выходя из зала отдыха и направляясь к стоянке такси, я нутром почуял что-то неладное, что-то не то вокруг, какое-то чрезмерное оживление. Во всех аэропортах царит неразбериха, возбуждение, суета, поэтому это идеальное место для ведения слежки. За мной явно следили. Я каждой клеткой тела ощущал это. Не могу сказать, что я улавливал чьи-то мысли – слишком много народу сгрудилось в небольших толпах, повсюду звучало вавилонское смешение языков, а итальянский язык я знал так себе – в пределах надобностей по службе. Но я интуитивно чувствовал слежку. Ко мне медленно, но верно возвращался инстинкт, которым я некогда обладал в совершенстве, но который долго дремал во мне за ненадобностью.

И вот, наконец, я выследил свой «хвост». Это был плотный, смуглый человек лет под сорок или чуть больше, одетый в серо-зеленый спортивный костюм. Он сидел, будто отдыхая, около аптечного киоска, прикрывая лицо газетой «Коррьера делла сера».

Я ускорил шаг и выскочил наружу. Он тут же пристроился мне вслед, причем ничуть не маскируясь. Вот это-то и озадачило меня. Похоже, он нисколько не волновался, что его обнаружат, а это, по-видимому, означало, что его коллег тут полным-полно. Может даже, они нарочно делали все, чтобы я их засек.

Я сел в первое попавшееся такси – это оказался белый «мерседес» – и бросил шоферу:

– В «Гранд-отель», пожалуйста.

«Топтун» мгновенно кинулся в другое такси – я это заметил сразу же. Вероятно, теперь в слежку включится еще один автомобиль, а может, два или три. Через сорок минут езды по забитым транспортными потоками в этот утренний час пик улицам Рима такси, наконец-то, подъехало по узкой улочке Витториа Эмануель Орландо к парадному подъезду «Гранд-отеля». В мгновение ока к такси кинулись сразу четыре носильщика, погрузили мой багаж на тележку, помогли выйти из машины и проводили в уютный, элегантный вестибюль гостиницы.