Я убиваю

Фалетти Джорджо

Десятый карнавал

 

 

Он медленно опускает телефонную трубку, не обращая внимания на гневный и в то же время умоляющий голос, что доносится из нее. Он улыбается, и улыбка, блуждающая на его губах, – необычайно кроткая.

Итак, долгожданный момент наступил. В каком-то смысле он испытывает облегчение. Кончилось время, когда он, мягко ступая, крадучись пробирался у стены под благоразумным прикрытием тени. Теперь все будет – пока будет – происходить куда удобнее – при свете дня, и он почувствует солнечное тепло на своем открытом лице. Он нисколько не обеспокоен, просто осторожен, как никогда прежде. Теперь у него сотни врагов, много больше, чем охотились за ним до сих пор.

Улыбка становится шире.

И ничего у них не получится, они никогда не возьмут его. Долгие часы тренировок в прежние годы, обязательные, как неумолимый долг, запечатлелись в его сознании подобно клейму, выжженному огнем на спине раба.

Хорошо, месье. Конечно, месье! Я знаю сто способов убить человека, месье. Лучший враг не тот, который сдается, месье. Лучший враг – мертвый враг, месье…

Внезапно в памяти всплывает властный голос человека, заставлявшего их называть его именно так – «месье», его приказы, его наказания, железный кулак, управлявший каждым мгновением их жизни.

Словно на киноэкране, проходят перед его глазами картины их унижений, их трудов, дождь, льющийся на дрожащие от холода тела, запертая дверь, тоненькая полоска света на их лицах в темноте – она делается все тоньше – звук поворачивающегося в замке ключа, жажда, голод.

И страх – их единственный постоянный спутник. И никогда никаких слез утешения. Они никогда не были детьми, не были мальчишками, не были мужчинами: они всегда были только солдатами.

Он помнит глаза и лицо этого жестокого и несгибаемого человека, ставшего для них воплощением ужаса. И все же в ту проклятую ночь, когда все это случилось, одолеть его оказалось необыкновенно легко. Тот сам научил его, как превратить юношеское тело в идеальную боевую машину. А его собственное тело, ставшее грузным от возраста и недоверия, уже не могло противостоять той злобе и силе, которые «месье» сам же породил и пестовал день за днем.

Он застал «месье», когда тот слушал с закрытыми глазами свою любимую пластинку «Украденная музыка» Роберта Фултона. Музыку его восторга, музыку его собственного мятежа. Он сжал горло «месье», словно кузнечными тисками. Почувствовал, как хрустнули кости от железной хватки, и удивился, что, в конечном счете, перед ним всего лишь обыкновенный человек.

Он явственно помнит вопрос, который тот задал ему еле слышным от ужаса голосом, ощутив холодный ствол пистолета, прижатого к виску.

– Что ты делаешь, солдат?

Помнит и свой ответ, твердый и бесстрастный, в этот наивысший момент бунта, когда все зло было искуплено, а несправедливости положен конец.

– То, чему вы научили меня. Я убиваю, месье!

Когда он спустил курок, то единственное, о чем пожалел, что не может убить «месье» несколько раз.

Улыбка гаснет на его лице, на лице человека, утратившего имя, позаимствованное когда-то, чтобы снова быть единственным и неповторимым некто и никто. Теперь имена уже не имеют значения, теперь есть только люди и роли, им отведенные. Человек, который убегает, человек, который преследует, человек сильный и человек слабый, человек, который знает, и человек, который не ведает.

Человек, который убивает и человек, который умирает …

Он оборачивается и осматривает комнату. На диване спиной к нему сидит мужчина в форме. Он видит его затылок, коротко подстриженные волосы на склоненной голове – тот рассматривает стопку компакт-дисков на низком столике перед ним.

Из динамиков звучит акустическая гитара Джона Хэммонда. Льется пронзительная синусоида блюза, саунд, вызывающий в памяти дельту Миссисипи, сонливую леность послеполуденных часов, мир, полный влаги и москитов, такой далекий, что возникает опасение, а не вымысел ли все это?

Человек в форме под каким-то предлогом вошел в его дом, устав от скучного дежурства, которое считал, наверное, ненужным. Его напарники скучают, как и он, на улице, и тоже полагают, что торчат тут напрасно. Человек в форме восхитился множеством дисков в шкафах и с апломбом самовлюбенного меломана пытался завести разговор о музыке, но не услышал ответа.

Он стоит и смотрит, как загипнотизированный, на беззащитную шею человека в форме, сидящего на диване.

Оставайся на месте и слушай музыку. Музыка не предаст, музыка – это жизнь и цель самой жизни. Музыка – начало и конец всего.

Он медленно открывает ящик столика, где стоит телефон. Там лежит нож, острый как бритва. Лезвие блестит на свету, когда он крепко сжимает рукоятку и направляется к человеку, сидящему к нему спиной на диване.

Опущенная голова слегка покачивается в такт музыке. Негромкое мычание вторит голосу блюзмена.

Когда он рукой зажимает человеку рот, мычание становится громким, это уж не пение, а немой вопль изумления и страха.

Музыка – это конец всего…

Когда он рассекает горло, красная струя хлещет так сильно, что попадает на стереоколонку. Тело человека в форме безжизненно обмякает, голова валится набок.

За дверью, на улице, слышны шаги. Люди приближаются осторожно, но он, натренированный и бдительный, скорее почувствовал, чем услышал их.

Вытирая лезвие ножа о спинку дивана, он улыбается. Блюз, печальный и безразличный, весь в ржавчине и крови, по-прежнему звучит из колонок.

 

47

Фрэнк и Морелли на полной скорости вылетели на своем «мегане» с бульвара Раскас на бульвар Альберта Первого и оказались в хвосте автоколонны, мчавшейся под оглушительный вой сирен с рю Сюффрен Раймон. Среди полицейских машин был и синий фургон с затененными стеклами – в нем находилась группа захвата со специальной экипировкой.

Фрэнк не мог не восхититься работой Службы безопасности Княжества. Прошло всего несколько минут после сигнала Морелли, и весь механизм пришел в движение с поистине впечатляющей быстротой.

Они свернули направо, к подъему Сен-Дево и, миновав порт, нырнули в туннель, то есть проследовали примерно по маршруту гонок «Формулы-1» только в обратном направлении. Фрэнк подумал, что ни один пилот еще никогда не стремился так к своей цели, как они.

Машины вылетели из туннеля, словно пушечные снаряды, оставили позади пляжи Ларвотто, Кантри-клуб и понеслись в Босолей.

Фрэнк заметил, как поворачиваются вслед головы любопытных. Нечасто такое множество полицейских машин мчится по улицам Монте-Карло по срочному делу. В истории города преступления, требовавшие подобной мобилизации сил, можно было пересчитать по пальцам, хотя бы из-за топографии города. Монте-Карло, по сути – это одна длинная улица, и ее легко перекрыть с обеих сторон. Никто, обладающий хоть каплей ума, не захочет попадать в такую ловушку.

Услышав сирены, частные машины послушно притормаживали, чтобы пропустить полицию. И хотя мчались они на огромной скорости, Фрэнку казалось, что ползут, как черепахи.

Ему хотелось бы лететь. Ему хотелось бы…

На приборной панели звякнула рация. Морелли потянулся за микрофоном.

– Морелли.

В машине зазвучал голос начальника полиции.

– Говорит Ронкай. Вы где?

– За вами, шеф. Я в машине Фрэнка Оттобре. Следуем за вами.

Фрэнк усмехнулся, услышав, что Ронкай едет впереди. Ни за что на свете этот человек не упустил бы возможность присутствовать при аресте Никто. Интересно, Дюран тоже рядом с ним? Скорее всего, нет. Ронкай не дурак. Он ни с кем не станет делиться заслугой в поимке убийцы, который заставил говорить о себе пол-Европы.

– Вы меня тоже слышите, Фрэнк?

– Да, он слышит. Он за рулем, но слышит. Это он узнал, кто такой Никто.

Морелли счел своим долгом подтвердить право Фрэнка нестись с сумасшедшей скоростью к дому Жан-Лу Вердье. Потом он сотворил то, чего Фрэнк никак не ожидал от него: все так же держа микрофон у рта, он сделал неприличный жест средним пальцем другой руки как раз в тот в тот момент, когда снова зазвучал голос Ронкая.

– Хорошо. Очень хорошо. Из Ментона тоже едет полиция. Пришлось предупредить их, потому что дом Жан-Лу Вердье во Франции, это их юрисдикция. Чтобы получить разрешение на арест, необходимо их присутствие. Не хочу, чтобы какой-нибудь адвокатишка цеплялся потом за любой предлог и ставил нам палки в колеса на суде… Фрэнк, вы меня слышите?

Раздался треск статического электричества. Фрэнк взял у Морелли микрофон, держа руль одной рукой.

– Слушаю вас, Ронкай.

– Я горячо надеюсь, вместе со всеми, что вы не ошиблись.

– Не беспокойтесь, у нас достаточно оснований не сомневаться, что речь идет действительно о нем.

– Еще один неверный шаг после стольких проколов с нашей стороны был бы недопустим.

Конечно, особенно теперь, когда первым кандидатом на вылет стал ты…

Озабоченность начальника полиции, похоже, тем не ограничивалась. Это было ясно по тону даже слегка искаженного приемником голоса.

– Есть одна вещь, Фрэнк, которую я никак не могу понять.

Только одна?

– Как этот человек мог совершить столько убийств, если практически все время находился под постоянным надзором наших агентов?

Фрэнк тоже задавал себе этот вопрос и согласился с Ронкаем.

– Не могу объяснить. Думаю, он сам все расскажет, когда возьмем его.

Дом Жан-Лу был уже близко. Фрэнку очень не нравилось, что до сих пор не отвечают агенты из дежурившей там машины. Если они начали действовать, то уже должны были бы сообщить о результатах.

Он не стал делиться этим беспокойством с Морелли. Как человек неглупый тот, скорее всего, и сам понимал это.

Точно рассчитав скорость, они подъехали к ограде дома Жан-Лу одновременно с машиной комиссара из Ментона. Фрэнк отметил, что совсем не видно журналистов, и в другой ситуации посмеялся бы. Ведь они осаждали этот дом до последнего времени и прекратили осаду именно тогда, когда тут должно произойти событие аппетитное, словно бифштекс, в который хочется вонзить зубы.

Конечно, сейчас сюда хлынут толпы, но их остановят полицейские, которые уже блокировали своими машинами движение с обеих сторон. Агенты размещались и ниже, на уровне дома Елены, чтобы исключить всякую возможность бегства по крутому склону, ведущему к морю. Они еще не успели остановиться, как двери синего фургона распахнулись, и дюжина агентов группы захвата в синей форме, касках, бронежилетах и с винтовками «М-16» выскочили из него и выстроились, приготовившись к штурму.

Машина дежуривших полицейских стояла возле ограды пустая, дверцы закрыты, но не заперты. Ронкай проверил это сам. У Фрэнка возникло дурное предчувствие. Очень и очень дурное.

– Попробуй позвонить агентам, – сказал он Морелли.

Ронкай между тем направился к ним. Фрэнк увидел, что из машины начальника полиции вышел доктор Клюни. Ронкай, между прочим, был не таким уж неискушенным, каким казался порой. В случае захвата заложников, присутствие доктора было бы весьма кстати.

Пока Морелли пытался вызвонить агентов, Ронкай подошел к ним.

– Что будем делать?

– Они не отвечают, это плохой знак. Я в такой ситуации запустил бы группу захвата, – сказал Фрэнк.

Ронкай кивнул руководителю группы захвата, ожидавшему распоряжения посредине дороги. Тот отдал команду, и далее все произошло молниеносно: группа мигом рассыпалась и исчезла буквально на глазах.

Какой-то человек в штатском, довольно молодой, но лысоватый, развинченной походкой баскетболиста вышел из полицейской машины, приехавшей из Ментона, и подошел к ним. Фрэнку показалось, будто он где-то уже видел его – в толпе, на похоронах Никола. Тот протянул ему руку.

– Здравствуйте. Я комиссар Робер из отдела по расследованию убийств в Ментоне.

Они обменялись рукопожатием, и Фрэнк все старался припомнить, где же он слышал это имя. Наконец, вспомнил – это был тот полицейский, с которым Никола разговаривал вечером накануне убийства Роби Стриккера и Григория Яцимина. Он отправился тогда проверять звонок, оказавшийся ложным.

– Что случилось? Все в порядке? – спросил Робер, глядя на крышу дома, видневшуюся из-за кипарисов.

Фрэнк вспомнил заплаканное лицо Пьеро и подумал о детском сознании этого ребенка, который сначала помог им, а потом разом уничтожил все, что они выстроили с таким трудом, ценой человеческих жизней. Фрэнку хотелось завопить и солгать, но он заставил себя сказать правду и сдержаться.

– Боюсь, что нет. К сожалению, подозреваемый был предупрежден, и фактор неожиданности пропал. В доме три агента, они не отвечают по рации, и нам неизвестно, что там происходит.

– Гм, дела плохи. Однако трое против одного, мне кажется…

Робера прервал сигнал рации в руках Морелли. Инспектор сразу же ответил, подойдя ближе.

– Слушаю.

– Говорит Гавен. Мы в доме. Обыскали его сверху донизу. Теперь тут безопасно, а была настоящая бойня. Три мертвых агента, но кроме трупов, никто не обнаружен.

 

48

Зал, где проходила пресс-конференция, был переполнен. В ожидании огромного множества журналистов она проводилась в Аудиториуме – в зале Конгресс-центра, а не в управлении полиции на рю Нотари, где не было подходящего помещения, чтобы вместить столько народу.

За длинным столом, накрытым зеленым сукном, сидели у микрофонов Дюран, Ронкай, доктор Клюни и Фрэнк. Таким образом, были представлены все структуры, занятые расследованием. Перед ними на пластиковых стульях теснились представители средств информации: печатных изданий, радио и телевидения.

Фрэнк находил смешным этот спектакль, но престиж Княжества Монако и Соединенных Штатов Америки, которые он представлял как агент ФБР, был превыше всего.

Неважно, что Никто, сиречь Жан-Лу Вердье, оставался птицей в лесу. Неважно, что войдя на его виллу вслед за группой захвата, они нашли ее пустой, а Сореля – зарезанным, подобно жертвенному агнцу. Другие двое, Гамбетта и Меген, были убиты из пистолета – того же самого, из которого был застрелен Григорий Яцимин.

Ubi major, minor cessat.

Некоторые деликатные подробности оставались скрытыми за предусмотрительной ширмой, именуемой «тайна следствия». Успех, однако, раздували – выяснение личности убийцы, блестящая совместная операция полиции Княжества и ФБР, дьявольская хитрость преступника, который не смог противостоять опыту и непреклонной решимости полицейских, и так далее, и так далее, и так далее…

Бесчисленные «и так далее» маскировали бегство убийцы, вызванное непредвиденными событиями. И все же арест этого человека, ответственного за чудовищные убийства, ожидался с минуты на минуту. Полиция всей Европы была начеку.

Фрэнк восхитился мастерством, с каким Ронкай и Дюран умели выпутываться из паутины вопросов, красуясь, когда можно, в лучах прожекторов и ловко лавируя, если кто-то вынуждал их отодвинуться в тень.

Никто из них ни словом не упомянул комиссара Никола Юло. Фрэнку вспомнились фотографии с места аварии: перевернутая машина, тело друга на руле, его несчастное лицо анфан-террибля, залитое кровью. Фрэнк сунул руку в карман пиджака и сжал листок, лежавший там. Обследуя пядь за пядью дом Жан-Лу в поисках хоть какого-то следа, чтобы понять, как и куда он мог бежать, Фрэнк обнаружил штрафную квитанцию за превышение скорости, выданную дорожной полицией. Номерной знак принадлежал машине, взятой напрокат в фирме «Авис». Дата – день смерти Никола, а место нарушения находилось недалеко от места катастрофы.

Фрэнк понял, как действовал Жан-Лу. Секрет, который Фрэнк доверил Пьеро, как почетному полицейскому, по мнению Мальчика дождя, очевидно, касался всех, кроме его большого друга Жан-Лу. Поэтому именно ему и только ему по иронии судьбы Пьеро сказал, что Фрэнк интересовался пластинкой некоего Роберта Фултона. Жан-Лу тотчас понял, какую допустил ошибку, и немедленно отправился следом за Никола, когда тот поехал выяснять, что стоит за этой пластинкой.

Фрэнк повторил шаг за шагом весь путь комиссара, и ему стало ясно, что тот раньше всех сумел узнать имя убийцы. И потому погиб.

Голос Ронкая отвлек его от этих размышлений.

– …поэтому я предоставил бы слово человеку, который сумел установить имя серийного убийцы, известного как Никто, специальному агенту ФБР Фрэнку Оттобре.

Не было аплодисментов, только густой лес поднятых рук. Ронкай указал на рыжего журналиста в первом ряду. Фрэнк узнал его и приготовился к расстрелу вопросами. Журналист поднялся и представился.

– Рене Колетти, «Франс суар». Агент Оттобре, вам удалось понять, зачем Жан-Лу снимал скальпы со своих жертв?

Фрэнк сдержал улыбку, думая о том, с каким удовольствием журналист обращается к самой сути проблемы.

Что ж, если таковы правила игры, то я тоже умею играть.

Фрэнк откинулся на спинку стула.

– Это вопрос, на который доктор Клюни сумеет ответить более профессионально, чем я. Однако могу сказать уже сейчас, что сегодня мы не в силах найти исчерпывающее объяснение характеру убийств. Как уже отметил начальник полиции Ронкай, многие детали расследования еще требуют проверки и составляют служебную тайну. И все же кое-что мы установили с определенностью и можем поделиться этим с вами.

Фрэнк сделал эффектную паузу и подумал, что доктор Клюни мог бы гордиться им.

– Прежде всего, бесспорные сведения получены в результате предварительной работы, проведенной комиссаром Никола Юло. Именно на них я опирался, когда выяснял личность Никто. Благодаря ошибке, допущенной преступником при убийстве Аллена Йосиды, комиссар сумел вплотную подойти к событиям, которые до сих пор оставались нераскрытыми. Они произошли много лет назад в Кассисе, в Провансе, где погибла целая семья. Тогда преступление было квалифицировано, как двойное убийство и самоубийство, но теперь оно будет основательно пересмотрено. Могу сказать вам, что у одной из жертв лицо тогда было изуродовано точно так же, как у жертв Никто.

Зал зашумел. Вскинулись новые руки. Молодая, бойкая журналистка вскочила раньше других.

– Лаура Шуберт, «Фигаро».

Фрэнк кивнул ей.

– Но разве комиссар Юло не был отстранен от расследования?

Краем глаза Фрэнк заметил, как Дюран и Ронкай выпрямились на своих стульях. Он улыбнулся девушке как человек, который намерен предложить другую, подлинную версию события.

Вот вам в задницу, засранцы!

– Это не совсем точно, мадемуазель. Это лишь вольная интерпретация прессы. Комиссар Юло отошел от расследования здесь, в Монте-Карло, чтобы незаметно заниматься другими уликами – теми, что были у него в руках и которые, по понятным причинам, не стали достоянием общественности. С болью должен сообщить вам, что, к сожалению, именно это расследование Юло послужило причиной его смерти. Она произошла не в результате дорожной аварии. Речь идет о бог знает каком по счету убийстве, совершенном Никто. Поняв, что его распознали, Никто вынужден был выйти из укрытия и защищаться. Повторяю, заслуга в идентификации преступника, совершившего все эти убийства, принадлежит в первую очередь комиссару Никола Юло, который заплатил за это собственной жизнью.

В зале поднялся гул. Версия трещала по всем швам, но впечатляла. Про такое можно было писать, и журналисты непременно подхватят эту новость. Именно это и нужно было Фрэнку. Дюран и Ронкай были потрясены, но сохраняли хорошую мину при плохой игре. Морелли, стоявший, сложив руки, у стены сбоку, показал Фрэнку из-под локтя кулак с поднятым кверху большим пальцем.

Поднялся журналист, говоривший по-французски с сильным итальянским акцентом.

– Марко Франти, «Коррьере делла сера», Милан. Не можете ли рассказать нам подробнее о том, что именно расследовал комиссар Юло в Кассисе и что он там обнаружил?

– Повторяю, следствие там еще продолжается. Есть ряд предположений, но их могут опровергнуть факты. Одно могу сказать уже сейчас с большой долей вероятности. Мы пытаемся выяснить подлинное имя Никто, поскольку считаем, что Жан-Лу Вердье – имя не настоящее. Поиски, произведенные на кладбище в Кассисе по следам комиссара Юло, показали, что Жан-Лу Вердье – имя мальчика, погибшего в море за несколько лет до уже упомянутой прованской трагедии. Совпадение, по меньшей мере, подозрительное, учитывая что могилы мальчика и этих жертв находятся буквально в нескольких шагах.

Еще один журналист поднял руку и, даже не вставая, перекрыл общий шум.

– А про историю с капитаном Райаном Моссом что вы можете нам сказать?

В зале воцарилась полнейшая тишина. Фрэнк внимательно посмотрел на журналиста, поставившего самый жгучий вопрос ребром, и обвел взглядом всех присутствующих.

– Что касается капитана Райана Мосса, уже освобожденного из тюрьмы, то речь идет о моей непростительной ошибке. Я не ищу ни оправданий, ни смягчающих обстоятельств: улики выглядели настолько убедительно, что позволяли без тени сомнения обвинить его в убийстве Роби Стриккера. К сожалению, иногда в ходе сложного расследования вроде такого, какое мы ведем сейчас, достается и невиновным. Это, однако, не может и не должно служить оправданием. Повторяю, речь идет об ошибке, и я готов взять на себя всю ответственность за нее, дабы избавить от этого обвинения кого-либо другого. А теперь, с вашего позволения…

Фрэнк поднялся.

– К сожалению, я еще занят вместе с силами полиции поисками очень опасного преступника. Доктор Дюран, начальник полиции Ронкай и доктор Клюни будут рады ответить на остальные ваши вопросы.

Выйдя из-за стола, Фрэнк прошел мимо Морелли в боковую дверь. Через несколько секунд инспектор нагнал его в просторном полукруглом коридоре рядом с залом, где проходила пресс-конференция.

– Ты был великолепен, Фрэнк. Заплачу любые деньги за снимки физиономий Ронкая и Дюрана, когда ты говорил о комиссаре Юло. И велю показать моим внукам в подтверждение, что Господь существует. А теперь…

Громкие шаги отвлекли Морелли. Взгляд инспектора устремился на кого-то за спиной Фрэнка.

– Вот мы и встретились, мистер Оттобре.

Фрэнк узнал эту интонацию и этот голос. Обернулся – на него в упор смотрел капитан Райан Мосс. Рядом стоял генерал Натан Паркер. Морелли тотчас насторожился и шагнул ближе. Фрэнк заметил это и был благодарен ему.

– Проблемы, Фрэнк?

– Нет, Клод, никаких проблем. Думаю, можешь идти, не так ли генерал?

Голос Паркера был холоднее льдов Арктики.

– Конечно, никаких проблем. Извините нас, инспектор…

Морелли неуверенно отошел. Фрэнк слышал, как удаляются его шаги по мраморному полу. Натан Паркер и Мосс стояли и молча ждали, пока они не стихнут совсем.

Первым заговорил Паркер.

– Так значит, нашли, Фрэнк? Нашли этого своего убийцу. Вы, я вижу, человек весьма предприимчивый.

– То же самое можно сказать и о вас, генерал, хотя не всеми вашими начинаниями можно гордиться. Если вам может быть интересно, Елена мне все рассказала.

Старый солдат и бровью не повел.

– Мне она тоже все рассказала. Долго говорила о том, как вы ловко воспользовались женщиной, у которой не все в порядке с головой. Думаю, вы допустили серьезную ошибку, изображая рыцаря без страха и упрека. Насколько припоминаю, я предупреждал вас, что не стоит вставать на моем пути, но вы не захотели прислушаться к моему совету.

– Вы грязный негодяй, генерал Паркер, и я вас уничтожу.

Райан Мосс рванулся к Фрэнку. Генерал жестом остановил его, усмехнувшись со змеиным коварством.

– Вы конченый человек. И, как все конченые люди, еще и впадаете в заблуждение, мистер Оттобре. Я могу перепрыгнуть через вас одним прыжком, и мне даже не придется отряхивать пыль с брюк. Послушайте, что я вам скажу…

Он настолько приблизился к Фрэнку, что тот ощутил его горячее дыхание и брызги слюны изо рта, когда генерал злобно зашипел ему в лицо.

– Вы больше и близко не подойдете к моей дочери, Фрэнк. Я могу взять вас за шкирку, как котенка, и довести до того, что сами станете умолять убить вас. Если вам небезразлична своя безопасность, имейте в виду, я держу в кулаке и Елену. Я в любую минуту могу поместить ее в психиатрическую клинику и выбросить ключ от двери палаты.

Он стал обходить Фрэнка вокруг, продолжая рассуждать.

– Конечно, вы можете объединиться и вместе выступить против меня. Можете выплюнуть ваш яд. Но подумайте сами. С одной стороны – я, генерал американской армии, герой войны, военный советник президента Соединенных Штатов. С другой стороны – вы двое, женщина с неустойчивой психикой и человек, который несколько месяцев провел в сумасшедшем доме после того, как довел до самоубийства свою жену. Скажите, Фрэнк, кто вам поверит? А кроме того, все ваши выдумки про меня могут отразиться на Стюарте. Думаю, этого Елене хочется меньше всего. Моя дочь все поняла и обещала мне, что никогда больше не попытается увидеться с вами. Того же самого я жду от вас, мистер Оттобре, вы поняли? Никогда!

Старый солдат отступил на шаг, в глазах его светилось торжество.

– Чем бы ни завершилась эта история, вы конченый человек, мистер Оттобре.

Генерал повернулся и зашагал прочь, не оборачиваясь. Мосс подошел к Фрэнку. На его лице читалось садистское желание добить поверженного.

– Он прав, мистер агент ФБР. Ты конченый человек.

– В этих словах есть хоть какой-то смысл. Ты же никогда и не был человеком.

Фрэнк слегка отступил, ожидая реакции, и Мосс, рванувшись к нему, уперся в дуло пистолета.

– Ну же, капитан, вперед! Дай мне только повод. Один единственный. У старика есть прикрытие, а у тебя нет, ты никому не нужен, ни для кого не опасен, как бы ни обманывался на сей счет.

– Рано или поздно я доберусь до тебя, Фрэнк Оттобре.

Фрэнк развел руками, как бы соглашаясь.

– Все мы во власти господа, Мосс, только уж точно не ты. А теперь отрывай каблуки и ползи за своим хозяином.

Фрэнк стоял в коридоре до тех пор, пока они не ушли. Потом сунул пистолет в кобуру и прислонился к стене. Медленно сполз по ней на холодный мраморный пол и почувствовал, что его трясет.

Где-то скрывался опасный убийца, который мог совершить новые преступления. Он уже убил несколько человек с неслыханной жестокостью, и среди них был Никола Юло, его лучший друг. Еще несколько дней назад Фрэнк отдал бы все оставшиеся годы жизни, лишь бы написать имя преступника на клочке бумаги.

Теперь всеми его мыслями владела только Елена Паркер, и он не знал, что делать.

 

49

Лоран Бедон вышел из «Кафе де Пари». Внутренний карман его пиджака топорщился от пачки банкнот по пятьсот евро. Ему невероятно везло этим вечером. О таком мечтает каждый завзятый игрок в рулетку. Выигрыш на красное три раза подряд, с самой высокой ставкой! Публика неистовствует, лицо крупье вытягивается при виде такого небывалого везения.

Он отправился в кассу и принялся выгребать из карманов цветные кружочки. Кассир остался невозмутимым при виде суммы выигрыша и распорядился принести наличные из сейфа, потому что в кассе денег для выплаты не хватало.

Забирая пластиковый мешок, оставленный в гардеробе, Лорен подумал, что если удача посмотрела вдруг в твою сторону, то может надавать таких пощечин нищете – только держись. Он зашел в «Кафе де Пари», чтобы скоротать полчаса, и за эти полчаса возвратил все, что потерял за последние четыре года.

Он взглянул на часы. Нет, не опаздывает.

Постоял, оглядывая площадь.

Слева городское Казино сияло всеми своими огнями, подчеркивавшими барочное жеманство архитектуры. У входа возвышался на наклонном постаменте «БМВ-750», искусно подсвеченный несколькими прожекторами. Это была премия победителю конкурса chemin-de-fer, который должен был состояться вскоре.

«Отель де Пари», расположенный напротив, казался естественным продолжением казино, словно они не могли существовать друг без друга. Лоран представил себе людей, находившихся там, – официантов, носильщиков, портье, клиентов, раздутых от спеси и денег.

Что же до него самого, то дела, похоже, стали складываться, наконец, как нужно. Начиная с игры. С тех пор, как завязалось его сотрудничество с этим американцем, ветер словно переменился. Лоран понял, что этот тип, Райан Мосс, чрезвычайно опасен – когда увидел, с какой легкостью тот избавился от Вадима. Но он оказался и необыкновенно щедрым, и пока дело будет обстоять так, все остальное можно отбросить. В сущности, что нужно этому Моссу? Только, чтобы он, Лоран, незаметно сообщал ему новости о расследовании «дела Никто», всю информацию, доступную ему благодаря общению с полицией, дежурящей на радио в ожидании звонков убийцы. И эта синекура уже принесла Лорану деньги, которых хватило, чтобы заткнуть не одну дыру в несчастной лодке его экономики.

Он очень расстроился, когда Мосса арестовали по обвинению в убийстве Роби Стриккера. И не потому, что так уж переживал за того или другого. Американец был явным психопатом и, если честно, то самое подходящее место для такого фанатика – за крепкими решетками тюрьмы «Рокка». Ну, а плейбой Стриккер тоже был негодяем, которому просто повезло родиться от одной шлюхи, а не от другой, вот и все. Наверное, даже отец не заметит его отсутствия.

Requiescat come cazzo gli pare. Аминь.

Такую эпитафию Роби Стриккеру сочинил Лоран Бедон.

Он только потому и пожалел об аресте Мосса, что из курятника пропала курица, которая несла золотые яйца. Живейшая озабоченность утратой спонсора, как он про себя называл американца, приглушила опасение о возможном обвинении в сообщничестве. Непохоже, что этот тип из тех, кто запросто расстегнет пуговицы. Полицейским придется семь потов спустить, чтобы вытянуть из него хоть что-нибудь. Мосс был очень твердым орешком, особенно если учесть, что за ним стоял другой, генерал Паркер, отец той убитой девушки. Вот он действительно важная шишка. Конечно же, именно ему принадлежал кошелек, которым пользовался Мосс, торопясь наполнить его всякий раз, как только несчастный Лоран опустошал.

В любом случае, Лоран встретил освобождение Мосса из тюрьмы со вздохом облегчения и новыми надеждами. Надежды эти превратились в настоящий восторг, когда он получил второе электронное письмо, подписанное, как и первое, «Американский дядюшка», и приглашавшее на свидание.

Лоран даже не задумался, а что же Моссу нужно от него теперь, когда убийца разоблачен. Важно одно – лишь бы не прервался постоянный приток денег в его карманы.

Он все не мог забыть о подозрении в глазах Мориса, когда выплачивал, наконец, ему свой долг. Тот смотрел так, будто деньги, которые Лоран швырнул ему на стол в служебном помещении «Бурлеска» – жалкого ночного клуба в Ницце, заполненного дешевыми проститутками – были фальшивыми.

Если Морис и полюбопытствовал про себя, откуда эти деньги, то спрашивать все же не стал.

Лоран ушел с высокомерной миной на лице, обойдя Вадима, у которого на носу еще держались пластыри в память о встрече с капитаном Моссом. Теперь, поняв, что у него появился покровитель поопаснее их самих, эта парочка перестала относиться к Лорану с прежним презрением.

Месье Бедон заплатил. Месье Бедон свободен. Месье Бедон посылает вас всех в задницу. Месье Бедон покидает этот дерьмовый притон.

Лоран поправил пластиковый мешок, висевший через плечо, и пересек по диагонали площадь, направляясь в парк напротив казино.

Вокруг было людно. История серийного убийцы, бродящего по Монте-Карло, привлекла сюда неимоверное число не только обычных туристов, журналистов, но и просто зевак. Оживление царило, как в лучшие времена, хотя – вот уж диалектический каламбур! – все это кипение жизни было порождено дуновением смерти.

Повсюду только и говорили о месье Никто. В газетах, на радио, по телевидению, за открытыми окнами гостиных…

Он вдруг представил себе Жан-Лу. И при всем своем цинизме не мог не содрогнуться. Жить столько времени бок о бок с человеком, который способен на такое… При одной лишь мысли о его зверствах вздрагивали люди куда более толстокожие, чем Лоран.

Сколько же человек он убил? Восемь… Нет, девять, если считать еще этого несчастного комиссара Юло. Черт побери. Настоящая мясорубка, и устроил ее красавец-парень – зеленоглазый, с теплым, проникновенным голосом, скромный, едва ли не застенчивый, какого, казалось бы, должны были бы преследовать толпы женщин, а не полиция всей Европы.

Лоран вспомнил, что именно он заставил Жан-Лу начать карьеру диджея. Он привел талантливого новичка на радио, а потом бессильно смотрел, как его самого оттесняют.

Теперь и тут все менялось.

Бикжало, похоже, раздавленный всей этой историей, был решительно отстранен от руководства радио, курил одну за другой свои русские папиросы с непонятными надписями на пачках, и казалось, сам говорил на языке этих надписей. Президент спросил Лорана, не возьмется ли он вести «Голоса». События, похоже, не убавили интереса публики к передаче, напротив, число слушателей росло благодаря болезненно-алхимическому воздействию кровавых событий.

Ладно, засранцы, что же теперь не зовете вашего Жан-Лу Вердье?

Он же, Лоран, продал на вес золота эксклюзивное интервью одному еженедельнику, а также получил весьма кругленький аванс за экспресс-книгу, над которой уже начал работать, назвав ее «Моя жизнь с Никто». А потом случился, вот только что, этот неожиданный выигрыш в «Кафе де Пари». И между тем, еще вечер…

То обстоятельство, что Жан-Лу все еще оставался на свободе, нисколько не тревожило Лорана. Парень не представлял больше никакой проблемы. Как говорила полиция, его арест – дело нескольких часов. Да и где мог скрыться человек, фотографии которого красовались во всех газетах и имелись у каждого полицейского отсюда до Хельсинки.

Звезда Жан-Лу закатилась навсегда.

Теперь всходило солнце Лорана Бедона.

Он даже обнаружил, к немалому удивлению, что ему нет совершенно никакого дела до Барбары. Пусть она цепляется за своего полицейского, за этого сторожевого пса. В былой привязанности к девушке Лоран видел теперь некий символ своего падения – самое главное, чего жизнь лишила его в трудную минуту.

Теперь он водрузился на свой крохотный трон и мог сам решать – «да» или «нет». Единственное, чего ему хотелось бы, если б он мог еще чего-то желать, так это увидеть, как Барбара возвращается к нему, поджав хвост, и признается, что была дурой, оставив его. Хотелось бы услышать ее униженный голос, умоляющий простить и позволить вернуться…

И все это лишь для того, чтобы иметь отличную возможность бросить ей в лицо правду: она ему теперь не нужна. И никогда больше не будет нужна.

Он опустился на скамейку в пустынной и самой тенистой части парка. Закурил сигарету и откинулся на спинку, оглядывая окружающий мир с чувством победителя.

Вскоре за его спиной возник человек, подошел и сел рядом. Повернулся и посмотрел на него. Его безжизненные, как у чучела, глаза, внушали Лорану страх. Для него этот человек означал лишь одно – новые деньги.

– Здравствуйте, Лоран, – сказал человек по-английски.

– Здравствуйте. Рад видеть вас снова на свободе, капитан Мосс.

Тот игнорировал его слова и сразу перешел к главному.

– Принесли то, что я просил?

Лоран снял мешок с плеча и положил на скамейку,

– Вот. Не все, разумеется. Я выбрал наугад. Если бы вы сказали, для чего вам это нужно, я мог бы…

Райан Мосс жестом прервал его. Пропустив вопрос мимо ушей, он положил рядом дешевый чемоданчик.

– Здесь то, о чем мы договорились.

Лоран схватил чемоданчик и переложил себе на колени. Щелкнул замками и приподнял крышку. В полутьме увидел: все дно выложено пачками банкнот. Лоран подумал, что они светятся лучше любого прожектора.

– Хорошо.

– Не пересчитаете? – с легкой иронией поинтересовался Мосс.

– Вы ведь не можете проверить то, что принес я, и было бы бестактно не ответить доверием на доверие.

Капитан Райан Мосс поднялся. Обмен был завершен. Разумеется, удовольствие от взаимного общения было для обоих не столь велико, чтобы продлить встречу.

– До свиданья, месье Бедон.

Лоран, не поднимаясь, ответил на приветствие.

– До свиданья, капитан Мосс. Всегда приятно иметь дело с вами.

Он сидел на скамейке, глядя на атлетическую фигуру американца, удалявшегося своим твердым шагом. Гражданская одежда не скрывала военной выправки. Лоран сидел, пока тот не исчез из виду. Он был в прекрасном настроении. Вечер определенно оказался плодотворным. Сначала выигрыш в Казино, а теперь и этот непустой чемоданчик… Как говаривали старики, деньги идут к деньгам.

Лоран был уверен, что так пойдет и дальше.

Пусть время течет себе спокойно. Час за часом, день за днем.

Как говорится, даже если часы стоят, то дважды в сутки они все равно показывают верное время. А его часы не только не стояли, но показывали лучшую пору.

Он поднялся и взял чемоданчик, весивший значительно меньше мешка, который он вручил Моссу, но казавшийся намного тяжелее. Постоял недолго, раздумывая. Сегодня хватит экспериментов с «Кафе де Пари». Нельзя слишком многого требовать от фортуны в один день. Сюда, на площадь Казино, его подвез Жак, звукооператор. Теперь он мог взять такси или спуститься к гавани пешком, выпить стаканчик-другой в «Старз-энд-барз», забрать свою новехонькую машину с подземной парковки возле радио и вернуться в Ниццу. Конечно, не «порше», его мечта, но это уже вопрос времени – надо лишь немного подождать. Все-таки лучше, чем ездить на работу в общественном транспорте из своей новой квартиры недалеко от площади Пеллегрини в районе Акрополис – скромной, но со вкусом отделанной, какую он только что снял. По иронии судьбы, она находилась недалеко от прежней, которую у него отнял Морис, чтобы черти его побрали.

Он взглянул на часы. Еще рано, а впереди длинная ночь.

Лоран Бедон не спеша направился к «Отель де Пари». Он шел легким шагом человека, устремленного в будущее, полагая, что еще успеет придумать, как поинтереснее провести остаток вечера.

 

50

Реми Бритичер надел шлем и поднял ногой подпорку мотоцикла. Хотя дорога шла под гору, ему не стоило никакого труда удерживать свой «Пегас». Возбуждение, какое он ощущал, позволило бы ему удержать «априлию» и одной ногой. Он оставил мотоцикл на площади Казино на специальной мотоциклетной парковке у отеля «Метрополь».

Приподняв козырек, Реми наблюдал за «клиентом», который шел по парку, приближаясь к фонтану. Реми был не новичком в подобного рода слежке. Обычно он действовал в других местах – в казино Ментона или Ниццы, например, или в других игорных домах, их на побережье сколько угодно. Иногда добирался даже до Канн. Монте-Карло в этом отношении было запретной зоной. Слишком опасно, слишком мало путей отхода и слишком много полиции вокруг. Реми прекрасно знал, что кроме обычных клиентов, в зале находилось и немало полицейских в штатском.

В этот вечер он был здесь простым туристом. Приехал полюбопытствовать, посмотреть, кого привлекла в Княжество история серийного убийцы, что бродит по городу. Он зашел в «Кафе де Пари» случайно и только по привычке обратил внимание на этого наглого типа с лицом сифилитика, который взял подряд три ставки на колесе, показав задницу национальной лотерее.

Реми незаметно прошел за ним к кассе и увидел, что внутренний карман пиджака у этого типа заметно растолстел. И потому вечер отдыха тотчас превратился для Реми в трудовой вечер. Вообще-то он работал на окраине Ниццы механиком в мастерской, где занимались тюнингом мотоциклов. Он настолько хорошо разбирался в двигателях, что месье Катрамбон, его работодатель, закрыл глаза на его былые проступки. И действительно, в свое время Реми пришлось пару раз посидеть в тюрьме для несовершеннолетних как раз за то, что он собирался сделать сейчас и что можно было бы назвать просто глупостью. Но тогда это были юношеские приключения, не совсем удачные из-за ощутимого недостатка опыта. Пока же, к счастью, обошлось без пребывания в отечественных тюрьмах. По нынешним временам кража в общественном месте не считалась тяжким грехом, и Реми был достаточно умен, чтобы не использовать оружие во время своих «рабочих контактов», как он называл это. Короче говоря, игра стоила свеч. Достаточно было иметь голову на плечах, а вторая зарплата никогда никому не мешала.

Всякий раз, когда он чувствовал, что сегодня его вечер, он отправлялся бродить по казино, высматривая одиноких игроков, которым удавалось выиграть крупную сумму. Он шел за ними на улицу и потом преследовал на мотоцикле. Хуже, если они уезжали на машине. Тогда он провожал их до самого дома, и если водитель въезжал прямо в гараж, то ничего не попишешь – он оставался с носом – смотрел, как машина исчезала за оградой или уезжала вниз, включив красный стоп-сигнал, словно показывая ему: вечер пропал даром.

Если же машина останавливалась на дороге возле дома, уже лучше. Он настигал свою жертву, когда та искала ключи у дверей. Все происходило моментально. Он со шлемом на голове возникал рядом, держа руку во внутреннем кармане куртки, и человек, естественно, пугался и выкладывал деньги. Рука в кармане могла быть блефом, а могла и в самом деле держать пистолет. Деньги же, как правило, оказывались не такими большими, чтобы рисковать из-за них жизнью. Затем следовало быстрое бегство на мотоцикле – и все. Не сложнее, чем снять деньги с банкомата.

Если же «клиент» отправлялся домой пешком, достаточно было дождаться удобного момента – выбрать место, где мало машин, мало света и нет поблизости ищеек, а потом все происходило точно так же. Более того, нередко еще быстрее.

Поскольку его интересовали главным образом люди, посещавшие казино, Реми не раз спрашивал себя: может, в этом по-своему проявляется его пристрастие к игре, может, это какая-то извращенная форма зависимости от зеленого стола со всеми его атрибутами. В конце концов он пришел к выводу, что может считать себя своего рода целителем для страдающих такой зависимостью, живым доказательством, что нечестно нажитое впрок не идет.

Словом, устраивал что-то вроде отпущения грехов самому себе.

А что он – всего лишь обычный уголовник, ему и в голову не приходило.

Реми включил зажигание, и двигатель «априлии» сразу же мягко заработал, зарокотав глухо, но в полную силу, даже на минимальных оборотах. Реми понадеялся, что его «клиент» не отправится на стоянку такси рядом с «Отель де Пари». Тогда задача упрощалась: человек, берущий такси, уж точно не скроется в своем гараже. Однако могло случиться и по-другому, как бывало довольно часто. Игроки с деньгами обычно плохо тратили свой выигрыш, чаще всего оставляли его в каком-нибудь ночном клубе, каких в Ницце было невероятно много – по сути это легализованные публичные дома. Тут они платили за выпивку всем, кому попало и в конце концов предлагали какой-нибудь шлюхе за минет в отдельном номере сумму, на которую семья из трех человек могла бы жить целую неделю. Реми просто жаль было, когда удачный выигрыш пропадал в горле какой-нибудь минетчицы.

Приподняв ногой педаль передачи, он поставил на первую и тронулся с места наперерез человеку, который в этот момент переходил площадь возле центральной клумбы. Тут Реми остановился, опустил мотоцикл на подпорку и наклонился, будто хотел что-то проверить в заднем багажнике. Человек, к счастью, миновал единственное на стоянке такси. Если он направится в Сен-Дево, это было бы невероятной удачей. В том районе пешеходов мало, особенно в такой час, и все можно проделать по-быстрому, а потом свернуть в сторону Ниццы и исчезнуть в одном из трех карнизов.

Реми как-то особенно загорелся этим неожиданным приключением. Он прошел за своей жертвой в парк. Мотоцикл оставался совсем близко. Реми мог обработать жертву в полутемном месте, в считанные секунды вскочить на свои колеса и мигом испариться.

Он увидел, как человек опустился на скамью, потом почти сразу же появился другой, приблизился и сел рядом. Реми наблюдал нечто странное. Тот, кого он преследовал, с лицом покойника, отдал другому пластиковый мешок, висевший на плече, в обмен на чемоданчик-«дипломат».

Явно запахло жареным. Или наоборот – весьма аппетитно, в зависимости от того, как посмотреть. Вполне вероятно, что чемоданчик содержал что-то ценное. Если так, то приятная возможность присоединить его содержимое к деньгам, полученными, как Реми видел, в «Кафе де Пари», позволила бы занести в его личную книгу рекордов Гиннеса самое крупное поступление.

Когда обмен был завершен, и мужчины расстались, Реми упустил момент. Справа подошла группа людей, направлявшихся в казино, и он размышлял, стоит ли рисковать. Даже если его жертва позовет на помощь, в чем он сомневался, никто не станет ввязываться в эту историю. При ограблении люди, как правило, тотчас оказываются необычайно заняты своими совершенно неотложными делами. Не случайно на курсах самообороны учат, что если вы оказываетесь жертвой ограбления, никогда не следует кричать «Держите вора!» Это волшебные слова – вы тотчас увидите спины поспешно удаляющихся прохожих. В таком случае гораздо лучше кричать «Пожар!», тогда все сразу обернуться – поглазеть на тех, кто спешит на помощь.

Реми прекрасно знал: герои не рождаются в капусте. Всегда может найтись исключение, подтверждающее правило, и решил не рисковать.

Он вернулся к мотоциклу и поехал по авеню де Бозар, стараясь не упустить из виду «клиента». Тот направился по красивой авеню Монте-Карло с видом на море, а потом вышел на авеню Остенде. Следовать за ним было совсем нетрудно.

Если б не надо было держать руль, Реми с удовольствием бы потер бы руки. Эта часть дороги особенно пустынна. Идеальные условия для звериной охоты за повседневным пропитанием.

Реми ехал медленно, на второй передаче, с открытым шлемом и расстегнутой молнией на легкой кожаной куртке, словно обычный турист на мотоцикле, которому хочется насладиться свежим воздухом теплого летнего вечера.

Вот он, его «клиент». Идет не спеша, покуривая сигарету. Очень хорошо. Вот он перешел на другую сторону дороги и теперь идет по той же стороне, что и Реми. И даже чемоданчик держит в левой руке – очень удобно для мотоциклиста. Реми не верил своим глазам, увидев, как удачно все складывается. Если бы он сам выбирал условия, то не придумал бы ничего лучше. Он решил, что у его «клиента» в этот вечер удача определенно закончилась с выигрышем в «Кафе де Пари».

Значит, решил Реми, можно действовать не так осторожно, как обычно. С другой стороны, если не пойдешь на вокзал, в поезд не сядешь, как любил повторять его хозяин, бородач месье Катрамбон.

Реми глубоко вздохнул и решил, что пора. Нацелил переднее колесо на поребрик и, приподняв руль, помог мотоциклу преодолеть это препятствие.

И поехал по тротуару за своей жертвой, которая как раз в этот момент выбросила окурок. Нужно было спешить, а не то человек переложит чемоданчик в другую руку. Реми резко прибавил скорость и вплотную подъехал к жертве сзади. Услышав шум двигателя, человек невольно обернулся. Кулак Реми пришелся в левую скулу, где-то между носом и ртом.

Бедняка, наверно, скорее от удивления, нежели от удара, упал, но чемоданчика из рук не выпустил. Реми остановил мотоцикл и быстро, словно кот, соскочил с него. Свой мотоцикл он уже давно переделал так, чтобы при отпускании подпорки двигатель не выключался, а работал по-прежнему.

Реми приблизился к лежавшему на земле человеку, держа левую руку в кармане и слегка оттопыривая куртку.

– Не двигаться, или ты покойник.

Он опустился рядом с жертвой, залез во внутренний карман его пиджака и достал нетронутую пачку банкнот. Он действовал довольно грубо, так что подкладка порвалась. Даже не взглянув на деньги, он сунул их в свою куртку. Затем встал и протянул руку человеку, лежавшему на земле.

– Отдай чемодан.

У этого тощего типа и без того был болезненный вид, а теперь, с окровавленным носом, казалось, он уже совсем готов отдать богу душу. Кто бы мог подумал, что он способен оказать сопротивление?

Все произошло так быстро, что Лоран даже не успел ничего понять. Но когда до него дошло, наконец, что этот тип в кожаной куртке грабит его, он вскочил на ноги и ударил негодяя чемоданом по шлему.

Реми подумал, что у него не все дома. Это была всего лишь непроизвольная реакция, а не попытка защититься. Паника – и ничего больше. Если бы вместо удара по шлему, отчего Реми лишь слегка покачнулся, Лоран с такой же силой ударил бы ему между ног, то наверняка раздавил бы Реми яйца.

Реми был сильным парнем, куда сильнее своей жертвы. Он снова ударил человека в лицо. Услышал, как хрустнул зуб. Не будь у Реми защитных перчаток, он сам поранился бы.

Поблизости, к счастью, не было пешеходов, но навстречу проехала машина. Кто-то из пассажиров обернулся в окошке. Если он понял, что происходит, то может сообщить полицейским на площади Казино. Дело могло принять плохой оборот. Надо сматываться.

«Клиент» между тем крепко держал свой чемоданчик. Но удары основательно подкосили его, из носа вовсю текла кровь, заливая пиджак и рубашку, а в глазах стояли слезы от боли и ярости.

Реми схватил чемоданчик за ручку и рванул со всей силой, но так и не смог отнять. Задерживаться, однако, было уже опасно; он повернулся и направился к мотоциклу. И тут его жертва нашла силы – возможно, от отчаяния – наброситься на Реми сзади, схватить за шею и повиснуть не нем.

Реми попытался сбросить человека, но не сумел.

Тогда он изо всей силы ударил его локтем в живот. Почувствовав, как рука утонула в чем-то мягком, а висевший на нем человек шумно засипел, Реми подумал, что такой звук бывает, когда лопается воздушный шарик.

Когда тяжесть спала с его плеч, он обернулся и увидел, что человек сложился пополам, держась обеими руками за живот. И тогда Реми даже не ударил, нет, просто слегка двинул его ногой в плечо.

Человек навзничь опрокинулся с тротуара на проезжую часть – и угодил прямо под колеса огромного темного лимузина, неспешно катившего по авеню Остенде.

Лорана Бедона отбросило на другую сторону дороги с перебитым тазом и сломанной ногой. Голова его ударилась о каменный поребрик тротуара.

Он умер мгновенно.

Он не услышал шума мотоцикла, уносившегося на бешеной скорости, истеричного крика женщины, визга тормозов другой машины, резко остановившейся, чтобы не наехать на бездыханное тело, лежащее на дороге в луже крови, которая медленно растекалась по асфальту.

Случай, одинаково насмехающийся как над живыми, так и над мертвыми, поднял внезапный порыв ветра. Тот принес и жалостливо опустил на лицо Лорана газетный лист, как бы желая скрыть от окружающих ужас его смерти. По иронии судьбы, именно в этот вечер, когда Лоран Бедон наконец ощутил себя человеком, на его безжизненное лицо легло лицо Жан-Лу, изображенное в натуральную величину на первой полосе «Нис Матэн».

Ниже чернел заголовок, подчеркнутый красной линией.

Он гласил:

Настоящее лицо Никто.

 

51

Фрэнк уныло посмотрел на пачку телеграмм, лежавших на письменном столе в кабинете, где раньше работал Никола Юло. Находясь тут, он не мог так или иначе не ощущать присутствия друга, ему все время казалось, будто стоит лишь обернуться, и он увидит его стоящим у окна.

Фрэнк подержал пачку в руках, прокрутив ее, словно колоду карт. Потом все же быстро просмотрел одну за другой телеграммы, но не нашел ничего существенного.

Суть в том, что они по-прежнему сидели по уши в дерьме.

Прошло первое радостное возбуждение, когда выяснилось, кто же такой Никто, и больше ничего не изменилось. Даже через двое суток, зная, кто он, они, при всех усилиях, так и не смогли обнаружить, где он скрывается.

По его следам было направлено столько сил, что и не припомнить что-либо подобное прежде. Полиции всех пограничных стран были подняты по тревоге, работали все секретные службы, все специальные ведомства и особый отдел ФБР, занимавшимся крупными уголовными преступлениями. В Европе не было полицейского, у которого не имелось бы на руках целой серии фотоснимков Жан-Лу – и обычных, и преобразованных с помощью компьютера на случай, если тот изменит свою внешность… На дорогах, в портах и аэропортах – общественных и частных – были установлены контрольные посты. Не было ни одной машины, ни одного самолета, ни одного судна, пассажиры которых не проходили бы самой тщательной проверки.

Вся Южная Европа была обследована пядь за пядью. В поисках использовались все известные средства охоты на человека. Для поимки преступника, который произвел такое сенсационное впечатление, требовалась и столь же впечатляющая демонстрация сил. И тут стало ясно, как велико на самом деле значение Княжества Монако. Кто-то, возможно, и считал его опереточным государством, но суждение это было сколь поспешным, столь же и ошибочным.

И все же они до сих сидели с пустыми руками.

Жан-Лу Вердье, или как там еще зовут этого дьявола, словно улетучился. Как ни парадоксально, но это в какой-то мере оправдывало полицию Монте-Карло. Если этот человек мог держать всех под угрозой, если до сих пор никто не сумел надеть ему на запястья пару браслетов, это означало, что они имеют дело с человеком, интеллект которого намного выше среднего. Отдельные неудачи до сих пор так или иначе были оправданы. Принцип «на миру и смерть красна» можно было с немалой долей убедительности применить и к этой коллективной облаве. Фрэнк подумал, что еще немного, и отчаяние вынудит их обратиться даже к медиуму, лишь бы получить хоть какой-то результат.

Дом, где жил Жан-Лу, там наверху, в Босолей, был практически перевернут сверху донизу и тщательно обыскан, но так и не дал ни единой, даже крохотной зацепки.

Удалось узнать кое-что о его прошлом, продолжив расследование Юло, – благодаря номеру телефона, который Морелли раздобыл по его просьбе. Сторож на кладбище в Кассисе подтвердил, что разговаривал с Никола о поместье «Терпение» и о том, что в нем произошло. Они поняли, что вероятно, именно там, на кладбище, комиссара нашел и похитил убийца.

С помощью французской полиции выясняли, кто такой Марсель Легран, пока не уткнулись в глухую стену. Легран в прошлом был сотрудником секретных служб, и на его досье стоял штамп «особо секретно». Фрэнк невольно подумал, что французские спецслужбы расстаются со своими секретами не так легко, как Пьеро.

Им удалось узнать лишь, что в какой-то момент Легран ушел в отставку и уехал в Прованс, где замкнулся в полном уединении. Были пущены в ход сложнейшие дипломатические приемы и задействованы секретные государственные службы, чтобы обойти кое-какие препятствия и разрушить кое-какие стены. Но если Легран представлял для кого-то скелет в шкафу, то было бесполезно убеждать этого «кого-то» открыть шкаф.

С другой стороны, ничем нельзя было пренебрегать, касалось ли это прошлого или настоящего. Оставаясь на свободе, Никто представлял смертельную опасность для любого, кто соприкоснется с ним.

Сначала он убивал в пылу своего безумия, но при этом следовал неким четким схемам. Теперь же он воевал, чтобы выжить, и любой человек был для него врагом. Легкость, с какой он избавился от трех агентов в своем доме, многое говорила о его возможностях. Это был не просто безобидный диджей с радио, красавец парень, привыкший выдавать в эфир музыку и отвечать на вопросы слушателей. При необходимости он превращался в первоклассного воина. Трупы трех агентов полиции, отлично подготовленных бойцов, убедительно подтверждали это.

Все эти дни Фрэнк всячески старался отодвинуть подальше мысли о Елене, но не получалось. Он ощущал ее отсутствие столь остро, что испытывал едва ли не физическое страдание, а сознание, что она по-прежнему в плену этого жалкого ничтожества, ее отца, порождало чувство бессилия, из-за чего у него постепенно ослабевали все тормоза. Единственное, что удерживало Фрэнка от того, чтобы отправиться к Елене домой, вцепиться генералу Паркеру в горло и задушить его, было понимание, что это лишь ухудшит ситуацию.

Вот и сижу тут. И больше ни на что не способен. Сижу за столом и не представляю, с чего начать охоту за своими призраками.

Он открыл ящик письменного стола и положил туда пачку телеграмм, хотя так и хотелось выкинуть их в корзину для бумаг. И тут заметил дискету, которую принес сюда, когда начал работать в этом кабинете. На этикетке его почерком было написано «Купер». В суматохе последних дней он совершенно забыл о телефонном разговоре с Купером и о слежке, которую тот просил установить за этим типом, адвокатом Гудзоном Маккормиком.

Неподходящий был момент для подобной просьбы, но он должен был ее выполнить. Ради Купера, в память о том, что они пережили вместе, чтобы засадить под замок Джеффа и Осмонда Ларкиных.

Фрэнк нажал кнопку переговорника и вызвал Морелли.

– Клод, не заглянешь ли ко мне?

– Как раз собирался. Иду.

Через несколько мгновений инспектор вошел в кабинет.

– Хочу опередить тебя, есть важная новость… Лоран Бедон мертв.

Фрэнк подскочил на стуле.

– Когда?

– Сегодня ночью.

Морелли выставил вперед руки, как бы останавливая поток неизбежных вопросов.

– Нет, ничего общего с нашей историей. Бедняга умер, когда его пытались ограбить. Он выиграл крупную сумму в «Кафе де Пари» вчера вечером, и какой-то воришка на мотоцикле попытался отнять у него деньги, недалеко от площади Казино. Бедон, видимо, сопротивлялся, упал на проезжую часть, и на него наехала машина. Вор умчался на мотоцикле. Если номер, записанный одним свидетелем, верный, возьмем его быстро.

– Да, но ведь это еще один покойник из числа связанных с нашим делом. Господи боже мой, будто какое-то проклятье висит над нами…

Морелли разрядил обстановку, сменив тему разговора.

– Ладно, оставим в стороне это печальное событие. Что ты хотел сказать мне?

Фрэнк вспомнил, зачем позвал его.

– Клод, нужна твоя помощь.

– Слушаю.

– Дело, не связанное с нашим. Найдется у тебя свободный человек, чтобы установить слежку за одним подозрительным типом?

– Ты ведь знаешь, в каком мы сейчас положении. Даже живодеров привлекли к работе…

Фрэнк бросил на стол дискету.

– Тут фотография и имя. Он может быть связан с расследованием, которое мы с моим напарником вели в Америке. Это адвокат, официально находится в Монако для участия в регате.

– Наверное речь идет о «Гран-Мистрале». Тяжелый случай. Порт Фортвьей забит судами.

– Не знаю, ничего в этом не понимаю. Этот тип – адвокат крупного наркодилера, которого мы взяли некоторое время тому назад. Есть основания полагать, что он не просто адвокат, и здесь, в Княжестве, не ради регаты. Я понятно объяснил?

Морелли подошел к письменному столу и взял дискету.

– Хорошо, посмотрю, что можно сделать, но сейчас скверный момент, Фрэнк. Ну, да не мне тебе объяснять.

– Да, действительно скверный момент… Полная тишина?

– Полная тишина. Все молчат. После вспышки света, мы снова в полном мраке охотимся за тенями. Полиция половины Европы бегает за собственным хвостом, как говорил комиссар Юло…

Фрэнк закончил фразу:

– …а под хвостом лишь дырка от задницы.

– Совершенно верно.

Фрэнк откинулся на спинку кресла.

– И все же, если хочешь знать мое ощущение… обрати внимание, я говорю о простом ощущении..

Он помолчал. Выпрямился в кресле и поставил локти на стол. Морелли опустился в кресло рядом, ожидая. Он уже знал по опыту, что к ощущениям американца следует прислушиваться весьма внимательно.

– По-моему, он еще здесь. Поиски по всему света ни хрена не дают. Никто не уезжал из Княжества Монако!

Морелли хотел было возразить, но тут зазвонил телефон. Фрэнк посмотрел на аппарат, словно над ним висел вопросительный знак. После третьего звонка он взял трубку. И услышал взволнованный голос телефонистки.

– Мистер Оттобре, это он у телефона! И срочно просит вас!

Фрэнку показалось, будто кто-то засунул ему в желудок насос. Сейчас мог быть только один человек, о котором достаточно было сказать всего лишь «он».

– Давайте. И запишите.

Фрэнк нажал кнопку громкой связи, чтобы Морелли тоже слышал, и властным жестом указал ему на аппарат.

– Алло?

Последовали несколько секунд молчания, потом в кабинете раздался знакомый голос.

– Алло, говорит Жан-Лу Вердье…

Морелли вскочил с кресла, будто оно вдруг раскалилось. Фрэнк, крутя в воздухе пальцем, указывал на телефон. В ответ Морелли сжал кулак с поднятым большим пальцем и выбежал из комнаты.

– Да, это Фрэнк Оттобре. Ты где?

Опять тишина, и снова прозвучал теплый, проникновенный голос диджея.

– Хватит пустой болтовни. Мне не нужен кто-то, кто хочет поговорить со мной. Мне нужен тот, кто выслушает меня. Будешь перебивать, брошу трубку…

Фрэнк промолчал. Что угодно, лишь бы Жан-Лу оставался у телефона, а люди внизу успели бы засечь номер.

– Ничего не изменилось. Я – некто и никто, и ничто не остановит меня. Поэтому бесполезно разговаривать со мной. Все как прежде. Луна и ищейки. Ищейки и луна. Только музыки больше не будет. Я все еще здесь, и ты прекрасно знаешь, что я делаю. Я убиваю…

Связь прервалась. В тот же момент в комнату влетел Морелли.

– Мы засекли его, Фрэнк. Он звонит с мобильника. Машина внизу. Со спутниковой связью.

Фрэнк вскочил и бросился по коридору вслед за Морелли. Они понеслись вниз по лестнице, перескакивая через четыре ступеньки. Едва не сбив с ног двух агентов, поднимавшихся навстречу, пулей вылетели во двор.

Не успели захлопнуться дверцы машины, как она сорвалась с места. Фрэнк увидел за рулем того же агента, который вел машину в то утро, когда был обнаружен труп Аллена Йосиды. Это был отличный водитель, и Фрэнк был рад встрече с ним.

Агент в штатском, сидевший впереди, смотрел на карту города на мониторе перед ним. Посередине широкой дороги на берегу моря видна была красная точка.

Морелли и Фрэнк с заднего сиденья, стараясь не мешать друг другу, тоже всматривались в дисплей. Агент указал пальцем на красную точку: она перемещалась.

– Это мобильник, с которого сделан звонок. Нашли по спутниковой связи. Он в Ницце, примерно на площади Иль де Боте. Нам повезло, это ближе к нам. Сначала он стоял, теперь движется, но судя по скорости, пешком.

Фрэнк обратился к Морелли.

– Позвони Фробену, объясни ситуацию. Скажи, что едем и пусть тоже поспешит. И держи с ним связь, чтобы знал, куда перемещается объект.

Машина буквально летела.

– Как тебя зовут? – спросил Фрэнк водителя.

Агент ответил спокойно, словно двигался не спеша, а не мчался, как болид.

– Ксавье Лакруа.

– Хорошо, Ксавье. Обещаю тебе, если все будет хорошо, участие в автогонках мирового класса.

Агент ничего не ответил, только сильнее нажал на газ, видимо, в ответ на признание его мастерства. Пока Морелли взволнованно говорил с Фробеном, Фрэнк следил за красной точкой на дисплее. Теперь она мигала.

– Что это значит?

Агент ответил, не оборачиваясь.

– Звонит.

– Можно послушать, что говорит?

– Отсюда нельзя. У нас только определитель сигнала.

– Ладно. Главное знать, где это дерьмо.

Они неслись на скорости, которой позавидовал бы любой чемпион ралли. Пилот – Фрэнк считал его совершенно достойным такого определения – вел болид в уличном потоке с хладнокровием, присущим лишь настоящему таланту.

– Фробен спрашивает, где он…

– Поднимается по рю Кассини… Остановился… Снова звонит.

У площади образовалась небольшая пробка. Лакруа объехал ее, и даже глазом не моргнув, вылетел на встречную полосу и помчался по рю Кассини, словно был участником Гран-при. Агент у монитора, указывал, куда ехать, а Морелли передавал сведения полиции в Ницце.

– Сверни вот здесь налево. Вверх по Эмманюэль Филибер.

– Эмманюэль Филибер, – повторил голос Морелли.

– Теперь направо. Рю Готье.

– Рю Готье, – эхом отозвался Морелли.

Они свернули направо, практически лежа на боку – мчась едва ли не на двух колесах. Когда оказались в конце короткой улицы, забитой припаркованными машинами, полицейские уже блокировали перекресток с рю Сегюран. Неподалеку толпились агенты в форме. Один из них возвращался к своей машине, лениво засовывая пистолет в кобуру. Машина Фрэнка остановилась рядом. Все выскочили из нее и поспешили к коллегам. Фробен, увидев Фрэнка, развел руками, как человек, который только что вляпался в дерьмо.

В кругу полицейских стоял мальчик лет двенадцати в красной майке и коротких штанишках, совсем, как у Спайка Ли, и в кроссовках «Найк». В руке он держал мобильник.

Он оглядел примчавшихся полицейских, нисколько не испугавшись, хитро улыбнулся, показав сломанный резец, и не удержался от восторженного возгласа.

– Во дают, блин!

 

52

Было почти два часа ночи, когда Гудзон Маккормик проехал вдоль причала порта Фонтвьей и остановился возле внушительной яхты с кранцами, зачехленными синей тканью. Соседние яхты поменьше будто охраняли его. Гудзон сошел с мотороллера и, не снимая шлема, поставил его на подпорку. Он взял напрокат мотороллер, а не машину – так намного удобнее передвигаться по Монте-Карло. Летом в городе царил настоящий хаос, и хотя парковок хватало, ездить здесь на машине было истинным наказанием.

К тому же в связи с регатой в порт Фонтвьей стекалось неописуемое множество людей – яхтсмены, журналисты, спонсоры, завсегдатаи-любители и праздные зеваки. Всякое перемещение превращалось в своего рода бег с препятствиями на неопределенное время, и на мотороллере было удобнее всего пробираться в этом всеобщем бардаке. К тому же шлем и очки неплохо защищали от досужих расспросов.

Глядя на огромную яхту, Гудзон Маккормик подумал об извечном противопоставлении парусных и моторных судов, о нескончаемых спорах любителей и противников тех и других в каждом баре. Он считал такие споры бесполезными по сути. Все лодки имели двигатель. Просто на парусной лодке не было в подводной части традиционного двигателя с кривошипно-шатунным механизмом, цилиндрами, поршнями и карбюраторами. Ее двигателем был ветер. И его тоже следовало изучать, определять его ритм, выяснять, как использовать наилучшим образом.

Сколько раз, наблюдая за соревнованиями автомобилистов, – а Гудзон Маккормик был страстным фанатом гонок – он видел, как взрывается, окутываясь белым облаком, двигатель какой-нибудь скоростной машины, как печально она замирает на треке у бортика, когда все остальные несутся дальше, а пилот выбирается из машины и присаживается на корточки у заднего моста, недоумевая, какая же деталь его подвела.

На регате было все то же самое. Яхта тоже зависела от капризов своего двигателя – ветра. Он менял направление, усиливался или ослабевал по своему усмотрению. И поэтому без всякого предупреждения вдруг опадали паруса, хотя рядом, всего в десяти метрах, лодка соперника летела на бешеной скорости с ярким, наполненным ветром спинакером, который, казалось, вот-вот лопнет.

А иногда случалось, парус рвался с таким шумом, будто кто-то расстегивал гигантскую застежку-молнию. И сразу возникал некий управляемый хаос – общее волнение, замена поврежденного паруса, распоряжения шкипера, указания тактика, а члены экипажа двигались при этом подобно танцовщикам на сцене, подверженной боковой и килевой качке.

Гудзон Маккормик не мог толком объяснить все это, он просто любил парусный спорт. Он не знал, отчего ему так хорошо в море, но какое это имело значение.

Счастье не анализируют, счастьем живут. Он понимал, что на яхте он счастлив, и этого ему было достаточно.

Он волновался по поводу предстоящей регаты. «Гран-Мистраль» – своего рода предвестие соревнований на кубок Луи Вюиттона, которые обычно проводятся в конце года. Здесь появлялась возможность открыть и перемешать все карты. Экипажи и суда, участвуя в «Гран-Мистрале», проверяли на практике готовность каждого из них, знакомились с новинками проектировщиков. Тут делались сравнения и выкладывались суммы. И оставалось достаточно времени, чтобы внести необходимые изменения к той регате, которую все признавали бесспорной королевой, самой главной, самой престижной.

На «Гран-Мистрале», соберутся все. Прославленные экипажи и новички, только-только начинающие, вроде новой итальянской лодки «Маскальцоне Латино». Единственная из престижных яхт, которая будет отсутствовать, это «Луна Росса», лодка, которую содержит «Прада», – они решили продолжать тренировки в Пунта Ала.

А их яхта «Try for the Sun» находилась сейчас в большом прибрежном ангаре, который арендовали недалеко от Кап-Флери, в нескольких километрах от Фонтвьей. Там, в довольно спартанской обстановке размещались обслуживающий персонал и рабочие, и самое главное – там яхта круглосуточно оставалось под надзором, дабы нескромные глаза не увидели некоторых деталей, какие необходимо держать в секрете. В парусном спорте, как и в автомобильном, иная революционная идея позволяла сразу шагнуть от поражения к победе. А новые идеи обладают одним существенным недостатком – их легко повторить, и поэтому каждый старался как можно лучше прятать свои новшества.

Конечно, у яхт, в сравнении «Формулой-1», было то преимущество, что их аэродинамические обводы, скрываемые от посторонних глаз, прятались под водой. Однако люди – это люди.

Существовали акваланги, имелись подводные фотокамеры, и всегда находились негодяи. Кто-нибудь более легкомысленный мог бы принять мелкие опасения за чрезмерную осторожность.

Тем не менее, подобное могло происходить в кругу яхтсменов, где, помимо почестей, немалую роль играли и довольно серьезные экономические интересы. Не случайно каждая вспомогательная лодка или шлюпка имела на борту аппараты, позволявшие дышать кислородом, а не воздухом, – из тех, что изобрели во время Второй мировой войны для морских диверсантов. Такой аппарат позволял приближаться к судам, не обнаруживая своего присутствия пузырьками воздуха, поднимавшимися на поверхность…

Давно не стало деревянных ног, крюков или черных повязок на глазу. Флаги с черепом и костями давно уже не развеваются на высоких мачтах, но пираты никуда не делись. Их потомки живы и бороздят моря.

Не стало королей и королев, рассылавших каравеллы по всему свету, но появились спонсоры, распределявшие миллионы долларов. Другие люди, другие суда, но цели остались те же. Изощренная система прогнозов погоды заменила послюнявленный палец, позволявший определить направление ветра.

Экипаж «Try for the Sun», в котором состоял Гудзон Маккормик, разместился на внушительной яхте, выкрашенной в те же цвета, что сверкали на эмблеме спонсора, и стоявшей в порту Фонтвьей. Так было решено из представительских соображений. Спонсор соревнования – транснациональная табачная корпорация – намеревался получить максимум отдачи от рекламы. И Гудзон полагал, что затраченные суммы давали ему на это полное право.

Портреты членов экипажа уже публиковались во всех самых важных еженедельниках Лазурного берега. Не было журнала о парусном спорте или яхтах, где не встречался бы какой-нибудь материал об их судне или интервью с членами экипажа, известными по участию в предыдущей регате.

В связи с их прибытием сюда были приобретены рекламные полосы в самых крупных газетах Монте-Карло, стоившие, наверное, целое состояние. Гудзон не без некоторого удовлетворения отметил, что фотографии, даже напечатанные на простой газетной бумаге, отдавали им должное и сильно отличались от полицейских снимков, сделанных после облавы на наркоторговцев. Сам он, в частности, получился просто замечательно. На газетной странице он увидел собственное лицо с открытой, искренней улыбкой, а не с тем пустым взглядом, как на свадебных фотографиях.

С другой стороны, его лицо и улыбка и вправду не оставляли женщин равнодушными.

Праздничный вечер, с которого он возвращался, стал тому блистательным подтверждением.

В Спортивном клубе «Летний» состоялось официальное представление яхты и экипажа. Участники регаты явились в своей яркой красочной форме, затмившей смокинги и вечерние платья гостей. В какой-то момент ведущий вечера попросил внимания: искусная игра света, эффектный барабанный бой в оркестре – и они выбежали с двух сторон на сцену и выстроились перед публикой, а на огромном экране за их спиной сменялись изображения «Try for the Sun» на тренировке, и фоном звучала аранжировка песни «We Are the Champions» в исполнении группы «Queen» для струнных, и звуки скрипок напоминали о ветре в парусах.

Их представили по очереди, одного за другим, и каждый получил свою порцию аплодисментов, когда звучало его имя. Сильные, ловкие, опытные и коварные мужчины. Лучшие, каких только можно найти среди яхтсменов. Во всяком случае, так их представили, и было приятно в такое верить.

После ужина все перешли в дискотеку, в «Джиммиз». Они были спортсменами и вели себя соответственно. Их мысли и привычки согласовались с поговоркой: «Кто рано ложится, рано встает».

На следующий день они не планировали выходить в море, и руководители решили, что экипажу не помешает немного повеселиться – пусть поднимется настроение…

Гудзон пристегнул мотороллер на цепь. Толстая цепь в прозрачном пластике красного цвета, как и кузов мотороллера. Его все уверяли, будто в Монте-Карло можно не опасаться воровства, но привычка была сильнее. Он всю жизнь провел в Нью-Йорке, где находились умельцы, способные снять с тебя трусы, даже не прикоснувшись к брюкам. Осторожность сидела в нем на генетическом уровне.

Гудзон стоял на пристани возле яхты. Каюты освещались редкими дежурными огнями, не было заметно никакого движения. Он закурил сигарету и улыбнулся. Интересно, что сказал бы босс транснациональной кампании, вкладывавшей деньги в их команду, если б увидел, что он курит сигареты конкурирующей фирмы. Гудзон немного отошел от яхты, чтобы спокойно покурить. Та, кого он ожидал, появится не раньше, чем через полчаса, ну, в лучшем случае, минут через двадцать – если он разбирается в женщинах.

Он весь вечер провел с Сереной, девушкой из Новой Зеландии, случайно познакомившись с ней на этом празднике. Он не совсем понял, что ее интересует в Монте-Карло, если не считать регаты. Она не входила ни в одну из команд, которые обычно, помимо основного экипажа, имеют еще резервный, а также целый ряд специалистов разных профессий – техников, проектировщиков, пресс-атташе, тренеров и массажистов.

Кое-кто брал с собой даже психолога. Обычно так поступали те, кто не особенно рассчитывал на успех в соревновании, и роль психолога заключалась не столько в том, чтобы воодушевлять ребят до регаты, сколько в том, чтобы утешать их после…

Возможно, Серена была всего лишь богатой девушкой, из тех, что катаются по свету на родительские деньги, притворяясь, будто чем-то интересуются. В данном случае – парусным спортом.

Знаешь, ветер треплет волосы, нос яхты рассекает волну, и это чувство свободы, которое…

В таком духе, короче.

Гудзон вообще-то не слишком поддавался женскому обаянию. Да нет же, не то, чтобы он совсем не любил женщин. Он был, что называется, в расцвете сил. И любая красивая девушка всегда могла стать для него отличным поводом хорошо провести время. Особенно, если обладала той богом данной искрой, благодаря которой мужчина перестает походить на животное. У него бывали в Нью-Йорке разные любовные приключения, приятные связи без всяких обязательств, по обоюдному молчаливому согласию. Но ничего такого, что помешало бы ему в любой момент отправиться на регату, не вдаваясь ни в какие объяснения, не видя слез и платочка, которым машет с пристани убитая горем девушка, словно говоря: «Зачем ты так со мной?» Конечно, он любил женщин, но не считал себя сексуально озабоченным типом, только и помышляющим о новых победах.

Этот вечер, однако, был особенным. Яркие огни, публика, аплодисменты, некоторая доза вполне объяснимого самолюбования, если угодно…

Ради занятия, которое он любил больше всего на свете, Гудзон находился в одном из прекраснейших уголков мира. Здесь было чем восхищаться. Маккормик признавался самому себе, что он, американец до мозга костей, не мог устоять перед очарованием этого неповторимого Монте-Карло. Красота, своеобразие побережья, к тому же все эти истории про князей и принцесс…

Кроме того, глаза Серены не были лишены того самого shining, а из-под легкого вечернего платья великолепные груди будто манили ручкой «Чао, чао!». Вернее даже, не ручкой, а сосками.

Было повод улыбаться жизни.

Они немного поболтали о том, о сем. Сначала о яхтах, of course. Обычные разговоры, какие ведутся на пристани: кто есть кто и кто что делает. Потом разговор зашел о другом – о чем Гудзон слышал немного краем уха – об этом убийце, что бродит по Княжеству Монако, обезображивая людей. Девушка крайне взволновалась. Эта история буквально отодвинула интерес к регате на второй план. Преступник убил уже девять или десять человек, точно не известно. И сейчас он еще на свободе, вот почему в городе столько полиции.

Гудзон невольно подумал о цепи на своем мотороллере. В городе, где нечего опасаться ограбления…

По мере их беседы во взгляде Серены появилось зовущее, библейское выражение: «Стучите, и вам откроют». И Гудзон между одним бокалом шампанского и другим постучал, четко ориентируясь на Библию. Уже через несколько минут девушка поинтересовалась, а что, собственно, они тут забыли среди всех этих посторонних людей, которым нет до них совершенно никакого дела.

Вот почему Гудзон и прогуливался на пристани в Фонтвьей в этот ночной час. Они покинули дискотеку сразу же, как только обнаружили, что их судьба больше никак не связана с нею. Решили, что он отправится в порт и оставит там свой мотороллер, а она приедет за ним попозже. Серена заявила, что у нее кабриолет и предложила прогуляться по ночному побережью.

Короче, нечто вроде ночной регаты: свободные и счастливые, ветер треплет волосы… Хотя, сказал он себе, если он знает мужчин, а не только женщин, их поездка закончится, и не начавшись, в номере ее гостиницы. Не то чтобы это очень огорчало его, напротив…

Он бросил сигарету в воду и подошел к яхте. Поднялся в полной тишине на борт, услышав только, как скрипнули под ногами сходни из тика и алюминия. Никого нигде не было видно. Моряки уже крепко спали. Он спустился в свою каюту, по соседству с каютой шкипера Джека Сандстрома. Обе соседние с ним каюты разыгрывались по жребию, и они с Джоном Сикорским проиграли. Джек был чудным парнем, но имел ужасный недостаток: храпел так, что казалось, звучит сигнал к началу соревнований по картингу. Кто оказывался с ним в одной каюте или в соседней, вынужден был затыкать уши.

Сейчас оттуда не доносилось никаких звуков – значит, Сандстром либо оставался на празднике, либо еще не спал. Гудзон снял форменный пиджак. Ему хотелось переодеться, надеть что-нибудь не такое броское. Одно дело праздничный вечер и другое – прогулка в яркой, словно экзотическая рыбка, одежде. Он надел синие полотняные брюки и белую рубашку, подчеркивавшую загар. Решил, что парусиновые туфли можно не менять, они очень удобны, а ковбойские сапоги – не такой уж обязательный атрибут истинного американца.

Маккормик слегка подушился и сказал себе, глядя в зеркало, что самолюбование закончено, но некоторая доза здорового мужского тщеславия только придаст вечеру пикантности.

Он покинул яхту, стараясь не делать лишнего шума. Настоящие моряки, из тех, кто действительно трудится и видит в яхтсменах изнеженных развратников, обычно сильно обижались, когда те нарушали их заслуженный отдых.

Гудзон опять оказался на пристани один.

Серена решила, наверно, заглянуть в гостиницу и тоже переодеться. Вечернее платье и высокие каблуки не совсем годятся для продолжения вечера, чем бы он ни закончился. Возможно, некоторая доза здорового женского тщеславия требовала больше времени, чтобы удовлетворить его.

Он взглянул на часы и пожал плечами. Решил, что нет никакого смысла думать о времени. Завтра у него свободный день, и это располагало к лености.

В известной мере…

Гудзон Маккормик снова закурил. Его пребывание в Монте-Карло было связано и с некоторыми поручениями, не имевшими никакого отношения к регате. Иными словами, он собирался поймать сразу двух зайцев. Ему нужно было переговорить с директорами банков и повидаться еще с двумя людьми, имевшими свои причины для пребывания в Европе. Людьми, очень и очень важными для его будущего.

Он потрогал подбородок, еще гладкий после тщательного бритья по случаю светского раута. Гудзон Маккормик превосходно понимал, на какой риск идет. Кто видел в нем обычного, здорового американского парня, крепкого атлета, увлекающегося спортом, допускал грубейшую ошибку. За привлекательным обликом скрывался блестящий и чрезвычайно практичный ум.

Самое главное вот это: чрезвычайно практичный.

Он прекрасно сознавал, что у него нет задатков выдающегося юриста. Не потому, что не хватало способностей, а просто потому, что ему не хотелось ждать. Не хотелось тратить жизнь на то, чтобы мучиться, стараясь вытащить из тюрьмы преступников, имевших все основания там сидеть. Он давно подозревал, что получил образование по специальности, нисколько не отвечающей его характеру, и поэтому не был намерен всю жизнь разгребать дерьмо и возиться с отбросами общества, какого бы ранга они ни были.

Ему не хотелось ждать до семидесяти пяти лет, чтобы играть в гольф с одуревшими богатыми стариками, стараясь не уронить зубной протез в зеленую траву. Он хотел иметь нужное ему сейчас, в свои тридцать три года, именно сейчас, когда молодость требовала удовлетворить все желания.

У Гудзона Маккормика имелась своя стрела в колчане его жизненной философии. Он не был жадным. Его не интересовали ни виллы, ни вертолеты, ни безмерные деньги, ни власть. Более того, для него все это представлялось синонимом скорее каторги, нежели успеха. Самые знаменитые менеджеры, те, что спят по два часа в сутки и целыми днями покупают и продают по телефону акции, вызывали у него глубокое сожаление. Почти все они оказывались в реанимации после инфаркта, не понимая, как туда попали, и спрашивая себя, отчего же это, при всем своем могуществе и всех своих деньгах, они не в силах приобрести еще немножко времени.

Молодому адвокату Гудзону Маккормику не доставляло никакого удовлетворения вершить судьбы других: ему хотелось распоряжаться только собственной судьбой.

И парусная лодка представлялась ему жизненным идеалом. Она действительно сулила ему и ветер, треплющий волосы, и нос яхты, рассекающий волну, и свободный выбор любого курса, какой только он пожелает…

Он снова швырнул сигарету в море и в тишине услышал легкое шипение окурка, гаснущего в воде.

Для задуманного ему требовались деньги. Много денег. Не какое-то огромное количество, а просто весьма внушительная сумма. И существовал только один способ быстро добыть ее: обойти закон. Легкий софизм: не нарушать закон, а обойти его. Двигаться по проволоке, по самому краю, с тем, чтобы можно было обернуться на оклик, показать свое славное, открытое лицо и ответить с наивным удивлением: «Кто, я?». Риск был. Гудзон не мог не признавать этого, но он всесторонне оценил его. Он изучил проблему вдоль и поперек, снизу доверху и по диагонали: в общем, риск приемлемый. Конечно, поскольку речь шла о наркотиках, тут уже не до шуток. И все-таки это был особый случай, весьма особый, как, когда препятствием становились горы или горы денег.

Все прекрасно знали, где производятся наркотики, где они очищаются и для чего нужны. Целые страны строят свою экономику на порошках, которые на месте их происхождения стоят дешевле талька, а в местах потребления продаются с прибылью в пять или шесть тысяч процентов.

За передвижение наркотиков – за трафик – велась тайная война – не менее жестокая, не менее искусная, чем война явная. Здесь тоже были свои солдаты, офицеры, генералы и стратеги, действовавшие в тени, но столь же умело и решительно. И связными между различными армиями становились люди, сделавшие отмывание денег своей профессией. Деловой мир отнюдь не был настолько глуп, чтобы отворачиваться от человека, являвшегося к нему с тремя или четырьмя миллиардами долларов в руках, если не больше.

Самолеты с обозначениями регулярных армий летали, оплаченные наркотиками. Некоторые военные морские суда оплачивали топливо для своих торпедных установок, благодаря той же системе. Каждой пуле, выпущенной из «калашникова» солдатом более или менее регулярной армии где-то на другом конце света соответствовало отверстие от укола на руке наркомана.

Того же самого света.

Гудзон Маккормик был не настолько лицемерным, чтобы прятать голову, как страус. Он понимал, что поступая так, он бесповоротно причисляет себя к сволочам, которые уничтожают планету. Констатируя этот неумолимый факт, он вовсе не оправдывал себя, а только тщательно взвешивал. То, чего ему хотелось в данный момент, лежало на одной чаше и весило больше любого довода, какой он мог положить на другую чашу.

Он тщательно оценил ситуацию, долгими вечерами в своей квартире трезво, с холодным расчетом анализируя факты, как изучают обычной бюджет фирмы. Он полагал, что предусмотрел и учел все. Допускал и некоторое количество непредвиденных обстоятельств. Каких именно, знать было не дано. Недаром они называются непредвиденными.

При благоприятном исходе он получит яхту, какую ему хотелось, и сможет кружить по свету в свое удовольствие, свободный, как ветер. Сравнение, нисколько не казавшееся ему банальным, подходило как нельзя лучше. В случае провала – думая об этом, он усердно стучал по дереву – последствия были бы все же приемлемыми. Во всяком случае не настолько губительными, чтобы совсем испортить ему жизнь.

Благодаря придуманным уловкам риск оставался умеренным, насколько вообще может быть умеренным риск. Гудзон знал ему цену: он не был настолько алчным и развращенным, чтобы поднять ее до непосильного уровня.

Он управлял нитями игры, которая вскоре принесет на его счет, открытый на Каймановых островах, немалую сумму в дополнение к уже выплаченной. Он подумал о человеке, перечислившем эти деньги, о своем клиенте Осмонде Ларкине, сидевшем сейчас в американской тюрьме.

Этот человек был ему глубоко отвратителен. При каждой их официальной встрече Гудзон чувствовал, как отвращение возрастает. Глядя в жестокие, свинячьи глаза Ларкина, считавшего себя хитрее всех и полагавшего, будто весь мир у него в долгу, слыша наглый тон этого человека, Гудзон чувствовал тошноту. Но этот ловкач был еще и дураком. И как все дураки, не мог не чваниться своей ловкостью, что и стало причиной его пребывания за решеткой. Гудзон с удовольствием выложил бы все это Ларкину прямо в лицо в комнате для переговоров, встал бы из-за стола и ушел. И если бы до конца последовал своим побуждениям, то даже нарушил бы профессиональную тайну и сам рассказал бы следователям все, что их интересует.

Но этого нельзя было делать.

Не говоря уже о личном риске, он не мог подвергать опасности людей, которые помогли ему войти в этот круг. Это означало бы взять в руки пульт и выключить телевизор, на экране которого сияет чудесная картинка – изумительная яхта, рассекающая волны, и статный юноша у руля…

Нет, ничего не поделаешь, при всей неприязни к Ларкину с чем-то так или иначе приходилось мириться, если он хотел получить желаемое.

Не все, повторил он себе, но много и сразу.

Гудзон подошел к яхте спонсора. Лодки, стоявшие вплотную друг к другу, еле просматривались в полумраке. На одних горело слабое дежурное освещение, другие окутывала тьма, и они лишь слегка бликовали от света соседних лодок.

Он осмотрелся. На пристани ни души. Бар закрыт, пластиковые стулья поставлены друг на друга. Шторы подняты. Он нашел это странным. Хотя время и позднее, но ведь летними ночами всегда находится немало людей, которым не спится. Особенно здесь, на Лазурном берегу. Ему вспомнилась история про серийного убийцу, о котором рассказала Серена. Может, поэтому он сейчас здесь один? Может, никто не решается гулять в одиночку во избежание малоприятных встреч. Когда люди чего-то опасаются, они обычно стараются держаться вместе, теша себя иллюзией, будто смогут защитить друг друга.

В этом смысле Гудзон был настоящим ньюйоркцем. В городе, где он жил, если думать о подобных вещах, вообще никогда не выйдешь из дома.

Он услышал шум подъехавшей машины и улыбнулся. Наконец-то появилась Серена. Представил, как мнет пальцами ее соски и ощутил приятное тепло где-то возле солнечного сплетения, тотчас отдавшееся внизу, под брючной молнией. Он подумал, что под каким-нибудь предлогом постарается сам сесть за руль и живо представил весьма заманчивую картинку: он медленно ведет кабриолет по верхнему шоссе, погруженному в ночную темноту, ветер ворошит волосы, доносится терпкий запах сосен, и симпатичная девушка из Новой Зеландии, наклонив голову к его коленям, держит во рту его петушок.

Он посмотрел в другой конец пристани, собираясь пойти навстречу девушке. Он не услышал шагов человека, быстро подошедшего сзади, только потому, что тот был порождением самой тишины.

Рука, обвившая шею Гудзона, однако, оказалась железной, а ладонь, зажавшая рот, похоже, была из того же металла. Удар ножа сверху вниз оказался точным и убийственным, как и много раз прежде.

Убийца рассек Гудзону сердце, и атлетическая фигура внезапно обмякла в его руках, без труда удержавших тело.

Гудзон Маккормик умер, глядя на тюрьму «Рокка», так и не удовлетворив свое скромное последнее желание. Он никогда не узнал, что его белая рубашка хорошо оттеняла не только загар, но и алый цвет крови.

 

53

С балкона дома Елена помахала рукой и улыбнулась в ответ на приветливый жест сына, выходившего за ограду вместе с Натаном Паркером и Райаном Моссом. Створки ворот закрылись с сухим щелчком, и дом опустел. После нескольких дней ее впервые оставляли одну, и она немало удивилась такому событию. Она догадывалась – отец что-то задумал, но не понимала, что именно. Недавно Натан и его бандит прервали свой разговор при ее появлении. С тех пор, как стало известно о ее отношениях с Фрэнком, в ее присутствии они умолкали. Генерал ни на мгновение не оставлял ее наедине со Стюартом. И сейчас она оказалась дома со своей единственной подругой – своей печалью.

Перед уходом отец приказал Райану Моссу отключить все телефоны, и тот запер их на ключ в комнате на первом этаже. У Елены не было мобильника. Натан Паркер обратился к ней, как всегда, коротко и тоном, не терпящим возражений.

– Мы уходим. Остаешься здесь. Одна. Надо что-то добавлять?

Ее молчание он воспринял, как согласие.

– Хорошо. Напомню на всякий случай. Жизнь этого человека, Фрэнка, зависит от тебя. Если тебе не дорог твой сын, полагаю, хотя бы это удержит тебя от необдуманных действий.

Пока отец выговаривал ей, стоя в дверях, Елена смотрела на Стюарта и Мосса, ожидавших его у ворот.

– Скоро уедем. Как только закончу все свои дела. Нам нужно отвезти домой тело твоей сестры, до которой, похоже, тебе нет никакого дела. Когда вернемся в Америку, твоя жизнь изменится, пройдет и глупое увлечение этим ничтожеством…

После его возвращения из Парижа она нашла мужество бросить отцу вызов, рассказав о них с Фрэнком. Натан Паркер словно обезумел. Это не была, конечно, вполне понятная отцовская ревность к своей дочери. Это не объяснялось и низменным влечением мужчины к своей любовнице, поскольку – как она сказала Фрэнку – отец уже многие годы не принуждал ее к близости.

То время, слава богу, похоже, кануло в прошлое. Но и сейчас, спустя много лет, стоило хоть на мгновение вспомнить, как прикасался к ней этот человек, ее тотчас охватывало сильнейшее отвращение и хотелось немедленно вымыться. Он перестал оказывать ей внимание сразу же после рождения ребенка. Даже раньше, когда она в слезах призналась, что беременна.

Она помнила взгляд своего отца, когда сообщила ему о своем состоянии и сказала, что намерена сделать аборт.

– Что ты намерена сделать? – переспросил Натан Паркер, не веря своим ушам, словно отвратительно было именно ее желание, а не сама беременность.

– Я не хочу этого ребенка. Ты не можешь заставить меня родить.

– Ты не смеешь указывать мне, что я могу, а чего не могу. Я сам решаю это. И ты ничего не сделаешь. Ясно? Ни-че-го! – отчеканил он, вплотную приблизив к ней свое лицо.

И вынес приговор.

– Ты родишь этого ребенка.

Елена готова была вспороть себе живот и собственными руками вырвать плод. Наверное, ее отец, проклятый отец ее ребенка, догадался об этой мысли. Возможно, понял по ее лицу. Факт тот, что с этого момента она ни на минуту не оставалась одна.

Желая оправдать в глазах окружающих ее беременность и рождение Стюарта, Натан Паркер придумал эту нелепую историю с замужеством. Паркер был могущественным человеком, очень могущественным. Когда дело не касалось национальной безопасности, ему было позволено практически все.

Она не раз спрашивала себя: неужели никто из тех, кто бывал у ее отца, так и не догадывался об истинном характере его помешательства? А ведь это были важные люди, сенаторы, высокопоставленные военные, даже президенты Соединенных Штатов. Возможно ли, чтобы никто из них, слушая разговоры генерала Натана Паркера, героя войны, не заподозрил, что его слова рождаются в голове безумца? Объяснение, правда, напрашивалось, причем очень простое: банальное do ut des.

Если бы даже в Пентагоне или Белом доме знали о безнравственности генерала, пока все улаживалось в семейном кругу, на это закрывали бы глаза в обмен на услуги, какие Паркер оказывал нации.

После рождения Стюарта, мальчика – наконец-то! – ее отец стал относиться к ним обоим с таким чувством собственности, далеко превосходившим его маниакальные наклонности и неестественную любовь. Мать и сын не были людьми, а являли собой его частную собственность. Он считал их целиком и полностью своим вещами. Он уничтожил бы любого, кому пришло бы в голову изменить сложившуюся ситуацию, и считал ее в своем полнейшем безумии совершенно законной.

Вот почему он возненавидел Фрэнка. Тот встал на его пути, проявив себя как столь же сильная личность. Несмотря на историю, какую пережил Фрэнк,

Паркер понимал, что его сила была не больной, а здоровой, почерпнутой не из ада, а из земной жизни. Именно поэтому Фрэнк осмелился противостоять ему, отказался помочь, когда генерал искал его поддержки, и нанес удар, когда должен был бы держаться подальше.

И самое главное, Фрэнк не боялся его.

Доказательство невиновности Мосса, его освобождение из тюрьмы, вынужденное публичное признание агента ФБР Фрэнка Оттобре в своей ошибке, – все это Натан Паркер рассматривал, как личный успех. Теперь оставалось только поймать убийцу Эриджейн, чтобы заявить о своей полной победе. И Елена не сомневалась, что Паркеру это удастся. Во всяком случае, он приложит для этого все силы.

Елена подумала о несчастной Эриджейн. Жизнь сводной сестры оказалась ненамного счастливее ее собственной. Они были сводными сестрами. Мать Елены, которую та почти не знала, умерла от лейкемии, когда девочке было три года. В те времена лечить эту болезнь еще не умели, и, несмотря на финансовые возможности, какими располагал Паркер, мать Елены быстро скончалась. Сохранились ее фотографии и несколько эпизодов на восьмимиллиметровой пленке – слегка дергающиеся кадры, на которых видна стройная светловолосая женщина с милым лицом, она улыбается, держа на руках маленькую девочку, рядом с мужем-хозяином в военной форме.

До сих пор Натан Паркер все еще говорил о ее смерти, как об оскорблении, нанесенном ему судьбой. Елене казалось, что если бы отцу пришлось как-то охарактеризовать свое отношение к кончине жены, то он употребил бы только одно единственное слово: недопустимо.

Елена росла в окружении толпы гувернанток, сменявших друг друга все чаще по мере того, как взрослела. Она была ребенком и не подозревала, что эти женщины, едва только понимали, какая в доме царит атмосфера, как только обнаруживали, кто такой в действительности генерал Паркер и чего можно от него ожидать, с облегчением захлопывали за собой дверь и уходили, несмотря на более чем хорошую зарплату.

После длительного пребывания в Европе Натан Паркер вернулся Америку в качестве командующего какого-то подразделения НАТО, привезя с собой в виде сувенира новую жену Ханнеке, темноволосую немку с массивной фигурой и зелеными, холодными, как лед, глазами. Он представил Елене эту чужую женщину с гладкой и бледной кожей, как ее новую мать. Так и осталось навсегда: не мать, а совершенно чужой человек.

Вскоре родилась Эриджейн.

Занятый своей стремительной карьерой, генерал предоставил семью заботам Ханнеке. Холод, исходивший от новой жены Паркера, казалось, сковал все в доме. Отношения между девочками были едва ли не враждебными. Эриджейн стала для Елены еще одним маленьким чужим человеком, жившим в одном с ней доме, а не подругой, с которой они могли бы расти вместе. Недаром дом наводнили гувернантки, воспитатели и частные педагоги.

Позже, когда Елена вступила в чудесную пору юности, произошла та история с Андре, сыном Брайана Жефферо, садовника, ухаживавшего за парком, что окружал огромный паркеровский особняк. Летом, во время каникул, Андре трудился вместе с рабочими, чтобы «поднабраться опыта», как с гордостью говорил его отец Натану Паркеру. Генерал соглашался с ним и не раз называл Андре «славным мальчиком».

Андре был робким юношей, настороженно смотревшим из-под козырька своей бейсбольной шапочки, увозя в кузове пикапа срезанные ветки.

Елена заметила его неловкие попытки познакомиться – робкие взгляды и смущенные улыбки. Она приняла их, никак не отвечая, но в душе у нее что-то затеплилось. Андре был не из тех, про кого говорят «красивый парень». Он был самым обыкновенным – не красавцем, не уродом. Иногда в ее присутствии он вдруг становился неловким и бестолковым. Елене в нем нравилось только одно: он был единственным юношей, которого она видела. И впервые в жизни она влюбилась. Андре улыбался ей, краснея, и она тоже улыбалась ему, краснея. И все. Однажды Андре набрался мужества и оставил Елене записку, спрятав ее в листьях магнолии и привязав к ветке зеленой проволочкой. Она достала записку и сунула в карман брюк для верховой езды. Вечером, ложась спать, развернула и прочитала – сердце колотилось неистово.

Теперь, спустя столько лет, она уже не помнит те слова, какими Андре Жефферо объяснился ей в любви, вспоминает только нежность, какую испытала, глядя на его неровный почерк. Это были невинные слова семнадцатилетнего юноши, влюбленного в ту, что представлялась ему принцессой большого дома…

Ханнеке, ее мачеха, жившая не по тем правилам, какие сама же устанавливала, вошла в комнату неожиданно, без стука. Елена слишком поспешно спрятала записку под оделяло, чтобы можно было не заметить ее желания что-то скрыть.

Мачеха подошла к постели и протянула руку.

– Дай мне то, что прячешь под одеялом.

– Но я…

Женщина посмотрела на нее, лишь чуть пошире приоткрыв глаза. Щеки Елены вспыхнули.

– Елена Паркер, кажется, я только что приказала тебе.

Елена достала записку и отдала. Ханнеке прочитала, не проявив никаких эмоций, сложила и опустила записку в карман своего жакета.

– Хорошо, думаю, это должно остаться нашим маленьким секретом, если мы не хотим огорчать твоего отца…

Таков был ее комментарий. Елена почувствовала великое облегчение и поэтому, наверное, даже не поняла, что женщина лжет, причем лишь потому, что это забавляет ее.

На другой день она увидела Андре.

Они оказались одни в конюшне, куда Елена заходила каждый день позаботиться о Мистере Марлине, своем коне. Андре, красный как мак, подошел к ней. Елена раньше не замечала, что на лице у него столько веснушек. Он заговорил с ней так взволнованно, что ей почему-то пришло на ум: «веснушчатый голос».

– Прочитала записку?

Они впервые говорили друг с другом.

– Да, прочитала.

– И что ты думаешь?

Елена не знала, что сказать.

– Это… это красиво.

Без предупреждения, собрав все свое мужество, Андре наклонился к ней и поцеловал в щеку.

Елена повернула голову и почувствовала, что умирает. Ее отец стоял в дверях конюшни, заслоняя свет, и видел, что произошло – только то, что произошло.

Юноша, сверстник его дочери, поцеловал ее в щеку.

Паркер фурией набросился на беднягу и так сильно отхлестал его по щекам, что у того потекла кровь из носа и изо рта. Потом схватил парня и швырнул, словно ветку, в дверь бокса Мистера Марлина, отчего конь попятился, испуганно заржав. У Андре кровь лилась на рубашку, когда генерал схватил его за шиворот и поставил на ноги.

– Идем со мной, жалкий ублюдок.

Он протащил Андре к самому дому и швырнул его, словно пустой мешок, к ногам Брайана Жефферо, стоявшего с секатором в руках и открывшего от изумления рот.

– Держи, Брайан, забирай своего маньяка и – вон из моего дома! Немедленно. И благодари, что легко отделался, а не пошел под суд за изнасилование!

Бешенство Натана Паркера исключало какие бы то ни было объяснения, и Жефферо слишком хорошо знал это. Он молча обнял сына, позвал своих людей, забрал инструменты и удалился.

Елена никогда больше не видела Андре Жефферо.

Вскоре Натан Паркер начал оказывать ей внимание.

Елена прошла по спальне. Падавший с балкона луч солнца словно разделил кровать пополам. Елена сочла хорошим знаком, что солнечной оказалась как раз та сторона, где спал Фрэнк, единственный в мире человек, которому она, собрав все мужество, смогла признаться в своем позоре.

Она вышла из комнаты и спустилась на первый этаж.

Радостной мысли о коротких счастливых встречах с Фрэнком было недостаточно, чтобы стереть ее воспоминания, такие давние, но все еще столь яркие и мучительные, будто все произошло накануне.

Немного на свете девушек, которые могут рассказать, что лишились девственности стараниями собственного отца, сказала она себе. Хотелось бы думать, что немного. Надеюсь из любви к миру, что я единственная, хотя и уверена: это не так…

В мире хватает натанов паркеров, она знала это наверняка. И немало таких же, как она, запуганных девушек, залитых слезами от унижения и отвращения в постели, простыни которой испачканы кровью и тем же семенем, что породило их.

Ее ненависть не имела пределов. К отцу и к себе самой из-за того, что не смогла восстать в нужный момент. Теперь у нее было оправдание – сын Стюарт. Елена любила его так же сильно, как отчаянно ненавидела отца. Раньше она отдала бы что угодно, лишь бы избавиться от ребенка, а теперь безумно боялась его потерять. При всем желании она все же не могла найти никакого оправдания своей беспомощности перед насилием собственного отца.

Иногда задумывалась: а не таится ли в ней, подобно раковой опухоли в мозгу, такое же болезненное чувство, какое питал к ней Натан Паркер? Может, она испытывала эти муки, потому что была его дочерью? В ее венах текла та же кровь – так, может, и ей свойственны те же извращенные желания, что ему? Она не раз задавалась этим вопросом.

Как ни странно, но от сумасшествия ее спасло только одно – сознание, что никогда, ни разу ей не доставило удовольствия то, что она вынуждена была терпеть.

Ханнеке что-то, видимо, заподозрила. Правда, Елена так никогда и не узнала точно. Возможно, дальнейшие события были вызваны пламенем, таившимся за ледяной внешностью мачехи, пламенем, которого никто, наверное даже она сама, не замечал. Самым банальным и прозаическим образом, оставив письмо, о чем Елена узнала лишь много лет спустя, Ханнеке сбежала с учителем верховой езды, бывавшим у них в доме, без сожаления оставив мужа и дочерей. Так же просто, как вишенку с торта, она прихватила с собой значительную сумму денег.

В этой истории генерал Натан Паркер оценил только одно: сдержанность. Ханнеке могла быть проституткой, пусть и дорогой, но не была дурой. Если б она публично унизила мужа, последствия были бы чудовищными. Генерал преследовал бы ее до конца жизни и до конца света, пока не отомстил бы.

Письмо, которое Елена никогда не читала, имело, вероятно, именно эту цель: женщина знала или догадывалась, как ее муж относится к Елене, и предложила сделку. Ее свобода и ее молчание в обмен на такую же свободу и такое же молчание. Условие было принято без обсуждения. Тем временем с помощью адвокатов подоспел и благоразумный развод, все расставивший по местам.

Никто, как говорится, не пострадал.

Ни Натан Паркер, разумеется, в последнее время совершенно равнодушный к жене. Ни, разумеется, Ханнеке, купавшаяся теперь в деньгах и разъезжавшая с любовниками по свету.

Остались две девочки, заложницы судьбы. Им и предстояло платить за все ошибки, которых они не совершали. Эриджейн, как только стала совершеннолетней, ушла из дома и, поскитавшись по миру, обосновалась в Бостоне. Конфликты с отцом возрастали в геометрической прогрессии по мере того, как она взрослела. Елена очень опасалась, что с сестрой случится такая же беда. Иногда наблюдала за отцом, когда он разговаривал с Эриджейн, пытаясь понять по его глазам, загорается ли в них тот страшный огонь, какой она уже научилась распознавать и бояться. Но в то же время – и пусть она будет проклята за это! – Елена молила, чтобы беда случилась, – тогда она не услышит больше шагов отца, подходящего к ее комнате среди ночи, не почувствует, как его рука откидывает простыню, не ощутит тяжесть его тела в постели, не почувствует…

Она закрыла глаза и вздрогнула. Теперь, когда она узнала Фрэнка и поняла, что на самом деле содержит послание, которым люди обменивается во время физической близости, она еще сильнее ощутила ужас и отвращение, пережитые в те годы.

Фрэнк оказался вторым мужчиной в ее жизни, в ее постели, и первым, с кем она занималась любовью.

Нижний этаж дома был залит солнцем. Больше нигде в мире не было такого солнца. Ведь оно освещало здесь Фрэнка и, может быть, он тоже испытывал сейчас такое же ощущение пустоты – как если какая-то машина высасывает из тебя воздух, и кожа мучительно притягивается к костям в неестественной попытке лопнуть. И происходило такое как раз в тот момент, когда в Елене бушевала совершенно противоположная сила – безудержное желание взорвать все.

Елена прошла по коридору мимо комнаты, где были заперты телефоны, к стеклянной двери в сад – вот тут она стояла, когда они обменялись с Фрэнком долгим взглядом в тот вечер, во время ареста Райана. Именно в этот момент она и поняла. Интересно, с ним тоже такое случилось? В его глазах тогда не было заметно волнения, но Елена с чисто женской интуицией почувствовала, что именно в ту минуту между ними все и началось.

Больше всего на свете ей хотелось увидеть его сейчас и спросить об этом.

Она достала из кармана мобильник. Фрэнк принес его, когда они виделись во второй раз и он покинул ее, чтобы сообщить Селин о смерти ее мужа, своего друга комиссара. Елена подумала о том, как Фрэнк постоянно занят и как ей приятно хранить, словно драгоценный секрет, эту простую и столь привычную для всех остальных людей вещь.

Она попробовала позвонить Фрэнку на мобильник по номеру, который он записал в память телефона. Автомат ответил, что телефон абонента выключен и посоветовал позвонить позже.

Нет, прошу тебя, Фрэнк, не ускользай от меня именно сейчас. Не знаю, сколько времени мне остается. Я умираю при мысли, что не смогу больше увидеть тебя, или хотя бы поговорить с тобой…

Она нажала другую кнопку – номер полицейского управления. Ей ответила телефонистка.

– Служба безопасности, бонжур.

– Вы говорите по-английски? – спросила Елена с тревогой.

– Конечно, мадам. Чем могу помочь вам?

Ответ прозвучал по-английски, но слово «мадам», было произнесено по-французски. Noblesse oblige. Елена облегченно вздохнула. Во всяком случае, хоть не нужно ломать голову над языком, в котором она не сильна. Вторая жена ее отца была в ужасе от французского языка, считала его наречием гомосексуалистов.

– Я хотела бы поговорить с агентом Фрэнком Оттобре, будьте добры…

– Минутку, мадам, как вас представить?

– Елена Паркер, спасибо.

– Подождите.

Телефонистка поставила ее на ожидание, и через несколько секунд в трубке раздался голос Фрэнка.

– Елена, где ты?

Елена почувствовала, как вспыхнула, и только поэтому вдруг обрадовалась, что его нет рядом с ней в эту минуту. Ей показалось, будто она перенеслась в далекое прошлое – к робкому и неумелому поцелую Андре Жефферо. Она поняла, что Фрэнк обладает волшебной властью – он может вернуть ей невинность. И обнаружив это, Елена окончательно убедилась, как сильно любит его.

– Я дома. Отец ушел с Райаном и Стюартом, и я одна. Мосс убрал под замок все телефоны. Звоню по мобильнику, который ты мне оставил.

– Вот ублюдок…

Елена не знала, прослушивает ли телефонная станция полиции разговоры Фрэнка Оттобре. Он говорил ей о своем подозрении, что мобильник и домашний телефон, там, в «Парк Сен-Ромен», под контролем. Может, это и было причиной его резкого тона.

Елена не хотела говорить ничего такого, что могло бы повредить ему или поставить в неловкое положение, но чувствовала, что не удержится.

– Есть одна вещь, которую я должна сказать тебе.

Сейчас, велела она себе, скажи сейчас, или никогда больше не скажешь!

– Я люблю тебя, Фрэнк!

Елена подумала, что впервые в жизни произнесла такие слова. И впервые испытывала страх, которого не боялась.

В трубке наступила тишина. Прошло лишь несколько мгновений. Но Елене показалось, что за время, пока она ждала ответа, можно было посадить и вырастить финиковую пальму, и собрать с нее урожай. Наконец, голос Фрэнка прозвучал в трубке.

– Я тоже люблю тебя, Елена.

Так просто, как и должно было быть. От его слов веяло покоем, каким исполнены подлинные шедевры. Теперь Елена Паркер уже ни в чем не сомневалась.

– Да благословит тебя Господь, Фрэнк Оттобре.

Сказать что-то еще времени не осталось. Елена услышала, как в комнате, где находился Фрэнк, хлопнула дверь.

– Извини, я сейчас, – услышала она внезапно холодные слова.

Услышала другой неразборчивый голос. Потом раздался громкий стук, ругательство, и грокий возглас Фрэнка:

– Нет, господи! Опять он, проклятый сукин сын…

И дальше ей в трубку:

– Извини, Елена. Одному богу известно, как я не хотел бы сейчас прерывать разговор, но я должен бежать…

– Что случилось? Можешь сказать?

– Конечно, тем более, что завтра прочтешь в газетах. Никто убил еще одного человека!

Фрэнк прервал связь. Елена растерянно смотрела на дисплей, пытаясь сообразить, как выключить аппарат. Она была так счастлива, что даже не обратила внимание на то, что первое в ее жизни признание в любви было прервано сообщением об убийстве.

 

54

Фрэнк и Морелли так неслись по лестнице вниз, словно от этого зависели судьбы мира. Сколько еще раз повторится эта кошмарная гонка? Разговаривая по телефону с Еленой, Фрэнк будто попал на несколько секунд на спокойный остров посреди бурного моря, но тут влетел Клод и прервал это сновидение наяву.

Никто опять совершил убийство. И хуже всего – с особым, издевательским цинизмом.

Святой боже, да когда же кончится эта бойня? Что это за человек, если умудряется творить такое?

Выскочив на улицу, они увидели полицейских, столпившихся возле какой-то машины. Улица была перекрыта для проезда и прохода как с рю Сюффрен Раймон, так и с противоположной стороны, до самой середины рю Нотари.

Увидев Фрэнка и Морелли, агенты расступились, пропуская их. Напротив центрального подъезда, немного правее, на последней парковочной разметке, предназначенной для полицейских машин, стоял «мерседес» Жан-Лу Вердье с открытым багажником.

Там лежал труп. Это походило на плохую копию убийства Аллена Йосиды, нечто вроде неудачной генеральной репетиции. В багажнике помещалось скрюченное тело мужчины. На нем были синие брюки и белая рубашка, испачканная кровью. На груди, возле сердца, рубашка была разрезана и пропитана кровью. Но как всегда, больше всего было изуродовано лицо. Труп со снятым скальпелем и ужасным оскалом лица, казалось, уставился в стенку багажника. На голом черепе запеклась кровь, и остался, словно в насмешку, клочок волос, видимо, на сей раз раз работа велась довольно поспешно.

Фрэнк осмотрелся. Агенты держались спокойно.

Ко всему привыкаешь, и к худшему, и к лучшему.

Но это была не привычка, это было проклятье, и должен ведь существовать какой-то способ прекратить все это. И Фрэнк должен найти его во что бы то ни стало, если не хочет снова оказаться на деревянной скамейке в саду клиники для душевнобольных больных и смотреть невидящими глазами, как садовник сажает дерево.

Он вспомнил разговор с отцом Кеннетом. Окажись он сейчас здесь, Фрэнк мог бы сказать ему, что изменил свои убеждения – по крайней мере, отчасти. Пока еще ему не удалось поверить в бога, но он начинал верить в дьявола…

– Как это было? – спросил он, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Подошел один из полицейских. Фрэнк не знал, как его зовут. Помнил только, что тот однажды дежурил у дома Жан-Лу, к счастью для него, не в тот день, когда выяснилось, кто такой Никто.

– Сегодня утром я заметил припаркованную машину на запрещенном для стоянки месте. Обычно мы очень строги и заставляем немедленно убрать машину, но в эти дни, при том, что творится кругом…

Фрэнк прекрасно понимал агента. Тот имел в виду их нескончаемые дежурства, срочные выезды по любым звонкам… Это было неизбежно в такой ситуации. Казалось, все мифоманы на свете с цепи сорвались. Никто видели повсюду, и там, и сям, приходилось проверять все сообщения, конечно, без результата.

Да, он прекрасно знал ситуацию. И велел агенту продолжать.

– Когда я немного спустя увидел, что машина по-прежнему тут, то подумал, может, это кто-то из местных. Иногда нам досаждают, бросая вот так машину… Я подошел проверить, вызвал эвакуаторов и мне вдруг показалось, что я знаю этот номерной знак. Я ведь был там наверху, в Босолей, в доме…

– Да, знаю, – коротко прервал его Фрэнк. – Что дальше?

– Ну, когда я подошел, то увидел на заднем капоте, возле ручки красное пятно, похожее на кровь. Я позвал Морелли, и мы попытались открыть. И внутри было это…

Агент указал на тело.

Да, «было это». И «это», как ты говоришь, уже невозможно даже назвать человеческим существом, верно?

Подталкивая крышку багажника шариковой ручкой, чтобы не оставлять отпечатков, агент приподнял ее выше, пока не стало видно все внутри.

– И еще вот это…

Фрэнк уже знал, что еще он увидит. На металлическом листе была кровавая надпись, все та же издевательская надпись, поясняющая новый подвиг.

Я убиваю…

Фрэнк закусил щеку до нестерпимой боли. Ощутил во рту сладковатый вкус крови. Вот что пообещал ему Жан-Лу в коротком разговоре накануне днем. Теперь не будет больше никаких указаний, а будут только трупы. И это несчастное существо в багажнике служило подтверждением, что война продолжается и очередное сражение проиграно.

Припарковав машину со своим мрачным грузом именно тут, напротив главного входа в полицейское управление, убийца еще раз посмеялся над всеми их усилиями. Фрэнк вспомнил голос Жан-Лу, звучавший на фоне городского шума, на этот раз без искажений, наконец-то естественно. Он звонил с дешевого мобильника, купленного на какой-нибудь распродаже в магазине электроники. Потом оставил его на скамейке, а проходивший мимо мальчик нашел его. И когда стал звонить старшему брату, сообщая о находке, его и задержали. Он не видел человека, оставившего мобильник на скамейке, и на аппарате, кроме его отпечатков, никаких других не было.

Фрэнк снова посмотрел на тело в багажнике. При всем желании он не в силах был представить реакцию журналистов. Вряд ли кто-нибудь спрособен был подобрать верные слова для описания этого нового убийства.

На то, как отреагируют Ронкай и Дюран, ему, честно говоря, было наплевать. И на их судьбу тоже. Ему хотелось только одного – чтобы его не отстранили от расследования раньше, чем он сможет взять Никто.

– Известно, кто этот несчастный?

Морелли, стоявший по другую стороны машины, обошел ее и остановился рядом.

– Нет, Фрэнк. У него не было с собой никаких документов. Совершенно ничего не известно.

– Боюсь, что вскоре выяснится. Судя по коже, он молод. Если этот сукин сын действовал по своей обычной схеме, то наверняка какая-нибудь знаменитость. Лет тридцати – тридцати пяти, привлекательной наружности. Вина бедняги лишь в том, что он оказался не в том месте и не в то время. И не с тем человеком, да разразит его небо. Вскоре примчится какая-нибудь важная шишка и заявит о его исчезновении, тогда и узнаем, кто он. Но лучше бы сделать это раньше.

Подошел другой агент.

– Инспектор…

– Что, Бертран?

– Есть одна мысль, может, глупая, но…

– Да, слушаю.

– Туфли, инспектор.

– Причем тут туфли?

Агент пожал плечами.

– Ну, это же парусиновые туфли для яхты. Я сам ношу такие.

– Да их полно кругом, и не думаю…

Фрэнк, начав, похоже, догадываться, куда клонит агент, прервал Морелли.

– Пусть договорит, Клод. Слушаем тебя, Бертран.

– Так я вот и говорю, что на этих туфлях, кроме марки производителя, есть еще торговая марка сигарет. Может, имя спонсора. А поскольку сейчас тут…

Фрэнк вспомнил о регате. Он положил руки на плечи агента.

– Поскольку сейчас тут проходит «Гран-Мистраль», или как он там называется, то этот человек может быть связан с парусным спортом. Молодец, парень, отличная работа!

Фрэнк высказал свою оценку достаточно громко, чтобы слышали и другие агенты. Бертран отошел к ним с видом моряка с Колумбовой каравеллы, закричавшего «Земля, земля!»

Фрэнк отвел Морелли в сторону.

– Клод, мне кажется, Бертран рассуждает вполне разумно. К тому же, это единственный след, какой у нас есть. Давай начнем поиски в этом направлении. Все, что могли, мы уже проиграли. Больше терять нечего.

Синий фургон криминалистов вывернул с рю Сюффрен Раймон. Агент отодвинул заграждение и пропустил его.

Фрэнк кивнул на фургон.

– Думаю, нет нужды повторять, но напомни криминалистам, что нам немедленно нужны отпечатки убитого. Он так изуродован, что иначе его не опознать. Вряд ли его дантист сейчас доступен.

Морелли явно пал духом, ломая голову, что же делать дальше. После всех этих убийств трудно выдержать неожиданный удар, не пошатнувшись. Фрэнк оставил его отдавать распоряжения техникам, выходившим из фургона, и направился в здание управления. Он вспомнил лицо Елены. Вспомнил ее голос по телефону, испуганный и в то же время такой уверенный, когда она сказала, что любит его.

Вот еще одно поражение.

Всего в нескольких километрах от него находилась женщина, которая могла стать его спасением и для которой он тоже был надеждой. Счастье было, можно сказать, рядом, но два человека преграждали ему дорогу.

Никто в своем яростном безумии, убивающий невинных людей, пока его не остановят. И сумасшедший генерал Паркер, готовый погубить все человеческое на своем пути, пока его самого не уничтожат.

И Фрэнк хотел совершить и то, и другое.

Иных обязанностей за собой он не видел. Быть полицейским, в конечном счете, означало только это.

Дюран, Ронкай, государственный министр, князь, а также сам президент Соединенных Штатов могли думать, что угодно. Фрэнк считал себя чернорабочим, весьма далеким от тех кабинетов, где создаются проекты. Это он стоял перед стенами, которые необходимо было разрушить и восстановить, среди цементной пыли и запаха известки. Он осматривал изуродованные и оскальпированные тела среди резких запахов крови и пороха. Он не собирался создавать бессмертные творения, он хотел написать только рапорт, где объяснит, как и почему он посадил за решетку человека, виновного в стольких убийствах.

Потом он подумает о Паркере. Никто, при всем своем безумии, научил его одному – жестоко, неумолимо преследовать собственную цель. Именно так он поведет себя в отношении генерала. С жестокостью, какой изумится сам Паркер, мастер своего дела.

Вернувшись в кабинет, он сел за стол и набрал номер Елениного мобильника. Тот был выключен. Возможно, она теперь не одна и не хочет рисковать – если бы он неожиданно зазвонил, то был бы обнаружен. Фрэнк представил Елену дома рядом со Стюартом, ее единственным утешением среди этих тюремщиков – Натана Паркера и Райана Мосса.

Он просидел так, размышляя, примерно четверть часа, откинувшись на спинку, заложив руки на затылок и глядя в потолок. Куда бы ни обращал он свои мысли, всюду упирался в закрытую дверь.

И все же он чувствовал, что выход где-то рядом, совсем близко… Не было никаких сомнений ни насчет дальнейших шагов, ни насчет сотрудников. Все без исключения, кто занимался расследованием, имели за плечами блестящий послужной список, подтверждавший их опыт. Недоставало только удачи – она, несмотря ни на что, все-таки остается важнейшим слагаемым успеха. И было странно, что постоянная враждебность фортуны проявлялась именно тут, в Княжестве Монако, где полно больших и небольших казино, где на каждом игорном автомате написано «Winning is easy» – «Победить легко». Фрэнку хотелось бы встать перед одним из них, сунуть в щель деньги, и пусть колесики крутятся до тех пор, пока не выкинут джекпот – где скрывается Жан-Лу Вердье.

Дверь в кабинет внезапно открылась. Морелли вошел настолько возбужденный, что даже забыл постучать.

– Фрэнк, еще один пинок в задницу.

Легок на помине. Только бы не очередная обманка.

– Слушаю тебя.

– Пришли двое с заявлением. Вернее, не с заявлением, а просто выразить обеспокоенность…

– И что же?

– Пропал один из членов экипажа «Try for the Sun», яхты, участвующей в «Гран-Мистрале».

Фрэнк выпрямился в кресле, ожидая продолжения. Морелли понимал, что принес важную новость.

– Вчера вечером у него было свидание с девушкой, на пристани в Фонтвьей. Когда она приехала за ним, его там не было. Она подождала немного и уехала. Девушка довольно скандальная, и сегодня утром вернулась на яхту, где ночует экипаж, специально, чтобы высказать молодому человеку все, что она о нем думает – с такими женщинами, как она, так не поступают и так далее и так далее… Моряк обалдел от такого натиска и пошел в каюту за ее кавалером, но там никого не оказалось. Постель заправлена – значит, он не ложился.

– А он не мог ее заправить прежде, чем уйти рано утром?

– Возможно, но крайне маловероятно. Моряки на яхте встают очень рано, и кто-то наверняка видел бы его. К тому же, на кушетке лежала одежда, в которой он был накануне вечером, – форменный костюм «Try for the Sun». Значит он, так или иначе, возвращался на яхту…

– Для определенных выводов маловато, но все это непременно нужно иметь в виду. Сравните отпечатки пальцев трупа с теми, что в каюте. Это самый верный способ…

– Я уже распорядился. Предупредил агентов в порту, чтобы никого не пускали в каюту. Эксперт-криминалист уже поехал в Фонтвьей.

– А ты что скажешь об этом?

– Пропавший человек вписывается в параметры жертвы нашего Никто. Тридцать три года, привлекательной внешности, довольно известен в парусном спорте… Американец, его зовут Гудзон Маккормик.

Услышав это имя, Фрэнк так подскочил на стуле, что Морелли даже испугался, как бы не упал.

– Как, ты сказал, его зовут?

– Гудзон Маккормик. Адвокат из Нью-Йорка.

Фрэнк вскочил на ноги.

– Я знаю его, Клод, отлично знаю. То есть совсем не знаю, но это как раз тот, о ком я тебе говорил. Тот, за кем нужно было установить слежку.

Морелли сунул руку в задний карман брюк и достал дискету, полученную накануне от Фрэнка.

– Смотри, вот она, дискета. Вчера я не успел заняться этим. Собирался сегодня…

Оба подумали об одном и том же. Оба прекрасно знали, что означала отсрочка этого дела. Если бы накануне днем они установили за Маккормиком слежку, возможно, он был бы сейчас жив, и возможно, Жан-Лу Вердье уже сидел бы за решеткой.

Фрэнк подумал, что слишком уж много накапливается в этом деле разных «если бы» и «возможно». Каждое из них ложилось на совесть камнем, тяжелым, как скала.

– О'кей, Клод, проверь и дай мне знать.

Морелли бросил ненужную теперь уже дискету на стол и вышел из комнаты. Фрэнк взял телефонную трубку и позвонил Куперу домой, в Америку, не обращая внимания на разницу во времени. Ему ответил голос друга, удивительно бодрый, несмотря на позднее время.

– Да.

– Куп, это я, Фрэнк. Разбудил?

– Разбудил? Я еще и не ложился спать. Только что вошел, успел только пиджак скинуть. Что случилось?

– Черт знает что! С ума можно сойти, что творится. Человек, которого мы ищем, наш серийный убийца, сегодня ночью убил Гудзона Маккормика и освежевал его, как лев антилопу.

В трубке воцарилась тишина. Видимо, Купер не мог поверить своим ушам.

– Святой боже, Фрэнк, мир, похоже, сошел с ума. У нас тут тоже полный бардак. Сплошные страхи перед терактами, и мы постоянно начеку, ты даже представить себе не можешь. А вчера днем свалилась еще одна черепица на голову. Осмонд Ларкин был убит в тюрьме. На прогулке возникла драка между заключенными, и он погиб.

– Крепкий удар.

– Да, крепкий. И после всех наших с тобой трудов у нас в кулаке опять только мухи.

– Каждому свое, Куп. У нас тут не лучше. Сегодня утром еще один труп.

– И сколько же теперь всего?

– Держись крепче. Десять.

Купер присвистнул, когда узнал последний счет жертвам. Он не был в курсе недавних событий.

– Блин, он что, хочет попасть в книгу рекордов Гиннеса!

– Пожалуй. На совести этого мерзавца десять убитых. Беда в том, что и я их чувствую на своей.

– Если хочешь знать, у меня то же самое, Фрэнк. Держись!

– А что еще остается.

Он отключил связь. Бедный Купер, у каждого из них были свои неприятности.

Некоторое время Фрэнк пребывал в растерянности. Ожидая официального подтверждения смерти Гудзона Маккормика и опасаясь, что в любую минуту откроется дверь и появится Ронкай, вне себя от ярости, он не знал, что делать. Возможно, Ронкай получает сейчас головомойку, и хотя, обычно сдержанный, постарается устроить такую же и своим подчиненным.

Фрэнк включил компьютер и вставил дискету. Открыл первую из двух картинок в формате JPG.

На экране появилась фотография. Снимок сделан в каком-то общественном заведении, очевидно, без ведома Маккормика. Видимо, в одном из людных нью-йоркских баров, длинных и узких, со множеством зеркал, чтобы казались просторнее, куда в обеденный перерыв стекаются сотрудники соседних офисов наскоро перекусить каким-нибудь холодным блюдом. А вечером такой бар превращается в место сбора холостяков, подыскивающих себе пару. Адвокат Гудзон Маккормик сидел за столиком и разговаривал с каким-то человеком в плаще с поднятым воротником, который был снят со спины.

Фрэнк открыл второй файл. Это была увеличенная, менее четкая деталь предыдущего снимка.

Фрэнк рассматривал видного собой американского парня с коротко, по нью-йоркской моде, постриженными волосами, в хорошем синем костюме, отлично подходившим для завсегдатая судов. Таким, по всей вероятности, было еще недавно лицо оскальпированного покойника, найденного утром. Мог ли предполагать этот парень, отправляясь в Монте-Карло для участия в регате, что кончит свою жизнь в тесном багажнике «мерседеса»? И что последней его одеждой окажется клеенчатый мешок для трупов?…

Фрэнк продолжал рассматривать снимок. Внезапно в голове у него возникла сумасшедшая мысль, словно кончик сверла показался из слишком тонкой стены.

Но кто бы мог подумать…

Он открыл телефонную книгу, которую нашел в компьютере Никола. Его друг не был любителем электроники, но список телефонов все же заложил в компьютерную память. Фрэнк надеялся найти нужный номер. Набрал фамилию, и соответствующий номер тотчас появился на экране вместе с полным именем владельца и адресом.

Прежде чем позвонить, Фрэнк вызвал Морелли по переговорнику.

– Клод, вы записали вчерашний звонок Жан-Лу?

– Конечно.

– Мне нужна копия. Срочно.

– Уже готова. Сейчас принесу.

– Спасибо.

Молодец Морелли. Говорит мало, а делает много. Набирая номер телефона, Фрэнк подумал, как, интересно, складываются его отношения с Барбарой теперь, когда он не бывает на радио. С ней Клод, конечно же, не был молчаливым, а наверняка действовал энергично. Его мысль прервал голос в трубке.

– Алло?

Ему повезло – ответил именно тот, кто ему был нужен.

– Привет, Гийом, говорит Фрэнк Оттобре.

Парень нисколько не удивился этому звонку. Он ответил так, словно они виделись минут десять назад.

– Привет, агент ФБР. Чем обязан такой чести?

– Мне очень понравилось в последний раз у тебя. И мне крайне необходимо снова обратиться к твоим услугам…

– Конечно, приезжай, когда хочешь.

– Еду немедленно.

Фрэнк отключил связь и еще раз внимательно рассмотрел фотографию на экране компьютера, прежде чем выключить его и вынуть дискету. Выражение его лица при этом было таким же, как у неисправимого игрока, когда тот смотрит на шарик, крутящийся в рулетке.

 

55

Фрэнк остановил «рено» у окрашенных в зеленый цвет ворот на улице, где жила Елена. Вышел из машины и с удивлением обнаружил, что они приоткрыты. При мысли, что через несколько секунд он увидит женщину, которую любит, сердце заколотилось. Но он увидит и генерала Натана Паркера, и от ярости у него тут же сжались кулаки. Фрэнк заставил себя успокоиться, прежде чем войти. Гнев – плохой советчик. А в плохих советах он сейчас нуждался меньше всего. Сам же он мог предложить генералу просто отличные рекомендации.

Встреча утром с Гийомом многое прояснила. Приехав к нему накануне вечером, он попросил его проверить две вещи. Во флигеле, где тот работал, на этот раз царил полный хаос. Аппаратура у парня была занята, но он потратил весь вечер и всю ночь, чтобы выполнить просьбу Фрэнка. Ему пришлось проделать настоящее сальто-мортале, но он сумел приземлиться на ноги. И поддержать шатающегося Фрэнка Оттобре, специального агента ФБР.

Когда Гийом положил перед ним результат своих исследований, Фрэнк остолбенел, увидев, что его мудреные гипотезы оказались верны. Они были всего лишь предположениями, догадками, лишенными всякого смысла и значения. Он сам назвал себя сумасшедшим, но…

Ему захотелось обнять парня. Фрэнк решил, что хватит уже называть его так только по причине возраста. Ведь по сути Гийом был, как говорится, мужик с яйцами – иными словами, настоящим мужчиной. Фрэнк окончательно убедился в этом, покидая дом. Гийом молча проводил его до ограды. Они шли по саду, и каждый думал о своем. Фрэнк уже открыл дверцу, садясь в машину, но взглянув на Гийома, остановился.

– Что случилось?

– Не знаю, Фрэнк. Странное ощущение. Словно мне сняли повязку с глаз.

Фрэнк понимал, что имеет в виду Гийом, но все равно спросил:

– Что ты хочешь сказать?

– Ну, все это. Я будто обнаружил вдруг, что существует еще один мир, где угрожают не только другим, но и нам… Людей убивают не только в выпусках новостей, но и на тротуарах, когда они проходят мимо тебя…

Фрэнк молча выслушал этот крик души. Он понимал, к чему клонит Гийом.

– Прошу тебя, Фрэнк. Только скажи искренне. Мне не нужны подробности, проясни лишь одно сомнение. То, что я сделал для тебя в тот раз и сегодня, поможет поймать убийцу Никола?

Глаза у Гийома сверкали. Выглядел он легкомысленным парнем, но это был зрелый человек. Он любил Никола Юло, как, несомненно, любил и его сына Стефана.

Фрэнк посмотрел на Гийома с улыбкой.

– Рано или поздно все закончится. И мы с тобой поговорим. Не знаю когда, друг мой, но я во всех подробностях объясню тебе, до какой степени ты помог нам в этом деле и, в частности, мне.

Гийом кивнул. Он открыл ворота, и пока машина выезжала, неуверенно помахал рукой.

Ты великолепен, Гийом.

С этой мыслью Фрэнк миновал в ворота и въехал в сад возле дома Елены. Он удивился тому, что увидел. Все окна на втором этаже и все балконные двери, выходящие в сад, были распахнуты. Внизу какая-то женщина в синем полотняном переднике включала вилку в розетку, потом отошла, и вскоре Фрэнк услышал гул пылесоса и увидел, как она двигает щеткой. Наверху, из спальни Елены, появилась другая женщина в таком же переднике, повесила на перила балкона плетеную циновку и принялась выколачивать ее ивовой выбивалкой.

Фрэнк подошел к дому. Его совершенно не устраивало увиденное. Между тем из центральной двери темного ореха появился какой-то мужчина. Пожилой человек в светлом костюме с некоторой претензией на элегантность. На голове у него была панама в точно таком же стиле, как и дом. Увидев Фрэнка, он направился к нему. Хотя выглядел тот моложаво, Фрэнк, посмотрев на его руки, понял, что лет ему скорее семьдесят, чем шестьдесят.

– Здравствуйте. Что вам угодно?

– Здравствуйте. Меня зовут Фрэнк Оттобре, я друг семьи Паркеров, тех, что живут здесь…

Человек неожиданно заулыбался, обнажив ряд белых зубов, стоивших, несомненно, целое состояние.

– А, тоже американец. Рад познакомиться.

Он протянул твердую руку с пятнистой кожей. Фрэнк подумал, что, кроме возраста, у этого типа явно что-то не в порядке с печенью.

– Меня зовут Тавернье. Андре Тавернье. Я владелец этой вещицы…

Он с заговорщицкой улыбкой указал на дом.

– Мне очень жаль молодой человек, но ваши друзья уехали.

– Уехали?

Он, похоже, был искренне огорчен, что вынужден сообщить плохую новость.

– Да, уехали. Я оформлял контракт об аренде через агентство, хотя обычно делаю это сам. Приехал сегодня утром с уборщицами, чтобы познакомиться с моими жильцами, и встретил их во дворе с чемоданами в ожидании такси. Генерал – вы знаете, кого я имею в виду – сказал мне, что какие-то непредвиденные обстоятельства вынуждают его немедленно уехать. Просто беда, потому что он заплатил за месяц вперед. Я из вежливости сказал, что возвращу деньги за неиспользованное время, но он и слышать не захотел… Прекрасный человек…

Я бы тебе объяснил, нафталиновый франт, что это за прекрасный человек…

Фрэнку очень хотелось объяснить это месье Тавернье. Если он так разбирается в людях – пускай в дальнейшем требует оплату вперед, и наличными. Но Фрэнка больше интересовало другое.

– Не знаете, куда они уехали?

Месье Тавернье зашелся хриплым кашлем – кашлем заядлого, несмотря на возраст, курильщика. Фрэнку пришлось подождать, пока тот не достанет из кармана испачканный платок и не вытрет губы.

– В Ниццу. В аэропорт, мне кажется. У них прямой рейс в Америку.

– Мать твою!

Восклицание вырвалось у Фрэнка столь непроизвольно, что он не успел сдержаться.

– Извините, месье Тавернье.

– Ничего. Иногда это помогает разрядить нервы.

– Не знаете, случайно, когда у них рейс?

– Нет, к сожалению. Ничем не могу вам помочь.

На лице Фрэнка отражалось, конечно же, не самое радужное настроение. Месье Тавернье, как человек воспитанный, заметил это.

– Cherchez la femme, не так ли, молодой человек?

– Что вы имеете в виду?

– Превосходно вас понимаю. Я имею в виду женщину, которая жила тут. Ведь о ней идет речь, не так ли? Я тоже, если бы поднялся сюда с надеждой встретить такую женщину и нашел бы пустой дом, был бы весьма и весьма расстроен. Когда я был молод и жил тут, мой дом видел такое, чего хватило бы на толстый роман.

Фрэнк был, как на углях. Все, что ему хотелось, это бросить месье Тавернье с его романтическим историями и помчаться в аэропорт в Ниццу. Хозяин задержал его, взяв за локоть. Фрэнк охотно сломал бы ему за это руку – он терпеть не мог людей, навязывающих физический контакт, а уж тем более в такой момент. Он слышал, как тикают, отлетая, секунда за секундой, а голова гудит, будто колокол.

Тавернье спасся исключительно благодаря сказанному дальше.

– Да, уж я порадовался жизни, поверьте мне на слово. В отличие от моего брата, который жил в доме рядом. Видите, вон тот, за кипарисами?

Он с видом заговорщика понизил голос, будто сообщая нечто такое, во что трудно поверить.

– Эта сумасшедшая, моя свояченица, оставила дом в наследство какому-то мальчишке только за то, что он спас ее собаку. Собачонку, стоившую меньше куста, возле которого она поднимала ножку, понимаете? Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь эту историю. А знаете, кто был тот парень?

Фрэнк знал, прекрасно знал. И не имел ни желания, ни времени выслушивать еще раз. Тавернье, не ведая, как сильно рискует, снова тронул Фрэнка за руку.

– Это был убийца, маньяк, тот, что убил столько людей в Монте-Карло и свежевал их, словно животных. Представляете, кому моя свояченица оставила такой дорогой дом…

Можно подумать, будто свой вы сдали благодетелю человечества… Если бы существовала Нобелевская премия за глупость, этот старик мог бы получать ее ежегодно.

Не догадываясь о таких мыслях собеседника, Тавернье не мог не вздохнуть при этих словах. И снова оказался во власти воспоминаний.

– Да уж, эта женщина совсем в дурака превратила моего брата. И не сказать, чтобы красавица какая… Что-то вроде en plein рулетки, если позволите такое сравнение, но и столь же опасна. Она вызывала желание играть еще и еще – не знаю, хорошо ли я объясняю. Мы строили эти дома вместе, где-то в середине шестидесятых. Дома-близнецы, рядом, но кончилось все вот так. Я жил тут, а они вдвоем там. Каждому своя жизнь. Я всегда думал, что мой брат жил, как в тюрьме: с оковами на ногах. Он только и делал, что выполнял капризы жены. А прихотей у нее хватало, bon Dieu, ох, хватало! Представляете, она даже…

Фрэнк спросил себя, зачем он стоит тут и слушает бред этого старого волокиты с ветошью в трусах, вместо того, чтобы сесть в машину и помчаться в аэропорт. Странным образом его удерживало ощущение, будто этот человек скажет сейчас что-то важное. И действительно, Тавернье сказал. В ходе долгого и пустого разговора он неожиданно сообщил нечто такое, отчего Фрэнка охватило лихорадочное возбуждение и в то же время он испытал неимоверное огорчение.

Представив себе огромный взлетающий самолет и в иллюминаторе печальное лице Елены Паркер, которая смотрит на исчезающую внизу Францию, он закрыл глаза и побледнел так сильно, что даже встревожил старика-джентльмена.

– Что с вами, вам плохо?

Фрэнк посмотрел на него.

– Нет, все отлично. Напротив. Все очень хорошо.

Тавернье изобразил на лице сомнение. Фрэнк ответил ему улыбкой. Этот старый дурак, конечно, и представить себе не мог, что минуту назад открыл Фрэнку, где скрывается Жан-Лу Вердье.

– Благодарю вас и приветствую, месье Тавернье.

– Ни пуха, ни пера, молодой человек. Надеюсь, вы сумеете догнать… А если не успеете, то помните, что на свете еще очень много женщин.

Фрэнк рассеянным жестом согласился с ним и направился к ограде, но Таверенье окликнул его.

– Да, послушайте, молодой человек.

Фрэнк очень хотелось отправить его куда подальше. Его удержало лишь чувство благодарности за сообщенную новость.

– Слушаю вас, месье Тавернье.

Старик широко улыбнулся.

– Если все же захотите снять красивый дом на побережье…

Он победным жестом указал пальцем на дом за своей спиной.

– Вот он!

Не ответив, Фрэнк вышел за ограду, остановился возле машины, опустив голову и раздумывая, как же быть. Ему нужно было что-то предпринять, причем немедленно. И он решил сделать самое разумное, во всяком случае, самое первое и необходимое. Никто ведь не говорил, что нельзя хотя бы попытаться спасти и козу, и капусту. Он достал мобильник и набрал номер полиции Ниццы. Когда агент ответил ему, представился, попросил комиссара Фробена. И вскоре услышал его голос.

– Привет, Фрэнк, как дела?

– Ну, в общем… А ты?

– В общем и я. Так в чем дело?

– Клод, мне нужна твоя помощь, огромная, как гора.

– Все что захочешь, если только это в моих силах.

– В аэропорту в Ницце находятся люди, которые должны улететь. Генерал Натан Паркер, его дочь Елена и внук Стюарт. С ними еще некий капитан Райан Мосс.

– Тот Райан Мосс?

– Именно. Задержи их. Не знаю, как, не знаю, под каким предлогом, но надо помешать им улететь до моего приезда. Они везут в Америку тело первой жертвы Никто – Эриджейн Паркер. Может быть, это как раз удобный предлог. Какая-нибудь там бюрократическая неувязка или еще что-нибудь. Это вопрос жизни или смерти, Клод. Для меня, во всяком случае. Сумеешь?

– Ради тебя я готов на все.

– Спасибо, великий человек, созвонимся.

И Фрэнк сразу же набрал другой номер – дирекции Службы безопасности. Попросил к телефону Ронкая. Его тотчас переключили.

– Месье, говорит Фрэнк Оттобре.

Ронкай, наверное уже два дня живший при десятибалльном шторме, обрушился на него, как торнадо.

– Фрэнк, мать вашу так, куда вы подевались?

Сквернословие в устах руководителя полицейского управления означало не просто ураган, но бурю, какая случается раз в столетие.

– Здесь черт-те что происходит, а вы куда-то исчезаете? Мы назначили вас руководить расследованием, но вместо хоть каких-нибудь результатов получаем трупов больше, чем воробьев на деревьях. Вам известно, что от нынешнего штатного расписания Службы безопасности вскоре ничего не останется? Я сам сочту за удачу, если устроюсь куда-нибудь ночным сторожем…

– Успокойтесь, месье Ронкай, если вы до сих пор еще не потеряли работу, то уверен, так и останетесь в своем кресле. Все окончено.

– Как это понимать – «все окончено»?

– Так и понимать – все окончено. Мне известно, где скрывается Жан-Лу Вердье.

В трубке замолчали. Некоторое время там размышляли. Фрэнк мог оценить гамлетовские сомнения Ронкая. Быть или не быть, верить или не верить…

– Вы уверены?

– На девяносто девять процентов.

– Мало. Хочу на все сто.

– Сто процентов не в этой жизни. Девяносто девять, мне кажется, более чем приемлемо.

– Ну ладно. Где?

– Скажу, но вы сначала сделаете одну вещь.

– Фрэнк, не перегибайте палку.

– Месье Ронкай, должен кое-что пояснить вам. Мне на мою карьеру уже наплевать. А вам на свою – отнюдь. Если откажете в моей просьбе, кладу трубку и первым же самолетом из Ниццы отправляюсь к чертям собачьим. И вы, недвусмысленно выражаясь, можете вместе с вашим приятелем Дюраном пойти и застрелиться. Я понятно объясняю?

Молчание. Передышка, чтобы не умереть. Потом снова голос Ронкая, исполненный сдерживаемого гнева.

– Говорите, что вам нужно.

– Мне нужно ваше слово чести, что комиссар Никола Юло будет считаться погибшим при выполнении служебного задания, и его вдова получит пенсию, какая полагается вдове героя.

Снова передышка. Более важная. Когда пересчитываются яйца. Услышав ответ Ронкая, Фрэнк был рад, что тот досчитал до двух.

– Хорошо, согласен. Договорились. Даю слово чести. Теперь ваш черед.

– Отправляйте людей и скажите инспектору Морелли, чтобы позвонил мне на мобильник. И почистите мундир к пресс-конференции.

– Куда отправлять людей?

Наконец Фрэнк произнес слова, за которые Ронкай заплатил своим обещанием.

– Босолей.

– Босолей? – с недоверием переспросил директор.

– Именно. Все это время сукин сын Жан-Лу не выходил из своего дома.

 

56

Пьеро взял пластиковый стаканчик с кока-колой, который Барбара протянула ему, и стал пить, как бы стесняясь людей.

– Хочешь еще?

Пьеро покачал головой. Протянул ей пустой стаканчик и, весь красный, отвернулся к столу, на котором складывал в стопку компакт-диски. Барбара нравилась ему и в то же время немного пугала. Мальчик был влюблен в нее, это видно было по его взглядам украдкой, молчанию и бегству при ее появлении. Стоило ей обратиться к нему, как он тут же густо краснел.

Девушка давно заметила, что Пьеро неравнодушен к ней. Это была типично детская влюбленность, вполне отвечавшая его внутреннему возрасту, и к ней, как к любому чувству, следовало относиться с уважением. Барбара знала, как велика была потребность любить в душе этого странного мальчика, который, казалось, был раз и навсегда напуган миром: в нем сохранились чистота и искренность, свойственные только детям и собакам – тем, кто не нуждается ни в каком вознаграждении.

Однажды она нашла маргаритку на микшере. Когда поняла, что таинственным дарителем простого цветка был он, чуть не умерла от прилива нежности.

– Хочешь еще бутерброд? – спросила она, глядя ему в спину.

Мальчик снова покачал головой, не оборачиваясь. Было обеденное время, и они заказали в «Старз-энд-барз» блюдо булочек и бутербродов. После истории с Жан-Лу помещения «Радио Монте-Карло», казалось, превратились в царство тишины, если не считать музыки и голосов, доносившихся из динамиков. Люди бродили, похожие на призраков. Здание, словно Форт-Аламо – мексиканцы, все время осаждали журналисты. Каждого штатного сотрудника они преследовали, за каждым следили, наблюдали. Каждому совали микрофон под нос, тыкали в лицо телекамеру, репортеры караулили у дома, у подъезда. Впрочем последние события оправдывали упорство и настойчивость журналистов.

Жан-Лу Вердье, главная фигура на «Радио Монте-Карло», оказавшийся убийцей-психопатом, все еще где-то скрывался, мрачным призраком витая над Княжеством. Когда об этом стало известно, число слушателей радиостанции – из-за присущего людям болезненного любопытства – едва ли не удвоилось.

Роберт Бикжало, прежний Роберт Бикжало, сделал бы тройной сальто-мортале с поворотом, узнав как фантастически выросла аудитория. Но теперь он выполнял свою работу машинально, курил как турок, и изъяснялся односложными словами, как впрочем и все остальные. Ракель отвечала на звонки механическим голосом телефонного секретаря. Барбара, стоило ей оторваться от работы и задуматься, тут же начинала плакать.

Сам президент звонил только при крайней необходимости.

Удручающее душевное состояние еще более обострилось после известия о трагической смерти Лорана, случившейся два дня назад, когда его пытались ограбить. Это было, что называется, последним ударом. Атмосфера окончательно сделалась гнетущей, и люди, и без того почти бесплотные, стали совсем угасать.

Но больше всех страдал Пьеро.

Он замкнулся в тягостном молчании и отвечал на вопросы, когда к нему обращались, только утвердительным или отрицательным кивком. На радио он присутствовал теперь безмолвно, выполняя свою работу так, словно его и не было вовсе. Он часами сидел в архиве, и Барбара, тревожась, даже спускалась к нему посмотреть, все ли в порядке. А дома убивалась его мать. Пьеро все время слушал музыку в наушниках, они словно помогали ему полностью отгородиться от окружающего мира.

Он перестал улыбаться. И больше не включал радио.

Мать была в отчаянии. Работа на «Радио Монте-Карло», ощущение причастности к общему делу, деньги, которые Пьеро зарабатывал (мать никогда не забывала подчеркнуть, сколь они необходимы в домашнем хозяйстве) – все это открыло ему дверь в мир.

Дружба с Жан-Лу, на грани обожания, прямо-таки распахнула эту дверь. Теперь она постепенно закрывалась, и женщина опасалась, что однажды закроется навсегда.

Трудно было понять, о чем думает Пьеро.

Но все до единого открыли бы от изумления рот, узнай они, о чем же именно. Окружающие объясняли его печаль и молчание тем, что друг Пьеро неожиданно оказался плохим человеком, как называл он того, кто звонил время от времени на радио дьявольским голосом. Видимо, его чистая душа мучительно страдала оттого, что он вынужден был признать – он доверял человеку, который этого не заслуживал.

Однако на самом деле вера Пьеро в Жан-Лу и его дружбу нисколько не поколебалась из-за последних событий и всего, что бы ни говорили эти люди о его кумире.

Пьеро ведь хорошо знал Жан-Лу, бывал у него дома, они вместе ели блинчики с шоколадно-ореховой пастой «Нутелла», и Жан-Лу даже дал ему попробовать отличнейшего итальянского вина, которое называлось мускат. Оно было сладким и прохладным, и у Пьеро слегка закружилась голова. Они слушали музыку, и Жан-Лу одолжил ему пластинки, черные, виниловые, драгоценные – чтобы слушать их дома. Он скопировал ему на диск любимые записи Пьеро – Jefferson Airplane и Джефф Бек с гитарой на автомобильном мосту и последние два диска Nirvana.

Всякий раз, когда они бывали вместе, Пьеро ни разу не слышал, чтобы Жан-Лу говорил дьявольским голосом, наоборот…

Он рассказывал ему всякие забавные вещи своим красивым теплым голосом, точно таким же, какой звучал по радио, и иногда возил его в Ниццу на машине, и они ели там огромное мороженое – огромное, как гора, и заходили в магазины, где продают животных, и стояли у витрин, рассматривая щенят, выставленных там в загородках.

Жан-Лу всегда говорил, что они закадычные друзья и неизменно подтверждал свои слова делом. И если Жан-Лу всегда говорил ему правду, это означало только одно: лгали другие.

Все спрашивали Пьеро, что с ним, и пытались поговорить. Он же никому не хотел признаваться, даже матери, что главная причина его печали в том, что после всех этих событий он больше не видел Жан-Лу. И не знал, как помочь ему. Может быть, в этот момент он где-то скрывается и голоден и некому принести ему поесть, хотя бы только хлеба и «Нутеллы».

Пьеро знал, что полицейские ищут Жан-Лу, и если найдут, то отправят в тюрьму. Пьеро плохо представлял себе, что такое тюрьма. Знал только, что туда помещают людей, сделавших что-то нехорошее, и больше не выпускают, а раз так, выходит, он больше никогда не увидит Жан-Лу.

Может быть, полицейским разрешалось входить и смотреть на тех, кто находился в тюрьме. Когда-то он тоже был полицейским – почетным полицейским. Ему сказал об этом комиссар, тот, такой славный, которого он больше не встречал, и кто-то говорил, что он умер. Но теперь, после всех этих событий, Пьеро, наверное, больше не почетный полицейский, вообще никакой не полицейский, и его не пустят в тюрьму, чтобы навестить Жан-Лу.

Пьеро увидел, что Барбара направляется в режиссерскую аппаратную. Ее темно-рыжие волосы разметались, будто в танце, по черному платью. Он любил Барбару. Не так, как Жан-Лу, по-другому: когда его друг разговаривал с ним или приобнимал за плечи, он не чувствовал жара, поднимавшегося откуда-то изнутри, словно он выпил залпом целую чашку горячего чаю.

С Барбарой было иначе, он не понимал, что это такое, но знал, что любит ее. Однажды он положил ей на пульт цветок, чтобы сказать об этом. Сорвал маргаритку на газоне и положил на микшер, когда никто не видел. Он даже надеялся какое-то время, что Жан-Лу и Барбара поженятся, и тогда он, навещая Жан-Лу, сможет видеть их обоих.

Пьеро взял стопку дисков и направился к двери. Ракель открыла ее, как делала всегда, если видела, что у него заняты руки. Пьеро вышел на площадку и запустил лифт, нажав на кнопку носом. Он никогда никому не показывал этот свой способ вызывать лифт. Конечно, над ним посмеялись бы, если бы видели – но ведь нос ничего не делает, а руки заняты, так почему же не…

Пьеро толкнул локтем раздвижную дверь лифта и точно так же закрыл ее. Внутри нос был бесполезен, потому что кнопки располагались иначе. Ему пришлось применить чудеса акробатики, придерживая диски подбородком, чтобы нажать пальцем кнопку нижнего этажа.

Лифт поехал вниз. Пьеро уже давно принял это решение, следуя своей особой, прямолинейной логике. Решение окончательное.

Жан-Лу не может прийти к нему? Тогда, он сам пойдет к Жан-Лу.

Он не раз бывал у него дома, и его друг показал ему секретное место, – о нем знали только они двое – где спрятан запасной ключ от дома. Он приклеен силиконом под почтовым ящиком, по ту сторону ограды. Пьеро не ведал, что такое силикон, но прекрасно знал, что такое почтовый ящик. У них с мамой тоже был почтовый ящик, в их доме в Ментоне, не таком красивом, как у Жан-Лу.

Внизу, в комнате, у Пьеро имелся небольшой рюкзак, который ему подарил сам Жан-Лу. Он положил туда немного хлеба и баночку «Нутеллы», взяв сегодня утром дома из стенного шкафчика на кухне. У него не было вина мускат, но он взял банку кока-колы и швепса – тоже, наверное, будет неплохо. Если его друг прячется где-то у себя дома, то услышит, как Пьеро зовет его, и выйдет. С другой стороны, кто еще мог навестить Жан-Лу? Только они двое знают, где лежит секретный ключ.

Они встретятся, побудут вместе, поедят шоколад и попьют коку, и если ему удастся, то на этот раз он расскажет Жан-Лу что-нибудь забавное, хотя и не сможет повезти его в Ниццу – посмотреть на щенят, играющих в витрине.

Ну, а если Жан-Лу дома нет, Пьеро позаботится о его пластинках – о черных, виниловых. Их надо будет очистить от пыли, последить, чтобы не отсырели конверты, поставить в ряд, ровно, чтобы не упали и не раскололись. Иначе, когда Жан-Лу вернется, пластинки будут испорчены. Именно он, Пьеро, должен позаботиться о вещах Жан-Лу, иначе какой же он ему друг?

Когда лифт спустился на первый этаж, Пьеро улыбался.

Бессон, механик из фирмы морских двигателей, находившейся этажом ниже радио, ожидавший лифт, открыл дверь и обнаружил парня перед собой – лохматая голова торчала над стопкой дисков.

Увидев его улыбку, Бессон тоже заулыбался.

– Эй, Пьеро, похоже, ты самый занятой человек в Монте-Карло. Я на твоем месте попросил бы увеличить оклад.

Мальчик понятия не имел, что значит «увеличить оклад». В любом случае, механик со своим вопросом был за тысячу километров от главного, что волновало Пьеро.

– Да, завтра я так и сделаю, – уклончиво ответил он.

Бессон, прежде чем войти в лифт, открыл ему дверь в архив.

– Осторожно на лестнице, – заметил он, включая свет.

Пьеро кивнул, как всегда, и стал спускаться по ступеням. У двери в комнату он толкнул створку ногой, потому что она оставалась открытой. Поставил свой груз на стол у стены, напротив стеллажей с компакт-дисками. Впервые с тех пор, как Пьеро работал на «Радио Монте-Карло», он не расставил принесенные сверху диски по местам.

Он взял свой рюкзачок и надел его на плечи одним легким движением, которому его научил друг Жан-Лу. Погасил свет и запер дверь на ключ, как делал каждый вечер, уходя домой.

Только теперь он отправился не домой. Он поднялся по лестнице и оказался в широком коридоре, ведущем к стеклянным входным дверям, за прозрачными створками которых находились порт, город, весь мир. И где-то там прятался его друг, нуждавшийся в нем.

Впервые в жизни Пьеро сделал то, чего не делал никогда. Он толкнул дверь, шагнул вперед и отправился навстречу этому миру.

 

57

Фрэнк сидел в «рено», стоявшем на грунтовой дороге поблизости от дома Жан-Лу Вердье. Было довольно жарко, и он не выключал двигатель, чтобы в машине работал кондиционер. Ожидая Морелли и людей Ронкая, он то и дело посматривал на часы.

Он отчетливо представлял себе Натана Паркера и всех улетающих с ним в аэропорту Ниццы. Тот сидит на пластиковом стуле, сгорая от нетерпения, рядом с Еленой и Стюартом. Тут же Райан Мосс, получивший документы для посадки. Представил, как к старому генералу приближается грузный Фробен или кто-то еще и сообщает: возникли проблемы, вылет задерживается. Он даже отдаленно не мог вообразить, какой предлог придумает Фробен, чтобы отложить вылет, но прекрасно предвидел реакцию старика. И невольно подумал, что не хотел бы сейчас оказаться на месте своего друга комиссара.

Нелепость этой чисто инстинктивной мысли, скорее даже просто привычной фразы заставила его улыбнуться.

На самом деле, все как раз наоборот, именно этого Фрэнк и хотел сейчас больше всего – быть там, на его месте.

Сейчас он хотел бы находиться в аэропорту Ниццы, чтобы высказать генералу Паркеру, наконец, все, что нужно. Точнее говоря, он просто горел нестерпимым желанием сделать это. И не собирался ничего придумывать, а только хотел прояснить кое-что…

Но он сидит здесь и чувствует, как летит время – словно тает соль на языке – глядя на часы каждые полминуты с ощущением, будто минуло уже полчаса.

Фрэнк постарался отогнать эти мысли. Вспомнил Ронкая. Еще одна история, еще одна неприятность. Отважный начальник, должно быть, не без малого сомнения в душе отправил сюда своих людей. Фрэнк говорил с ним по телефону весьма категорично, хотя вовсе не был так уж уверен в своей догадке. У него не хватало мужества признаться даже самому себе, что все это было если не блефом, то вызовом, к тому же довольно смелым. Любой букмекер тотчас дал бы ему, не задумываясь, тридцать против одного. На самом деле, его утверждение, будто он знает, где скрывается Никто, строилось только на логическом выводе. Не девяносто девять процентов, о которых он заявил начальнику полиции, а намного меньше. Если его догадка не подтвердится, последует очередной, бог знает какой по счету провал. Ничего не изменится в сложившейся ситуации. Никто по-прежнему останется птицей в лесу. Только существенно поубавится престиж Фрэнка Оттобре, и возникнут нежелательные последствия. Ронкай и Дюран получат в руки оружие, которое он сам же и зарядил. Они не преминут заметить представителю американского правительства, сколь мало пользы от их человека из ФБР в расследовании, хотя, спору нет, он и распознал серийного убийцу. А его публичное заявление о заслугах комиссара Никола Юло может иметь эффект бумеранга. Фрэнку казалось, он так и слышит голос Дюрана, с пренебрежением говорящего Дуайту Дархему, что в сущности, если Фрэнк Оттобре и пришел к некоему результату, то это было не его личное достижение…

И наоборот, если он прав, его ждет слава. Он помчится в аэропорт в Ницце и приведет в порядок свои личные дела, окруженный ореолом человека-легенды. Не то чтобы эта слава так уж волновала Фрэнка, но она сильно укрепила бы его позиции в противоборстве с Натаном Паркером.

Наконец, Фрэнк увидел, как внизу, под горой, появилась первая полицейская машина. На этот раз полиция примчалась без воя сирен, как Фрэнк рекомендовал Морелли в разговоре по мобильнику. Он заметил, что группа захвата значительно усилена в сравнении с первым разом, когда поднялась сюда, чтобы взять Жан-Лу. Теперь прибыло шесть машин с агентами, кроме обычного синего фургона с темными стеклами, в котором сидели морские пехотинцы. Когда двери фургона открылись, оттуда вышло шестнадцать человек, а не двенадцать. Другие агенты, видимо, заняли позиции внизу, чтобы помешать бегству убийцы через сад по крутому спуску к берегу, с другой стороны дома.

Машина остановилась, и двое полицейских отправилась перекрывать дорогу сверху. Такой же блокпост перекрыл и нижний ее участок.

Фрэнк невольно улыбнулся. Ронкай не хотел рисковать. Легкость, с какой Жан-Лу расправился с тремя полицейскими, наконец открыла ему глаза на истинную опасность, исходившую от преступника.

Почти одновременно подъехали и две машины из ментонского комиссариата. В них были еще семь вооруженных до зубов агентов под командованием комиссара Робера. Вездесущая Служба безопасности Монте-Карло сотрудничала с французской полицией.

Фрэнк вышел из машины. Пока люди строились в ожидании приказа, Робер и Морелли направились к нему.

– Что происходит, Фрэнк? Надеюсь, скажешь мне, наконец. Ронкай велел нам нестись сюда в полной боевой готовности, но не пожелал ничего объяснить. Однако ему явно перца на хвост насыпали…

Фрэнк жестом остановил его и указал на ограду и крышу дома, скрытую за кустами и кипарисами, поднимавшимися, словно пальцы, над зеленой чащей. И отмел лишние разговоры.

– Он здесь, Клод. Если я не ослеп, то девяносто девять процентов за то, что Жан-Лу Вердье все это время прячется в своем доме.

Фрэнк заметил, что назвал инспектору ту же цифру, что и в разговоре с Ронкаем. Он не счел нужным ничего менять.

Морелли почесал подбородок, как обычно, когда что-то весьма смущало его. А в данном случае – слишком многое.

– Но где же, боже милостивый? Мы ведь перевернули этот дом вверх дном, получше, чем во время весенней генеральной уборки. Не осталось такой дырки, куда бы мы не заглянули.

– Зови людей, и вели подойти ближе.

Морелли был удивлен не совсем понятным поведением Фрэнка, но промолчал. Роббер, стоя в своей вялой позе, равнодушно ожидал развития событий. Когда все расположились полукругом, Фрэнк заговорил, чеканя каждое слово, будто опасался излагать факты на чужом языке, хотя он и говорил по-французски отлично, почти без акцента. Он напоминал сейчас тренера баскетбольной команды, дающего тактические указания игрокам во время перерыва.

– О'кей, ребята, слушайте меня внимательно. Я разговаривал с владельцем дома, который расположен вот там, чуть ниже. Точно такой же дом, как этот. Здания строили два брата в середине шестидесятых. У того, что жил здесь…

Фрэнк показал на крышу за своей спиной.

– У того, что жил здесь, в доме, который потом перешел Жан-Лу, жена была, как бы это сказать, чересчур впечатлительной. Из-за Карибского кризиса шестьдесят второго года, когда едва не началась ядерная война, она наложила в штаны. И потому заставила мужа построить под домом атомное убежище. Вот тут, прямо под нами, наверное…

Фрэнк указал пальцем себе под ноги. Морелли, невольно проследив за его жестом, уставился в землю и тут же поспешно выпрямился.

– Но мы изучили планы обоих зданий. Никакого атомного убежища там нет.

– Не знаю, что тебе ответить. Возможно, оно было построено без разрешения и потому не отмечено в документах. При строительстве не одного, а двух домов, когда кругом копает столько экскаваторов, ездят взад-вперед грузовики, подземный бункер можно выстроить без хлопот, никто и не заметит.

В разговор вмешался Робер.

– Вполне возможно, что дело обстоит именно так, как говорит Фрэнк. В те годы был невероятный строительный бум, и контроль осуществлялся не так тщательно.

Фрэнк продолжал.

– Тавернье, тот, что живет в нижнем доме, сказал, что вход в бункер находится в подсобном помещении, в стене, и закрыт стеллажом.

Один из морпехов поднял руку. Когда обнаружили трупы трех агентов, он обыскал дом сверху донизу.

– Там есть что-то вроде прачечной в полуподвале, справа от гаража, помещение, куда свет попадает из слуховых окон со двора. Мне кажется, я припоминаю, там был какой-то стеллаж.

– Очень хорошо, – ответил Фрэнк. – Но найти убежище – полдела, главное – накрыть того, кто там сидит. Я задам праздный вопрос: кто-нибудь из вас знает, как устроено атомное убежище? Я хочу сказать, кто знает хотя бы немного больше того, что показывают в фильмах.

Все молчали, потом поднял руку лейтенант Гавен, командир группы захвата.

– Мне кое-что известно. Самые общие сведения…

– Уже хорошо. Наверняка больше, чем известно мне. Ну, и как выманить оттуда человека, если, конечно, он там?

Произнося эти слова, Фрэнк отчетливо представил себе пальцы, скрещенные в суеверном жесте.

Робер закурил сигарету и предложил свое решение, навеянное, очевидно, ее дымом.

– Он ведь там должен как-то дышать. Если найдем вентиляционные отверстия, можем выгнать его с помощью слезоточивого газа.

Гавен покачал головой.

– Не думаю, что получится. Можно попробовать, но если Фрэнк прав, а наш друг сохранил бункер в хорошем состоянии, это не поможет. Не будем гадать, модернизировал он его или нет. Современные атомные убежища оснащены системой очистки воздуха с помощью фильтров на основе активированного угля, который действует как адсорбент. Этот уголь используется не только в фильтрах противогазов, но и в вентиляционных системах на опасном производстве, например, на атомных станциях. Подобные фильтры устанавливают в танках и на военных самолетах. Они способны удерживать цианистоводородную кислоту, хлорпикрин, арсины и фосфористый водород. Что уж тут говорить о простом слезоточивом газе.

Фрэнк с немалым уважением посмотрел на лейтенанта Гавена. Если это называется «кое-что», каковы же тогда его познания в той области, в которой он действительно специалист.

Фрэнк развел руками, мирясь с самим собой.

– О'кей, попробуем подступиться с другой стороны. Иногда какая-нибудь глупость помогает найти ответ. Я скажу глупость первым. Лейтенант, можно ли вскрыть бункер с помощью взрыва?

Гавен пожал плечами, как человек, который огорчен, что не может сообщить ничего утешительного.

– Гм… это может быть и вариант. Я не взрывник, но логика подсказывает, что подобное убежище должно выдержать попадание атомной бомбы. Думаю, тут нужен очень мощный взрыв. Будем учитывать – и это в нашу пользу – что речь идет о бункере, построенном более тридцати лет тому назад, он наверное не такой прочный, как современные убежища. Я бы сказал, что за неимением других решений, такой путь наиболее приемлем.

– Если решим взрывать, сколько времени может понадобиться?

– Немного, – с удовлетворением ответил лейтенант. – У нас есть пиротехник, бригадир Гашо. Если немедленно вызвать его команду, то потребуется только время на дорогу, если прихватить пластита или что-то вроде.

– Хорошо. В таком случае надо действовать, – согласился Фрэнк.

Гавен обратился к подчиненному, стоявшему рядом.

– Звони начальству, пусть пришлют Гашо. Объясни, в чем дело, и дай адрес. Чтобы через пятнадцать минут были здесь.

Морпех умчался, даже забыв об обязательном «Слушаюсь, месье».

Фрэнк посмотрел на каждого из окружавших его людей.

– Еще есть предложения?

Подождал, не захочет ли кто-нибудь высказаться, и окончательно развеял все сомнения.

– Значит, дело обстоит так. Наш человек, если он там, не может скрыться. Для начала найдем это проклятое убежище, а потом будем действовать по обстоятельствам. За дело!

Получив конкретную задачу, группа захвата почувствовала себя куда увереннее, чем в разговорах. Они сорвали печать с ограды, бегом спустились вниз по пандусу, ведущему во двор к гаражу, и мгновенно заняли дом по хорошо отработанной в ходе учений схеме.

Морпехи были безмолвны, стремительны, опасны.

Прежде Фрэнк счел бы вызов такой большой группы захвата не иначе, как пустой перестраховкой. Но теперь, после десяти смертей он понимал, что необходимы любые предосторожности.

Морпех, сказавший, что вроде бы знает, где находится вход в бункер, провел их по двору. Он поднял металлическую гофрированную дверь, и они попали в пустой гараж с белыми стенами. Справа на подставке висел горный велосипед, а в углу стояло приспособление для перевозки лыж, по размерам машины Жан-Лу. Сбоку пара карвинговых лыж с палками, заделанными в пластик.

Никто не стал комментировать спортивные пристрастия хозяина. Все знали, что этажом выше имеется прекрасно оснащенный гимнастический зал. Этот человек на деле продемонстрировал, что не зря тратил время на физические упражнения.

Из двери в глубине гаража вышли в коридор, сворачивавший под прямым углом направо. Открытая дверь вела в небольшую подсобную комнату. Все выстроились цепочкой. Морпех шел впереди с автоматической винтовкой наготове.

Фрэнк, Гавен и Морелли достали пистолеты и держали их стволами вверх. Робер замыкал группу, двигаясь своей ленивой развинченной походкой, словно кот. Он не стал доставать пистолет, а только расстегнул на всякий случай пиджак.

Подсобное помещение было царством уборщицы. Стиральная, сушильная и гладильная машины. Высокий белый лакированный шкаф во всю стену слева. В углу у двери – лестница наверх. По ней как раз спускался другой морпех. У стены напротив двери – деревянный стеллаж с полками.

– Наверное здесь, – шепотом сказал морпех, указывая на него стволом винтовки.

Фрэнк молча кивнул и убрал пистолет. Подошел к стеллажу, внимательно осмотрел его боковую поверхность с одной стороны, а Морелли – с другой.

Гавен и его люди стояли рядом с оружием наготове, словно ожидая в любую минуту опасности из-за стеллажа. Теперь и Робер достал свою грозную «беретту», которая в его тощих руках выглядела еще крупнее.

Фрэнк взялся за полку и попробовал потянуть ее на себя или сдвинуть в сторону. Ничего не получилось. Пошарил по боковой стенке, и опять ничего. Посмотрел на самый верх стеллажа, тот был сантиметров на тридцать повыше Фрэнка. Огляделся и подвинул к стеллажу металлический стул с сиденьем из пластика. Встал на него и отметил, что наверху нет ни пылинки. Потом заметил в углублении небольшой металлический рычаг, который, похоже, мог поворачиваться на шарнире. Механизм был хорошо смазан, никаких следов ржавчины – в отличном состоянии.

– Нашел, – сказал Фрэнк.

Морелли обернулся к нему.

– Клод, а с твоего места виден шарнир?

– Нет, отсюда ничего не видно.

Фрэнк посмотрел на пол. На серой керамической плитке не заметно было, чтобы двигали что-нибудь тяжелое. Дверь могла открываться наружу. Если же вовнутрь, то, открывая ее, Фрэнк мог упасть со стула. Невольно подумав о Никола Юло и всех других жертвах Никто, он решил, что это минимальный риск, и повернулся к людям, стоявшим перед стеллажом с оружием наготове.

– Внимание. Иду.

Все заняли боевую позицию – слегка присели, широко расставив ноги и вытянув вперед руки с нацеленными на стеллаж пистолетами. Фрэнк отжал рычаг. Послышался сухой щелчок, и стеллаж, бесшумно повернувшись на хорошо смазанных петлях, сдвинулся с места.

Они увидели глухую бетонную стену и в ней массивную металлическую дверь без всяких петель. Она была вставлена так плотно, что стык створки и косяка был практически невидим. Справа на двери находился штурвал поворотного механизма, какие бывают на подводных лодках.

Оцепенев от неожиданности, все смотрели, словно зачарованные, на эту темную металлическую стену. Каждый по-своему представлял, что или кто скрывается за ней.

Фрэнк слез со стула, взялся за штурвал и повернул. Дверь, как и следовало ожидать, не открылась. Он попробовал покрутить колесо в разные стороны, но быстро убедился, что ничего не получится.

– Не работает. Наверное заблокировано изнутри.

Остальные, опустив оружие, приблизились к двери. Тем временем Фрэнк раздумывал над нелепостью ситуации, глядя на металл так напряженно, словно хотел расплавить его взглядом.

Ты ведь здесь, за этой дверью, верно? Я знаю, что ты здесь. Стоишь там, приложив ухо к этой металлической двери, и слушаешь наши голоса, шум от наших движений. Может, спрашиваешь себя, как мы станем извлекать тебя из твоего логова. Нелепо, но мы задаем себе точно такой же вопрос. Нам придется немало постараться, а кто-то, возможно, положит свою жизнь, лишь бы вытащить тебя из одной тюрьмы и поместить в другую – до той поры, пока смерть не освободит тебя…

Фрэнк вдруг отчетливо представил себе лицо Жан-Лу и вспомнил, какое хорошее впечатление произвел на него диджей при первом знакомстве. Вспомнил, какое у него было убитое лицо, как он уронил голову на руки, сидя за столом, как вздрагивал от рыданий после одного из звонков. Вспомнив, как Жан-Лу плакал, Фрэнк подумал, что теперь этот плач кажется ему издевательским смехом злого духа. А он, Фрэнк, еще так по-дружески разговаривал с ним, когда убеждал не прерывать передачу, и не подозревая в этот момент, что сам же толкает его к продолжению проклятой цепи убийств.

Фрэнку показалось, будто он ощутил сквозь закрытую дверь знакомый запах одеколона Жан-Лу – легкий свежий аромат, отдававший бергамотом и лимоном. Подумал, что если приложить сейчас ухо к холодному металлу, можно, наверное, услышать голос Жан-Лу, теплый, проникновенный, который, преодолев толщу двери, снова произнесет слова, огненным клеймом запечатленные в его сознании.

Я убиваю…

При воспоминании о жертвах Жан-Лу, Никто или как его еще там, Фрэнком овладела неимоверная злость. Злость настолько лютая, что теперь – Фрэнк не сомневался – он разломает эту металлическую дверь голыми руками и вцепится в горло человека, скрывающегося за ней…

Легкий шум вернул его к реальности. Лейтенант Гавен постукивал кулаком по металлу в разных местах и прислушивался. Потом повернулся, и на лице его опять появилось далеко не радостное выражение.

– Месье, думаю, мой Гашо едет сюда с пластитом напрасно. Не хотелось бы вас огорчать, но я все-таки сперва поискал бы возможность пообщаться с нашим человеком, если, конечно, он там. Нужно объяснить ему, что он обнаружен и у него нет другого выхода. Сожалею, но должен предупредить: если он все же не захочет выйти по доброй воле, то сделать это с помощью взрыва будет непросто. Взрывчатки понадобится столько, что половина горы взлетит на воздух.