Очень мудрым оказался тот, кто придумал на каретах запятки.

Все сегодняшние «зайцы» должны поставить ему памятник, потому что без его подсказки — ездить бы им, как всем людям, то есть: купить билет и чинно восседать на своем месте. Ни тебе романтики, ни тебе палящего солнца или пронизывающего ветра!

Ну-ка, влезу и я туда же. Среди баулов и саквояжей — глядите — и мне нашлось место! Пусть падает снег — я раскрою зонтик, пусть свистит в ушах ветер — подниму воротник, пусть трясет меня, как лист в бурю — разве я простокваша? Авось, не собьюсь в масло. Самое главное: не сбиться с пути. А если путешествуешь с героями в одной карете, — никогда не собьешься!

Ехать пришлось недолго: чуть больше суток. По обеим сторонам дороги проплывали деревеньки и хутора, пруды и рощи. Убранные поля были пусты, на них уже до весны лежало снежное покрывало, и только стаи шумных ворон выдергивали из-под снега упавшие колоски.

Всю дорогу Поэт читал супруге стихи, а она, слушая их с застывшей улыбкой, больше думала о гостинице, которую пришлось оставить, нежели о Поэзии.

Карморан на следующий же день взял на место племянницы толковую женщину. Все постояльцы с глубоким разочарованием восприняли это. Как?! «ЭМИЛИЯ» без Эмилии?! Этого не может быть!.. И вскоре гостиница Карморана превратилась в заурядное заведение. Она оставалась по-прежнему чистой и гостеприимной, однако, того особого уюта, что царил в ней совсем недавно, увы, — уже не было.

Эмилия вздыхала всю дорогу, так и не зная: правильно ли сделала, уступив Эвалду.

Но вот они въехали в столицу. На оставшиеся золотые Поэт купил небольшой, зато дешевый особняк. Дешевый по той причине, что был он старинный. К сожалению, многие горожане предпочитают жизнь «под старину». Они строят новые крепкие дома в стиле «барокко», или «готики», покупают на заказ мебель «под Людовика», или «королеву Викторию», словом, все хоть и выглядит «антикварным», но при этом сделано из особо прочных современных материалов.

Дом же Эвалда был старинный по-настоящему: семь комнат, помещения для слуг, просторный подвал с винными бочками, правда, пустыми, которые Эвалд обещал тут же наполнить, как только они устроят свой быт.

Лучшие издатели столицы, узнав, что поэт Эвалд переехал сюда навсегда, — тут же посетили его и заключили с ним новые контракты. О нем писали все газеты, а весть о его переезде дошла до Короля.

Его Величество пригласил Поэта с супругой во дворец, наградил его Орденом Величия, и тут же назначил Первым придворным поэтом. Это означало, что ко всем дворцовым праздникам, а также ко дню рождения первых лиц государства, Поэт должен был (хочешь — не хочешь!) писать оды и панегирики. Кроме того, если у какого-нибудь вельможи собирались гости, Поэту заказывали поздравительные стихи, как от имени хозяина, так и от имени гостей. Вначале Эвалд сопротивлялся столь обширным заказам, но деньги потекли рекой: ведь теперь, когда у него была семья, он уже не раздавал их нищим и бездомным… Вскоре он даже нанял двух молодых поэтов, назначив их своими секретарями, с тем, чтобы они писали подобную чушь.

Прошел год-другой. Эмилия родила ему сына. Но Эвалд не испытывал радости отцовства. Он был слишком занят во дворце и на поэтических курсах, где читал лекции молодым поэтам, как нужно писать стихи. Сам же писать почти перестал. Его имя потихоньку исчезло с поэтических прилавков, а новое поколение им уже не интересовалось. И хотя портрет Поэта вместе с прежними его стихами ежегодно печатали в школьных учебниках, — каждый ученик думал, что Поэта давно уже нет в живых, ибо классиками (как учили всех нас), становятся лишь после смерти.

А Эмилия стала тяготиться столичной жизнью. Выросшая вдалеке от Двора, она с каждым днем все сильнее скучала по родному городку и по своей милой гостинице. И вот однажды вместе с сыном удрала домой на той самой янтарной карете.

Вы думаете, Эвалд расстроился? Помчался за ней вслед?! Ошибаетесь! С потерей таланта он разучился горевать, мечтать и смеяться. И вскоре совсем забыл, что у него были жена и маленький сын. В своем особняке жил он теперь не один: вместе с ним жила его Зависть.

Он завидовал всему: чужим наградам, чужому успеху, новым талантам. Боясь, как бы молодые поэты не стали более известны, чем он, — предложил Его Величеству создать Комитет Цензуры, который сам и возглавил. Теперь ни одно стихотворение даже в самой захудалой газетенке, не говоря уже о журналах и книгах, не могло быть напечатано без его подписи. А ставил он ее далеко не везде. Лизоблюды и подхалимы, как правило, получали от него одобрение, а поэты способные — особенно, талантливые — молчание и забвение.

Так прошло много лет. Как Поэта его никто уже не помнил, зато все знали Эвалда как Главного Цензора королевства. Враги его боялись и ненавидели. А друзей у него не было.

Однажды на очередном поэтическом конкурсе он услышал нового Поэта. Это был очень молодой человек, и его стихи — полные очарованья, тайной грусти и тонкого юмора — заслужили шквал аплодисментов. Всем в зале: и слушателям, и жюри было ясно — перед ними истинный талант.

Понял это и Эвалд. Каждая строка колола его самолюбие и наполняла завистью душу. Его бросало то в жар, то в холод, он то бледнел, то краснел от негодования. А когда после чтения зал благодарил поэта бурей оваций, — Эвалд не выдержал и покинул председательское кресло.

Те, кто его знал, поняли: юноше не сдобровать. Не одного талантливого смельчака раздавил Главный Цензор. Теперь и этого Поэта ждала — в лучшем случае — высылка из столицы, а не награда. (Бывали случаи, когда Эвалд добивался наказания и построже: тюрьма или лечебница. Если у истинного поэта, — говорил Главный Цензор, — за все болит душа, то ее нужно лечить. Лучше всего — уколами да смирительной рубашкой.)

На этот раз все случилось иначе. Поздним вечером в темной аллее городского парка парня окружили четверо угрюмых мужчин, избили до полусмерти и предупредили, что если он не уберется из столицы и не перестанет писать заумные стишки, его найдут где угодно. И тогда ему на самом деле не поздоровится.

Юноша с трудом покинул город. Ему выбили передние зубы, сломали ребра и нос, вывихнули кисти обеих рук, у него были кровоточащие раны на затылке и на теле. Он пришел сюда сильным и здоровым, а уходил калекой.

Эвалд, конечно же «ничего не знал». Что ему чужая судьба? Что ему чужое горе? Лишь бы счастлив был он сам. Счастлив и знаменит. Могуч и грозен. Для всех. Навсегда. А лучше всего — навечно…

Но всему приходит конец. Умер старый король, и на его место пришел молодой веселый принц. Он разогнал всех глупцов-министров и упразднил Комитет Цензуры.

Постаревший, никому ненужный, доживал Эвалд свой век. Даже слуги покинули его. Он редко стал выходить из дома, да и то лишь по вечерам: зайдет в мясную лавку, купит немного говяжьей печени или почек. Потом заглянет к зеленщику за укропом… Иногда — в винный погреб: нацедит из бочки вина в бутылку и — тут же домой. А дома и того хуже: скучно и одиноко. Полистает он свои стихотворные сборники, вздохнет, и весь остаток дня в окно смотрит.

Однажды в шкатулке нашел он янтарный цветок, что когда-то отломился от кареты, и нахлынули вдруг на него воспоминания. Вспомнилась молодость, южный провинциальный городок, гостиница «Эмилия», и сама Эмилия, которая была его женой.

«А почему, собственно говоря, была? — вдруг подумал Эвалд. — То, что я ничего о ней не знаю — вовсе не означает, что она ушла от меня навсегда.»

Он собрал дорожный баул с вещами, накупил подарков для жены и сына, нанял дорожную карету и выехал из столицы тем же путем, которым приехал сюда целую жизнь назад.