Тени удлинились. Закат был близок. Кинотеатр остался далеко позади, Исмаил направлялся домой — вновь прийти домой и вновь поужинать, затем опять уснуть, опять проснуться, опять прийти в банк, опять надеть галстук, опять считать деньги, называть суммы, подбивать итог рабочего дня — потом опять снять галстук, повесить его на спинку своего стула и выйти из банка. И потом не знать, куда пойти. Остаться дома, все в том же всегдашнем доме; или пойти в кофейню Али-Индуса, с ее всегдашними посетителями, кофейню с низким потолком, с висячей лампой, белый шнур которой засижен мухами.

Нет, ни одно из этих мест его не влекло. Не было для него места, и никого у него не было. И Сары теперь не было. Она скрылась. Не показывалась. Значит, не хотела, значит, не любила его, значит, он был один, он остался один, у него не было никого.

И вот он шел. По узким тротуарам, мимо уличных торговцев, которые держали товар в руках или разложили его на ковриках. Чинары и карагачи распростерли свои ветви над тротуарами и над проезжей частью. Они были одеты новой листвой, зеленой, блестящей и сочной. Их ветви с надеждой тянулись к небу и в сторону улиц. На некоторых из них возились, готовясь к ночному сну, воробьи. По улице разносилось их громкое чириканье. Закат, пепельное небо и чириканье воробьев давили на плечи Исмаила. Несколько ласточек, не обращая внимания на множество машин и людей, с резкими, протяжными криками чертили зигзаги над улицами, быстро проносясь над телевизионными антеннами, куполами и столбами электросети. Их полет напоминал об истребителях военно-воздушных сил «Фантом», которые каждый день по нескольку раз кружились в небе Тегерана, терзая барабанные перепонки своим душераздирающим ревом и наводя дрожь на сердце. Они поодиночке и небольшими группами постоянно садились и взлетали, и иногда во время этих групповых полетов оставляли сзади себя белый вязкий дым, который потом еще висел в небе в виде бледных штрихов.

— Был бы я птицей, залетел бы далеко-далеко…

И Исмаил с тоской смотрел на дерзкие зигзаги ласточек — и вдруг он заметил в отдалении двух полицейских. Они шли плечом к плечу. Дубинки висели у пояса и били их по ногам. Грудь вперед, шея прямо. Из-под козырьков фуражек они горделиво смотрели по сторонам. Исмаил застыл на месте. Заболело запястье. Ему показалось, что снова эти длинные пальцы, эта холодная липкая рука, как клешня, схватила его запястье и сдавливает его. Он хотел свернуть, чтобы не встречаться с полицейскими лицом к лицу, однако они оба, из-под козырьков фуражек, надвинутых вровень с бровями, смотрели прямо на него. Их лица были угрожающими. Он не мог сдвинуться с места, боялся, что покажется им еще более подозрительным. Они медленно подходили. И он заставил себя продолжить путь, стараясь смотреть на прилавки магазинов, как покупатель, оценивая товар. Остановился рядом с большой лавкой сухофруктов. Тут, перед лавкой и внутри нее, были в порядке расставлены корзины, полные миндальных, грецких орехов, фисташек цвета имбиря, кишмиша, сирийских фисташек. Несколько человек крутилось возле корзин. Над лавкой висела большая вывеска с надписью: «Первосортные сухофрукты Шанджани», а ниже, помельче: «Добро пожаловать». В глубине лавки на стене были укреплены несколько больших зеркал в полный рост, в которых виден был тротуар, улица, и даже тротуар противоположной ее стороны.

Исмаил вошел в лавку. Одним глазом он смотрел на корзины, другим — в зеркало, где видны были входящие и выходящие. Следом за ним подошли двое полицейских. Они остановились и стали осматриваться. Смотрели они на корзины. Исмаил стоял у самой дальней корзины, в которой было семя кунжута, и рассматривал ценник. Один из продавцов подошел к нему.

— Чего желаете?

— Вот этого.

— Кунжута?

— Да, кило взвесь мне. Хочу с собой взять.

— На здоровье. В Тебриз повезете?

— Нет, дорогой, при чем тут Тебриз? Я местный, живу, не доходя до Гамбар-абада.

— И хотите туда взять кило кунжута?

— А в чем проблема?

В это время двое полицейских, которые останавливались возле каждой корзины, чтобы попробовать из нее, подошли к Исмаилу. Один из них спросил:

— Ну, что тут?

Продавец насыпал кунжута в пакет и ответил:

— Да ничего, мы о кунжуте говорили.

— Кунжут? Нет, кунжут — это не то, облепиха лучше, в ней вкус есть! — потом он повернулся и спросил у своего напарника: — Вкус ее понимаешь, да?

— Кого, облепихи?

— Ну да.

— Нет, не понимаю.

— Ай, дорогой, какой же ты знаток?

А у того рот был полон сушеной сливы и вишни, ему было не до того, чтобы пробовать облепиху.

— Да уж точно, увы… Я уж вовсе не знаток…

Он с чавканьем прожевал сушеную сливу и лаваш из алычи, проглотил и сглотнул слюну. Хозяин магазина положил на весы пакет Исмаила. С сомнением взвесил его и назвал цену. Исмаил заплатил и вышел. А двое полицейских еще крутились возле корзин, заглядывая в них.

Выйдя из магазина, Исмаил кинул в рот горсть кунжута и принялся жевать. Прав был продавец магазина, не нужно было брать так много. Кунжут быстро приедался. Исмаил закрыл пакет и продолжил свой путь. Захотелось пить. Вскоре он заметил питьевой кран, рядом с которым была кружка на цепочке. Исмаил подошел, сначала сполоснул кружку, потом наполнил ее. Над краном были написаны пять святых имен. Исмаил залпом выпил воду, сказал: «Да будет благословен Хусейн», — затем рукавом вытер рот и произнес проклятия Шемру и Йазиду и собрался продолжить путь. Однако, не успел он сделать несколько шагов, его окликнули:

— Господин, постой!

Он обернулся. Это был старик в очках, коричневой шапочке и абе на плечах. Он показывал Исмаилу пакет.

— Не вы забыли?

— Ой, да, я забыл.

И он вернулся за пакетом.

— Будь внимательнее, сын мой! — и старик засмеялся. У Исмаила стало легко на душе.

— Не стоит того, это кунжут, если хотите, угощайтесь.

Опять старик рассмеялся, сказав:

— Кунжут-мунжут — это вам, молодым, а у нас, стариков — мысли о сладости вечной жизни.

— А может, вы знаете, где тут голуби есть? Я их угощу.

— Конечно, знаю. Будет им на пятницу угощение. Пойдем со мной. Пойдем, молодой человек.

Старик шел, хромая и опираясь на палку, медленно и осторожно. Исмаил держался на полшага позади него. Готов был поддержать старика, чтобы тот не упал. Вскоре старик остановился возле мечети.

— Вот тут голубей много. Сыпьте семя, пусть едят.

И старик пошел вперед. Исмаил посмотрел на входную арку. Это была та, знакомая ему, мечеть с бирюзовым прудом во дворике. В углу дворика высились старые чинары. Старик махнул своим посохом в сторону деревьев.

— Сыпьте туда. Они прилетят!

Вокруг толстых чинар было нечто вроде садика, однако в нем ничего не было посажено. Исмаил открыл пакет и высыпал кунжутное семя на землю. Кто-то спросил его:

— Муравьев кормишь?

Он обернулся и посмотрел на говорившего. Это тоже был старик — шапочке ручной вязки на макушке, с толстым носом, запавшими маленькими глазками и темным худым лицом. На его губах играла усмешка.

— До утра муравьи все это унесут и подъедят, правоверный ты мой!

Голос его был высокий и резкий, с выговором живущих за горами Шамирана.

— Это угощение голубям.

— Ну, птицы Аллаха сейчас как раз спят, а вот муравьи — разгуляются.

— Пусть себе. Они тоже творения Божьи.

— Ах, слуга ты Божий!

Старик рассмеялся и отошел. Мужчина, совершавший омовение, сказал старику:

— Слава Аллаху, ночь пришла. Иди радио включи!

— Какая ночь, правоверный ты мой, день еще белый!

И он ушел. Сначала включил свет в мечети. Потом поставил перед микрофоном радио, которое как раз начало транслировать азан, — чтобы из громкоговорителя мечети азан разнесся по кварталу.

Народ возле кранов совершал омовение. Исмаил также снял носки, положив их в карман брюк, и подошел к одному из свободных кранов. Он искоса наблюдал за своим соседом и совершал омовение так же, как тот. В прошлый раз он без всякой правильной последовательности мыл голову, лицо, ноги, с ошибками читал намаз перед михрабом — и все же тот раз принес ему успокоение.

Теперь он совершил омовение, точно следуя примеру соседа, и вошел в мечеть. Вентилятор с длинными лопастями вращался под потолком, обдувая молящихся. Исмаил сел на пол в ряду других. Не успел он надеть носки, как послышались слова молитвы — салята. Подняв глаза, он увидел предстоятеля намаза этой мечети, торопливо идущего к михрабу. Этого человека он часто видел в их районе. Однажды даже они поздоровались перед входом в кофейню Али-Индуса. Предстоятель был высоки широкоплеч, с крупными чертами лица, густыми бровями и длинной бородой с проседью. Несколько человек встали, когда он с ними поравнялся. Он, не останавливаясь, сделал им знак рукой, вынув ее из-под абы, и занял свое место перед михрабом. Один из тех в первом ряду, кто встал, остался стоять. Этот стоящий человек поднял руки, приставил их ладони позади ушей и начал произносить повторный азан. У него на голове была шапочка, черного цвета. Голос его словно доносился издали. Произнося азан, он поднимал лицо вверх и поворачивал голову влево и вправо, и при этом и голос его, и даже руки, приставленные позади ушей, дрожали. Исмаил, не понимая смысла его азана, чувствовал, что все, что говорит этот человек, — справедливо и не может быть ложью.

Когда закончился азан, у микрофона встал паренек с бритой головой, блестящими глазами и двумя большими передними зубами, как у зайца, которые сильно выдавались вперед во время его улыбки. Он начал читать формулу прославления. Начался намаз. Исмаил старался не делать ошибок. Он искоса наблюдал за всеми движениями тех, кто был рядом с ним. Паренек оскалил зубы и мелко засмеялся. Когда все склонялись в земном поклоне, он обменивался гримасами со своими друзьями, которые были в конце зала. Он нравился Исмаилу. Исмаил постарался сосредоточиться на намазе, не мог, и сам себе сказал: «Шайтан, остроумный!» — потом автоматически повторил: «Шайтан, шайтан, будь проклят!» Ему стало стыдно за свои мысли: нет, остроумны могут быть только рабы Божьи!

Когда закончился вечерний намаз, один из стариков первого ряда встал на ноги, с трудом подошел к пареньку-чтецу, своими большими руками взял его за плечи и с силой повернул его в сторону михраба, сказав:

— Повернись в ту сторону, ведь ты шайтанишь, намаз мой испортил!

Паренек, испуганный, стоял лицом к михрабу. Предстоятель намаза повернул голову и спросил:

— Что случилось, Маш Хейдар?

— Да он все пересмеивает. Столько трудов на намаз кладем. А он его обесценивает!

Предстоятель, улыбнувшись, сказал:

— Иншалла, он не обесценится! — потом посмотрел на чтеца и тихо спросил: — Ты зачем смеялся, чтец не должен смеяться.

— Господин, Аллах свидетель, мы не смеялись!

— А это что, ты ведь и мне в лицо сейчас смеешься.

— Нет, Аллах свидетель, господин, я не смеюсь, я плачу. У меня лицо только такое, как будто я смеюсь.

В его глазах блестели слезы, а заячьи резцы смехотворно выставились вперед. Когда Предстоятель поднялся для чтения следующего, присоединенного к предыдущему, «намаза перед отходом ко сну», он провел рукой по бритой голове паренька.