Дом скорпиона

Фармер Нэнси

Ла вида нуэва [18]

 

 

26

Потерянные мальчишки

— Ке корахе! Ну и храбрец же этот мальчишка! — послышался чей-то голос.

Матт утер черную жижу, капавшую с волос, и обернулся: от груды разбитой техники и ржавых резервуаров к нему спешили двое мужчин в форменной одежде.

— Эй, пацан! Комо те льямас? Как тебя зовут? — спросил один из них.

На мгновение Матт растерялся. Называть настоящее имя, разумеется, было нельзя.

— М-Матт Ортега,— пробормотал он, позаимствовав фамилию у учителя музыки.

— Ты боец что надо! — восхитился пограничник.— Когда он схватил тебя за рюкзак, я уж было решил, тебе крышка. Твоя семья ушла сегодня вечером?

— Н-нет. Моя с-семья...

Возбуждение спало, за ним последовал неизбежный упадок сил. Матт обхватил себя руками. Зубы его выбивали мелкую дробь.

— Ладно,— добродушно сказал пограничник.— Можешь пока не объяснять. Ты и так напуган до полусмерти. Карай! Я и сам испугался, глядя на тебя. Заходи, помойся, перекуси.

Матт пошел за ним — осторожно ступая, чтобы не поскользнуться в грязи. Он был с ног до головы заляпан черной вонючей жижей, живот сводило после пережитых страхов.

Пограничники привели его в большую цементированную ванную, где вдоль стен тянулся длинный ряд душевых колонок. Ему вручили мочалку и кусок зеленого мыла.

— Чистое белье возьмешь в корзине...

«Как во сне»,— думал Матт, соскребая с себя грязь и нежась под струями горячей воды.

Он ужасно волновался, как его встретят в Ацтлане, но эти люди обращались с ним, будто с почетным гостем. И похоже, ничуть не удивились его появлению...

Помывшись, Матт подыскал себе спортивный костюм приятного темно-оливкового цвета, довольно неплохой на вид. Ткань была жесткая, как половая тряпка, но эта одежда поможет ему не выделяться среди остальных. В ней он сможет сойти за человека.

Когда Матт вышел из ванной, какой-то человек в черной униформе с эмблемой в виде пчелиного улья на рукаве усадил его за стол и дал тарелку фасоли с тортильями.

— Спасибо. Вы очень любезны,— сказал Матт.

— Ого! Да у нас тут настоящий аристократ! — воскликнул один из пограничников.— Припомни-ка, Рауль, когда в последний раз кто-нибудь благодарил хранителя?

— Примерно когда Америка открыла Колумба,— сказал тот, кого назвали Раулем, и придвинул стул поближе.— Рассказывай, малый. Что ты делал на фронтьере?

Матт с набитым ртом старательно пересказал историю, которую заготовил для него Тэм Лин. Его родителей схватил фермерский патруль. Он испугался и побежал обратно через границу. Он хочет попасть в Сан-Луис.

— Да, не повезло тебе, парень. Ты родом из Сан-Луиса? — спросил Рауль.

— У меня там... друг,— не очень уверенно ответил Матт, раздумывая, как еще можно назвать Марию.

Рауль пожал плечами.

— А что ты умеешь делать?

Делать?! Матт смутился. Он знает, как управлять опиумной империей, но его собеседник ждет явно не этого.

— Я умею играть на пианино,— наконец выдавил он. Рауль расхохотался.

— Теперь я тоже верю, что ты настоящий аристократ,— сказал другой пограничник.

— Пойми нас правильно,— сказал Рауль, глядя на вытянувшееся лицо Матта.— Мы, конечно, любим музыку и всякое там искусство, но в новом Ацтлане на хобби, как бы тебе сказать, времени нет... Каждый должен вносить свой вклад во всеобщее благосостояние народа.

— Это тяжело, но справедливо,— подтвердил пограничник.

— Поэтому если у тебя есть какие-то специальные навыки, например балансировать магнитные катушки или управлять позитронным очистителем, будь добр, скажи.

«Позитронный очиститель,— в отчаянии подумал Матт.— Я даже не знаю, что это такое!» Он немножко помолчал.

— Я изучал очистку воды,— сказал он наконец.

Это было не совсем правдой. Матт несколько раз посещал водоочистительную станцию, но считал, что запомнил достаточно и сумеет обратить это себе на пользу.

— Эти установки полностью автоматизированы.— Пограничник пожал плечами.

— Погоди-ка,— перебил его Рауль.— У меня есть идея.

— Держи ее крепче, пока не убежала,— усмехнулся пограничник.

— Нет, я серьезно. На планктонной фабрике в Сан-Луисе всегда нужны рабочие руки. Это похоже на очистку воды. А парню как раз в те края и нужно...

Все сочли эту идею блестящей, и Матт (понятия не имевший, о чем идет речь) сказал, что очень хочет на планктонную фабрику. Как-никак она была в Сан-Луисе — а оттуда, по словам Тэма Лина, и до Санта-Клары рукой подать.

Матт переночевал в караулке у пограничников, а наутро Рауль отвел его в большое серое здание с высокими зарешеченными окнами.

— Тебе повезло, чико,— сказал он.— Завтра будет гравилет до Сан-Луиса.

Он отпер металлическую дверь, ведущую в тускло освещенный коридор. За столом возле другой двери — из непрозрачного ударопрочного стекла и тоже запертой — сидели двое пограничников. Они были увлечены игрой, которой Матт никогда раньше не видел.

Над столом прямо в воздухе висели крошечные человечки, деревья, дома и даже костерок с бурлящим котлом. Именно этот котел и огонь больше всего и заинтересовали Матта. Они были совсем как настоящие, он даже слышал, как шипит вода, выплескиваясь на угли. Примерно половина маленьких человечков были одеты в звериные шкуры и вооружены копьями. Другая половина носила монашеские рясы. На руках у пограничников были какие-то странные серебристые перчатки; тихонько шевеля пальцами, игроки передвигали фигурки, как шахматы на доске.

— Еще один до Сан-Луиса,— сказал Рауль. Пограничники нехотя оторвались от игры.

— Откуда появляются фигурки? — не удержался Матт.

— Ты что, парень, никогда голографических игр не видел?!

— Видел, конечно,— соврал Матт.

Меньше всего ему хотелось возбудить ненужные подозрения.

— А-а, понял,— сказал пограничник.— Ты никогда раньше не видел этой игры. Просто она очень старая. Только такие нам наше кротовое правительство и присылает...

— Не говори таких слов при мальчике,— укорил его Рауль.

— Прости,— сказал пограничник и снова сосредоточился на игре. Пошевелил пальцами, вместе с ними задвигались и крохотные человечки.— Смотри. Это людоеды, а это миссионеры. Задача людоедов — затолкать всех миссионеров в котел.

— А миссионеры? — спросил Матт.

— Они должны загнать людоедов в церковь, но сперва их нужно окрестить.

Матт, как завороженный, смотрел на крошечного миссионера. Тот поймал людоеда, пригнул его к земле и брызнул на голову водой. Вот, значит, что такое крещение...

— Круто,— восхитился Матт.

— Еще бы. Поиграешь в нее пару тысяч раз — еще не так запоешь.

Пограничник выключил игру и отпер стеклянную дверь.

— А почему у вас все двери заперты? — спросил Матт.

— Упорядоченное производство материальных благ жизненно необходимо для всеобщего благосостояния народа,— ответил Рауль.

«Что за чертовщина?!» — удивился Матт.

Но тут они вошли в комнату, полную мальчишек. Они сидели за столами и работали. При появлении Матта все побросали свои занятия и обратили на новичка любопытные взоры.

Матт никогда раньше не играл с детьми. Никогда не ходил в школу, не занимался спортом, не имел друзей-ровесников... кроме Марии, конечно. Первой реакцией большинства людей на его появление была неприкрытая ненависть. Поэтому, когда его впервые в жизни впихнули в толпу незнакомых мальчишек, ему показалось, будто его швырнули в бассейн с пираньями. Матт решил, что сейчас его будут обижать, и замер в стойке карате, которой научил его Тэм Лин.

Мальчишки, повскакав со своих стульчиков, обступили его плотным кольцом и затараторили все разом:

— Как тебя зовут? Куда тебя послали? У тебя деньги есть?

Рауль, возможно заметив странную позу Матта, осадил их:

— Орале, моррос. Спокойней, ребята. Его зовут Матт, и его нужно на время оставить в покое. Он только что потерял родителей в Стране грез.

Мальчишки послушно вернулись к столам, но все же продолжали с любопытством поглядывать на Матта. Один или двое даже улыбнулись ему, словно приглашая подойти поближе.

Матт остался стоять в дверях, а Рауль обошел комнату, оценивая работу мальчишек. Одни соединяли мелкие детали каких-то машин, другие плели сандалии из пластиковых ленточек. Третьи отмеривали разноцветные порошки, аккуратно пересыпали их в капсулы и отсчитывали готовые пилюли в стеклянные флаконы.

Рауль остановился возле рослого мальчишки, старательно натиравшего песком изогнутую деревяшку:

— У нас нет времени на хобби, Чачо. Упорядоченное производство материальных благ жизненно необходимо для всеобщего благосостояния народа.

— К кротам благосостояние народа,— вполголоса проворчал Чачо, как ни в чем не бывало продолжая шлифовать свою деревяшку.

Если Рауль и рассердился при этом ругательстве — а Матт ни секунды не сомневался, что это ругательство, хоть и не понял его смысла,— он этого ничем не показал. Просто отобрал у Чачо деревяшку.

— Внимательное отношение к благосостоянию нации — величайшая добродетель каждого гражданина.

— Да, правильно,— отозвался Чачо.

— Работа — это свобода. Свобода — это работа. Это тяжело, но справедливо.

— Тяжело, но справедливо,— хором пропели мальчишки.— Тяжело, но справедливо.

Они принялись отбивать ритм на столах, пели все громче и громче, входя в раж, пока наконец Рауль не воздел руки, восстанавливая порядок.

— Я рад видеть вас в столь прекрасном расположении духа,— улыбнулся он.— Вы можете считать меня нудным старым хранителем, но рано или поздно осознаете всю важность этих уроков.— Он вывел Матта на середину комнаты.— Этот мальчик поедет в Сан-Луис. Отнеситесь к нему с радушием, но не приставайте, если ему захочется побыть одному. Недавно он пережил тяжелую утрату.

Рауль удалился — вышел и запер за собой дверь. Почему этих мальчишек держат под замком?! И кто такие хранители? Матт слышал это слово уже второй раз...

Он обвел мальчишек настороженным взглядом. Оставшись без присмотра, те заметно снизили скорость работы. Эль-Патрон всегда говорил, что важно утвердить свой авторитет прежде, чем кто-нибудь поставит его под сомнение. Матт неторопливо подошел к столам, как будто это было его законное место.

— Хочешь к нам? — сказал маленький худенький мальчишка, делавший пилюли.

Матт пожал плечами.

— Мой тебе совет — сиди и отдыхай, пока можно,— сказал Чачо из противоположного угла.

Он плел сандалии из пластиковых ленточек. Матт неспешно подошел к его столу. Эль-Патрон говорил: никогда не выказывай тревоги или нужды. Люди всегда садятся на голову тем, кто встревожен или в чем-то нуждается.

— Это еще почему? — спросил Матт, глядя на спутанный клубок пластиковых полосок.

— Потому что завтра хранители засадят тебя за работу,— пояснил Чачо.

Это был рослый парень задиристого вида, со здоровенными ручищами. Его блестящие черные волосы были гладко зачесаны назад, словно утиные перья.

— Кажется, завтра я еду в Сан-Луис.

— Едешь, едешь. Мы с Фиделито вот тоже едем.— Чачо ткнул пальцем в худенького мальчишку. На вид тому было лет восемь, не больше.— Но не сомневайся, мы будем пахать как проклятые до посадки на кротовый гравилет, всю дорогу на кротовом гравилете и после высадки с кротового гравилета. Вот увидишь.

Матт немного побродил по комнате и понаблюдал за работой мальчишек. Потом сел рядом с Фиделито.

— Что это за пилюли? — поинтересовался он.

— Витамин Б,— охотно отозвался Фиделито.— Говорят, они полезны, но если съешь штук десять или двенадцать, заболеешь.

— Что за чушь! — воскликнул Чачо.— Какой идиот станет есть витаминки дюжинами?!

— Очень кушать хотелось,— ответил Фиделито. Матт ужаснулся.

— Ты хочешь сказать, вас здесь не кормят?!

— Кормят, конечно, если выполнишь задание. А я работаю слишком медленно.

— Но ты же маленький,— сказал Матт. Ему стало жалко наивного малыша.

— Ну и что? — Фиделито пожал тощими плечами.— Всем положено производить одинаково. Пока мы здесь, мы все равны.

— Это тяжело, но справедливо,— пропел Чачо с другого конца комнаты.

Остальные мальчишки живо подхватили припев и принялись стучать по столам. Голосили они до тех пор, пока раздавшийся из громкоговорителя голос не велел им умолкнуть.

— Ты видел, как схватили твоих родителей? — спросил Фиделито, когда шум утих.

— Каллате! Заткнись! Пусть сначала привыкнет,— наперебой зашикали на него мальчишки, но Матт поднял руку, требуя тишины.

К его несказанному удовольствию, мальчишки повиновались. Методы, которыми Эль-Патрон завоевывал власть, оказывались весьма действенными.

— Это произошло вчера утром,— заговорил он, сочиняя на ходу. Матт вспомнил толпу нелегалов, отвлекших внимание фермерского патруля.— Я увидел вспышку света, и папа закричал, чтобы я бежал обратно к границе. Я увидел, как мама упала, а потом патрульный схватил меня за рюкзак. Я выскользнул из лямок и убежал.

— Я знаю, что это была за вспышка,— сказал мальчишка с грустным лицом.— Это такое ружье, оно убивает наповал. Ми мама...

Голос его дрогнул, он замолчал на полуслове. Фиделито уронил голову на руки и разрыдался.

— Остальные что... тоже потеряли родителей?! — запинаясь, спросил Матт.

Он собирался поведать красочный рассказ о своем чудесном спасении, но теперь это показалось ему бессердечным.

— Да, все,— ответил Чачо.— Ты, наверно, еще не понял, куда попал. Это орфанаторио, детский дом. Теперь наша семья — государство. Вот почему возле границы дежурят пограничники. Они ловят детей тех болванов, которые решаются сбежать, и отдают их хранителям.

— Ми абуэлита не была болваном! — возразил Фиделито, все еще всхлипывая.

— Твоя бабушка... А, черт, Фиделито,— вздохнул Чачо.— Она была слишком стара, чтобы бежать в Штаты. Ты это сам прекрасно знаешь. Но я уверен, она тебя любила,— быстро добавил он, видя, что мальчишка снова собирается пустить слезу.— Теперь ты все понимаешь,— повернулся Чачо к Матту.— Вот мы и производим кротовые ресурсы для кротового благосостояния народа.

— Скажи спасибо, что Рауль тебя не слышит,— бросил кто-то.

— Я бы вытатуировал это у себя на заднице, пусть читает,— ответил Чачо и вперевалочку вернулся к своему столу, заваленному разноцветными пластиковыми лентами.

 

27

Лошадь о пяти ногах

Остаток дня, с точки зрения Матта, прошел очень хорошо. Он переходил от одной группы мальчишек к другой, прислушивался к разговорам, впитывал сведения. На всякий случай старался не задавать особо много вопросов, чтобы никто не поинтересовался, откуда он такой несведущий взялся. Он узнал, что хранители — это те, кто отвечает за людей, которые сами не могут о себе позаботиться. Они берут к себе сирот, бездомных, больных и превращают их в добропорядочных граждан. Сирот называют потерянными, мальчики и девочки живут в разных зданиях. Матт не мог понять, почему все так не любят хранителей, хотя никто, кроме Чачо, не осмеливался высказывать это вслух. Рауль показался ему неплохим человеком.

Еще Матт узнал, что Опиум здесь называют Страной грез. Никто толком не знал, что происходит за его границами. Ходило много легенд о рабах-зомби и о короле-вампире, живущем в ужасном черном замке. В горах рыщут чупакабры; время от времени они забредают в Ацтлан и пьют кровь у коз.

Ребята, которые не видели, как схватили их родителей, верили, что тем удалось добраться до Соединенных Штатов. Многие мальчишки уверяли Матта, что родители вот-вот пришлют за ними гравилет. Тогда они станут богатыми и счастливыми, будут жить в золотом раю, который лежит за Страной грез.

Матт в этом сомневался. Фермерский патруль хорошо знал свое дело, и, кроме того, Эль-Патрон говорил ему, что из Соединенных Штатов на юг бежит ничуть не меньше народу, чем стремится попасть туда. Если когда-то на севере и был золотой рай, он давно уже исчез.

Матт помогал Фиделито делать пилюли. Ему казалось чудовищной несправедливостью, что маленького мальчика лишают еды только за то, что он работает медленнее старших. Фиделито откликнулся на его помощь с такой благодарностью, что Матт едва не пожалел о своих добрых намерениях. Этот малыш чем-то напомнил ему Моховичка.

Объявили получасовой перерыв на обед. Сперва пограничники проверили, сколько каждый из мальчиков сделал за утро. Потом принесли дымящийся котел с бобами и раздали тортильи. Перед едой мальчишкам велели прочесть наизусть Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления. Еду распределяли исходя из того, выполнил мальчик свою утреннюю норму или нет. Миску Фиделито наполнили до краев, и малыш взглянул на Матта сияющими от счастья глазами.

После обеда снова приступили к работе. Матт еще немножко помог Фиделито, потом для разнообразия перебрался к столу Чачо. Он очень быстро уловил узор, который надо было сплести.

— Поразвлекайся немного, пока дают,— хмыкнул Чачо.

— Чем развлекаться-то? — спросил Матт, держа в руках готовую сандалию.

— Тем, что можешь переходить от одной работы к другой. Вот подыщут тебе занятие — и будешь с утра до вечера делать одно и то же. Считается, что так производительность растет.

Несколько минут Матт, не переставая сплетать пластиковые ленточки, обдумывал его слова.

— А разве ты не можешь попросить себе какую-нибудь другую работу? — спросил он наконец.

Чачо расхохотался.

— Попросить-то ты, конечно, можешь, только кто тебе ее даст?! Рауль говорит, что рабочие пчелы отдают все силы любой работе, какая им поручена. В переводе на человеческий язык это значит: «Знай свое место, щенок».

Матт подумал еще немножко.

— А что за деревяшку ты шлифовал, когда я пришел?

В первый миг Матту показалось, что он не получит ответа. Чачо крутанул пластиковую ленточку с такой силой, что она лопнула. Пришлось начать работу заново.

— Я несколько недель искал эту дощечку,— пробормотал он.— Наверное, она от какого-нибудь старого ящика. Отшлифовал ее песком. Хочу найти еще несколько таких же и склеить.

Чачо снова умолк.

— А что ты хочешь сделать? — не отставал Матт.

— Дай слово, что никому не скажешь.

— Даю.

— Гитару!

Такого ответа Матт ожидал меньше всего. У Чачо были такие неуклюжие руки — трудно было представить, что он может играть на музыкальном инструменте.

— Ты умеешь играть?!

— Немного. Мой отец играет куда лучше. Однако он научил меня делать гитары, и это у меня здорово получается.

— Он... его забрали в Страну грез? — спросил Матт.

— Карамба! Думаешь, я такой же, как остальные?! Me энкарселарон пор фео. Меня сюда упекли за то, что я много задираюсь. Я не сирота! Мой папаша живет в Соединенных Штатах. У него денег столько, что в карманах не умещаются. Он пришлет за мной гравилет, как только присмотрит нам дом.

Чачо не на шутку разозлился, но по его голосу Матт чувствовал, что мальчик с трудом сдерживает слезы:

Матт принялся плести сандалию. Он заметил, что другие мальчишки тоже поглощены работой. Они знали — не могли не знать! — что отец Чачо никогда не пришлет за ним никакого гравилета. Но только он, Матт, понимал, что случилось с ним на самом деле. Отец Чачо целыми днями напролет гнется и надсекает, гнется и надсекает маковые коробочки. А в тихие, безветренные ночи его выгоняют спать в поле, чтобы он не задохнулся от ядовитого воздуха возле илистой котловины.

Вечером обеденный ритуал повторился. Еда была та же самая. После ужина мальчишки помыли за собой посуду, прибрались в мастерской и сдвинули столы в одну сторону. Потом вытащили из кладовой койки и установили их одну на другую в три этажа.

— Поставь койку Фиделито вниз,— посоветовал кто-то Матту.

— А которая его? — спросил Матт.

— Понюхай матрас и поймешь,— хмыкнул Чачо.

— А что я могу поделать?! — принялся оправдываться малыш.

Пограничники повели их в душ. Матт никогда не видел голых людей, разве что на уроках изобразительного искусства по телевизору, и сильно смущался. Правую ногу он старался не отрывать от пола, чтобы никто не увидел надпись на ступне, и был рад поскорее накинуть на плечи жесткую ночную рубашку и вернуться в спальню, переделанную из мастерской.

— Теперь ляжем спать? — спросил он.

— Пришло время сказки на ночь,— ответил Чачо. Мальчишки сгрудились вокруг койки у окна, и Чачо приложил ухо к стене. Примерно через минуту он показал на окно и кивнул.

Фиделито ловко, будто мартышка, вскарабкался на верхнюю койку и задрал ночную рубашку. Настал его звездный час.

— Вой а энсеньяре ла мапа мунди,— провозгласил он. «Я покажу ему карту мира»,— перевел про себя Матт. Кому он ее покажет? И что это за карта мира такая? Фиделито просунул между прутьями тощую задницу

и бодро завилял ею. С улицы послышался голос Рауля:

— Ох, когда-нибудь я захвачу с собой рогатку. Под бурные аплодисменты мальчишек Фиделито

спрыгнул с койки.

— Я здесь самый маленький, только я один и умещаюсь,— гордо пояснил он, пыжась, как бентамский петух.

Вошел Рауль. Он ни словом не упомянул о дерзкой выходке Фиделито. Молча выдвинул на середину комнаты стул, мальчишки расселись по койкам и приготовились слушать. Сегодняшняя беседа называлась «Почему индивидуализм похож на лошадь о пяти ногах». Рауль объяснил, что дела идут гладко, только когда люди работают вместе. Они выбирают себе цель и помогают друг другу ее достичь.

— Представьте себе,— говорил хранитель,— что вы гребете на лодке и половина хочет плыть в одну сторону, а половина в другую. Что произойдет?

Он выжидательно замолчал — вскоре кто-то поднял руку:

— Будем кружиться на месте.

— Очень хорошо! — просиял Рауль.— Чтобы достичь берега, все должны грести дружно.

— А что, если мы не хотим добраться до берега? — спросил Чачо.

— Хороший вопрос,— одобрил хранитель.— Кто скажет, что произойдет, если мы останемся в лодке на много дней? — Он опять замолчал, ожидая ответа.

— Умрем с голоду,— отозвался кто-то.

— Вот тебе и ответ, Чачо,— сказал Рауль.— Мы все умрем с голоду! Теперь я могу перейти к разговору о лошади о пяти ногах. Лошадь прекрасно бегает и на четырех ногах. Для того она и создана. Теперь представьте себе, что у нее выросла пятая нога, которая только и думает, как бы ублажить себя. Остальные четыре ноги бегут и бегут, а пятая — назовем ее индивидуализмом — хочет неторопливо погулять на зеленом лугу или вообще вздремнуть после обеда. Тогда бедное животное просто упадет! Вот почему нам придется отвести несчастную лошадь к ветеринару и отпилить у нее пятую ногу. На первый взгляд это, конечно, выглядит жестоко, но в новом Ацтлане нам предстоит работать сообща, иначе все мы будем барахтаться в грязи. Вопросы есть?

Рауль долго ждал. Наконец Матт поднял руку и спросил:

— А почему бы не вживить лошади в мозг специальный компьютерный чип? Тогда будет неважно, сколько у нее ног...

По комнате пролетел испуганный шепоток.

— Ты хочешь сказать...— Хранитель запнулся, как будто не до конца понял сказанное.— Ты предлагаешь превратить лошадь в зомби?!

— Не вижу особой разницы — вживить ей чип или отпилить лишнюю ногу,— сказал Матт,— Нам ведь что нужно? Нам нужно, чтобы лошадь хорошо работала и не тратила время на цветочки.

— Круто! — восхитился Чачо.

— Но ты... неужели ты не видишь разницы? — От изумления Рауль не находил слов.

— Каждый раз, когда нам хочется есть, мы повторяем Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления,— пояснил Матт.— Вы твердите нам, что упорядоченное производство материальных благ жизненно необходимо для всеобщего благосостояния народа. Очевидно, от нас требуют следовать правилам и не разгуливать по зеленым лугам. Но лошади не такие умные, как люди. Вот и получается, что гораздо разумнее было бы запрограммировать их компьютерными чипами.

Матт решил, что это блестящий аргумент, и не понимал, почему хранитель сердится. Эль-Патрон мгновенно понял бы его логику.

— Похоже, с тобой очень сильно недоработали,— проговорил Рауль, с видимым трудом сдерживая гнев.— Друзья мои, среди нас объявился гнилой аристократишка, которому следует твердо объяснить волю народа!

Реакция Рауля удивила Матта. Хранитель сам спросил, есть ли у них вопросы. Даже требовал вопросов.

— На сегодня хватит! — Рауль встал и отряхнул униформу, как будто коснулся чего-то нечистого.— Чем раньше этот гнилой аристократишка отправится на планктонную фабрику, тем лучше. Больше я ничего не могу сказать.

И он размашисто вышел из комнаты. Мальчишки тут же сгрудились вокруг Матта.

— Класс! Здорово ты его приложил! — восклицали они.

— Лучше, чем я,— с уважением признал Фиделито, прыгая на кровати.

— Он даже не заставил нас повторять Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления,— вставил кто-то.

— Черт возьми, а я сначала посчитал тебя хлюпиком, — сказал Чачо.— А у тебя храбрости как у льва.

— Да что?! Что я такого сделал? — недоумевал Матт, совершенно сбитый с толку.

— Всего лишь сказал ему, что хранители стараются превратить нас в стадо кротов!

До поздней ночи Матт лежал на верхней койке и напряженно думал, раз за разом прокручивая в голове события уходящего дня. Он не знал, в большую ли лужу ухитрился сесть и какого ожидать возмездия. К Раулю он не испытывал особой неприязни. Всего лишь считал его дураком. Матт решил, что лучше не наступать на ноги людям, которые так обижаются на простые слова. Какой вред от слов?! Тэм Лин вот любил поспорить — чем горячее, тем лучше. Он называл это разминкой для мозгов.

Изогнувшись под колючим шерстяным одеялом, Матт ощупал свою правую ногу. Это его единственная слабость, ни в коем случае нельзя никому показывать эту надпись. Хоть Тэм Лин и говорит, что между людьми и клонами нет никакой разницы, весь жизненный опыт Матта противоречил этому. Люди ненавидят клонов. Так уж заведено, и Рауль может воспользоваться этим во вред Матту. Никто не должен увидеть татуировку, привязывавшую Матта к Стране грез и к старому королю-вампиру в ужасном черном замке.

«Вампир!» — повторил про себя Матт. Эль-Патрон порадовался бы такому определению.

Он любил внушать страх. Матт добавил еще несколько крупинок к скудным сведениям о новом мире, в который его занесло. Аристократ — это самое жалкое существо, паразит, обращающий в рабство честных людей. Крот, самое страшное здешнее оскорбление,— это обычный безобидный идиойд, многие тысячи которых с незапамятных времен подстригают траву, моют полы, выращивают мак... Более приличное название для них — зомби. Впрочем, как их ни называй, Матт считал, что они заслуживают скорее жалости, чем злобы.

Он не мог выкинуть из головы мысли о Селии и Тэме Лине. Печаль грозила захлестнуть его с головой, а Матт не хотел расплакаться, как малыш, у всех на виду. Вместо этого он стал думать о Сан-Луисе. Он сразу же отправится искать монастырь Сайта-Клара и найдет Марию. Мысль о Марии несколько приободрила его.

А еще Матт был рад, что получил признание у своих новых друзей. Это было самое чудесное происшествие в его жизни. Мальчишки приняли его как настоящего человека. Ему казалось, будто он всю жизнь брел по пустыне и вдруг оказался в самом большом и красивом оазисе на свете.

 

28

Планктонная фабрика

Утром Рауль оделил мальчиков новой порцией вдохновляющей беседы. Она была посвящена аристократам: какие они привлекательные на вид и какая гниль скрывается под красивой оболочкой. О Матте не было сказано ни слова. Кое-кто из ребят помладше в сомнениях призадумался, но Чачо и Фиделито, едва за хранителем закрылась дверь, немедленно провозгласили Матта национальным героем.

После окончания беседы Матта усадили за работу. Ему было велено вместе с младшими делать пилюли, но норму назначили вдвое больше, чем малышам: «пусть узнает цену труда». Однако Матт не особо волновался. Когда они доберутся до Сан-Луиса, он отправится искать монастырь раньше, чем Фиделито успеет сказать «тяжело, но справедливо».

На завтрак ему дали всего лишь полмиски бобов и три тортильи вместо шести. По предложению Чачо каждый из старших ребят отдал ему ложку из своей порции, так что он все-таки съел полную миску.

Ближе к середине дня Рауль вызвал троих мальчиков, которым предстояло лететь в Сан-Луис, и проводил их к гравилету.

— Здесь вы катались как сыр в масле,— напутствовал он их.— Наш лагерь — просто курорт по сравнению с тем местом, куда вы направляетесь. Но если вы будете работать хорошо и сохраните репутацию незапятнанной, то к восемнадцати годам сможете заслужить статус полноправного гражданина.

— К кротам их статусы,— проворчал Чачо.

— Нехорошее начало. Совсем нехорошее,— укорил его Рауль.

До этого Матт был в гравилете всего один раз — в ту кошмарную ночь, когда его предали Стивен и Эмилия. Этот гравилет был совсем не таким роскошным. Вместо огромных мягких диванов в нем стояли пластиковые кресла, воняло потом и плесенью. Рауль усадил их в середину, как можно дальше от окон, и вручил мешок пластиковых ленточек — плести сандалии.

— Я же говорил, что всю дорогу нам придется пахать,— шепнул Чачо.

Хранитель пристегнул их ремнями и, не сказав ни слова, вышел. Весь гравилет был завален мешками пластиковых сандалий, так что мальчики даже не могли выглянуть в окно. Встать они тоже не могли, потому что ремни прочно удерживали их на месте.

«Ну что за люди?! — думал Матт. Нет им покоя, пока не возьмут все под свой контроль».

Едва гравилет поднялся в воздух, Фиделито заявил, что в полете его всегда тошнит.

— Если наблюешь на меня, получишь,— пригрозил Чачо.

Матт решил проблему, поставив на колени малышу мешок с пластиковыми ленточками.

— Ты гений,— восхитился Чачо.— Не стесняйся, Фиделито. Покажи, на что ты способен.

«Интересно, что сейчас делают Стивен и Эмилия?» — думал Матт.

Стивен теперь наследный принц Опиума. Он торжествует. Наверное, приехали его школьные друзья и в саду, где Эль-Патрон обычно праздновал свои дни рождения, накрыли огромный стол. Эмилия окружила себя девочками-идиойдами с цветами, а может, отослала их в поля. Все равно они ни на что больше не способны...

«Наверно, эти девочки пытались бежать вместе с родителями»,— подумал Матт и содрогнулся от ужаса.

Эти малышки были не старше Фиделито, который тем временем проиграл неравную битву с воздушной болезнью и теперь щедро орошал пластиковые ленточки полупереваренными бобами и тортильями.

— Надо было не кормить тебя завтраком,— вздохнул Чачо.

— А что я могу поделать? — сдавленно пропыхтел Фиделито.

Остаток полета — слава богу, короткий — прошел в облаке кислой вони. В тщетной попытке отодвинуться от источника запаха Матт наклонился в одну сторону, Чачо — в другую. На счастье, гравилет вскоре приземлился. Когда пилот увидел, что творится в салоне, он отстегнул ремни и вытолкал мальчиков наружу.

Матт рухнул на колени в горячий песок, вдохнул знойный воздух и тотчас же горько пожалел об этом. Снаружи воняло еще сильнее, чем внутри. Как будто под жарким солнцем гнили тысячи рыб. Не в силах больше сдерживаться, Матт уступил природе и опорожнил желудок. Невдалеке от него то же самое проделал Чачо.

— Я был в чистилище. Теперь я в аду,— простонал он.

— Не могу больше,— хныкал Фиделито.

Матт с трудом поднялся на ноги и, подхватив малыша под мышки, потащил его к громадному серому зданию, скрывающемуся в дрожащем знойном мареве. Вокруг, насколько хватало глаз, тянулись ослепительно белые холмы и лужи с какой-то красноватой жижей. Чачо понуро ковылял следом.

Матт втащил Фиделито в дверь и привалился к стене, пытаясь перевести дыхание. Внутри воздух был прохладнее и чуточку свежее. Комната была полна бурлящих чанов, вокруг которых суетились мальчишки. Они угрюмо шарили в воде большими сачками и не обращали на новоприбывших ни малейшего внимания.

Через несколько минут к Матту вернулось достаточно сил, чтобы он смог оторваться от стены. Ноги подгибались, как резиновые, в животе ворочался тяжелый горький комок.

— Кто здесь главный? — спросил он. Один из мальчишек молча указал на дверь.

Матт постучался и вошел. Внутри сидели несколько мужчин в таких же черных униформах с эмблемой в виде пчелиного улья на рукаве, что и у Рауля.

— Это один из тех лос бичос — червяков, которые испоганили мой гравилет,— сказал пилот.

— Как тебя звать? — спросил хранитель.

— Матт Ортега,— ответил Матт.

— А, аристократишка...

«Прекрасно! — подумал Матт.— Рауль уже доложил обо мне».

— Ну, здесь твое чванство не пройдет,— продолжал хранитель.— У нас тут есть местечко под названием Костяной двор, так вот, самые злостные баламуты выходят оттуда смирными, как овечки.

— Первым делом пусть отмоют мне гравилет,— потребовал пилот.

Так вот получилось, что в последующие полчаса Матт и Чачо с мокрыми тряпками в руках оттирали полы и стены гравилета. Напоследок — и это было самое противное — их заставили промыть все пластиковые ленточки в ведре с теплой мыльной водой.

Воздух уже не казался им таким зловонным, как прежде.

— Вонь стоит все такая же,— заверил их пилот, развалившись в кресле под пластиковым навесом.— Просто чем дольше вы здесь находитесь, тем меньше ее замечаете. Она парализует обоняние.

— Надо было бы заставить Фиделито выпить это,— сказал Чачо, брезгливо косясь на содержимое ведра.

— Оставь его в покое,— вступился за малыша Матт. Бедняга Фиделито клубочком скорчился на земле. Ни у кого из ребят духу не хватило заставить его работать.

Когда они закончили, главный хранитель по имени Карлос устроил им экскурсию по фабрике.

— Это чаны с рассолом,— объяснял он.— Вы должны вылавливать насекомых из чанов вот этими сачками.— Он показал.— А когда планктон созреет, его нужно собирать.

— Что такое «планктон»? — отважился спросить Матт.

— Планктон! — с жаром воскликнул Карлос, как будто только и ждал этого вопроса — Это пища, которую киты отцеживают из океана. Микроскопические растения и животные, плавающие в верхнем слое воды. Трудно поверить, что эти крохотные существа способны прокормить гигантского кита, но, как ни странно, это правда. Планктон — это восьмое чудо света. В нем содержится много белков, витаминов, пищевых волокон. В нем есть все, что необходимо киту для полного счастья, и все, в чем нуждаются люди. Из планктона мы производим гамбургеры, хот-доги, бурритос. А в тонко измельченном виде он способен заменить материнское молоко.

Карлос говорил еще долго. Казалось, цель всей его жизни — сделать так, чтобы люди полюбили планктон всем сердцем. Они вышли из здания. Хранитель словно и не замечал унылой пустыни, протянувшейся до самого горизонта.

Вдалеке Матт увидел высокую защитную изгородь и совсем пал духом. Мерзкая вонь, нестерпимая жара, влажность такая, что спортивный костюм прилип к телу, словно вторая кожа... И в этом месте ему предстоит обитать до восемнадцати лет!

— Где Сан-Луис? — спросил он.

— Мы рассказываем только то, что вам следует знать — ответил Карлос— Когда мы сочтем, что вы нуждаетесь в этой информации, тогда и сообщим. И не забивайте себе голову мыслями о выходе за забор. По верхней проволоке пропущен ток. Если сунетесь, вас отбросит, как тыквенное семечко. А это соляные холмы.— Он показал на бесконечные белые дюны.— Когда урожай планктона собран, мы выпариваем рассол, а полученную соль продаем. Это самые высокие соляные горы в мире! Люди приезжают со всего света, чтобы полюбоваться на них.

«Какие еще люди?» — подумал Матт, оглядывая унылый пейзаж.

Взвыла сирена.

— Пришло время завтракать! — воскликнул Карлос и повел их к высокой дюне.

Она оказалась куда прочнее, чем можно было подумать. На вершине было оборудовано что-то вроде обеденной зоны с длинными рядами столов и скамеек. Вдоль края были выставлены горшки с пластиковыми цветами, посредине стоял флюгер в виде кита, пускающего фонтан. Легкий ветерок припорошил кожу Матта тонкой соляной пылью.

— Обеденная зона — это моя идея,— гордо сообщил Карлос, усаживаясь на скамью.— По-моему, это здорово поднимает общий моральный дух.

Однако мальчишки, карабкающиеся по склону с кастрюлями и тарелками в руках, особо счастливыми не выглядели. Они водрузили свои ноши на столы и, как солдаты, выстроились в шеренги. Карлос велел Матту, Чачо и Фиделито встать в конце строя. Их заставили повторить Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления, после чего угрюмый прыщавый парень принялся раздавать еду.

— Что это за гадость? — спросил Чачо, понюхав содержимое миски.

— Деликатесный питательный планктон,— проворчал парень.

— Все, что нужно китам для полного счастья,— поддакнул другой и сделал вид, что его тошнит.

Поймав на себе сердитый взгляд Карлоса, мальчишки вытянулись по струнке.

— Я не допущу, чтобы вы оскорбляли пищу,— сказал хранитель.— Пища — это удивительное чудо! Миллионы людей умерли от недоедания, а вам, счастливчикам, повезло: вы получаете свою порцию еды целых три раза в день. В былые времена гнилые аристократишки лакомились жареными фазанами и молочными поросятами, а крестьянам приходилось жевать траву и древесную кору. В новом Ацтлане вся пища делится поровну. Если хоть одному человеку не достается жареных фазанов и молочных поросят, то и другие должны отказаться их есть. Планктон — самое вкусное в мире блюдо, если его едят все наравне.

На это никто не нашелся что ответить. Матт догадывался, что он здесь единственный, кому доводилось лакомиться жареными фазанами и молочными поросятами, но, хоть убей, не мог понять, почему планктон должен стать вкуснее, если его будут есть все наравне. Планктон оказался липким и в то же время каким-то омерзительно хрустким, он обволакивал рот жирной пленкой, как протухший клей.

С высокого холма была хорошо видна защитная изгородь. Матт прищурился, прикрыл глаза от слепящего солнца, но все равно не смог ничего разглядеть позади нее. Заметил только, что далеко-далеко на западе поблескивает вода.

— Это Калифорнийский залив,— сказал Карлос, проследив за взглядом Матта.

— Там водятся киты? — спросил Матт.

— Им пришлось бы приносить с собой собственные ванны,— сказал кто-то из мальчишек.

Карлос сокрушенно вздохнул.

— Раньше там водились киты. Когда-то вся эта местность была покрыта водой.— Он показал на горную гряду на востоке.— Там была береговая линия. Но за многие годы вода в Рио-Колорадо стала такой грязной, что киты погибли.

— А что стало с заливом? — спросил Чачо.

— Это одно из величайших инженерных достижений Ацтлана,— гордо сообщил Карлос — Мы повернули реку вспять и пустили ее по подземному каналу в Страну грез. Избавившись от загрязнителей, мы стали выращивать в заливе планктон. Свежая вода поступает с юга, но из-за обширных масштабов нашей работы и нехватки речной воды залив стал усыхать.

Так вот, значит, откуда в Опиум поступает вода, понял Матт. Из реки такой грязной, что даже киты гибнут!

Ему стало интересно, знал ли об этом Эль-Патрон. Наверняка знал, решил Матт. И все равно использовал. Вода ведь бесплатная, а Эль-Патрон любил извлекать выгоду из всего, из чего только можно.

После завтрака Матта, Чачо и Фиделито отправили к чанам с рассолом, где выращивались креветки. Длинная вереница этих нехитрых приспособлений тянулась к западу от центральной фабрики; вдоль них проходила труба с водой. В чанах копошилась густая креветочная масса. Креветки питались багряными водорослями, и поэтому тельца их стали красными, как кровь. От этого же покраснела и вода в лужах, которые Матт заметил сразу после прибытия.

Сперва работа показалась ему интересной. Матту нравились маленькие деловитые креветки, а их крохотные тельца с перистыми жабрами были красивы, как цветы. Его обязанности состояли в том, чтобы вылавливать из чанов залетевших туда насекомых и при необходимости подливать свежую воду. Однако вскоре выяснилось, что чаны тянутся на многие мили, а вредных козявок — мириады. Через несколько часов беспрестанного хождения у Матта заболели руки, затекла спина, глаза горели и слезились от соли. Хромая от чана к чану, Фиделито тихонечко похныкивал.

Во все стороны простиралась голая пустыня, нигде не было ни единого деревца, чтобы укрыться под ним от солнца. Бесконечные вереницы чанов уходили к далекому заливу, который Матт видел за завтраком. Отсюда вода казалась синей, глубокой и очень прохладной.

— Ты умеешь плавать? — спросил он у Чачо.

— Где мне было научиться этому чванству?!

Когда Чачо уставал, он становился ужасным грубияном. Матт сообразил, что чванство — это то, что станет делать только гнилой, избалованный аристократишка.

— А я умею,— похвастался Фиделито.

— И где же ты, жалкий червячок, этому научился? В чане с креветками? — проворчал Чачо.

Фиделито не обиделся — похоже, он принялся всерьез обдумывать этот вопрос. Матт уже успел подметить, что маленький мальчик отличался на редкость славным характером. Пусть он писается в постель и страдает морской болезнью от малейшего дуновения ветерка, но его добрый нрав с лихвой восполняет все эти недостатки.

— Я же совсем маленький. Я и в чане смог бы поплавать...

— Ага, и креветки откусят тебе пипиську!

Фиделито бросил на Чачо встревоженный взгляд.

— Ой,— испугался он.— Об этом я не подумал!

— Где ты научился плавать? — спросил Матт, чтобы переменить тему.

— Ми абуэлита научила меня на Юкатане. Мы жили на берегу моря.

— И как там — здорово?

— Здорово?! — вскричал Фиделито.— Не то слово! Там просто классно! У нас был маленький белый домик с травяной крышей. Бабушка продавала рыбу на рынке, а по выходным брала меня покататься на каноэ. Вот тогда она и научила меня плавать, на всякий случай — вдруг я из лодки вывалюсь...

— Если там было так здорово, то зачем же она побежала через границу? — спросил Чачо.

— Была буря,— ответил малыш.— Налетел ура... ура...

— Ураган,— подсказал Матт.

— Да! И море смыло весь наш поселок. Нам пришлось жить в лагере для беженцев.

— Вот оно что,— протянул Чачо, как будто это все объясняло.

— Мы жили в большой комнате, и там было еще много всякого народу, и всем приходилось все делать вместе и одинаково. А дерева ни одного не росло. Было так плохо, что ми абуэлита заболела. Она ничего не хотела есть, и ее кормили силком.

— Каждый гражданин обязан беречь свою жизнь и вносить посильный вклад во всеобщее благосостояние,— сказал Чачо.— Мне этим уже плешь проели...

— Почему же твою бабушку не отпустили обратно к морю? — спросил Матт.

— Ты ничего не понимаешь,— вздохнул Чачо.— Они держали ее под замком, чтобы им было о ком заботиться. Если всех бедняков выпустить, они разбегутся. Зачем тогда будут нужны хранители? Кому они станут помогать?!

Матт был потрясен. Ничего нелепее он в жизни не слыхивал, и все-таки в этом был определенный смысл. Почему мальчиков держат взаперти? Потому что если открыть двери, они разбегутся...

— И весь Ацтлан устроен так же?

— Нет, что ты,— ответил Чачо.— Почти везде жизнь идет более или менее нормально. Но если попадешь в лапы к хранителям, все — тебе конец. Понимаешь, мы записные неудачники. У нас нет ни дома, ни работы, ни денег, поэтому о нас нужно заботиться.

— Ты тоже вырос в лагере? — спросил Фиделито у Матта.

Вопрос был совсем невинный, но затрагивал тему, на которую Матт не хотел распространяться. К счастью, его спас Карлос, прикативший на небольшом электромобильчике. Он подъехал совершенно бесшумно, так что никто из мальчиков вовремя не заметил его приближения.

— Я слежу за вами уже пятнадцать минут,— сказал Карлос— Вы отлыниваете от работы.

— Фиделито перегрелся на солнце,— поспешно объяснил Чачо.— Мы боялись, он упадет в обморок.

— Поешь соли,— посоветовал Карлос малышу.— Соль очень полезна. Вам пора идти обратно, иначе не успеете вернуться до темноты.

Он покатил прочь.

— Погодите! Не могли бы вы захватить Фиделито? — попросил Чачо.— Он очень устал.

Карлос обернулся.

— Эх, мальчики, мальчики! — Он укоризненно покачал головой.— Разве вас не учили, что между равными работа делится поровну? Если одному приходится идти пешком, остальные тоже должны идти.

— Но вы же не идете пешком,— заметил Матт. Улыбка мигом слетела с лица Карлоса.

— Похоже, наш аристократишка решил прочитать мне лекцию о равенстве? — нахмурился он.— Аристократ — это всего лишь сопливый мальчишка, который считает себя лучше остальных. А я полноправный гражданин. Свои привилегии я заслужил тяжелым трудом и повиновением. Сегодня вечером останешься без ужина.

— К кротам ваш ужин,— буркнул Чачо.

— Без ужина останутся все трое! Я научу вас покоряться воле народа, даже если на это уйдет пятьдесят лет.— Карлос укатил, взметнув облачко соленой пыли.

— Прости, Фиделито,— сказал Чачо.— Из-за нас влетело и тебе. Ты этого не заслужил.

— Я горжусь тем, что я с вами! — воскликнул малыш.— Вы мои компадрес! К кротам Карлоса! К кротам хранителей!

Фиделито выпятил тощую грудь, и в его глазах сверкнул такой бунтарский огонь, что Матт и Чачо покатились от истерического хохота.

 

29

Промывка пыльных мозгов

— Почему все упорно называют меня аристократишкой? — спросил Матт, когда они плелись обратно вдоль бесконечной вереницы креветочных чанов. Чачо рукавом утер пот со лба.

— Не знаю. Может, оттого, как ты говоришь? Или оттого, что ты всегда думаешь?..

Матт подумал о полученном образовании. Он прочитал целые горы книг. Слушал беседы Эль-Патрона с самыми влиятельными людьми на свете.

— Ты будто... не знаю даже, как сказать... будто мой дедушка. По манерам то есть. Не чавкаешь за едой, не плюешь на пол. Никогда не слыхал, чтобы ты ругался. Это нормально, но ты не такой, как все.

Матт похолодел. Он просто старался подражать Эль-Патрону, совсем позабыв, что тот на сто лет отстал от времени!

— Эль ме саэ бьен. По-моему, он классный парень,— сказал Фиделито.

— Классный, конечно. Только...— Чачо обернулся к Матту.— Понимаешь, ты, кажется, привык к лучшей жизни. Мы-то все родились в грязи и знаем, что никогда из нее не выберемся.

— В этой дыре мы вместе.— Матт обвел рукой знойную пустыню.

— Да. Добро пожаловать в нашу маленькую преисподнюю.— Чачо стряхнул со штанов крупные хлопья соли.

На ужин были планктонные пирожки и отварные водоросли. Матт легко обошелся без еды, но ему было ужасно жалко Фиделито. Мальчонка был такой тощий, что того и гляди помрет с голоду. Чачо нашел выход из положения: впился свирепым взглядом в какого-то мальчишку помельче, и тот без возражений отдал половину своей порции. При необходимости Чачо мог, как оборотень, превращаться в волка.

— Ешь,— велел он Фиделито.

— Не буду, если вам тоже не дадут,— запротестовал малыш.

— Сперва попробуй. Хочу знать, не отравлена ли еда... Фиделито запихнул в рот пирожок. Через минуту его тарелка была пуста.

Как и в лагере на фронтьере, перед сном пришел хранитель, чтобы провести вдохновляющую беседу. Хранителя звали Хорхе. Для Матта все они были на одно лицо — Рауль, Карлос, Хорхе... Все носили черную униформу с пчелиным ульем на рукаве, и все были придурками.

Беседа Хорхе называлась «Почему мозги пылятся, как старые комнаты».

— Если мы целый день работаем на жарком солнце,— говорил Хорхе,— то что случается с нашими телами?

Он выжидательно замолчал: точь-в-точь как Рауль.

— Мы запачкаемся,— сказал кто-то.

— Правильно! — просиял хранитель.— Наши лица станут грязными, руки станут грязными, тела станут грязными. И что мы тогда сделаем?

— Примем душ,— ответил все тот же мальчишка. Похоже, все привыкли к подобному ходу беседы.

— Да! Мы смоем старую грязь и снова почувствуем себя хорошо. Быть чистыми хорошо!

— Быть чистыми хорошо,— повторили все мальчишки, кроме Матта, Чачо и Фиделито.

Для них это было в новинку.

— Давайте скажем еще раз, чтобы наши новые братья могли произнести это вместе с нами,— сказал Хорхе.— Быть чистыми хорошо.

— Быть чистыми хорошо,— повторили мальчишки — Матт, Чачо и Фиделито вместе со всеми.

— Наши умы и наша работа тоже могут покрываться грязью и тогда нуждаются в промывке,— продолжал хранитель.— Дверь, которую все время открывают и закрывают, не заедает, потому что петли никогда не ржавеют. То же самое и с работой. Если вы не отлыниваете,— он пристально посмотрел на Матта, Чачо и Фиделито,— у вас формируются необходимые навыки. Ваша работа никогда не заржавеет.

«Постойте-ка»,— подумал Матт.

Дверь на кухне у Селии использовалась весьма часто, но в сырые дни она разбухала, и, чтобы открыть, приходилось налегать на нее плечом. Однажды Тэм Лин так разозлился, что кулаком пробил в двери здоровенную дыру. Дверь пришлось поменять, и новая работала гораздо лучше старой. Но вслух Матт ничего не сказал, потому что не хотел остаться без завтрака.

— Поэтому если мы будем упорно работать и не станем отлынивать,— сказал Хорхе,— у нашей работы не будет времени запачкаться. Но наши мозги тоже могут наполниться пылью и микробами. Кто скажет мне, как держать мозги в чистоте?

Чачо хихикнул, и Матт пихнул его локтем. Сейчас его ядовитые реплики были нужны меньше всего.

Несколько мальчишек подняли руки, но хранитель не обратил на них внимания.

— Думаю, наши новые братья вполне могут ответить на этот вопрос. Что скажешь, Матт?

В тот же миг все глаза обратились на Матта. Он словно попал в перекрестье прожекторов Эль-Патроновой службы безопасности.

— Гм... я? — пролепетал он.— Я здесь совсем недавно.

— Но у тебя так много интересных идей,— вкрадчиво произнес Хорхе.— Будь добр, поделись с нами.

Матт лихорадочно перебрал в памяти все доводы хранителя.

— Может быть... держать мозги в чистоте нужно... так же, как дверь, чтобы она не заржавела? Если все время работать мозгами, в них не заведутся микробы.

Матту показалось, что это блестящий ответ, особенно если учесть, что вопрос обрушился на него, как гром среди ясного неба.

Однако, судя по тому, как напряглись лица остальных мальчишек, как вытянулись в некоем подобии улыбки тонкие губы Хорхе, ответ оказался неверным. Промашка...

— Нездоровые суждения, не направленные на благо народа, должны быть излечены самокритикой,— торжественно заявил Хорхе.— Кто покажет Матту, как это делается?

— Я! Я! — наперебой заорали мальчишки, вытягивая руки.

Хранитель выбрал одного — до самых ушей покрытого чудовищной сыпью. У всех мальчишек была плохая кожа, но этот, не напрягаясь, взял бы первый приз. Болячки торчали у него даже из волос.

— Давай, Тон-Тон. Начинай,— велел Хорхе. Лицо у Тон-Тона было словно размазанное о стену.

Если заглянуть в широкие ноздри, подумал Матт, можно увидеть, что творится у него в голове.

— Я, гм, сегодня утром подумал, не украсть ли, гм, еды,— вдохновенно признался Тон-Тон — Повар на минутку оставил котел без присмотра, и я... я... гм... хотел стащить блинчик, но... гм... не стащил.

— Значит, тебя посещали мысли, не достойные человека, заботящегося о всеобщем благосостоянии народа? — уточнил Хорхе.

— Меня... гм... да.

— Какое наказание должен понести человек, которого посещают запрещенные мысли?

«На каком языке они разговаривают?!» — недоумевал Матт.

Каждое слово было вроде бы понятным, но общий смысл сказанного упорно ускользал.

— Я... я должен, гм, перед следующим завтраком, гм, два раза прочитать Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления,— сказал Тон-Тон.

— Очень хорошо! — вскричал Хорхе.

После этого хранитель вызвал еще нескольких мальчишек, и каждый признался в разных диковинных проступках, например в том, что неправильно свернул одеяло или использовал во время мытья слишком много мыла. Наказанием были Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления. Единственным исключением стал мальчик, который сознался, что проспал целых три часа после обеда.

Хорхе нахмурился.

— Это серьезная провинность. Утром останешься без завтрака,— сказал он.

Мальчик понурился.

Больше руки не поднимались. Хранитель обернулся к Матту.

— Теперь наш новый брат понял, что такое самокритика. Может быть, он расскажет нам о своих недостатках?

Он ждал. Тон-Тон и остальные ребята подались вперед.

— Ну? — нетерпеливо подбодрил его Хорхе.

— Я не сделал ничего плохого,— сказал Матт. По комнате прокатился вздох ужаса.

— Ничего плохого? — Хранитель повысил голос— Ничего плохого?! А что ты скажешь о предложении вживить компьютерные чипы в головы ни в чем не повинных лошадей? А кто испортил мешок пластиковых полосок, предназначенных для плетения сандалий? А кто подбивал своих братьев отлынивать от работы, когда вам было поручено чистить креветочные чаны?

— Пластиковые полоски испортил я,— пискнул Фиделито.

Он был напуган до смерти, и Матт поспешно вставил:

— Он не виноват. Это я дал ему мешок.

— Вот теперь ты на правильном пути,— похвалил Хорхе.

— Но вырвало-то меня! — упрямился малыш.

— Ты не виноват, брат,— сказал хранитель.— Тебя сбил с правильного пути этот гнилой аристократишка. Сиди тихо! — гаркнул он, видя, что Фиделито намеревается и дальше брать вину на себя.— Остальные должны помочь этому аристократу увидеть всю глубину его заблуждений. Мы сделаем это потому, что любим его и готовы с радостью принять его в свой улей.

И тогда они накинулись на него. Все до единого — кроме Чачо и Фиделито — бросали в лицо Матту страшные обвинения. Он говорит как аристократ. И одеяло сворачивает по-чванному. И чистит ногти. И употребляет слова, которых нормальные люди не понимают. Все, о чем говорил Чачо — и намного больше,— летело в Матта, словно комья грязи. Его ранила не столько несправедливость обвинений, сколько злоба, которая за ними стояла. До этого Матту казалось, будто мальчишки относятся к нему неплохо. Он считал, что наконец-то попал в оазис — пусть суровый и малопривлекательный, но все-таки оазис,— где его приняли как равного.

И вот эти мечты лопнули, как мыльный пузырь. Они знали, кто он такой! Может, и не понимали, насколько сильно он от них отличается, но все же чувствовали, что он не из их среды. Его будут забрасывать грязью, пока он не задохнется под ее тяжестью.

Он слышал, как мальчишки расходятся по своим местам. Слышал, как Чачо, выругавшись вполголоса, полез на верхнюю койку. Матт остался один. Он лежал скорчившись на полу посреди комнаты, будто разбитая кукла, какой он, в сущности, и являлся. И все-таки...

И все-таки изнутри, из таких глубин, о существовании которых Матт и не догадывался, послышались голоса.

«Тут есть один маленький секрет,— шептал ему на ухо Тэм Лин.— Никто не может отличить человека от клона. А все потому, что между ними нет никакой разницы. Разговоры о том, что клоны — низшие существа, не более чем гнусная ложь».

Потом его обняли руки Селии, и Матт вдохнул аромат листьев кориандра, которые она резала к обеду.

«Я люблю тебя, ми ихо,— говорила Селия.— Никогда этого не забывай».

Потом Эль-Патрон коснулся головы Матта корявыми старческими пальцами и сказал: «Мэр нашей деревни стал кидать в толпу монетки. Мы, как шальные, бросались на них, катались в грязи, будто свиньи! Так нам нужны были деньги! Мы были бедны как церковные крысы, без гроша в кармане. Ты точь-в-точь такой, каким был я в твои годы».

Матт вздрогнул. Пусть Эль-Патрон и не любил его, но Матт восхищался его лучшими качествами: волей к жизни, стремлением раскидывать ветви, пока не скроешь в своей тени целый лес. Матт отвернулся от Эль-Патрона и увидел Марию.

— Боже мой, как я по тебе соскучилась! — воскликнула Мария и поцеловала его.

— Я тебя люблю,— произнес Матт.

— Я тоже тебя люблю,— ответила Мария.— Хотя знаю, что это грех и что я, наверное, попаду за это в ад.

— Если у меня есть душа, я пойду за тобой,— пообещал Матт.

Он поднялся с пола и только сейчас увидел, что в комнате потемнело. Чачо и Фиделито смотрели на него со своих коек под потолком. Кто-то очень пожалеет, что положил Фиделито на верхнюю койку. Чачо выпростал из-под одеяла руку и сделал очень неприличный жест в сторону закрытой двери. Фиделито задрал ночную рубашку и показал ушедшему Хорхе голую задницу.

Матт сглотнул, пытаясь сдержать готовые хлынуть из глаз слезы. Значит, он все-таки не одинок! С такими друзьями он свернет горы и выйдет победителем — точно так же, как Эль-Патрон давным-давно одержал победу над бедностью и смертью.

 

30

Когда киты лишаются ног

Несомненно было одно: здешняя вонь и в самом деле парализовывала обоняние. Матт уже не замечал мерзкого зловония. Еда тоже казалась получше. Вкусной она, конечно же, не стала, но и прежнего отвращения не вызывала. День за днем он с Чачо и Фиделито ходил вдоль длинной вереницы креветочных чанов и вылавливал насекомых. Каждый вечер они тащились обратно, чтобы получить на ужин планктонные гамбургеры, планктонные макароны или планктонные бурритос. Идеи Карлоса о кулинарных достоинствах планктона казались неиссякаемыми.

Когда рост креветок заканчивался, Тон-Тон выводил из ангара огромный, медлительный креветочный комбайн. Ковыляя, как подагрический динозавр, агрегат выливал содержимое чанов в свое бездонное брюхо. Затем Матт снова наполнял чаны свежей водой из трубы, тянущейся от Калифорнийского залива.

Дойдя до западной оконечности креветочной фермы, ребята могли заглянуть через забор и посмотреть на небольшой водоем, который когда-то был бескрайним заливом. Вода в нем была темно-синяя, над ней тучами кружили чайки. Чачо взобрался на край чана, чтобы рассмотреть получше.

До нижней части забора можно было дотронуться, но верхняя проволока гудела от электричества. Фиделито просунул руки сквозь проволочную решетку, словно хотел прикоснуться к манящей синеве. Матт искал в ограде слабые места. Его ни на минуту не оставляли мысли о побеге.

— Что это? — спросил Чачо и показал на север. Матт заслонил глаза от солнца. Там, среди неровностей почвы, отчетливо виднелось что-то белое.

— На деревья вроде не похоже,— сказал Чачо.— Сгоняем посмотреть?

Солнце уже клонилось к западу, но соблазн увидеть что-то новое был слишком велик.

— Далековато... Подожди нас здесь,— велел Матт Фиделито.

Он понимал, что у малыша не хватит сил на долгую прогулку.

— Вы не можете меня бросить. Мы же компадрес! — запротестовал Фиделито.

— Ты будешь охранять наши вещи,— сказал Чачо.— Если кто-нибудь захочет их стянуть, пинай его, куда я тебе показывал.

Фиделито ухмыльнулся и отдал салют, как маленький коммандос.

Матт и Чачо отправились в путь. Расстилающаяся кругом местность была еще более унылая, чем пустыня вокруг соляных разработок. Там после дождей из земли кое-где пробивались полузадушенные сорняки — здесь же не было ничего, кроме белесых солончаков. Земля была усеяна раковинами — напоминаниями о тех давно минувших днях, когда здесь от горизонта до горизонта плескалось полное жизни море.

— Может, это всего лишь большой солончак,— предположил Чачо.

Подойдя ближе, Матт увидел над землей странные силуэты. Одни из них походили на лопасти весел, другие были тонкими и прихотливо изогнутыми. Он никогда не видел ничего подобного. Ребята поднялись на небольшой холм и остановились как вкопанные. Перед ними раскинулась глубокая впадина. От края до края она была полна костей.

Несколько минут Чачо и Матт стояли молча. Потом Чачо пробормотал:

— Сколько же коров тут положили!

— Это не коровы,— сказал Матт.

Черепа были громадные, челюсти вытянуты, как чудовищные птичьи клювы. Каждое ребро было длиннее целой коровы. Вперемешку с ними лежали кости, широкие, как лопаты, и такие огромные, что из них можно было сделать стол или даже кровать. Здесь перемешалось столько скелетов, что Матт даже не стал их считать. Сотни, наверное. Тысячи...

— Это что, человеческий череп? — спросил Чачо. Матт вгляделся в переплетение теней на полпути вниз и понял, на что показывает Чачо.

— Подумать только,— сказал Чачо.— Если туда упадешь, никогда больше не выберешься.

Матт вздрогнул. Он уже собрался было обследовать яму, перелезая с кости на кость, будто по ветвям большого дерева, но теперь понял, что вся конструкция находится в хрупком равновесии. Наступи он на неверное место, и груда костей обрушится, как карточный домик. Он стиснул зубы, осознав, что чудом избежал смерти.

— Пошли обратно,— предложил Чачо.— Не хватало еще, чтобы Фиделито тут шастал.

В ожидании друзей Фиделито развлекался тем, что, сидя на краю креветочного чана, болтал босыми ногами. Сачок он нацепил на голову, чтобы укрыться от солнца.

— Что там такое? — спросил он.

Матт подробно описал кости, и, к его удивлению, малыш сразу же сообразил, кому они принадлежат.

— Это киты,— заявил Фиделито.— Я видел целую кучу китов, когда жил на Юкатане. Иногда они выплывают на берег и не могут вернуться обратно. Ми абуэлита говорила, это потому, что раньше они ходили по земле, а потом забыли, что у них больше нет ног. Фучи! Тьфу! От них воняло, как от ботинок Хорхе! Жителям деревни пришлось похоронить их в песке.

Всю обратную дорогу к фабрике Фиделито весело щебетал о гниющих китах. Любые воспоминания о бабушке придавали ему бодрости.

«Какая сила заманила этих китов навстречу смерти?» — размышлял Матт, с трудом волоча ноги мимо вереницы креветочных чанов.

Может быть, когда пересох Калифорнийский залив, эта впадина была еще полна воды. Может быть, киты решили переждать здесь, пока придут дожди и залив наполнится снова. Но только он не наполнился, а киты уже давно лишились ног и не смогли уйти домой.

Каждый вечер Хорхе проводил воспитательную беседу на ночь, а потом ребята признавались в своих грехах. И каждый вечер все мальчишки, возглавляемые Тон-Тоном, бросали в лицо Матту обвинения одно страшнее другого. Это должно было унизить его, но, как ни странно, чем дольше тянулась экзекуция, тем меньше боли она причиняла. Матту казалось, что он забрел на скотный двор, полный индюков. Иногда, перед зваными праздниками, Эль-Патрон заказывал по нескольку дюжин этих забавных птиц, и Матт любил, облокотившись на изгородь, наблюдать за ними. Тэм Лин говорил, что индюки — самые глупые птицы на свете. Если они в дождь поднимут голову, то могут захлебнуться.

Едва в небе показывался полосатый ястреб, индюки принимались как угорелые носиться по двору, в панике сталкиваясь лбами. «Кулды-кулды-кулды»,— верещали они, хоть весили впятеро больше ястреба и могли с легкостью растоптать его. Вот и теперь, когда мальчишки начинали с азартом перечислять его преступления, Матт слышал то же самое: «Кулды-кулды-кулды».

Когда Матт отказывался покаяться — а такое случалось довольно часто,— глаза Хорхе прищуривались, а губы сжимались в тонкую ниточку. Чачо и Фиделито быстро усвоили, что самый легкий способ избежать больших бед — это сделать то, чего хочет хранитель. Они признавались в самых невероятных прегрешениях, и Хорхе так радовался, что почти никогда не наказывал их.

Вечером после прогулки к китовой яме Матт очень устал. Он вяло пробормотал Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления. Вполуха прослушал беседу хранителя. Речь шла о том, что для игры на пианино нужны все десять пальцев. Пальцы должны поддерживать друг друга и не проявлять индивидуализма.

Фиделито признался, что подавился планктонным молочным коктейлем, а Чачо сказал, что ругался плохими словами, когда зазвенел будильник. Хранитель улыбнулся и повернулся к Матту. Но Матт упрямо молчал. Он понимал, что ведет себя глупо — признался бы в какой-нибудь ерунде, и дело с концом,— но не мог заставить себя пресмыкаться перед Хорхе.

— Я вижу, наш аристократишка нуждается в дальнейшем образовании,— сказал хранитель и обвел глазами сгрудившихся вокруг мальчишек.

Атмосфера в комнате мгновенно переменилась. Все уставились в пол, никто больше не поднимал руки. Матт, все еще пребывающий в сонном оцепенении, ничего не заметил.

— Ты! — неожиданно рявкнул Хорхе так, что ребята съежились, и указал на Тон-Тона.

— Э... я? — пискнул Тон-Тон, как будто не поверил своим ушам.

— Ты стащил из комнаты хранителей голографическую игру! Мы нашли ее под кучей тряпья на кухне.

— Я... гм... я... гм...

— Убираться в комнатах хранителей — почетная обязанность! — гремел Хорхе.— Ее можно заработать покорностью и хорошим поведением, но ты не оправдал доверия. Что надо сделать с мальчиком, который шарит по комнатам и берет вещи, которых нет у других?

«У хранителей есть вещи, которых нет у других»,— пришел к выводу Матт, но вслух этого, естественно, не сказал.

— Он должен выполнять самую тяжелую работу,— попробовал угадать один из мальчишек.

— Нет! — заорал Хорхе.

— Может быть, он должен... должен извиниться? — дрожащим голосом предположил кто-то другой.

— Разве ты еще ничего не понял?! — взревел хранитель.— Рабочие пчелы должны думать обо всем улье. Если они собирают нектар для себя и ничего не приносят домой, то, когда наступят холода, улей погибнет от голода. Так рабочие пчелы не делают. Так поступают только трутни. Они крадут у других. Но когда приходит зима, что случается с трутнями?

— Хорошие пчелы убивают их,— подсказал мальчик, на вид не старше Фиделито.

«Это еще что такое?!» — удивился Матт.

— Правильно! Хорошие пчелы жалят плохих трутней до смерти. Но мы не станем заходить так далеко,— сказал Хорхе.

Матт, затаивший дыхание, с облегчением вздохнул. В Опиуме убийства были делом обычным. Кто знает, какие порядки царят здесь...

Но Тон-Тон был совершенно сломлен ужасом. По его непривлекательному лицу текли слезы. Матт почувствовал, что жалеет мальчишку, и сам себе удивился. Тон-Тон был гнусным подхалимом и заслуживал любого наказания.

— Встань в позу,— велел Хорхе.

Тон-Тон вытянул руки и, широко расставив ноги, оперся о стену ладонями.

— Не забывай: если шевельнешься, будет только хуже. Тон-Тон кивнул.

Хранитель отпер стенной шкаф и принялся выбирать трость. Матт увидел, что внутри хранятся трости самых разных размеров. Хорхе не сразу выбрал подходящую. Тон-Тон тихонько подвывал.

Наконец хранитель остановился на палке толщиной с большой палец. Хлестнул ею по кровати, проверяя на прочность. В комнате воцарилась мертвая тишина, ее нарушали только всхлипы Тон-Тона.

Хорхе, похлопывая себя тростью по ладони, медленно расхаживал взад-вперед. Казалось, он решает, с какой части тела Тон-Тона лучше начать. У мальчишки тряслись руки и ноги; казалось, он вот-вот рухнет на пол. Матту с трудом верилось в происходящее. Это было так жестоко, так бессмысленно! Тон-Тон уже показал, что готов повиноваться. Он унижался перед хранителями по первому их требованию. Но может быть, в этом-то и дело. Эль-Патрон не раз говорил: если не можешь добраться до своего заклятого врага — для острастки накажи у него на глазах первого, кто попадется под руку.

«Это я,— подумал Матт.— Я тот самый враг, которого Хорхе хочет запугать!»

Внезапно хранитель перестал расхаживать и молнией метнулся вперед. Тон-Тон, вконец обезумевший от ужаса, бросился бежать. Хорхе в два прыжка догнал его, повалил на пол и принялся лупить куда попало. Он хлестал и хлестал, пока трость не окрасилась кровью. Фиделито спрятал лицо на груди у Матта.

Наконец Хорхе отступил, тяжело дыша.

— Отнесите его в лазарет,— велел он мальчишкам, жмущимся у двери.

Те покорно подхватили Тон-Тона, обмякшего, как тряпичная кукла, и унесли.

Хорхе прислонил трость к кровати и вытер лицо полотенцем. Никто не шелохнулся. Мальчишки затаили дыхание. Через мгновение Хорхе поднял глаза, и на лице его снова появилось всегдашнее выражение доброго учителя. Ярость схлынула с него, как мгновенно исчезала когда-то с лица Тома, и эта перемена была даже страшнее, чем сам гнев.

— Думаю, наш аристократ усвоил урок,— ласково произнес он.— Итак, Матт, продолжим. Ты можешь признаться нам в каких-либо проступках?

— Нет,— сказал Матт, оттолкнув Фиделито от греха подальше.

Все ахнули.

— Прошу прощения?

— Я не сделал ничего плохого.

Матт хорошо усвоил урок. Его смысл был таков: даже рабская покорность не помогает избежать наказания.

— Понятно,— вздохнул хранитель.— Тебе уже ничем не поможешь. Встань в позу.

— Не вижу разницы,— сказал Матт.— Вы избили Тон-Тона, хотя он лежал на полу.

— Послушайся. Тебе же легче будет,— осмелился шепнуть кто-то.

Хорхе резко обернулся, но разглядеть говорившего не успел.

Матт скрестил руки на груди. В душе он дрожал от страха, но старался не показывать этого. Он смерил хранителя холодным презрительным взглядом, каким Эль-Патрон обычно смотрел на провинившихся слуг.

— Некоторые мальчики,— произнес Хорхе тихим, вкрадчивым голосом, от которого у Матта по спине побежали мурашки,— некоторые мальчики слишком непослушны, и их приходится учить трудным способом. Их приходится ломать, чинить и снова ломать, пока они не научатся делать, как велено. Задание может быть совсем простым, например подмести пол, но они будут выполнять его с охотой, чтобы их не сломали опять. И они будут поступать так всегда, до конца своих дней.

— Другими словами, вы хотите превратить меня в зомби,— сказал Матт.

— Ты что?! — вскричали сразу несколько голосов.

— Как ты смеешь обвинять меня в этом?! Хорхе потянулся за тростью.

— Я признаюсь за него! Я! — взвизгнул Фиделито, выскакивая на середину комнаты.— Он уронил мыло в душевой и не поднял его. И выбросил кашу, потому что в ней был таракан.

— Фиделито, ты идиот! — простонал Чачо.

— Он правда это сделал. Правда! — кричал малыш. Хорхе переводил заинтересованный взгляд с Фиделито на Матта.

— А ну, сядь,— прошипел Матт сквозь зубы.

— Стоп! — вскричал Хорхе.— Здесь мы видим пример наихудшего социального нарушения. Аристократишка превратил этого мальчика в лакея. И поэтому наказать следует лакея.

— Вы же его убьете,— вскричал Матт.

— Никто не может быть слишком мал для обучения,— возразил Хорхе.— Даже королей с младенчества пороли, чтобы приучить их не плакать на торжественных мероприятиях. С шестимесячного возраста!

«Он меня сделал»,— с тоской подумал Матт. Сколько бы он ни сопротивлялся повелениям Хорхе, малышом он поступиться не мог.

— Хорошо, я признаюсь,— сказал Матт.— Я в самом деле уронил мыло в душевой и не поднял. И выбросил кашу, потому что в ней был таракан.

— А еще? — с любопытством осведомился хранитель.

— Я пописал в креветочный чан — не спрашивайте в какой, не помню. И не закрыл воду в кухонной раковине.

— Встань в позу.

Матт послушался, ненавидя себя за это, но еще больше ненавидя хранителя. Пока Хорхе расхаживал вокруг, изматывая ему нервы, мальчик хранил гордое молчание. А когда хранитель метнулся через комнату и нанес первый удар, то не закричал, хотя едва не потерял сознание от боли.

Он безмолвно вытерпел и второй удар тоже, и третий, и четвертый. После шести ударов Хорхе решил, что на сегодня достаточно, а может, у него просто кончились силы, потраченные на порку Тон-Тона. Матт счел, что ему крупно повезло, но не сомневался, что впереди его ждут еще худшие мучения. Хорхе так легко не сдастся.

Матт кое-как доковылял до своего места и рухнул на койку. Он едва заметил, как ушел Хорхе, но, как только дверь закрылась, мальчишки повскакали со своих коек и сгрудились вокруг Матта.

— Ты молодчина! — кричали они.

— Хорхе — слабак,— презрительно бросил высокий тощий парень по имени Флако.

— Слабак?! — еле слышно проговорил Матт.— Но ведь уступил я.

— Чале! Ничего подобного! — воскликнул Флако.— Сегодня Хорхе перешел все границы. Если об этом услышат в главном штабе хранителей, ему конец.

— А кто им расскажет? — возразил Чачо.— Мы тут все равно что на Луне.

— Скоро я стану взрослым и выйду отсюда,— сказал Флако.— Тогда поеду в главный штаб и все расскажу.

— Жду не дождусь,— буркнул Чачо.

— А ты храбрый малый — принял наказание вместо Фиделито,— сказал Флако Матту.— Мы думали, ты гнилой аристократишка, а ты, оказывается, такой же, как мы,

— А я вам что говорил! — просиял Фиделито.

И тут мальчишки принялись спорить, кто из них раньше всех понял, что Матт не гнилой аристократишка, а муй хенте — классный парень. Матт лежал и чувствовал, чтоих признание обволакивает его, как теплая волна. От боли кружилась голова, но он был готов стерпеть все, что угодно, потому что его полюбили.

— Эй, надо его починить,— сказал наконец Флако.

Ребята выглянули в коридор, убедились, что там никого нет, и отнесли Матта в лазарет, где уже крепким сном спал перебинтованный Тон-Тон. Рябой парень в зеленой униформе перевязал Матту раны и налил в ложку три капли бесцветной жидкости.

«Лауданум»,— понял Матт, заметив этикетку на пузырьке.

Он стал вырываться, отказываясь принимать лекарство. Он не хотел превратиться в зомби, как Фелисия, или умереть, как несчастный Моховичок. Впрочем, на долгое сопротивление сил у него не хватило. Плавая в наркотической дреме, Матт задумался: если он умрет и попадет в те места, куда после смерти попадают не-люди, встретит ли он там Моховичка? И не вцепится ли песик Матту в лодыжку за то, что он отнял его у Марии?

 

31

Тон-Тон

— Ох, до чего же мне плохо,— простонал Тон-Тон, пытаясь нашарить возле кровати стакан с водой.

— Да и выглядишь ты неважно,— заметил рябой парень в зеленом.

— Ты, Луна... гм... лучше бы помолчал. У меня еще хватит сил... гм... вышибить тебе мозги.

— Не вышибешь, я теперь хранитель,— самодовольно ухмыльнулся Луна.

— Еще только стажер.

Тон-Тон наконец дотянулся до стакана и отхлебнул глоток, пролив половину на грудь.

— Погодите-ка,— сказал Матт. Он умирал от жажды, но даже не пытался отыскать свой стакан — догадывался, что при малейшем движении его скрутит жестокая боль.— Ты что, учишься на хранителя?

— Ну да,— ответил Луна.— Тут все рано или поздно станут хранителями.

Матт смотрел, как играет свет в стакане с водой, до которого он так и не смог дотянуться.

— Но хранителей всего двадцать, а ребят... сколько?

— В настоящее время — двести десять,— ответил Луна.

— Не могут же все стать хранителями! На всех места не хватит,— сказал Матт.

Тон-Тон и Луна переглянулись.

— Карлос говорит, что все, кто соблюдает Пять правил добропорядочного гражданина и... гм... Четыре принципа правильного мышления, в восемнадцать лет станут хранителями,— сказал Тон-Тон.

Как Матт ни старался объяснить им разницу между двумя сотнями искателей работы и двумя десятками рабочих мест, все без толку.

— Ты... гм... нам просто завидуешь,— сказал Тон-Тон.

Но в одном Тон-Тон был весьма сведущ. Он прекрасно знал, что происходит внутри окруженного высокой стеной корпуса, где жили хранители. У хранителей были голографические игры, телевизоры и плавательный бассейн. Они устраивали вечеринки на всю ночь и ели всякие деликатесы. Тон-Тон знал все это потому, что убирался в комнатах у хранителей и мыл за ними посуду. Матт догадался, что хранители пускают Тон-Тона к себе потому, что считают его слишком тупым, не способным разобраться в том, что он видит.

Но как говаривала Селия, некоторые люди думают медленно, но очень тщательно. Слушая Тон-Тона, Матт понял, что этот парень далеко не глуп. Он прекрасно разбирался, как работает сложная фабричная техника, а его наблюдения за жизнью хранителей выдавали довольно острый ум. Просто Тон-Тон не спешил высказывать свое мнение.

Матт видел, что вчерашнее наказание очень беспокоит парня. Он снова и снова возвращался к нему, как расковыривают засохшую болячку.

— Я этого не заслужил,— говорил Тон-Тон, качая головой.— Я... гм... не сделал ничего плохого.

— Наверное, что-нибудь все-таки сделал. А он тебе все мозги отшиб, вот ты и забыл,— предположил Луна.

— Нет... гм... я ничего не делал.

Матт будто воочию видел, как у парня в мозгах медленно поворачиваются шестеренки. Все, что говорит Хорхе, хорошо. Тон-Тон делает все так, как говорит Хорхе. Значит, Тон-Тон хороший. Тогда почему же Хорхе отшиб ему, Тон-Тону, мозги?

— Хорхе — ун локо де ремате, полный придурок,— сказал Луна.

— Нет,— упорствовал Тон-Тон.— Он не такой. Догадаться, к какому выводу придет в конце концов парень, было невозможно, так что Матт не стал даже и пытаться.

— Как там, у них в корпусе? — вместо этого спросил он.

Глаза Тон-Тона вспыхнули.

— Вы... гм... не поверите! Они едят жареное мясо, и... гм... свиные отбивные, и бисквитный торт!

— Что такое бисквитный торт? — спросил Луна.

— Это такой пирог, а на нем мороженое! И не тает!

— Я однажды ел мороженое,— мечтательно произнес Луна.— Мне мама дала.

— А еще хранители пьют настоящее молоко, а не перемолотый планктон и едят шоколад в золотых обертках.

Однажды Тон-Тон стащил шоколадку. С тех пор воспоминания о ней постоянно витали у него в голове.

— А тебе не завидно, что у хранителей все это есть, а у нас нету? — спросил Матт самым невинным голосом.

Тон-Тон и Луна налетели на него, как обиженные вороны.

— Они это заслужили! — заявил Луна.— Они свое отработали. А когда и мы свое отработаем, у нас тоже будут такие лакомства.

— Да,— подтвердил Тон-Тон, но в голове у него явно засела какая-то мысль.

— Ладно, ладно. Я просто спросил,— сказал Матт и, собравшись с силами, потянулся за водой.

В тот же миг тело его пронзила такая боль, что он вскрикнул и, обливаясь холодным потом, рухнул на кровать.

— Худо? — Луна вложил стакан Матту в пальцы.— Хочешь лауданума?

— Нет! — На протяжении многих лет Матт наблюдал, как Фелисия медленно, но верно превращается в зомби.

Ему не хотелось следовать ее путем.

— Как хочешь. Мне лично нравится.

— Зачем он тебе? Тебе что, больно? — спросил Матт. Луна хихикнул, как будто Матт сморозил несусветную глупость.

— Понимаешь, это как путешествие. Билет из этого места.

— Ты всего лишь стажер,— презрительно бросил Тон-Тон.— Тебе не положено... гм... путешествовать, пока не переселишься в их корпус.

— Кто сказал? — Луна взял пузырек с лауданумом и взболтал.— Они что, сосчитают в нем все капли? Это моя награда за то, что я как проклятый вкалываю в лазарете.

— Погодите-ка,— сказал Матт.— Вы что, хотите сказать, что хранители принимают эту дрянь?!

— Конечно,— ответил Тон-Тон.— Они это заслужили. Матт лихорадочно соображал.

— Сколько человек принимает? И как часто?

— Все... гм... каждую ночь.

Матт повеселел. Значит, каждую ночь все как один хранители превращаются в безмозглых зомби. Следовательно, фабрика остается без охраны. И электростанция, откуда по забору идет ток, тоже. Перед мысленным взором Матта вспыхнул и замигал яркий сигнал: «СВОБОДА!»

— Вы знаете, где находится Сан-Луис? — спросил он. Оказалось, оба знают. Тон-Тон там вырос. В своей обычной медлительной манере, заикаясь и запинаясь, он описал беленые дома и черепичные крыши, стены, увитые плющом, шумные рынки и красивые сады. Он с таким восторгом говорил об этом месте, что Матт не понимал, почему Тон-Тон не хочет туда вернуться. Неужели его больше привлекает жизнь в изолированном корпусе с пузырьком лауданума вместо компании?! Безумие какое-то.

— По-моему, Сан-Луис — классное место,— сказал Матт.

— Гм... да,— отозвался Тон-Тон, как будто эта мысль только сейчас пришла ему в голову.

У Матта язык чесался сказать ему, чтобы он наплевал на Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления, перемахнул через забор и удрал в Сан-Луис. Но это было бы глупо. Тон-Тон шел к умственному заключению с тем же медлительным упорством, с каким его комбайн катил вдоль чанов с креветками. Ничто не могло ускорить его мыслительный процесс. Но ничто и не могло заставить его свернуть с нужного пути.

Матт доковылял до ванной, глянул в зеркало и ужаснулся. У всех мальчишек были прыщи. Матт знал, что у него они тоже есть, но впервые оценил всю тяжесть своего положения — в общей спальне не было зеркал. Он походил на пиццу с начинкой! Он долго отскребал лицо серым водорослевым мылом, но добился только того, что кожа стала красной, как у вареного лангуста.

Увидев вернувшегося Матта, Тон-Тон и Луна прыснули.

— Знаешь, они не отмываются,— сказал Луна.

— Япохож напланктонбургер,— печально вздохнул Матт.

— Ха! Ты похож на планктонбургер, который, гм, отрыгнула чайка и который после этого, гм, несколько дней пролежал на солнце,— уточнил Тон-Тон во внезапном приливе поэтического настроения.

— Картина ясна! — Морщась от боли, Матт забрался в постель и лег на бок, оберегая раны на спине.

— У нас у всех прыщи,— сказал Луна.— Это отличительный знак тех, кто работает с планктоном.

«Великолепно»,— подумал Матт.

Он вспомнил, что лица хранителей покрыты лишь мелкими шрамиками, а отнюдь не гнойными вулканами, которые украшали кожу мальчишек. Наверное, все дело в пище. Выходит, свиные отбивные, бисквитные торты и шоколад все-таки гораздо полезнее для кожи, чем здоровый, питательный планктон...

На следующий день Хорхе выгнал Матта и Тон-Тона на работу. Тон-Тону не помешало бы провести в лазарете еще денек-другой, но он беспрекословно подчинился. А Матт был только рад вернуться в общий барак. Ему не терпелось приступить к разработке плана побега. Раньше это казалось невозможным. Но теперь он знал, что Сан-Луис лежит всего в нескольких милях к северу, за невысокой грядой холмов.

Как сказал однажды Тэм Лин, у тюремщика в голове сотни разных мыслей, у заключенного же только одна — побег. И это сосредоточенное внимание прожигает стальные стены, будто лазерная пушка. Матт пришел к выводу, что Тэм Лин (учитывая его прошлое) немало знает о побегах из тюрем.

От Матта требовалось только одно: выключить электрический ток, идущий по ограде, и перелезть. Однако это казалось легким только на первый взгляд. С наступлением темноты электростанция запиралась. Каждый вечер в десять часов и наутро в пять хранители пересчитывали мальчиков. Значит, в его распоряжении остается только семь часов, и за это время надо пройти пять миль до забора (надеясь, что в его отсутствие кто-нибудь не включит ток снова), а потом еще двадцать миль до Сан-Луиса, и все это в кромешной темноте. Если земля покрыта кактусами, прогулка займет намного больше времени.

Что сделают хранители, когда обнаружат пропажу троих мальчишек (потому что Матт собирался взять с собой Чачо и Фиделито)? Полетит ли Хорхе искать их на гравилете? Наверное, Фиделито придется оставить. Малышу не пройти двадцать пять миль. Но как его бросить?!

«Иногда дружба причиняет боль»,— осознал Матт.

Уже много лет он мечтал завести друзей, а теперь, когда друзья наконец появились, понял, что вместе с ними приходят и мучительные узы. Хорошо, допустим, он возьмет с собой Фиделито, но тогда им потребуется еще больше времени...

Если перегрузить паровой котел около корпуса хранителей, он взорвется, и тогда... Но допустимо ли разнести в клочья двадцать человек? Эль-Патрон не раздумывал бы ни секунды. Тэм Лин пытался взорвать английского премьер-министра, но вместо этого убил двадцать детей.

«Убивать нехорошо, брат мой Волк»,— послышался в голове у Матта тихий голос.

Матт вздохнул. Это, наверное, и есть то, что Мария называет совестью. Она причиняет боли еще больше, чем дружба.

— Зачем мы его ждем? — в который раз спросил Чачо, глядя, как комбайн с астматическим пыхтением ковыляет вдоль вереницы креветочных чанов.

— Потому что он знает многое из того, что нам нужно выяснить,— терпеливо объяснил Матт.

Они сидели возле самого дальнего чана. У них за спиной высилась ограда; верхняя проволока гудела и потрескивала.

— Он подлиза. Каждый вечер на нас наезжает.

— После порки перестал,— напомнил Матт.

— Это он просто немного отдохнуть решил.— Чачо не хотел признавать в Тон-Тоне хоть какие-нибудь хорошие качества.

— Будь с ним подобрее, ладно?

— Ми абуэлита говорит, души людские — как сады,— радостно сообщил Фиделито.— Она говорит, нельзя поворачиваться к человеку спиной только потому, что его сад зарос сорняками. Надо дать ему воды и побольше солнечного света.

— О брат мой,— усмехнулся Чачо, но спорить не стал. Позади Тон-Тонова комбайна вздымался высокий шлейф пыли. Он медленно оседал на голую землю. Воздух был так неподвижен, что пыль даже не рассеивалась.

— Вы, гм, должны работать,— окликнул их Тон-Тон и рывком остановил машину.

— А ты должен торчать из чана вверх ногами,— проворчал Чачо.

Матт пихнул его кулаком в бок.

— Если вы, гм, хотите меня отлупить, то, гм, не стесняйтесь,— сказал Тон-Тон.— У меня, гм, хватит сил вышибить вам всем мозги.

— Почему ты считаешь, что три человека, спокойно сидящие у дороги, собираются тебя отлупить? — поинтересовался Чачо.— Хотя это может оказаться и правдой.

— Мы только хотели поговорить,— сказал Матт, одаривая Чачо свирепым взглядом.

— С чего это вдруг? — Тон-Тон подозрительно прищурился.

— С того, что ми абуэлита говорит, что люди как сады,— защебетал Фиделито.— Им нужны солнечный свет и вода, а их души надо... надо...

— Пропалывать,— подсказал Чачо.

Тон-Тон, округлив глаза, стал обдумывать это занятное утверждение.

— Мы просто подружиться хотели, понятно? — сказал Матт.

Тон-Тон поразмышлял над этим еще с минуту, а потом слез с комбайна.

— Когда ты в последний раз был в Сан- Луисе? — спросил Матт.

Если Тон-Тон и был удивлен таким вопросом, то ничем этого не выдал.

— Примерно... гм... с год назад. Ездил туда с... гм... Хорхе.

— У тебя там семья?

— Моя м-мама... гм... год назад... гм... ушла за границу. Отец п-пытался... гм... ее... гм... найти. Он н-не вернулся...

Матт подметил, что, едва заговорив о родителях, Тон-Тон стал заикаться еще сильнее.

— А абуэлита у тебя есть? — спросил Фиделито.

— Б-была. М-может быть... гм... она еще там.

Губы Тон-Тона дрогнули.

— Тогда почему же ты ее не отыщешь?! — воскликнул Чачо.— Омбре! Если бы у меня была бабушка всего в двадцати милях к северу, я бы зубами перегрыз эту ограду и побежал ее искать! Что с тобой, парень?!

— Чачо, не надо,— сказал Матт, предостерегающе кладя руку другу на плечо.

— Вы... гм... не понимаете,— сказал Тон-Тон.— Хорхе увидел меня на той стороне границы. Там был фермерский патруль и... гм... собаки, большие рыжие псы... гм... с громадными зубищами. Они делали все, что скажет фермерский патруль, а фермерский патруль велел им... гм... сожрать меня.— При этом воспоминании Тон-Тон содрогнулся.— Хорхе перешел через границу и пристрелил их. Из-за этого ему крупно влетело. Он... гм... спас мне жизнь, и я у него в долгу.

— Это Хорхе сказал тебе не искать бабушку? — спросил Матт.

— Он сказал, что я прирожденный хранитель. Сказал, что у хранителей нет семей, они привязаны только друг к другу, и это лучше, потому что семьи рано или поздно бросают тебя.

— Но твоя абуэлита, наверное, плакала, когда ты не пришел домой,— сказал Фиделито.

— Я не могу вернуться домой, бестолочь! — заорал Тон-Тон.— Если бы не Хорхе, я был бы в животе у собак!

— Хватит, Фиделито,— сказал малышу Матт.— На сегодня мы выпололи достаточно сорняков.

Он принялся расспрашивать Тон-Тона о Сан-Луисе, и Тон-Тон охотно отвечал. Чем дольше он говорил, тем меньше заикался. Его хмурое лицо разгладилось. Он стал казаться намного моложе и веселее.

Тон-Тон описывал город так подробно, будто у него перед глазами была разложена топографическая карта. Он вспоминал каждую мелочь — олеандровый куст с нежно-розовыми цветами, саманную стену, скрытую за акациями паловерде, фонтан, журчащий в мраморном бассейне. Он словно ходил по улицам с фотоаппаратом. И постепенно расслабился настолько, что заговорил о своих маме и папе. Они жили в большом доме, где было много дядюшек и тетушек, братьев и сестер, а заправляла всем старенькая абуэлита. И, несмотря на бедность, они были счастливы.

Покончив с рассказом, Тон-Тон сладко потянулся, как будто съел вкусный обед.

— Я... гм... никому не расскажу, почему мы опоздали,— сказал он.— Скажу... гм... комбайн поломался.

Он даже разрешил Фиделито почти всю дорогу ехать с ним на комбайне и спустил малыша на землю только тогда, когда вдали показался корпус хранителей.

— Ничего не понимаю,— задумчиво говорил Чачо — они с Маттом шагали сбоку от отчаянно грохочущего комбайна, подальше от шлейфа пыли.— Ты словно включил свет у него в голове. Я и не думал, что Тон-Тон такой толковый.

Матт улыбнулся, радуясь, что не ошибся в парне.

— Селия говорила, что медлительные люди просто присматриваются внимательнее.

— Кто такая Селия?

Матт чуть не поперхнулся. Он тщательно избегал любых расспросов о своей жизни до прибытия в Ацтлан. Слушая воспоминания Тон-Тона, он несколько ослабил бдительность.

— Селия... это... моя... моя м-мама.

И это было правдой. На протяжении многих лет она упорно твердила ему, чтобы он не называл ее матерью. Однако никто не заботился о нем так, как она. Никто не защищал, не любил его так, кроме разве что Тэма Лина... Потому что Тэм Лин был ему как отец.

Воспоминания, тщательно подавляемые, внезапно нахлынули с новой, оглушающей силой. Матт приучил себя не думать о Селии и Тэме Лине. Это было слишком больно! Но теперь он ничего не мог с собой поделать. Он сел на корточки, по лицу его потекли слезы.

Чтобы не разреветься вслух, окончательно не опозориться перед Чачо, ему пришлось стиснуть зубы покрепче.

Но Чачо все понял.

— И кто только меня за язык тянул! — сказал он, опускаясь на землю рядом с Маттом.— О таких вещах не стоит спрашивать, пока человек сам не готов рассказать. Черт, да я в первые недели чуть глаза себе не выплакал...

— Тебе плохо? — Издалека, с креветочного комбайна послышался голос Фиделито.

— Конечно плохо,— ответил Чачо за Матта.— Кому угодно станет плохо, если съесть пригоршню сырых креветок.

И он прикрыл Матта от чужих глаз, пока тот не справился с подступившими к горлу рыданиями.

 

32

Разоблачение

В тот вечер Хорхе, обладавший инстинктивным чутьем на людскую слабость, снова налетел на Матта. Он требовал, чтобы мальчик признавался во все новых и новых преступлениях, и вскоре Матт начал повторяться. Он говорил, не задумываясь над собственными словами.

Матт был какой-то отрешенный. Его разум странным образом перенесся в особняк Эль-Патрона. Он был в квартире Селии — с минуты на минуту она могла позвать его обедать, а пока он сидел с Тэмом Лином в гостиной. Эта иллюзия причиняла боль, но все же была куда лучше его теперешней жизни.

— Если аристократ не желает слушать,— вкрадчиво произнес Хорхе,— я потолкую с его лакеем.

Матт очнулся от забытья и увидел, что Хорхе вытащил Фиделито на середину комнаты. Малыш побледнел от страха.

— Ты сегодня плохо себя вел? — промурлыкал Хорхе.

— Не очень плохо,— пролепетал Фиделито, покосившись на шкаф с тростями.

— Это уж мне судить, верно? — сказал хранитель.

— Верно,— согласился Фиделито.

Матт понимал, что перед ним разыгрывается очень важная сцена. Он попытался сосредоточиться, но мысли то и дело переносили его в квартиру Селии.

— Я думаю, наш гнилой аристократишка никак не может понять, почему его поведение нуждается в исправлении,— сказал Хорхе.— Рабочие пчелы знают, что любые их поступки оказывают влияние на весь улей. Если ленивый работник спит весь день и не получает наказания, тем самым он учит других следовать его примеру. Если многие работники последуют его примеру, улей погибнет.

По лицу Фиделито было ясно, что эти хитрые доводы не доходят до его сознания.

— Поэтому мы должны исправить маленького слабого лакея, который желает следовать плохому примеру.

— Не... не знаю.

Матт усилием воли сосредоточился на происходящем.

— Если хотите наказать меня, накажите, и все,— сказал он.

— Это не поможет,— ответил Хорхе.

Его лицо сияло радостью, как будто он только что открыл удивительную истину и теперь спешил поделиться ею с остальными. Он снова напомнил Матту Тома.

— Я признаюсь. Я покоряюсь. Я приму наказание,— сказал Матт.

— Конечно! Но ты говоришь неискренне,— ответил хранитель.— Ты сделаешь все, что положено, но в душе ты все равно останешься гнилым аристократишкой. Я долго над этим думал. Потом я понял, что делает человека аристократом. Наличие лакея! Если убрать лакея, то пшик! — Он прищелкнул пальцами.— Аристократа больше нет. Встань в позу, Фиделито.

Матт замер от ужаса. Стало ясно, что на этот раз его признания не спасут малыша. Он обвел взглядом остальных мальчишек. Те словно окаменели. Когда в прошлый раз Хорхе угрожал Фиделито, Матт пришел малышу на помощь. Но в этот раз все будет совсем по-другому. Казалось, хранитель пересек некую невидимую черту, и мальчишки ужаснулись тому, что сейчас произойдет у них на глазах. Пусть Хорхе ни за что ни про что избил Тон-Тона — тот хотя бы большой и способен вынести наказание. Но Фиделито, при всем своем удивительном внутреннем мужестве, худенький и хрупкий. И ему всего восемь лет!

Фиделито сделал то же, что у него на глазах неоднократно проделывали другие: уперся ладонями в стену и широко расставил ноги. По рядам мальчишек прокатился глухой ропот. Матт не мог разобрать слов.

Хорхе подошел к шкафу. У Матта все поплыло перед глазами. Как и много раз раньше — в самые тяжелые минуты жизни,— ему захотелось удалиться в собственное, никому больше не доступное царство. Если хорошенько представить, что ты находишься в квартире Селии, может, и в самом деле перенесешься туда.

Хорхе расхаживал взад и вперед, со свистом рассекая тростью воздух. Вот-вот он ринется на малыша...

Хорхе остановился. Собрался с силами для первого удара. Замахнулся...

И тут Матт кинулся на хранителя. Головой бухнулся ему в живот и, когда тот, хватая ртом воздух, согнулся пополам, вырвал у него трость. Он с силой ударил Хорхе по плечу и повалил на пол. В следующее мгновение, издав воинственный вопль, Чачо ринулся в битву и принялся молотить Хорхе кулаками.

— Ты! Бьешь! Малышей! — орал Чачо между ударами.— Поделом тебе! Поделом! Поделом!

Остальные мальчишки кричали и улюлюкали. Они подались вперед и окружили распростертого на полу хранителя и двух нападавших плотным кольцом. Флако оттащил Фиделито подальше от драки.

У Матта голова шла кругом. Хорхе корчился на полу. Быть может, он серьезно ранен... Мальчишки возбужденно приплясывали, и Матт понял, что они в любую минуту могут вступить в драку.

— Стойте! — закричал Матт, бросая трость и хватая Чачо за шиворот.— Нельзя его убивать!

— Это еще почему?!

Чачо яростно вырывался. Однако секундной заминки оказалось достаточно, чтобы он пришел в себя. Он тяжело опустился на пол и стиснул кулаки. Остальные мальчишки разочарованно застонали, но все же расступились в стороны, когда Хорхе поднялся на четвереньки и ящерицей метнулся к двери.

Никто не произнес ни слова. Чачо сидел на полу и тяжело дышал. Фиделито всхлипывал в уголке, где его крепко держал Флако. Матт дрожал, как в лихорадке. Он боялся даже представить, что произойдет дальше.

Впрочем, ждать пришлось недолго. В коридоре прогрохотали шаги, и в комнату ворвался отряд хранителей — все двадцать. Все как один были вооружены парализующими ружьями, и мальчишки боязливо вжались в стены. Хранители схватили Матта и Чачо. Им скрутили руки за спиной, заклеили рты липкой лентой.

— Вас посадят под замок,— обратился Карлос к остальным ребятам.— Завтра решим, что с вами делать. Мы не потерпим — повторяю, не потерпим! — никаких массовых беспорядков!

— Хотите узнать, что сделал Хорхе? — сказал Флако.

— То, что сделали вы, во много раз хуже! — закричал Карлос.

— Он хотел убить Фиделито!

Карлос, похоже, испугался не на шутку. Он посмотрел на малыша, робко выглядывающего из-за спины Флако.

— Он нагло врет! — заорал Хорхе, потирая рукой поврежденное плечо.

— Нас тут двести человек,— ответил Флако.— И все это видели.

В его словах, понял Матт, таилась нешуточная угроза. В спальне две сотни мальчишек. Как бы хорошо вооружены ни были хранители, им не совладать с толпой такой численности.

Видимо, до Карлоса это тоже дошло. Он попятился к двери и сделал знак остальным хранителям отступить. Но мальчишки, точно пыльный вихрь на бескрайних солончаковых равнинах, ринулись к двери и преградили выход. Хранители оказались в западне.

— По-моему, вы должны нас выслушать,— сказал Флако.

— Поговорим завтра,— миролюбиво предложил Карлос.

«Нет,— мысленно взмолился Матт.— Не отпускайте их! Как только они выйдут, они тут же запрут дверь. И никогда не услышат правды».

Но сказать он ничего не мог, потому что рот у него был заклеен.

— Лучше сейчас,— решительно возразил Флако. Карлос сглотнул и крепче стиснул парализующее ружье.

— Их развратил этот гнилой аристократишка,— сказал Хорхе — С тех пор как здесь появился этот высокомерный гаденыш, все пошло наперекосяк. Это он возглавил нападение, а остальные пошли у него на поводу. Он у них вожак. А остальные — низкие лакеи!

— Не усугубляй! — сказал Карлос.

— Луна, тот, что в лазарете, рассказал мне одну прелюбопытнейшую вещь,— продолжал Хорхе.— Когда принесли аристократишку, Луна помогал укладывать его на кровать. И увидел на его правой ступне какую-то странную надпись.

«О нет! — ужаснулся Матт.— Только не это!»

— Вдоль нее тянется старый шрам, но Луна все-таки сумел разобрать слова: «Собственность семейства Алак-ран».

— Алакран? — переспросил Карлос.— Но ведь это имя старого вампира, который правит Страной грез...

— Знаю,— с довольным видом сказал Хорхе.— Хотел бы я знать, каким образом человек может быть чьей-то собственностью. Разве что он там работает. Или он сбежавший крот!

По комнате прокатился глухой ропот.

— Не употребляй этого гнусного слова,— укорил его Карлос.

— Прошу прощения.— Хорхе криво ухмыльнулся.— Я всего лишь говорил на языке, который понятен этим мальчишкам. Я как раз думал, что делать с этой информацией, как вдруг возникли непредвиденные трудности. Смешно, нельзя не признать, в самом деле смешно, что все эти лакеи присягнули на верность не настоящему аристократу, а жалкому кроту — простите, зомби!

«Нет, нет, нет!» — твердил про себя Матт.

Вот и обнаружено его слабое место! Хоть хранитель и сделал неверный вывод из его татуировки, все равно он втоптан в грязь по самые уши.

— Не верю,— сказал Флако.

— Возьми и посмотри,— предложил Хорхе.

Флако подошел к Матту и опустился на колени. Поднял глаза, словно извиняясь взглядом. Матт не сопротивлялся — это было бесполезно. Он безропотно позволил парню повернуть свою ступню к свету и ждал неизбежной реакции.

— Хорхе говорит правду. Здесь написано: «Собственность семейства Алакран»! — во всеуслышание провозгласил Флако.

Мятежный дух тотчас же покинул мальчишек. Они отошли от двери и медленно разбрелись по своим койкам.

— П-погодите,— произнес голос, который Матт ожидал услышать меньше всего.— Любой... гм... да, любой может попасть в Страну грез. Но это еще не значит... гм... что он плохой.

— Замолкни, Тон-Тон,— велел ему Хорхе.— Думать ты все равно не умеешь.

— Нет, я... гм... думал, я думал,— сказал парень.— Наши родители тоже бежали... гм... в Страну грез, и их там п-превратили в з-зомби.

Ему явно было нелегко говорить об этом.

— Моего отца не превратили в зомби,— возразил Флако.— Он живет в Соединенных Штатах и владеет киностудией. Вот заработает достаточно денег и пришлет за мной гравилет!

— Мы... гм... все г-говорим себе так,— не унимался Тон-Тон.— Но это н-неправда. Все наши родители кроты.

Сразу несколько мальчишек разразились протестующими возгласами.

— Наши м-мамы и п-папы не плохие, им просто не повезло,— твердил Тон-Тон с присущей ему настойчивостью.— Вот и М-матт тоже не плохой!

— Ложись-ка ты лучше спать,— сказал ему Хорхе.— Кому охота слушать твои бредни? Ты всегда был дураком, дураком и помрешь. Твое счастье, что я вытащил тебя из Страны грез прежде, чем понял, какой ты кретин.

— Я н-не кретин! — вскричал Тон-Тон, но никто его уже не слушал.

Мальчишки отшатнулись от Матта, как от чего-то нечистого. Хранители вытолкали его и Чачо из комнаты, и Карлос запер дверь снаружи.

Их отвели в тесный чулан, где невозможно было даже лечь. Внутри было темно и душно. Бетонный пол холодил ноги. Мальчики всю ночь просидели, прижавшись к стене, и Матт был несказанно рад, что здесь темно и что рты у них заклеены. Потому что так он не услышит, как Чачо назовет его кротом, и не увидит, как друг сожмется, пытаясь отодвинуться подальше. Матт бы этого не перенес.

 

33

Костяной двор

Едва из-под двери начал пробиваться тусклый утренний свет, за Маттом и Чачо пришли двое молодых хранителей. Все тело у Матта затекло, и, когда хранители поставили его на ноги, он бессильно упал на пол. Из-под ленты, закрывавшей рот Чачо, донеслось презрительное фырканье.

Их вывели на улицу и усадили в тележку, из тех, на каких хранители развозили оборудование. На водительском сиденье с сигаретой в зубах восседал Хорхе.

Сначала тележка, питающаяся солнечной энергией, катилась довольно медленно, но потом, когда солнце поднялось повыше и залило соляные равнины своими оранжевыми лучами, ее скорость заметно возросла. Мимо пролетали креветочные чаны. Матт понял, что их везут к западной окраине фабрики. Под колесами хрустели мелкие камушки, шуршал песок.

Матту ужасно хотелось пить. И есть тоже. Он с горьким удовлетворением отметил, что плечо Хорхе заковано в гипс. Матт надеялся, что тому очень больно.

Вскоре тележка свернула с дороги и, трясясь и подскакивая, покатила по неровной земле. Матт видел, что они едут параллельно ограде. Видел белые стаи чаек над калифорнийским заливом. Пыльный ветер доносил до него их крики.

Тележка между тем катила все дальше и дальше. Время от времени, когда она увязала в песке, хранители выходили из нее и подкладывали под колеса ветки креозотовых кустов. В конце концов тележка застряла совсем, и дальше хранителям пришлось тащить мальчиков на себе.

Они перевалили через гряду холмов. Перед ними раскинулась широкая низина, которая раньше полнилась живой морской водой, а теперь была засыпана костями мертвых китов. Огромные ребра торчали в стороны, словно шипы на гигантском терновом венце.

— Это место у нас называется Костяным двором,— весело сообщил Хорхе.

Матт вспомнил, как вскоре после его прибытия кто-то сказал: «Здесь твое чванство не пройдет. У нас есть местечко под названием Костяной двор, и самые злостные баламуты выходят оттуда смирными, как овечки».

— Снять с них ленту? — спросил один из хранителей.

— Только со рта,— ответил Хорхе. Но тогда они не смогут выбраться!

— Они хотели меня убить! — заорал Хорхе.— Хотите, чтобы убийцы приползли обратно и устроили революцию?

— Карлос этого не одобрит...

— Предоставьте Карлоса мне,— отрезал Хорхе.

С лица Матта содрали клейкую ленту. Мальчик пошевелил челюстями, провел языком по израненным губам.

— Тебе кажется, что ты умираешь от жажды? — улыбнулся Хорхе.— Погоди, посмотрим, как ты запоешь завтра.

— Это он убийца! — закричал Матт.

Больше он ничего сказать не успел, потому что хранители подхватили его за руки и за ноги, раскачали, как мешок с песком, и швырнули в гущу костей. Пролетев несколько метров, он с треском приземлился, кости зашатались под ним, подались, и он провалился еще ниже. Так он падал и падал, кувыркаясь, пока не достиг сравнительно ровной груды черепов. Он словно висел посреди бескрайнего моря костей, и над головой его сквозь путаницу ребер и позвонков виднелось ослепительно синее небо. Матт осторожно повернул голову. Под ним разверзлась черная бездна — о глубине ее можно было только гадать.

В следующее мгновение рядом с ним приземлился Чачо. Костяная гора дрогнула, и Матт провалился еще на несколько футов. В спину вонзилось острое ребро, по лицу размазалась мелкая соляная пыль. Чачо закашлялся. Матт услышал, как прохрустели по песку тяжелые шаги хранителей; гудение тележки стало тише и вскоре угасло вдалеке.

— Ты цел? — окликнул его Чачо.

— Смотря как понимать.— Матт сам удивился, что еще способен шутить.— Ты не ушибся?

— Не очень. Какие планы?

— Как раз над этим раздумываю,— сказал Матт. Костяная труха засыпала лицо, набилась в рот.— Выпить бы чего-нибудь.

— И не говори! — отозвался Чачо.— Я думаю, если найти кость поострее, можно перерезать ленты.

— Мне тут как раз одна такая в спину воткнулась,— сказал Матт.

Говорил он весело и беззаботно, словно обсуждал, как бы урвать лишних десять минут для сна, а не искал спасения от медленной, мучительной смерти.

— Везет же некоторым...

Голос Чачо тоже был весел, но Матт догадывался, что парню страшно ничуть не меньше.

Матт извивался, пока запястья не коснулись зазубренной кости. Он принялся пилить, но тут груда костей зашевелилась, и он соскользнул еще ниже.

— Матт! — заорал Чачо.— Он был на грани паники.

— Я здесь. Не получается. Может, ты попробуешь? Сердце Матта отчаянно колотилось в груди, он не смел лишний раз шелохнуться. Вся груда костей ходила ходуном, как живая, и он боялся даже подумать, что будет, если придется падать до самого дна.

— Тьфу ты черт! — закричал Чачо. Матт скорее почувствовал, чем услышал, как друг скользит сквозь путаницу костей.

— Не спеши. У нас времени хоть отбавляй,— сказал Матт.

— Заткнись! В этой яме водится кое-кто пострашнее...

Матт услышал пронзительный писк. Неужели там, внизу, в темноте, кто-то живет?! Что за существо могло выбрать себе такой дом?!

— Это летучие мыши! Противные, склизкие!

— Летучие мыши не склизкие.

Матт с облегчением вздохнул. Уж лучше настоящие живые существа, чем выдуманные чудовища.

— Хватит шутить! Они у нас всю кровь высосут!

— Не высосут,— возразил Матт.— МысТэмомЛином их сто раз видели.

— Они только ждут темноты. Я в кино видел! Ждут темноты, а потом набрасываются и сосут кровь.

Паника Чачо оказалась заразительной. Матту тоже стало страшно.

— Тэм Лин говорит, это обыкновенные мыши с крыльями. Они нас боятся так же, как мы их...

— Она на меня напала! — завопил Чачо.

— Лежи смирно! Не шевелись! — заорал Матт в ответ. Ему в голову пришла страшная мысль — надо предупредить Чачо, пока не поздно!

Чачо визжал все громче, но, видимо, совет Матта все-таки расслышал, потому что отбиваться перестал. Через минуту крики его утихли, сменились жалобными всхлипами.

— Чачо! — позвал Матт.

Ответа не было. Чачо громко плакал. Матт осторожно повернулся, выискивая еще одну острую кость. Внизу, в призрачной темноте, с писком сновали крошечные летучие мыши. Отыскали себе яму, удобную, как пещера, и порхают туда-сюда, лавируя между костей, как рыбы в море. Снизу просачивался кислый душок, растревоженный взмахами их крыльев.

— Чачо! — снова крикнул Матт.— Я здесь. Летучие мыши спустились вниз. Я попытаюсь перепилить ленту.

— Нам отсюда не выбраться,— простонал Чачо.

— Еще как выбраться! — заверил его Матт.— Только надо вести себя очень осторожно. Нельзя дальше проваливаться.

— Мы погибнем,— рыдал Чачо.— Если попробуем выбраться, кости обрушатся. А их тут тонны. Мы свалимся на дно, и нас засыпет.

Матт ничего не ответил. Он думал примерно так же. На миг его захлестнуло, пеленой заволокло мысли горькое отчаяние. Неужели это конец?! Неужели вот так закончится последний шанс на жизнь, который дали ему Тэм Лин и Селия? Они никогда не узнают, что с ним случилось. Будут думать, что он их бросил.

— Тэм Лин говорит, что когда кролики попадают в лапы к койоту, они перестают бороться,— сказал Матт, когда к нему вернулась способность владеть голосом.— Говорит, что кролики соглашаются умереть, потому что они животные и не понимают, что такое надежда. Но люди — дело другое. Они всегда борются за жизнь, как бы плохо им ни приходилось, и иногда побеждают, хотя кажется, что весь мир обернулся против них.

— Да. Примерно один раз в миллион лет,— отозвался Чачо.

— Два раза в миллион лет,— поправил его Матт.— Нас ведь двое.

— Ну и идиот же ты,— сказал Чачо, но плакать перестал.

Солнце медленно ползло по небу. Матту все сильнее хотелось пить. Он старался не думать о воде, но ничего не получалось. Язык прилип к небу. На зубах скрипел песок.

— Я нашел острую кость,— сообщил Чачо.— Кажется, чей-то зуб.

— Отлично,— пропыхтел Матт, старательно перепиливая ленту о ребро.

Эта чертова лента обладала удивительной способностью растягиваться. Он все пилил и пилил, а лента только делалась все длиннее и длиннее, но никак не рвалась. Однако вскоре она растянулась так, что Матт смог вытащить руки.

— Я освободился! — крикнул он.

— Я тоже,— отозвался Чачо.— Теперь высвобождаю ноги.

Матт ощутил проблеск надежды. Он осторожно подтянул ноги к груди и подцепил ленту обломком кости. Двигаться приходилось невыносимо медленно, чтобы не провалиться еще глубже, и каждую минуту он останавливался передохнуть. Он сильно ослаб.

Чачо, видимо, тоже подолгу отдыхал.

— Кто такой Тэм Лин? — спросил он в одну из таких пауз.

— Мой отец,— ответил Матт. На этот раз он не запнулся.

— Чудно как-то... Почему ты называешь родителей по имени?

— Они так хотели.

Наступило долгое молчание. Потом Чачо спросил:

— Ты и правда зомби?

— Нет, конечно! — возмутился Матт.— Думаешь, я смог бы так разговаривать?!

— Но ты их видел?

— Да,— ответил Матт.

Ветер стих, в воздухе повисла тяжелая неподвижность. Тишина была зловещей: казалось, пустыня чего-то ждет. Даже летучие мыши перестали пищать.

— Расскажи о зомби,— попросил Чачо.

И Матт описал ему одетых в коричневое мужчин и женщин, гнущих спину в полях, и садовников, которые ножницами подстригают траву на газоне у особняка Эль-Патрона.

— Мы называли их идиойдами,— сказал он.

— Видимо, ты там долго прожил,— заметил Чачо.

— Всю жизнь.— Матт решил сказать правду.

— Твои родители были... идиойдами?

— Скорее их можно назвать рабами. В таком доме хватает работы и для людей с нормальным интеллектом.

Чачо вздохнул.

— Значит, с моим отцом тоже, может быть, все в порядке. Он был музыкантом. Там у вас были музыканты?

— Да,— ответил Матт, подумав о мистере Ортеге. Но мистер Ортега не мог быть отцом Чачо — слишком давно он жил в поместье.

Солнце клонилось к западу. Было заметно темнее, чем положено в это время суток, даже если учесть, что хитросплетение костей загораживает свет. Снова подул ветер. Он стонал среди костей, как заблудившийся призрак, и оказался неожиданно холодным.

— Как будто Ла-Льорона плачет,— сказал Чачо.

— Это просто сказка,— отозвался Матт.

— Мне о Ла-Льороне рассказывала мама, а моя мама никогда не врала!

Чачо мгновенно заводился в ответ на любое оскорбление в адрес его матери, настоящее или мнимое. Матт знал, что она умерла, когда Чачо было шесть лет.

— Хорошо. Я поверю в Ла-Льорону, если ты поверишь, что летучие мыши не опасны.

— Лучше бы ты о них не вспоминал,— сказал Чачо. Ветер задул еще сильнее, над равниной заклубилась пыль. Верхние кости загрохотали, и внезапно все вокруг осветила яркая вспышка. Где-то вдалеке громыхнул гром.

— Это гроза! — удивился Матт.

Холодный ветер принес запах дождя, и жажда стала еще мучительней. В пустыне грозы бывают редко, особенно в августе и сентябре, но все же случаются. Они налетают внезапно, опустошают все вокруг и столь же стремительно утихают. Эта гроза обещала быть впечатляющей. Небо сначала побелело, потом стало розовым, как персик: это лучи заходящего солнца подсветили снизу огромную сизую тучу. Засверкали молнии. Матт считал, сколько секунд проходит от вспышки до грома, чтобы оценить расстояние до грозы: миля, полмили, четверть мили, потом прямо у них над головой. Туча разверзлась, и из нее посыпались градины величиной с вишню.

— Лови градины! — закричал Матт, но сквозь нестихающий грохот Чачо его вряд ли расслышал.

Матт ловил градины, отскакивающие от костей, и запихивал в рот. Потом пошел дождь, сильный, как из ведра. Матт раскрыл рот и принялся жадно пить. Во вспышках молнии он видел, что летучие мыши приникли к костям. По стенкам впадины с журчанием струились потоки воды.

Потом все закончилось. Ветер унес грозу к другому концу пустыни. Молнии стали реже и слабее, но вода по-прежнему стекала во впадину. Стараясь не делать резких движений, Матт снял рубашку и отжал ее себе в рот. Дождь немного оживил его, хотя, чтобы полностью восстановить силы, воды было явно недостаточно.

Небо стало почти черным.

— Пока хоть что-нибудь видно, надо определить направление к ближайшему краю,— окликнул Матт друга.— Я высвободил ноги. А ты?

Чачо не отвечал.

— Ты цел?! — Матта пронзила страшная мысль: вдруг Чачо во время грозы соскользнул на дно впадины?! — Чачо! Отзовись!

— Летучие мыши,— раздался слабый голос. Матт вздохнул с облегчением.

— Они тебя не тронут,— сказал он.

— Они по мне ползают,— простонал Чачо.

— По мне тоже.— Тут только Матт почувствовал, что с ног до головы облеплен крохотными существами.— Они... они просто хотят укрыться от дождя,— пробормотал он, надеясь, что это правда.— Вода затопила их гнезда. И наверное, они хотят согреться...

— Они ждут темноты,— упрямо возразил Чачо.— И тогда примутся сосать кровь.

— Не говори глупостей! — заорал Матт.— Они напуганы и замерзли!

Щекочущие прикосновения вселяли в него инстинктивный ужас. Далекая вспышка молнии выхватила из темноты крошечную тварюшку, приникшую к его груди.

У нее был плоский нос, уши как листики, а изо рта торчали тоненькие, острые как иголки зубы. Под кожистым крылом у нее сидел малыш. Это была мать, спасающая своего детеныша от потопа.

— Ты меня не укусишь? — спросил Матт у летучей мыши.

Он осторожно повернулся, застыл на месте, когда кости под ним зашевелились, и пополз, направляясь туда, где, по его мнению, лежал ближайший край. Летучая мышь повисела немного у него на груди, потом вспорхнула и скрылась в темноте.

Он будто плыл по причудливому грозному морю. При каждом движении вперед Матт немного проваливался вниз. Один раз тяжелая кость опустилась ему на спину, и он испугался, что застрянет: попросту не сможет двигаться и будет ждать смерти, будто муравей в янтаре. Но затем кости чуть-чуть переместились, и он смог поползти дальше.

Наконец, когда в яме стало совсем темно, его руки коснулись не кости, а скалы. Матт ухватился за выступ и медленно подтянулся. Ноги уперлись в камень. Он привалился к стене, задыхаясь от изнеможения. По склону стекала тоненькая струйка воды. Матт жадно приник к ней и стал лакать по-собачьи. Вода была холодная, чуть солоноватая. Чудесная на вкус!

— Чачо! — крикнул он.— Ползи на мой голос, и доберешься до края. Здесь есть вода.

Чачо не отвечал.

— Я буду все время говорить, чтобы ты знал, куда идти. И Матт принялся рассказывать о своем детстве, опуская только те места, которые было слишком трудно объяснить. Он рассказал о квартире Селии, о прогулках по горам с Тэмом Лином. Описал бараки идиойдов и опиумные поля вокруг них. Матт не знал, слышит ли его Чачо. Может быть, он лежит без сознания. Или летучие мыши в самом деле выпили у него всю кровь...

Только к середине ночи Матт выкарабкался на край впадины и без сил рухнул на мокрую землю. Шевелиться не было сил. Вся энергия, толкавшая его к свободе, испарилась. Он лежал на боку, наполовину погрузив лицо в жидкую грязь. Он не смог бы подняться, даже если бы пришел Хорхе с целым войском хранителей.

Матт то погружался в забытье, то снова приходил в себя. Очнувшись, он услышал из впадины какой-то шум. Прислушался, недоумевая, какое животное может издавать такие звуки, и тут до него дошло: это храпит Чачо. Его друг попросту уснул. Пусть он еще в яме, зато он жив. Летучие мыши все-таки не выпили у него кровь!

 

34

Креветочный комбайн

Когда Матт поднялся на ноги — чтобы сберечь жалкие крохи тепла, еще остававшиеся в теле, он всю ночь пролежал, свернувшись клубочком,— небо было темно-синим, а грязь подернулась тонкой пеленой инея. Студеный ветер покрыл рябью мелкие лужицы, разбросанные по пустыне. На востоке пламенела желто-розовая заря.

Еще никогда в жизни Матту не было так холодно. Зубы выбивали отчаянную дробь, тело словно превратилось в один большой сгусток гусиной кожи. В разгорающемся свете он разглядел, что, путешествуя по костяной яме, изорвал в клочья одежду. Руки и ноги были поцарапаны. В ходе отчаянной битвы за жизнь он не замечал мелких порезов, но теперь все тело мучительно ныло.

— Чачо! — позвал он, глядя на расстилающееся внизу море костей, сероватое в предутреннем свете.— Чачо!

Порыв ледяного ветра унес голос Матта прочь.

— Я на берегу. Я выбрался! И ты выберешься. Иди на мой голос.

Ответа не было.

— Ты немножко спустишься, но в конце концов все равно доберешься до края. И тогда я тебе помогу,— кричал Матт.

Никакого ответа! Матт расхаживал вдоль края ямы. Он имел примерное представление о том, где находится Чачо, но не видел его.

— Здесь есть вода — осталась после грозы. Я не могу принести ее тебе, но ты сам до нее доберешься. И тебе станет легче. Пожалуйста, Чачо! Не сдавайся!

Но мальчик не отвечал. Матт нашел впадинку с дождевой водой и пил, пока не свело зубы. Вода была ледяной. Вернувшись к яме, он звал, молил, даже ругал Чачо, лишь бы добиться ответа. Безуспешно!

Когда над горизонтом взошло солнце и его лучи залили бледно-оранжевым светом окрестные холмы и кустарники, Матт свернулся калачиком под большим камнем и заплакал. Он не мог придумать, что еще предпринять. Чачо там, внизу, но его не найти. Даже если удастся найти, к нему не спустишься. В пустыне нет растений, из которых можно свить достаточно длинную и прочную веревку...

Матт плакал до изнеможения — то есть недолго, потому что сил у него осталось совсем ничего. Солнечные лучи немного согрели воздух, но, едва Матт поднялся на ноги, ветер тут же унес тепло прочь.

Что делать?! Куда идти?! Не ждать же здесь, пока Хорхе приедет посмотреть, как идут дела. Но нельзя и бросить Чачо. Он снова поплелся к яме и уселся на краю. Говорил и говорил, то призывая Чачо идти на голос, то просто вспоминая свое детство.

Он рассказывал об Эль-Патроне и его фантастических днях рождения. О Марии и Моховичке. Он говорил, пока в горле не пересохло, но и тогда не замолчал, потому что это была единственная ниточка, связывавшая его с другом. Если Чачо слышит, ему будет не так одиноко и, может быть, он останется жив.

Солнце поднялось уже достаточно высоко и наконец заглянуло в яму. Невдалеке Матт увидел коричневое пятнышко. Это была рабочая униформа, которую носили все мальчишки на фабрике.

— Я тебя вижу, Чачо,— заорал Матт.— Ты недалеко от края. Попробуй, ты выберешься.

Издалека послышался металлический лязг. Это не могло быть тележкой Хорхе, но, быть может, сегодня хранитель взял что-нибудь помассивнее. Матт прикрыл глаза от солнца. Хотел было убежать, спрятаться, но с ужасом понял, что оставил на мягкой после дождя глинистой земле множество следов. До прибытия машины их не сотрешь!

Он в отчаянии ждал хранителей, но вместо них с радостным изумлением увидел креветочный комбайн Тон-Тона. Он тащился по пустыне, постанывая и содрогаясь от носа до кормы. На капоте сидел Фиделито. Заметив Матта, он соскочил и со всех ног бросился к нему.

— Матт! Матт! — вопил малыш на бегу.— Ты выбрался! Где Чачо?!

Он кинулся Матту на шею, чуть не сбив того с ног.

— Как я рад! Ты жив! Я так волновался!

Матт придерживал его за рукав, чтобы малыш ненароком не свалился в яму.

Креветочный комбайн остановился.

— Я... гм... подумал, может, тебе нужно помочь,— пропыхтел Тон-Тон.

Матт расхохотался. Смех получился несколько истеричным.

— Нужно помочь? — выдавил он.— Можно сказать и гак.

— Я и сказал,— озадаченно проговорил Тон-Тон. Матт задрожал всем телом, смех перешел в бурные рыдания.

— Не плачь! — вскричал Фиделито.

— Чачо,— всхлипывал Матт,— он среди костей. Он не говорит. Наверное, мертвый!

— Где? — спросил Тон-Тон. Матт, не выпуская руки Фиделито — он ужасно боялся, что малыш нечаянно упадет в яму,— показал на пятнышко коричневой униформы.

Тон-Тон подвел комбайн к самому краю и, нажав какие-то рычаги, потянулся к костям механической рукой, которой обычно опрокидывал в контейнер чаны с подросшими креветками. На конце руки был большой крюк. Медленно и методично Тон-Тон принялся расчищать слой за слоем, пока на свет не показалось лицо Чачо. Глаза мальчика были закрыты. Тон-Тон отодвинул еще несколько костей, и Матт увидел, что одежда Чачо порвана и окровавлена, но друг явно дышит.

— Было бы лучше, если бы он... гм... помог,— сказал Тон-Тон.

Он управлял машиной бережно, как хирург на операции.

— Может, я вскарабкаюсь по руке и обвяжу его веревкой?

Матт перестал плакать, но все еще дрожал.

— Гм,— буркнул Тон-Тон.— От тебя помощи будет как... гм... от пьяного канюка, который пытается тащить... гм... дохлую корову.

Он продолжал работать так медленно и осторожно, что Матт едва не закричал от нетерпения. Но в этом определенно был смысл. При малейшем неверном движении кости могли обрушиться и завалить Чачо.

Наконец Тон-Тон сомкнул челюсти креветочного комбайна вокруг тела Чачо. Могучие створки были способны сокрушить камень, но Тон-Тон подхватил мальчика осторожно, как хрупкое яйцо. Комбайн попятился. Механическая рука развернулась и опустила Чачо на землю. Тон-Тон втянул руку и аккуратно уложил ее на крышу креветочного комбайна: методичный во всем, он не собирался оставлять дело незаконченным.

Матт упал на колени возле Чачо и нащупал пульс. Он был медленным, но ровным. Фиделито похлопал мальчика по лицу.

— Почему он не просыпается?

— Он... гм... в шоке,— ответил Тон-Тон, вылезая из машины.— Я такое уже видал. Люди могут выдержать столько страха, сколько могут, и ни на йоту, гм, больше. Потом они впадают, гм, вроде как в спячку. Подержите его, я волью в него воды.

Матт бережно приподнял Чачо, и Тон-Тон, разжав мальчику челюсти, влил ему в горло немного красной жидкости из пластиковой бутылки.

— Клубничная газировка,— пояснил он.— Хранители ее все время пьют. В ней есть электролиты. Полезна при обезвоживании.

Матт подивился медицинским познаниям Тон-Тона. Этот малый сохраняет в памяти все, что услышит...

Чачо закашлялся, облизал губы, глотнул. Его глаза распахнулись. Он схватил бутылку и принялся жадно пить.

— Притормози! — крикнул Тон-Тон и отобрал бутылку.— Если будешь пить так быстро, тебя, гм, вырвет.

— Еще! Еще! — стонал Чачо, но Тон-Тон заставил его пить маленькими глотками.

Чачо отчаянно ругался, но Тон-Тон пропускал его оскорбления мимо ушей и продолжал медленно цедить клубничную газировку в рот Чачо, пока не решил, что с того достаточно.

Потом он вручил еще одну бутылку Матту.

«Вкусно, как на небесах»,— подумал мальчик, прополоскав рот сладким напитком.

Наверное, для него вкус клубничной газировки будет тем же, чем были для Эль-Патрона каменные крабы с Юкатана.

— Пора идти,— сказал Тон-Тон и запустил мотор креветочного комбайна.

Эйфория мигом покинула Матта:

— Возвращаться?! Хорхе нас убьет. Я сам слышал, он так сказал.

— Рано прощаешься с жизнью,— сказал Тон-Тон.— Мы едем в Сан-Луис искать мою абуэлиту.

— Это я придумал,— вставил Фиделито.

— Нет, я! — твердо заявил Тон-Тон.

Матт зажал Фиделито рот ладонью. Какая разница, кто что придумал, лишь бы Тон-Тон не свернул с намеченного пути.

— Не знаю, далеко ли я смогу уйти,— прошептал Чачо. Он был на грани обморока.

— Вот поэтому я и захватил с собой... гм... креветочный комбайн,— сказал Тон-Тон.— Вы с Маттом поедете в контейнере, а Фиделито... гм... сядет рядом со мной.

На этом, по мнению Тон-Тона, дискуссия была закончена. Матт решил не спорить. После долгих и тщательных раздумий Тон-Тон пришел к решению бежать с фабрики. И если он хочет бежать со скоростью пять миль в час, никакие доводы Матта его не разубедят. Матту стало интересно, каким образом Тон-Тон собирается ускользнуть от хранителей.

Матт помог Чачо забраться в контейнер. Хоть стоячая вода и была спущена, внутри все равно пакостно воняло гнилыми креветками. Матта чуть не вывернуло наизнанку — даже несмотря на то, что желудок был пуст. Ладно, по крайней мере, по дороге есть не захочется...

Чачо тут же уснул на сыром полу, а Матт вскарабкался по лестнице и подставил лицо свежему холодному ветру.

Пять миль в час! Матт понял, что был чересчур оптимистичен. Даже Фиделито мог бы скакать по камням быстрее, чем ковылял креветочный комбайн. Приходилось объезжать камни и избегать ям; несколько раз машина едва не опрокидывалась, лишь в последний момент чудом выпрямляясь и продолжая путь.

Они поехали на север, обогнули впадину с костями и свернули к западу. Земля была усеяна валунами, комбайн то и дело увязал в глубоком песке и сдвигался с места с жалобным стоном. Наконец они добрались до забора, и Тон-Тон остановился.

— Выходите,— скомандовал он.

Он помог Матту вытащить Чачо из креветочного контейнера. Парень был так слаб, что едва мог стоять на ногах. Ребята уложили его на мягкий песок. Фиделито возбужденно приплясывал вокруг.

— Останешься здесь,— велел Тон-Тон малышу.— Я серьезно. Если, гм, увижу тебя возле комбайна, я из тебя, гм, мозги вышибу.

— Не вышибет,— шепнул Фиделито, глядя, как Тон-Тон забирается на водительское сиденье.

— А где хранители? — спросил Матт.— Разве вы не боитесь, что они за нами погонятся?

— Еще чего! — Фиделито аж подпрыгнул от восторга.— Они все заперты у себя в корпусе. Двери и окна заложены мешками с солью. Целые горы мешков! Все мальчишки помогали...

— И хранители не пытались вам помешать?

— А они спали,— простодушно ответил Фиделито.— Тон-Тон сказал, их не разбудишь, хоть из пушек пали...

У Матта в душе шевельнулось нехорошее подозрение, но он пока что решил воздержаться от вопросов — его слишком занимало то, что затеял Тон-Тон. Парень подцепил челюстями креветочного комбайна одну из проволок в ограде, медленно подал машину назад, проволока натянулась и — щелк! — порвалась. Таким же манером Тон-Тон разорвал вторую проволоку, потом еще и еще одну... Вскоре в заборе зияла дыра, в которую мог проехать весь комбайн.

Матт с тревогой смотрел на ограду. Самая главная, самая страшная проволока была еще на месте — она потрескивала и гудела на ветру.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Матт у Чачо.

— Не знаю,— слабым голосом отозвался мальчик.— Не понимаю, что со мной случилось. Я пытался добраться до тебя, но кости обрушились. Они были такие тяжелые, что я едва дышал. Меня как будто камнем придавило.

Он умолк.

— Грудь не болит? — спросил Матт.

Теперь он понял, почему Чачо не отвечал ему ночью.

— Немного. Но кажется, я ничего не сломал. Просто... мне как будто не хватает воздуха.

— Ты лучше помолчи,— сказал Матт.— Вот доберемся до Сан-Луиса, сразу же отведем тебя к врачу.

Он очень тревожился, хотя тоже не понимал, что случилось с другом.

Тон-Тон проехал в дыру и помог Матту затащить Чачо обратно в контейнер. Дальше дело пошло значительно лучше. Параллельно забору шла укатанная дорога, и креветочный комбайн ехал намного быстрее.

Все пили клубничную газировку — у Тон-Тона в кабине был припасен целый ящик. Примерно через час пути они остановились размять ноги, а заодно и перекусить. При виде еды, разложенной Тон-Тоном на капоте, у Чачо и Фиделито вырвался восторженный возглас: таких угощений они не то что не пробовали — в глаза не видывали! Они лакомились перечной колбасой и сыром, консервированными оливками и сливочными крекерами. После еды им захотелось пить, но газировки было хоть залейся. На десерт всем достались шоколадные конфеты в золотых обертках.

— Вот здорово! Я прямо как в раю,— вздохнул Фиделито, с довольным видом поглаживая себя по животу.

Матт же беспокоился: ему казалось, что они едут слишком медленно, да и вообще ведут себя чересчур беспечно.

— Ты не боишься, что хранители выберутся? — спросил он Тон-Тона.

— Я ему рассказал про мешки с солью,— встрял Фиделито.

— Они... гм... все спят,— коротко ответил Тон-Тон.

— Вряд ли, столько времени прошло...— возразил Матт. И тут до него дошло: — Ты что, дал им лауданум?!

— Они его заслужили,— сказал парень тем же твердым тоном, каким до этого, в лазарете, защищал хранителей.

— Сколько?

— Достаточно.

Матт понял, что больше из него ни слова не вытянешь.

— Было так здорово! — щебетал Фиделито.— Тон-Тон сказал, что мы поедем тебя спасать, надо только дождаться рассвета...

— Комбайн работает... гм... на солнечной энергии,— пояснил Тон-Тон.

— Флако на всякий случай проверил, спят ли хранители. Он с другими ребятами спер еду, а потом они притащили целую кучу мешков с солью и сложили их вокруг корпуса, Флако сказал, что подождет гравилета, который привозит продукты, и полетит в главный... главный...

— В главный штаб хранителей,— подсказал Тон-Тон.

— Да! И расскажет там, что натворил Хорхе!

— Флако доверяет главному штабу. А я нет,— сказал Тон-Тон.

— Я тоже нет,— пробормотал Чачо.

Его прислонили к боку комбайна и вручили бутылку клубничной газировки. Мальчик, казалось, с трудом сохраняет сознание.

— Надо бы поторопиться,— сказал Матт, тревожно глянув на Чачо.

— Да,— согласился Тон-Тон.

И креветочный комбайн покатил дальше, пока не достиг перекрестка, на котором изгородь сворачивала направо. Дорога уходила на север, к гряде невысоких холмов. Налево лежали остатки пересохшего Калифорнийского залива — выжженная солнцем пустыня безжизненных дюн. Над дюнами витал омерзительный запах — та самая неописуемая вонь, которую Матт когда-то давным-давно почувствовал около идиойдовых бараков, только здесь она была во сто крат резче.

Солнце клонилось к западу. По пустыне протянулись длинные тени. Креветочный комбайн медленно полз к холмам, но на полпути к перевалу, где дорога полностью терялась в тени, остановился.

— Все, приехали,— сказал Тон-Тон, выпрыгивая из кабины.— До рассвета теперь с места не сдвинется...

Вдвоем с Маттом они вытащили Чачо из контейнера, бережно уложили его на дорогу и укутали в одеяла, которые Тон-Тон предусмотрительно захватил с собой. Потом, оставив Фиделито на страже, они дошли до перевала и присели на корточки, глядя, как солнце медленно погружается в лиловую дымку.

— Далеко еще до Сан-Луиса? — спросил Матт.

— Мили три или четыре,— ответил Тон-Тон.— Придется пересечь Рио-Колорадо.

— Вряд ли Чачо сможет дождаться утра... Тон-Тон продолжал смотреть на исчезающее солнце.

Трудно было сказать, что у него на уме.

— Вон там я... гм... шел за родителями в Страну грез.— Он ткнул пальцем куда-то в далекую дымку.— Хорхе спас меня от собак. Мне казалось, что он... гм... замечательный. А он, оказывается, считал меня... гм... кретином...

Тон-Тон понурил голову.

Матт догадался, что он плачет, и сделал вид, будто не замечает этого. Не хотел смущать друга.

— Со мной тоже произошло нечто подобное,— сказал он.

— Правда? — спросил Тон-Тон.

— Человек, которого я любил больше всех на свете, пытался меня убить.

— Вот это да! — Тон-Тон присвистнул.—Да, брат, несладко тебе пришлось...

Они долго сидели молча. Издалека до них доносился звонкий голосок Фиделито: малыш рассказывал Чачо, как это здорово — спать под открытым небом, прямо под звездами, и сколько раз он и абуэлита ночевали так, когда ураган разрушил их домик на берегу моря.

— Наверное, тебе с Фиделито лучше... гм... пойти в Сан-Луис пешком,— сказал Тон-Тон.— Если найдете врача, приведите его сюда. А если не вернетесь... гм... до рассвета, я поеду дальше.

Тон-Тон дал Матту и Фиделито карманные фонарики, одеяла, чтобы укрыться от холода, и лимоны, чтобы не задохнуться от вони.

— Рио-Колорадо очень... гм... плохая,— сообщил он.— Она спрятана... гм... в трубу под дорогой, но все равно очень опасна. Держись от нее подальше, Фиделито,— предупредил он.— Будь осторожен, а не то я... гм...

— Вышибешь из меня мозги,— бодро закончил малыш.

— Еще как вышибу,— пообещал Тон-Тон.

 

35

Эль Диа де лос Муэртос

Шагать вниз по холму было сравнительно легко, но Матту все равно приходилось часто останавливаться и переводить дыхание. После пережитого прошлой ночью все тело болело, некоторые царапины воспалились. Он оглянулся на перевал, откуда им вслед мрачно смотрел Тон-Тон. Креветочный комбайн был едва различим в тени. Фиделито весело скакал и размахивал фонариком.

— Как ты думаешь, он меня видит?

— Конечно видит,— ответил Матт.

Иногда неугомонность Фиделито здорово действовала ему на нервы.

Они пошли дальше. Фиделито без конца расспрашивал, кого они увидят в конце пути, и Матт рассказал ему о Марии в монастыре Санта-Клара. Он не знал, как выглядит монастырь, но, чтобы развлечь малыша, выдумал подробное описание.

— Это замок на горе,— сочинял он.— По углам у него четыре башни с красными крышами. Каждое утро девочки поднимают в саду флаг.

— Как хранители? — немедленно спросил Фиделито.

— Да,— сказал Матт. Каждое утро хранители выстраивали мальчишек во дворе и поднимали над фабрикой флаг с изображением пчелиного улья. Мальчишки повторяли Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления, после чего брели в обеденную зону подкрепиться планктоном.— Только на этом флаге изображена Святая Дева Гвадалупская. Девочки поют «Буэнос диас пал ома бланка», ее любимую песню, а на завтрак едят поджаренный хлеб с медом.

Фиделито вздохнул.

Матту было интересно, очнулись ли хранители от своего наркотического сна. Или они уже мертвы, как Моховичок? Не арестуют ли Тон-Тона за убийство?

— У хранителей в корпусе есть вода? — спросил он.

— Флако сказал, они смогут напиться из унитазов,— ответил Фиделито.

«Тяжело, но справедливо»,— подумал Матт с мрачной улыбкой.

— Меня от этой вони тошнит,— пожаловался Фиделито.

Матт втянул ноздрями воздух. Зловоние нарастало постепенно, так что сперва он этого даже не заметил.

— Наверно, мы подошли к реке,— сказал он, ногтем поцарапал кожицу лимона и поднес его Фиделито к носу.— Вонь это не перебьет, но хоть не вырвет...

Откуда-то слева до них донеслось утробное бульканье, и Матт посветил фонариком. В гигантскую трубу стекала широкая лента черной воды. Она блестела и лоснилась, словно покрытая маслом; то тут, то там на поверхность выныривали какие-то странные гибкие силуэты, но их тут же затягивало обратно.

— Это рыбы? — шепнул Фиделито.

— Не думаю...— Фонарик Матта выхватил из темноты длинное, жирное на вид щупальце. Оно выпрыгнуло из воды и, бешено извиваясь, попыталось зацепиться за что-нибудь на берегу.— Наверно, поэтому Тон-Тон и велел нам держаться от реки подальше...

Щупальце проиграло бой и с тошнотворным хлюпаньем исчезло в трубе.

— Побежали,— взмолился малыш.

Земля у них под ногами слегка подрагивала — это река прокладывала себе путь под дорогой. От чудовищного зловония Матт едва не терял сознание.

«Дурной воздух. Дурной воздух»,— твердил он про себя.

Если они упадут здесь, их никто не спасет.

— Скорее! — шептал Матт, но на самом деле медленно шел именно он.

Фиделито скакал впереди, как маленькая обезьянка.

Дорога пошла вверх по склону. Легкий ветерок разогнал тошнотворную вонь, и Матт без сил рухнул на землю. Грудь его тяжело вздымалась. Он закашлялся, болезненно перехватило горло.

«Только не это,— в отчаянии подумал он.— Не хватает только приступа астмы!»

Болезнь не тревожила его с тех пор, как он покинул Опиум, но от речного зловония вернулась с новой силой. Он согнулся пополам, тщетно пытаясь наполнить легкие кислородом.

Фиделито торопливо поскреб лимон и сунул его Матту под нос.

— Нюхай! Нюхай! — кричал он.

Но лимон не помогал. От напряжения Матт обливался потом, но не мог сделать ни вдоха.

— Я пойду за помощью! — крикнул Фиделито ему на ухо, как будто Матт в придачу оглох.

«Стой, это опасно»,— хотел сказать Матт, но не сказал: может, оно и к лучшему, если малыш уйдет.

Все равно он, Матт, не сможет его защитить...

Матт не знал, сколько прошло времени. Окружающий мир словно сжался до размеров крохотного клочка пыльной дороги, на котором он отчаянно боролся за жизнь. Но тут чьи-то сильные руки подхватили его под мышки и подняли высоко в воздух. Около его лица возник ингалятор — ингалятор! Матт схватил спасительный прибор и с жадностью вдохнул живительное облачко. Приступ прошел как не бывало. Мир снова распахнулся вширь.

Над ним склонилось обветренное лицо, изрезанное глубокими морщинами.

— Смотри, Гуапо, кого нам принесла река,— сказала женщина.

Гуапо — имя это, как известно, означает «красавчик» — сидел на корточках у обочины. Он одарил Матта широкой, почти беззубой улыбкой. Ему было лет восемьдесят, не меньше.

— Неудачное место выбрал ты, парень, для купания... — сказала женщина. Потом добавила: — Я пошутила. В этой реке никто не купается. Она смертельная. Идти можешь?

Матт поднялся на ноги, пошатываясь, сделал на пробу несколько шагов и кивнул.

— Оставайся с нами,—сказала женщина.— Не думаю, что мама ждет тебя домой нынче вечером.

— Он беглый сирота. Видишь его форму? — сказал Гуапо.

— И эти лохмотья ты называешь формой? — расхохоталась женщина.— Не волнуйся, ниньо. Мы никому не расскажем. Мы любим хранителей не больше твоего.

— Чачо,— прошептал Матт.

— Малыш нам уже все рассказал,— успокоил его Гуапо.— Смотри, к нему уже летит «скорая помощь».

Он поднял руку, и Матт увидел в небе гравилет — под действием антигравитационного поля зашевелились волосы на голове. С трудом переставляя ноги, Матт побрел по дороге. С одной стороны его поддерживал Гуапо, с другой стороны — женщина, назвавшаяся Консуэлой. Матт шел словно во сне. Все вокруг казалось ненастоящим: темная дорога, звездное небо, старик со старухой, ведущие его куда-то.

Наконец они подошли к высокой ограде. Консуэла нажала на кнопку, вбок скользнула раздвижная дверь, и перед Маттом открылась картина настолько неожиданная, что он решил: все-таки это сон.

За оградой, по периметру обрамленной изящными акациями паловерде, насколько хватало глаз, тянулись могилы. Все они были украшены пальмовыми ветвями, цветами, фотографиями, статуэтками, сотнями мерцающих свечей. Свечи стояли в красных, синих, зеленых, желтых, пурпурных стаканах и казались осколками радуги, пляшущими над землей.

На многих надгробиях была еда: тортильи, миски с чили, бутылки с газировкой, фрукты, целые стада крохотных осликов, лошадок и свинок из теста или сахара. На большом каменном кресте, грациозно обвив лапы хвостом, сидел прелестный котенок с розовым сахарным носиком.

Среди могил сновали люди. Они вполголоса переговаривались.

— Где мы? — пробормотал Матт.

— На кладбище, чико,— сказала Консуэла.— Неужто никогда не бывал?!

«Не на таком»,— подумал Матт.

Алакранов хоронили в мраморном мавзолее недалеко от больницы. Он был величиной с целый дом и украшен бесчисленными ангелами, будто мотыльки слетевшимися на свет. Пройдя через парадную дверь, можно было увидеть что-то вроде комода с многочисленными ящичками. На каждом ящичке было написано имя почившего Алак-рана. Матт подозревал, что они выдвигаются, как ящики комода у него в комнате, где Селия хранила рубашки и носки, но, естественно, никогда этого не проверял.

Идиойдов же хоронили в братских могилах прямо в пустыне. Тэм Лин говорил, что место их упокоения неотличимо от обычной свалки, где закапывают мусор.

— Это похоже на...— Матт запнулся,— на праздник.

— А это и есть праздник,— воскликнул Фиделито, как чертик из табакерки выскакивая из-за надгробия, перед которым группа женщин распаковывали корзины для пикника.— Нам повезло! Мы попали сюда в Эль Диа де лос Муэртос, в День мертвых. Это мой любимый праздник в году!

Малыш с аппетитом жевал огромный сэндвич.

Матт ничего не понимал. Селия отмечала все праздники в календаре, но об этом никогда не упоминала. На Рождество она развешивала по всему дому носки, чтобы Санта-Клаус положил в них подарки, на Пасху красила яйца, на День благодарения жарила индейку, а в День святого Валентина пекла пирожные в форме сердечек. У нее были специальные обряды для Сан-Маттео, покровителя Матта, и для своей собственной Сайта-Сесилии. И конечно же, был день рождения Эль-Патрона. Но никогда, ни разу никому не приходило в голову устраивать праздник в честь смерти!

Среди бесчисленных могил Матт видел скульптуры скелетов. Скелеты играли на гитарах, танцевали или сидели за штурвалами пластиковых гравилетов. Мамы-скелеты выводили детей-скелетиков на прогулку. Невесты-скелеты выходили замуж за скелетов-женихов. Скелеты-собаки обнюхивали фонарные столбы, скелеты-лошади мчались галопом, неся на своих костлявых спинах Смерть с косой.

И вдруг Матт почувствовал запах. Высокая стена не пропускала мерзкую вонь с реки, но в воздухе стоял другой аромат, от которого у Матта тревожно сжалось сердце. На кладбище пахло Фелисией! Она будто воочию предстала перед ним, обдав мальчика тяжелым дыханием виски. У Матта закружилась голова. Он сел на землю.

— Тебе плохо?! — встревожился Фиделито.

— Гуапо, принеси еще один ингалятор, он у меня в сумке,— захлопотала Консуэла.

— Нет... нет... со мной все в порядке,— пробормотал Матт.— Просто запах... кое-что мне напомнил...

— Это всего лишь копаловый ладан, мы жжем его в честь мертвых,— пояснила Консуэла.— Наверное, он напомнил тебе маму или папу... Но не надо грустить. Сегодня мы радостно встретим их. Пусть они посмотрят, как мы живем, и отведают своих любимых лакомств.

— Они... едят? — Матт обвел взглядом груды лепешек, миски с чили, буханки хлеба, украшенные розовым сахаром.

— Не так, как мы, чико. Они любят нюхать,— сказала Консуэла.— Вот почему мы угощаем их блюдами с приятным запахом.

— Ми абуэлита говорила, что они возвращаются в облике голубок или мышек. Говорила, нельзя их прогонять, если они хотят есть,— сказал Фиделито.

— Это тоже правда. Консуэла обняла малыша.

Матту вспомнились Алакраны в своем огромном мраморном мавзолее. Может быть, Эль-Патрон тоже там — в самом верхнем ящичке, разумеется. Хотя нет, Селия говорила, что Эль-Патрон желает быть похороненным в подземной кладовой со всеми подарками, которые он получил за свои сто сорок восемь лет. Положат ли сегодня ему еды? Приготовила ли Селия тамалес и менудо? Наверное, нет, ведь Селия прячется в конюшнях, а мистер Алакран не положит и фасолинки, потому что ненавидит Эль-Патрона.

Матт сглотнул слезу.

— Разве можно праздновать смерть?

— Смерть — это часть нашей жизни,— тихо произнесла Консуэла.

— Ми абуэлита говорила, что не нужно бояться скелетов, потому что внутри тебя сидит твой собственный скелет,— сообщил Фиделито.

— Твоя бабушка — мудрая женщина,— сказала Консуэла.

— Я еду в город на фиесту.— Гуапо нацепил красивое черное сомбреро и повесил на плечо гитару.— Не подвезти ли вас куда-нибудь, ребятки?

Консуэла рассмеялась.

— Старый пройдоха! Тебе бы все за женщинами гоняться.

— Мне и гоняться-то не надо,— кокетливо ответил старик.

— Возвращайся в целости и сохранности, Гуапито. Не заставляй меня волноваться.

Она поцеловала брата в лоб.

— Что скажете, ребятки? Не хотите навестить Чачо? Он в больнице при монастыре Санта-Клара.

— Нам туда и нужно! — вскричал Фиделито.

— А как же хранители? — забеспокоился Матт.

— Когда в городе праздник, они стараются на улицах особо не показываться. Слишком уж много веселья. Впрочем, на всякий случай...— Консуэла извлекла из объемистой сумки пару масок.— Я приберегла их для своих внуков, ну да ладно — достану им что-нибудь еще.

Она пристроила маску на лицо Фиделито.

При виде безглазого черепа над худеньким тельцем Фиделито у Матта перехватило дыхание.

— Ты тоже надень,— поторопил его малыш. Матт не мог пошевелиться, не мог отвести глаз от нового «лица» Фиделито.

— А у меня своя есть. Гуапо тоже надел маску.

— Поверь, так тебе гораздо лучше,— заверила брата Консуэла.

Гуапо прошелся гоголем, черное сомбреро подпрыгивало над скуластым лицом черепа. Матт понял, что они стараются его подбодрить, но все равно дрожал от страха.

— Послушай, ми вида,— сказала Консуэла. Услышав это слово, Матт судорожно стиснул зубы.— Не знаю уж, чего плохого с тобой приключилось, но поверь, маска тебя укроет. В маскарадном костюме хранители тебя не тронут.

Матт понял, что женщина права, и весьма неохотно натянул маску на голову. Она облегла лицо, как вторая кожа, в ней были проделаны дырки для глаз, носа и рта. Его словно похоронили заживо, и пришлось снова бороться с приступом панического ужаса. Матт глубоко вздохнул, пытаясь отогнать страхи.

— Мучас грасиас,— сказал он.

— Де нада,— ответила Консуэла.

 

36

Замок на холме

Шагая вслед за Гуапо, Матт заметил, что большинство могил усеяно золотистыми пушистыми цветами. Выйдя за ворота, он убедился, что и всю дорогу от кладбища устилает ковер ярких лепестков.

— Что это такое? — шепотом спросил он у Фиделито.

— Цветы семпасучиль. Они помогают мертвым найти дорогу домой.

Втаптывая в пыль нежные лепестки, Матт не мог отделаться от леденящей душу тревожной тоски.

У старика был собственный небольшой гравилет. Ему не сразу удалось поднять капризную машину в воздух.

— Чертова развалюха,— ворчал Гуапо, крутя рукоятки и нажимая кнопки.— Купил со скидкой. Наверняка под завязку набит электронами...

Наконец кладбище осталось позади; прямо по курсу показались первые городские дома. Ко всем дверям вели дорожки из золотистых лепестков. Матта поразило, как красивы эти дома. Они ничуть не походили на убогие хижины, которые он видел по телевизору. Все здания были построены из какого-то блестящего материала, отлитого в фантастические формы. Одни походили на сказочные дворцы, другие — на корабли или космические станции, третьи росли, как деревья, с витиеватыми балконами и садами на крышах.

Когда гравилет Гуапо пролетал мимо, в садах включались голографические картинки. Скелеты катались верхом на ракетах и играли в гольф, танцевали танго и бегали наперегонки. Вот по газону прошествовала скелетонская свадьба — все как полагается: со скелетом-священником и скелетами-свидетелями. Фиделито высунулся из окна и попытался потрогать их рукой.

Издалека доносилась музыка и треск фейерверков. Фиделито восторженно глядел на фонтаны красных и зеленых брызг, словно сказочные цветы распускающиеся в темном ночном небе. Вскоре дорогу запрудили толпы людей, спешащих на праздник, и Гуапо был вынужден сбросить скорость. На хорошем гравилете он поднялся бы повыше и летел над головами, сейчас же ему оставалось только яростно трубить в рожок и проталкиваться сквозь толпу. Но в вихре музыки и криков никто не обращал на его гудки ни малейшего внимания. Эта книга с сайта Dark Romance: http://darkromance.ucoz.ru/

Матт удивленно рассматривал людской поток. Никогда в жизни он не видел так много народу! Люди пели и танцевали. Сажали детей на плечи, чтобы те полюбовались на фейерверк, раскрасивший небеса, игриво танцевали перед гравилетом, вынуждая Гуапо ругаться себе под нос. А костюмы! У прилавков с разнообразной снедью толпились гориллы, ковбои и астронавты. Эль-Латиго Негро, щелкая кнутом, подгонял троицу инопланетян, выстроившихся перед ним в шеренгу. Ла-Льорона, держа в руке початую бутылку пива, вальсировала с чупакаброй. Но больше всего людей были одеты скелетами. Неожиданно Матт схватил Гуапо за плечо:

— Кто это?!

Старик равнодушно покосился на высокую фигуру в серебристо-черном костюме.

— Это... Это Король-Вампир из Страны грез...

Матт увидел вереницу идиойдов в одинаковых коричневых робах, с черепами вместо лиц, покорно следовавших за Эль-Патроном, ужасающе похожим на настоящего. Матт вжался в сиденье и глубоко вздохнул, пытаясь справиться с волнением. Его охватило сокрушающее чувство утраты, в котором не было никакого смысла. Если бы Эль-Патрон выжил, он, Матт, был бы уже мертв.

— Хранители,— прошептал Фиделито.

Матт увидел мрачную компанию. Стоя у обочины, они хмуро глядели на веселящихся людей, словно хотели сказать: «Все вы трутни, и когда придет зима, рабочие пчелы бросят вас умирать в снегу».

— Я им покажу карту мира,— заявил Фиделито, но Матт схватил малыша и силком усадил на место.

— А ну, ребятки, немедленно прекратите драться,— велел им Гуапо.— А то магнитные катушки перегреются...

Наконец они миновали места, где праздник бурлил вовсю. Остались позади карнавальные киоски и шумные толпы, развеялся запах пива и жареного мяса Они подлетели к подножию высокого холма. К его вершине тянулась красивая тихая аллея, обсаженная гранатовыми деревьями. Расставленные вдоль нее шары с горящим газом озаряли землю жарким белым сиянием.

— Гравилету здесь не подняться,— заявил Гуапо.— Но до вершины уже недалеко. Я весьма признателен сестрам из монастыря — после прошлой фиесты они меня слегка подштопали, а заодно прочли бесплатную лекцию о вреде алкоголя...

Старик ухмыльнулся.

Матту было жаль расставаться с ним. Он знал Гуапо и Консуэлу совсем недолго, но уже успел полюбить их. Он снял маску и помог разоблачиться Фиделито.

— Это здесь живет Мария? — спросил малыш, с любопытством вытягивая шею.

У Матта екнуло сердце. Больше всего на свете ему хотелось увидеть Марию. Уже много недель он ни о чем другом не думал — только о том, как найдет ее. Но захочет ли она видеть его?! Матт знал, что всегда был низшим существом, а Мария не могла не прийти на помощь неудачнику. Неужели она дружила с ним только из жалости?!

Но раньше он был хоть и низшим, но все-таки красивым существом. А теперь его лицо покрыто ужасными прыщами, тело испещрено шрамами от трости Хорхе и воспаленными ссадинами, полученными на Костяном дворе. Одежда перемазана грязью. Вдобавок ко всему, от него за милю разит гнилыми креветками. Вдруг Мария испугается и захлопнет дверь у него перед носом?

— Да, она живет здесь,— сказал он.

— Интересно, и у них сегодня праздник? — спросил малыш.

«Мне бы тоже хотелось это знать», — подумал Матт медленно поднимаясь по гранатовой аллее.

Он представил себе девочек из монастыря все не бось в красивых нарядах, как подружки невесты на свадьбе Эмилии,— и попробовал расчесать волосы пятерней, ощутив на пальцах толстый слой песка и соли. Если судить по Фиделито — а малыш, по крайней мере, был по-детски миловиден,— оба они привлекательны, как пара шелудивых койотов.

— Это и правда замок,— благоговейно прошептал Фиделито.

Белоснежные башни монастыря горделиво возвышались над живой изгородью из бугенвиллеи, густо усеянной лиловыми и розовыми цветами. Там и тут — в траве, вдоль дорожек, даже на крыше и в воздухе над стенами — сияли яркие фонари. При ближайшем рассмотрении оказалось, что здание выстроено из того же блестящего материала, что и большинство домов в Сан-Луисе. Оно мерцало и переливалось, как шелк.

— На завтрак у них поджаренный хлеб с медом,— шептал Фиделито.— Как ты думаешь, нам дадут хоть капельку?

— Сперва нужно отыскать дверь,— сказал Матт.

Они шагали по мощеной дорожке вокруг здания. Высоко над их головами в стенах виднелись окна, но нигде не было ни единой двери.

— Должна же она хоть куда-нибудь привести,— пробормотал он.

В тот же миг, будто слова эти послужили сигналом, вспыхнул ослепительный свет и стена раздвинулась, словно кто-то невидимый поднял гигантский занавес. Сводчатые ворота вели в ярко освещенный внутренний двор. Матт глубоко вздохнул и положил руку Фиделито на плечо.

Малыш дрожал всем телом.

— Это волшебство? — прошептал он.

— Голограмма,— пояснил Матт.— Это часть системы безопасности. Издалека стены кажутся массивными, но как только зайдешь за проекторы,— он указал на камеры, хитроумно спрятанные в кронах деревьев,— голограмма исчезает.

— А это не опасно? Вдруг голограмма включится снова и мы окажемся заперты внутри?

Матт улыбнулся.

— Не бойся. Я уже видел такие вещи... там, где жил раньше.

Фиделито внимательно посмотрел на друга.

— Когда ты был зомби?

— Бог ты мой! — Матт чуть не споткнулся.— Неужели ты поверил этому вранью?!

— Нет, конечно,— ответил малыш, но Матт заметил, что он вздохнул с облегчением.

Матт провел цепляющегося за его руку Фиделито в сводчатые ворота. Миновав мраморную статую святого Франциска, кормящего голубей, они попали в длинный коридор. По нему деловито сновали медсестры и санитары с бинтами и медикаментами в руках. Вдоль стен выстроились кровати с ранеными, и, поскольку почти все больные были в маскарадных костюмах, казалось, будто на койках лежат скелеты.

— Что вы здесь делаете? — воскликнула запыхавшаяся медсестра, едва не налетев на мальчиков.

— Пожалуйста, помогите нам. Мы ищем Чачо,— сказал Матт.

— И Марию,— робко добавил Фиделито.

— Сегодня здесь целая сотня Марий,— сказала сестра.— Так с этой проклятой фиестой каждый год бывает! Люди напиваются и затевают драки. Давно пора запретить эти праздники... А Чачо...— Она запнулась и внимательно посмотрела на мальчиков.— Я знаю только одного Чачо. И он находится в палате интенсивной терапии. Вы, наверное, из того же детского дома?

— Может быть,— уклончиво ответил Матт. Медсестра понизила голос.

— Будьте осторожны. Повсюду снуют хранители. Похоже, на соляных разработках вспыхнул мятеж...

— Как себя чувствует Чачо? — спросил Матт.

— Неважно. Я проведу вас потайным путем.

Медсестра отперла дверь: за ней виднелся тускло освещенный коридор, отведенный, видимо, под склад — вдоль стен были сложены кипы постельного белья, стояли какие-то ящики.

— Я ведь и сама когда-то была сиротой,— сказала сестра.— До сих пор просыпаюсь в холодном поту, повторяя про себя Пять правил добропорядочного гражданина и Четыре принципа правильного мышления.

Миновав несколько поворотов, они вышли в другой коридор, пошире и не такой мрачный.

— Это крыло для выздоравливающих,— пояснила сестра.— Здесь лежат пациенты, задержавшиеся у нас на долго. Чачо — в последней палате справа. Если он спит, не будите.

Сестра попрощалась с ними и заспешила по своим делам.

Из конца коридора доносились голоса.

— Чачо! — завопил Фиделито и бросился бежать.

— Не буди его! — крикнул Матт, припуская следом.

Он влетел в дальнюю палату и остановился как вкопанный: сколько бы малыш ни шумел, это не имело ни малейшего значения, потому что люди в палате кричали еще громче. Возле кровати столпились несколько сестер: они не подпускали к койке двоих хранителей, а возле них на полу, словно мешок картошки, лежал связанный по рукам и ногам Тон-Тон.

— Бегите! — одними губами прошептал Тон-Тон, увидев друзей.

— Если вы тронете его, он умрет,— вскричала одна из сестер.

— Мы сделаем все, что сочтем нужным, сестра Инее, — прорычал хранитель.

Матт тотчас же узнал голос Карлоса. Вторым хранителем, с рукой на перевязи, был Хорхе

— Этот мальчишка покушался на убийство. Вы понимаете? — сказал Карлос.

— Я понимаю, что у вас, господа, задета гордость,— ответила сестра Инее— Однако, насколько я знаю, от уязвленной гордости еще никто не умирал. А если вы тронете Чачо, он умрет. И это уже будет настоящим убийством. Я этого не допущу!

— Тогда мы заберем его без вашего разрешения,— заявил Карлос.

Сестра Инее побледнела, но не отступила ни на шаг.

— Только через мой труп,— сказала она.

— И через наш,— добавил Матт. Хранители обернулись.

— Ах ты, проклятый аристократишка! — заорал Хорхе и попытался схватить Матта за шиворот, но споткнулся и упал на Тон-Тона.

Тот сразу же пихнул Хорхе головой в живот.

— Стойте! Стойте! — закричала сестра Инее— Это монастырь. Здесь нельзя прибегать к насилию!

— Скажите это им! — закричал Матт, пытаясь подсечь Карлоса под ноги.

Он прекрасно понимал, что особых шансов справиться с хранителями у них нет. Матт очень ослаб после выпавших на его долю невзгод, а кроме того, взрослый мужчина был на добрых пятьдесят фунтов тяжелее его. Но Матту до смерти надоело убегать и прятаться. Он так легко не сдастся! Хранители — толстые жабы, которых Тэм Лин не раздумывая стер бы в порошок. В ушах у Матта зашумела кровь.

— Прекратите сейчас же! — послышался повелительный голос.

Красный туман, окутавший разум мальчика, мигом рассеялся. Он почувствовал, что хватка Карлоса ослабла, и упал на колени. Фиделито тихонечко всхлипывал.

— Это позор! — звенел голос.

Матт поднял глаза. Не будь ситуация столь чудовищной, картина показалась бы ему смешной. Сестра Инее застыла, вцепившись в волосы Карлосу. Другая сестра держала Хорхе за шиворот, а тот пытался пнуть Тон-Тона в живот. Фиделито рухнул поперек кровати Чачо, как будто старался прикрыть друга своим тощим тельцем. А бедный Чачо лишь глядел, выпучив глаза, словно на пороге его палаты вырос огнедышащий дракон.

В дверях, руки в боки, стояла невысокая стройная женщина. На ней было черное платье; черные блестящие волосы, заплетенные в косы, венчали голову, как царская корона. Она была невелика ростом, но весь ее вид говорил о том, что она привыкла ко всеобщему повиновению и что всякий, кто осмелится ей перечить, горько пожалеет об этом.

— Д-донья Эсперанса,— пролепетала сестра Инее. Матт разинул рот.

Он узнал женщину по портрету в книге, хоть она и оказалась чуть старше, чем он ожидал.

— Всем встать,— скомандовала донья Эсперанса. Карлос, Хорхе, сестры, Фиделито и Матт вытянулись по струнке. Даже Тон-Тон попытался лечь ровнее.

— Я требую объяснений,— заявила она.

Все заговорили разом. Донья Эсперанса несколько секунд слушала, а потом велела замолчать, пока не даст слово каждому в отдельности. Она обвела взглядом присутствующих; при виде распростертого на койке Чачо глаза ее несколько смягчились.

— Ты! — сказала она, указав на Тон-Тона.— Объясни мне причину этой омерзительной, невообразимой вспышки насилия.

И Тон-Тон, ни разу не запнувшись, поведал ей всю историю: как Фиделито был приговорен к избиению палкой, как Матта и Чачо бросили в Костяной двор, как мальчишки подняли восстание, как Тон-Тон вел креветочный комбайн и как они с Чачо попали в больницу. От страха перед Эсперансой он даже перестал заикаться.

Когда Тон-Тон закончил, некоторое время никто не произносил ни слова. Молчание затягивалось. Матт хотел было подтвердить рассказ Тон-Тона, но, заглянув в горящие черные глаза женщины, решил, что лучше помолчать.

— Простите, донья Эсперанса, разрешите и мне высказать свое мнение,— произнес наконец Хорхе.— Я должен объяснить, что этот мальчик страдает задержкой умственного развития. Несколько лет назад я спас его от фермерского патруля, и с тех пор он не выказывал никаких признаков интеллекта.

— Мне он показался весьма разумным,— возразила Эсперанса.

— Он, как попугай, повторяет все, что слышит. Обычно он не может и двух слов связать.

— Еще к-как м-могу,— обиженно проворчал Тон-Тон. Эсперанса хмурым взглядом велела ему замолчать и снова повернулась к Хорхе:

— Вы хотите сказать, что наказания палкой не практиковались?

— Конечно же нет! — возмутился хранитель.— За плохое поведение мы могли оставить мальчиков без ужина, но никогда не прибегали к телесным наказаниям. Это противоречит всем правилам хранителей.

— Понятно,— сказала Эсперанса.— А Костяной двор — тоже выдумка?

— Вы же знаете мальчишек,— вкрадчиво произнес Хорхе.— Они любят выдумывать страшные истории и пугать друг друга в темноте. Рассказывают сказки о вампирах, о чупакабре... И естественно, иногда эти рассказы переходят всякие границы.

Матт совсем пал духом. Эсперанса кивнула, как будто соглашаясь с Хорхе, мол, мальчики и вправду часто сочиняют страшные истории. Они все выдумали... И вдруг она сказала:

— А полный склад лауданума — это тоже сказка? Хорхе наморщил лоб.

— Лауданума?!

— Полиция Ацтлана давно пытается понять, каким образом наркотики распространяются по всей стране. Их весьма заинтересовала находка, сделанная на соляных разработках.

— Это гнусная ложь! Кто-то пытается подорвать репутацию хранителей! — вскричал Карлос— Подобные слухи распространяют мягкосердечные дебилы, которые считают, что сирот нужно лелеять, как домашних кисок. Но мы-то знаем, что эти дети — зловредные паразиты, из которых следует воспитать добропорядочных граждан. Если у нас и нашли лауданум, значит, его подбросила полиция!

— Отлично. Тогда, я думаю, вы не откажетесь пройти проверку на наркотики,— сказала Эсперанса и отошла в сторону.

В палату ворвались полицейские в синих мундирах. Наверное, они ждали снаружи, не показываясь на глаза. Ошарашенных Хорхе и Карлоса увели.

— Я давно ждала этого момента,— сказала Эсперанса, отряхивая руки, как будто только что покончила с грязной работой.— Мы знали, что хранители переправляют наркотики в Ацтлан, но не имели доказательств. И не могли законным путем получить ордер на обыск, пока Тон-Тон не рассказал, что он видел на фабрике.

Она взяла у сестры Инее ножницы и принялась разрезать липкую ленту, которой был обмотан Тон-Тон.

— Никто... гм... меня раньше не слушал,— проворчал Тон-Тон.

— Бедняжка, тебе даже некому было рассказать о том, как ужасно с вами обращаются,— запричитала сестра Инее— Это же надо — столько лет жить на одном планктоне! Он у нас идет разве что на корм скоту...

От столь стремительных перемен у Матта голова шла кругом — он все никак не мог поверить, что жизнь наконец налаживается.

— Можно нам побыть с Чачо? — робко попросил Фиделито.

— Сначала нужно кое-что уладить,— сказала сестра Инее— И думаю, вам обоим не помешает принять ванну.

Женщины рассмеялись, и Эсперанса показалась мальчикам почти дружелюбной.

Их прервал пронзительный визг. В палату ворвалась девочка в нарядном белом платье. Она с разбегу бросилась Матту на шею.

— Мама! Мама! Смотри! Это Матт! Он живой! Он здесь!

— Боже мой, Мария,— улыбнулась Эсперанса.— Пожалуйста, держи себя в руках, а то мы никогда не отстираем это платье от креветочного запаха!

 

37

Возвращение

Матт блаженствовал, лежа на чистых белых простынях и мягких подушках. В широко распахнутое окно из сада вливался свежий прохладный воздух, напоенный ароматами цветов. Осмотрев его болячки, сестра Инее уложила Матта в постель. Фиделито и Тон-Тона разместили в монастырской школе-интернате, но они каждый день навещали Матта и Чачо.

«Бедный Чачо»,— думал Матт.

Мальчик почти не замечал визитов друзей. Он пребывал в тяжелом полусне, иногда звал родителей, временами в бреду кричал о летучих мышах. Сестра сказала, что ему нужно время, чтобы восстановиться после страшных испытаний. Под тяжестью китовых костей он вдыхал намного меньше воздуха, чем требуется для жизни. Его тело пострадало от длительной нехватки кислорода, и в придачу несколько ребер было сломано.

Самым лучшим временем были часы, когда приходила Мария. Матту нравилось слушать ее: у девочки, казалось, никогда не исчерпывались происшествия, которыми нужно было срочно поделиться. Она рассказывала о бездомных кошках, которых она спасла, и о том, как однажды по ошибке положила в тесто для пирога соль вместо сахара. Жизнь Марии была полна событий. В саду распустился цветок, в окно бьется бабочка — обо всем этом она с волнением рассказывала Матту. Матт смотрел на мир ее глазами и видел нескончаемую вереницу радостных надежд.

Вот и теперь Матт с нетерпением смотрел на дверь, потому что слышал в коридоре голос Марии, но был разочарован, увидев ее вместе с матерью. Эсперанса была одета в платье серо-стального цвета. Она напомнила Матту самонаводящуюся ракету, которую однажды получил на день рождения Эль-Патрон.

— Я принесла тебе гуавы.— Мария поставила на тумбочку корзину с фруктами.— Сестра Инее говорит, в них много витамина С и они полезны для твоей кожи.

Матт поморщился. Он знал, что с ног до головы покрыт чудовищной сыпью. Сестра Инее сказала, что это из-за грязной воды, в которой хранители выращивали планктон.

— На вид ты кажешься вполне здоровым,— заметила Эсперанса.

— Спасибо,— ответил Матт.

Он не испытывал к ней особого доверия.

— По-моему, у тебя хватит сил встать.

— Мама, нет! Ему нужно лежать в постели еще как минимум неделю,— заявила Мария.

— Я не позволю тебе превратить этого молодого человека в одного из твоих подопечных инвалидов! — сказала дочери Эсперанса.— Хватит с меня твоих трехлапых кошек и рыб, плавающих кверху брюхом. Матт молод и жизнестоек. И у нас для него есть важное задание.

«Ой-ой-ой»,— испугался Матт.

Что еще затеяла Эсперанса?!

— Мы очень встревожены,— вздохнула Мария.

— Мало сказать — встревожены,— неумолимым тоном подхватила Эсперанса.— В Опиуме творится что-то очень плохое. Хотя в этой богом забытой пустыне никогда не происходило ничего хорошего, Эль-Патрон хотя бы поддерживал связь с внешним миром. А со дня его смерти оттуда не поступает никаких известий.

— Эмилия все еще в Опиуме,— пояснила Мария.— И папа тоже. Я до сих пор сержусь на них за то, как они обошлись с тобой, но не хочу, чтобы с ними случилось что-нибудь... что-нибудь плохое.

Ее глаза наполнились слезами. Эсперанса раздраженно вздохнула.

— Мне абсолютно безразлично, что случится с твоим отцом. И хватит лить слезы, как переполненный фонтан. Это глупая привычка, она туманит разум. Твой отец — дурной человек!

— Я ничего не могу с собой поделать,— всхлипнула Мария.

Матт протянул ей платок. В душе он соглашался с Эсперансой, но сердце его было на стороне Марии.

— Опиум находится в состоянии блокады,— продолжала Эсперанса.— За последние сто лет я могу припомнить всего три подобных случая. Это означает, что в страну никого не впускают и никого и ничто не выпускают.

— Но может быть, надо просто немного подождать, пока они сами решат выйти с нами на связь? — предложил Матт.

— Во всех предыдущих случаях блокада длилась всего несколько часов. А сейчас она тянется уже три месяца.

Матт сразу же смекнул, что это означает. Чтобы в империю поступали деньги, необходимо отгружать все новые и новые партии опиума. Наверняка дилеры в Африке, Азии и Европе обеспокоены прекращением поставок. Макгрегор и другие фермеры не в состоянии покрыть нехватку спроса. У них большая часть земель засажена культурами, дающими кокаин и гашиш.

— Что я должен сделать? — спросил Матт. Эсперанса улыбнулась, и он понял, что попал в ловко

расставленную ловушку.

— Системы безопасности проверяют каждый прибывающий гравилет,— пояснила Эсперанса.— Пилот кладет руку на идентификационную пластину в кабине. На землю передаются его отпечатки пальцев и ДНК. Если они не вызывают подозрений, гравилету разрешается посадка. Если же нет...

— Его сбивают в воздухе,— закончила Мария.— Мама, твой план чудовищен!

— Во время блокады,— продолжала Эсперанса, пропустив слова дочери мимо ушей,— в страну не впускают никаких гравилетов, кроме одного — гравилета Эль-Патрона.

Матт понял, куда она клонит. У него те же отпечатки пальцев и такая же ДНК, что и у Эль-Патрона...

— Откуда вы знаете, что система безопасности не изменилась?

— А я и не знаю,— невозмутимо ответила Эсперанса.— Я просто надеюсь, что Алакраны позабыли внести в систему необходимые изменения. Наверное, у них там случилось что-то страшное, иначе они бы не отгородились от окружающего мира.

«Что там могло случиться?» — подумал Матт.

Может быть, идиойды подняли восстание или фермерский патруль захватил власть? Или мистер Алакран сцепился в битве за власть со Стивеном и Бенито?

— Насколько я понимаю,— сказал он,— меня собьют прямо в воздухе. А если я выживу, Алакраны усыпят меня, как бродячую собаку. Надеюсь, вы не забыли, кто я? Я клон. Домашняя скотина!

Марию передернуло, как от боли. Матт не обратил на это внимания. Пусть поймет, чего от него требуют. Его ни капельки не волновало, что стряслось с Эмилией и ее отцом. Но тут он услышал, как Мария с трудом подавила судорожный всхлип.

— Ладно, договорились! — сердито воскликнул он.— На запчасти я больше не гожусь, так давайте бросим меня на эту авантюру.

— Я не хочу тебя никуда бросать,— заплакала Мария.

— Давайте вздохнем поглубже и начнем сначала,— сказала Эсперанса.— Прежде всего, Матт, никакой ты не клон.

От изумления Матт рывком сел на кровати.

— Да, ты был клоном. С этим никто не собирается спорить. Но сейчас мы говорим о международных законах.— Эсперанса принялась расхаживать по комнате, как будто читала лекцию студентам.— Международное право — моя специальность. Так вот, во-первых, клоны вообще не должны существовать.

— Очень рад слышать,— сухо заметил Матт.

— Но раз уж они существуют, их, как ты верно подметил, приравнивают к домашней скотине. В этом случае их можно забивать, как цыплят или коров.

Мария со стоном уронила голову на кровать.

— Нельзя допускать, чтобы одновременно существовало две версии одного и того же человека,— продолжала Эсперанса.— Одну из них — копию — необходимо объявить не-человеком. Но если оригинал умирает, копия занимает его место.

— Что... это значит? — Голос Матта дрожал.

— Это значит, что теперь ты и есть настоящий Эль-Патрон. У тебя его тело и его разум, ты несешь в себе его личность. Ты владеешь всем, что принадлежало ему, и управляешь всем, чем правил он. Ты — новый властелин Опиума!

Мария подняла голову:

— Значит, Матт — человек?!

— Он всегда был человеком,— сказала Эсперанса.— Существующий закон — гнусная выдумка, которая дает возможность пускать клонов на трансплантаты. Но хорош этот закон или плох, сейчас мы употребим его себе на пользу. Если ты останешься в живых при посадке, Матт, я сделаю все возможное, чтобы объявить тебя новым владельцем наркотической империи. У меня есть влиятельные друзья в правительствах Ацтлана и США. Но ты должен обещать мне, что, как только вступишь во владение Опиумом, ты сделаешь все, чтобы уничтожить наркоимперию и стереть барьеры, которые так долго разделяли Ацтлан и Соединенные Штаты.

Глядя на маленькую пылкую женщину, Матт пытался осознать внезапную перемену в своей судьбе. Он догадывался, что Эсперанса не столько заботится о дочерях, сколько горит желанием уничтожить Опиум. Она ушла не оглянувшись, когда Марии было всего пять лет. И за все эти годы ни разу не пыталась найти дочь. Только когда Мария сама сделала первый шаг навстречу, Эсперанса вернулась и, как всегда, не раздумывая принялась повелевать всем и вся.

Матт подумал, что ради достижения заветной цели она с легкостью пожертвует и им, Маттом. Но как он мог отказаться, если знал, сколько неимоверных страданий принес людям Эль-Патрон?! Только теперь он осознал их в полной мере. И дело было не только в миллионах наркоманов по всему миру и в нелегалах, обращенных в рабство. Пострадали невинные дети! Можно даже сказать, что старик виновен в появлении хранителей. Если Матт станет Эль-Патроном, он получит в придачу все его наследие: богатство, власть... и все зло, сотворившее их.

— Хорошо, обещаю,— сказал он.

Лучи прожекторов ощупывали гравилет. Летательный аппарат вздрагивал, будто от страха. Матт бросил взгляд на пилота. Тот был мрачен.

— Когда зажжется красный свет, приложи правую руку к идентификационной пластине,— велел он.

На приборной панели вспыхнули слова: «Внимание! Развернута зенитная артиллерия».

«Сначала стреляют, потом задают вопросы»,— хмуро подумал Матт.

При нем были послания от президентов Ацтлана и США, но какой от них толк, если его собьют прямо в воздухе?!

— Есть сигнал! — воскликнул пилот. Идентификационная пластина вспыхнула красным.

Матт опустил на нее ладонь и ощутил знакомое покалывание, будто по коже пробежали тысячи муравьев,— совсем как тогда, когда он прижал руку к мерцающему скорпиону на стене потайного коридора в Большом доме. Красный свет тут же погас, панель окрасилась миролюбивым зеленым цветом.

— Получилось, сэр! Отлично!

Пилот начал уменьшать антигравитацию, готовясь к посадке. Матт зарделся от гордости. Этот человек назвал его «сэр»!

Матт тревожно выглянул в окно. Он впервые видел эстансию с воздуха. Далеко на востоке лежала водоочистительная станция, на западе — маленькая церквушка, куда ходила Селия. Разрешают ли ей ходить туда теперь, когда считают идиойдом? Между ними тянулись склады, лаборатории по очистке наркотиков, фабрика, где готовили пищевые пилюли для идиойдов. Дальше к северу располагалась больница — невыразительное серое бетонное здание. Даже отсюда она казалась зловещей. Неподалеку от нее возвышался мавзолей, где в тенистой прохладе мраморных ниш покоились усопшие Алакраны.

Они пролетели над бассейном. На воде играли солнечные блики. Матт высматривал людей. На газоне, согнувшись в три погибели, трудились несколько идиойдов. Служанки развешивали белье, кто-то ремонтировал крышу. Никто не поднял глаз. Никто не проявил ни малейшего интереса к приземляющемуся гравилету.

— Где же торжественная встреча? — удивленно прошептал Матт.

Навстречу гостям всегда выбегал целый отряд телохранителей.

Гравилет опустился на землю.

— Не хотите вооружиться, сэр? На всякий случай... Пилот протянул ему ружье. Матт в испуге отпрянул.

Из таких ружей фермерский патруль парализовал, а затем и убил родителей Чачо, Флако и Тон-Тона...

— Лучше не надо.— Он вернул оружие пилоту.

— Я подожду вас здесь — на случай, если вы захотите улететь побыстрее...

Матт открыл дверь и вышел. Посадочная площадка была пуста. Повсюду царила тишина — только пели птицы, журчал фонтан, да временами коротко постукивал молоток чинившего крышу рабочего.

То и дело оглядываясь через плечо, Матт пошел через сад. Его задача — встретиться с Алакранами и положить конец затянувшейся блокаде. Он и сам сможет отключить блокадную систему — если найдет ее. Тэм Лин или Простак Дональд должны знать, где она находится. Тогда Эсперанса и государственные деятели обеих примыкающих к Опиуму стран, ожидающие на границе, приедут сюда и попытаются объявить Матта новым владельцем Опиума.

«Легче было остаться в живых на Костяном дворе»,— уныло подумал Матт.

По газону важно прошествовал павлин. На дереве крикливо переругивалась стайка краснокрылых дроздов. С фонтана на него с интересом взирал крылатый младенец.

Нервы у Матта были натянуты до предела. Вот-вот из дома выйдет мистер Алакран и заорет: «Уберите эту тварь! Сейчас же вышвырните его вон!» Матта захлестнула волна воспоминаний. Он не знал, что сделает, если увидит Селию.

Матт поднялся по широкой лестнице, ведущей в салон. Именно здесь много-много лет назад Эль-Патрон впервые представил его Семье. Здесь Эль-Вьехо лежал в гробу, будто изможденная птица, а Эмилия в окружении девочек-идиойдов выходила замуж за Стивена. Громадный зал словно наполнился призраками. Они скрывались за белыми мраморными колоннами, парили над темным прудом с водяными лилиями. Матт видел, как древние рыбы поднимаются из глубин и смотрят на него круглыми желтыми глазами.

Внезапно Матт замер. Кто-то играл на пианино! Играл с немалым мастерством, но слишком рьяно, прямо-таки атакуя музыку,— громко, яростно, словно на грани безумия. Распахивая на бегу двери, Матт помчался по анфиладе комнат. Звук нарастал, как приливная волна. Ворвавшись в музыкальную комнату, Матт зажал уши и закричал:

— Прекратите!

Однако музыкант не отозвался. Матт подбежал к пианино и схватил играющего за руку.

Это был мистер Ортега. Он резко обернулся, увидел Матта и стремглав бросился вон. Его шаги стихли в коридоре.

— Неужто я был таким плохим учеником?! — удивленно пробормотал Матт.

Ну конечно же, ведь мистер Ортега считает его мертвым! Сейчас, наверное, поднял тревогу на весь дом, сзывает на помощь. Не пройдет и нескольких минут, как сюда прибегут люди...

Матт сел за инструмент. От работы на креветочной ферме его руки огрубели и покрылись мозолями; он боялся, что пальцы стали слишком неуклюжими. Но едва он заиграл адажио из Фортепианного концерта № 5 Бетховена, как вся неловкость исчезла. Музыка растекалась по телу, смывая ужасы последних месяцев. Он чувствовал себя легким, как ястреб, парящий высоко в небе. Он играл и играл и остановился, лишь когда на плечо ему легла чья-то рука.

Матт обернулся, еще до конца не стряхнув очарование музыки, и увидел Селию. На ней было цветастое шелковое платье, которое он так хорошо помнил.

— Ми ихо! — вскричала женщина и стиснула его в горячем медвежьем объятии.— Ох, мой милый, как ты похудел! Что с тобой случилось? Где ты был? Как вернулся? И что у тебя на лице? Оно такое худое и... и...

— И в прыщах,— закончил за нее Матт, с трудом справляясь с дрожью в голосе.

— Ну да, ну да, это бывает, когда взрослеешь,— затараторила Селия.— Будешь правильно питаться — и все пройдет.— Она отстранила его на расстояние вытянутой руки, желая рассмотреть получше.— Ты так подрос...

— У тебя-то все в порядке? — спросил Матт.

Ее внезапное появление поразило его, как гром среди ясного неба. Он боялся, что расплачется.

— Да что со мной сделается?! Но ты отнял у мистера Ортеги добрых пять лет жизни.

— Как тебе удалось... Тэм Лин говорил, тебе надо прятаться...

Матт замолчал — боялся, что голос выдаст его волнение.

— Тэм Лин... Ох боже мой.— Селия устало ссутулилась.— Мы уже несколько месяцев как в блокаде и не могли послать тебе весточку.

— Но почему мистер Алакран и Стивен ничего не предприняли? — спросил Матт.

— Пойдем лучше со мной.

Селия повела Матта по коридорам, и его снова поразила неестественная тишина, царящая в доме.

Они пришли на кухню, и Матт наконец-то увидел нормальную человеческую жизнь. Два поваренка месили тесто, служанка резала овощи. С потолка свисали связки чеснока и перца. Из большой дровяной печи исходил аромат жареного цыпленка.

За столом сидели мистер Ортега и Простак Дональд. Они прихлебывали кофе из больших кружек и держали на коленях портативные компьютеры.

— Видишь? Ничего я не выдумал,— сказал мистер Ортега.

Простак Дональд напечатал что-то на компьютере.

— И ничуть я не бегал, как напуганный цыпленок,— возразил мистер Ортега, прочтя надпись на экране.— Ты бы тоже испугался, если бы тебя за плечо схватило привидение.

Простак Дональд улыбнулся.

Матт изумленно уставился на них. Эти люди — телохранитель и учитель музыки — были неотъемлемой частью его прошлой жизни, однако он никогда не представлял их в отрыве от служебных обязанностей. Никогда не пытался с ними поговорить, а Простака Дональда и вовсе считал, как бы это сказать, не очень сообразительным...

— Пожалуй, я начну,— вздохнула Селия, усадила Матта между двумя мужчинами и налила ему горячего шоколада.

Сладкий запах корицы пробудил в нем такие яркие воспоминания, что комната поплыла перед глазами. На мгновение Матт снова очутился в маленьком домике среди маковых полей. За окнами бушевала гроза, но в домике было тепло и уютно. Потом картина поблекла, и он вернулся в кухню.

— Помнишь, я как-то сказала, что Эль-Патрон никогда ничего не выпускает из своих рук? — начала Селия. Матт кивнул.— А Тэм Лин часто говорил, что вещи — и люди,— попавшие к Эль-Патрону, оказываются все равно что в драконьих закромах.

«Часто говорил»,— с содроганием повторил про себя Матт. Что это значит?!

— Вот почему он не дал Фелисии убежать, вот почему держал около себя Тома, хотя терпеть не мог этого мальчишку. Мы все принадлежали ему — Алакраны, телохранители, врачи, Тэм Лин, я и ты. Ты — больше всего.

 

38

Обитель вечности

Селия начала рассказ. Если она замолкала, Простак Дональд подхватывал нить и продолжал повествование, отстукивая текст на своем компьютере. А иногда и мистер Ортега вставлял пару слов.

Матт слушал и вспоминал свой последний вечер в Опиуме. Пока он, Матт, лежал в оазисе и любовался на звезды, Тэма Лина и всех, кто был в доме, созвали на отпевание Эль-Патрона. Отсутствовала только Селия, потому что ее, по всеобщему мнению, превратили в идиойда. Мистер Ортега не пришел, так как по причине глухоты попросту не знал о случившемся. В последние годы он жил настолько тихо, что о нем никто и не вспомнил.

В сгущающихся сумерках фермерский патруль выстроился в шеренгу. Шесть телохранителей, в том числе Тэм Лин и Простак Дональд, вынесли гроб и медленно понесли его в пустыню позади мавзолея. Самого Эль-Патрона с легкостью мог бы поднять и один человек, но гроб был богато инкрустирован золотом, так что его с трудом тащили шестеро.

Они медленно вышагивали вдоль шеренги, а хор маль-чиков-идиойдов исполнял арию из «Мадам Баттерфляй». Это был один из любимых фрагментов Эль-Патрона, и голоса идиойдов звучали тоненько и нежно.

— Я слышала это из конюшни.— Селия промокнула глаза полотенцем.— Он был злой человек, но от такой музыки прямо сердце разрывалось.

В земле отворилась дверь. Пологий пандус уходил вниз — в огромный подземный зал, озаренный светом тысяч свечей. И это было только первое из анфилады многочисленных хранилищ, протянувшихся под землей. Простак Дональд сказал, что не знает, сколько там всего потайных камер.

«Гроб был просто чудо»,— написал телохранитель на компьютере.

Массивную золотую крышку украшало изображение Эль-Патрона — совсем как на саркофагах египетских фараонов. На этом портрете Эль-Патрону было двадцать пять лет.

«Его и не узнать было, разве только по тому,— на этом месте Простак Дональд поднял глаза,— что он очень походил на Матта».

У Матта по спине побежали мурашки.

«Мы спустились в сокровищницу,— печатал телохранитель дальше.— Она вся была усыпана золотыми монетами. По ним приходилось ступать, как по песку на пляже. Кое-кто из телохранителей черпал монеты горстями и украдкой прятал в карманы. Священник прочитал заупокойную молитву. Потом идиойдов и фермерский патруль отослали прочь. Наступило время всенощного бдения над гробом».

— Это всего лишь приличное название для праздничной попойки,— перебил его мистер Ортега, внимательно следящий за экраном компьютера.— Собравшимся полагается восхвалять жизнь покойного — в данном случае восемь его жизней. Тебе, Матт, суждено было стать девятой.

Матт зябко поежился.

«Гости были в прекрасном настроении, еды было вдоволь, вино лилось рекой,— писал Простак Дональд.— Все только и говорили, каким старым стервятником был Эль-Патрон и как хорошо, что он наконец помер».

Так прошло несколько часов. Потом Тэм Лин принес особое вино, которое было разлито в тот год, когда Эль-Патрон родился. Оно лежало в заплесневелом ящике, опутанном паутиной, и было запечатано сургучом со знаком скорпиона — личной печатью семейства Алакран.

— Эль-Патрон припасал его для своего стопятидесятилетия,— торжественно провозгласил мистер Алакран.— А если не доживет, приказал подать это вино на похоронах. Предлагаю выпить в честь кончины старого стервятника!

— Правильно! Правильно! — закричали гости. Стивен открыл первую бутылку и понюхал пробку.

— Как будто отворилась дверь на небеса,— заявил он.

— Тогда эти свиньи недостойны его вкушать! — завопил Том.

Все покатились со смеху. Пошли по кругу хрустальные бокалы. Мистер Алакран сказал, что все обязаны дружно выпить за упокой души Эль-Патрона и потом разбить бокалы о гроб.

«Я взял бокал,— писал Простак Дональд,— но Тэм Лин подошел ко мне и шепнул: "Не пей, парень. Чует мое сердце, с этим вином что-то неладно". Вот я и не стал пить.

Мы подняли бокалы, провозгласили тост. Мистер Алакран сказал: "Завтра пришлем сюда грузовик и разгребем эти залежи! Выпьем же за жадность!" Все чокнулись и выпили — кроме меня. Не прошло и минуты, как все упали как подкошенные. Словно внутри у них повернули выключатель».

— Что произошло? — в ужасе спросил Матт.

«Я переходил от одного к другому, старался их растормошить, но все они были мертвы»,— писал Простак Дональд.

— Мертвы?! — вскричал Матт.

— Мне очень жаль,— проговорила Селия.

— А Тэм Лин?!

— Яд подействовал очень быстро. Думаю, он ничего не почувствовал.

— Но он же знал, что с вином что-то неладно! — заорал Матт.— Почему же он его выпил?!

— Послушай меня,—сказала Селия.—Эль-Патрон правил своей империей более ста лет. И все это время он наполнял и наполнял свои драконьи закрома. И хотел, чтобы его похоронили с этим сокровищем. К несчастью,— Селия утерла слезу,— к несчастью, в свои драконьи закрома он складывал и людей...

Матт с содроганием вспомнил, как часто и с каким удовольствием старик рассказывал о халдейских царях. К ним в могилу складывали не только пищу и платье, но и забитых лошадей, чтобы те возили своего владыку в потустороннем царстве. В одной из гробниц археологи обнаружили солдат, слуг, даже хорошеньких девушек-танцовщиц. Все они лежали на расписных топчанах, словно решили отдохнуть немножко. Одна из девушек так торопилась, что даже не успела подвязать волосы. В ее кармане нашли скатанную голубую ленточку...

Наверное, Эль-Патрон давно задумал это злодеяние. Он и не намеревался передавать власть мистеру Алакра-ну или Стивену. Им дали образование, но оно было таким же бесцельным, как и образование Матта. Никому из них не было суждено остаться в живых.

— Тэм Лин знал, чем закончатся похороны,— сказала Селия.— Эль-Патрон все ему рассказал. Он был старику ближе всех, может быть, даже ближе тебя...

«Я аккуратно уложил тела,— писал Простак Дональд,— словно подготовил их к погребению. Я плакал и не стыжусь этого. Все произошло так быстро! И было так ужасно. Потом я принес со склада динамит. Заложил его около входа и взорвал».

— Я не слышал взрыва, но почувствовал его,— вставил мистер Ортега.

— Все выскочили посмотреть, что случилось,— продолжила Селия.— И увидели, что вход в гробницу взорван, а Дональд без сознания лежит на земле.

— Я тоже почувствовал взрыв,— прошептал Матт.— Перед рассветом земля содрогнулась, от этого я и проснулся.

— Тэм Лин думал, что так сможет освободить идиойдов,— добавила Селия.— Вот почему он не предупредил об отравленном вине никого, кроме Дональда. Пусть это звучит чудовищно, но как еще можно было отобрать власть у Алакранов? Эль-Патрон правил своей империей сто лет. Его дети могли продержаться у власти еще столько же...

Матт будто воочию видел перед собой взорванную гробницу: разбитые бокалы, с крышки гроба злорадно усмехается портрет Эль-Патрона, ровными рядами лежат телохранители в темных костюмах. Только вместо траурных ленточек у них в карманах золотые монеты...

Том тоже там, его лживый, вкрадчивый голосок умолк навеки. Сколько раз Матт тешил себя мечтами о низвержении Тома! И вот оно свершилось! Но Матт не чувствовал радости. Теперь Том властен над своей судьбой ничуть не больше, чем самый тупой из идиойдов.

— Тэм Лин поступил так, как счел нужным,— сказала Селия.— В юности он совершил страшное преступление и не простил себе этого. Он считал, что этим поступком расплатится за содеянное.

— Ничего он не расплатится! — заорал Матт.— Болван! Тупой кротовый болван!

Он вскочил. Мистер Ортега хотел было остановить его, но Селия предостерегающе покачала головой. Матт пробежал через сад и ворвался на конюшню.

— Дайте мне лошадь! — закричал он. На зов выглянула Роза.

— Послушную лошадку, хозяин?

У Матта возник минутный соблазн потребовать жеребца Тэма Лина, но он тут же сообразил, что у него по просту не хватит сил справиться с гордым животным.

— Послушную лошадку,— подтвердил он. Вскоре он уже ехал через поля, как много раз до этого.

Кое-где землю устилал зеленоватый плюшевый ковер опиумных ростков. На других участках слепила глаза роскошная белизна распустившихся маков. В воздухе витал сладковатый дурманящий аромат.

Потом Матт увидел рабочих. Они медленно перемещались от цветка к цветку и, склонившись, надрезали ножами семенные коробочки. Что с ними делать? Теперь он их хозяин. Повелитель громадного войска...

Матт был оглушен, опустошен, выжат как лимон. Раньше он считал, что все как-нибудь уладится само собой и тогда он сам, Мария, Тэм Лин и Селия счастливо заживут все вместе. Надежды эти рухнули, как карточный домик.

— Дурак! — закричал он канувшему в небытие Тэму Лину.

Обратима ли операция, превращающая людей в идиойдов? Матт этого не знал. Даже если набрать в больницу новых врачей — хотя вряд ли кто-нибудь согласится на это, узнав, что случилось с предыдущей сменой персонала,— на это уйдут долгие годы. И надо избавиться от фермерского патруля. Этих бандитов разыскивают по всему миру. Можно поставить в известность полицию — пусть приезжают и забирают их. А на их место нанять других, не таких жестоких, потому что, как бы то ни было, идиойды не могут существовать без приказов.

С проблемами он будет сталкиваться везде, чего ни коснись. Придется нанимать новую армию телохранителей. Такие богатства, как Опиум, притягивают преступников, как сливки кошку.

«Всегда подбирай себе телохранителей из другой страны,— шептал Эль-Патрон у него в голове.— Так им труднее сговориться и предать тебя».

«Ладно,— подумал Матт.— Надо будет завтра же спросить совета у Простака Дональда. Команда шотландских футбольных болельщиков вполне сгодится».

Он приказал лошади напиться и, спешившись, продолжил путь к горам. Над оазисом сияло ясное голубое небо. На песке у воды пестрели звериные следы, металлический сундук до сих пор стоял под виноградной лозой. Матт покопался в нем и отыскал записку Тэма Лина.

Дарагой Матт! — прочитал он. — Писать я хорошо не умею так што буду краток. Эль-Патрон габарит я должен ехать с ним. Ничево не могу наделать. Я положил в сундук препасов и книги. Мололи што вдрук понадобется. Твой друг Тэм Лин.

Матт бережно сложил записку и положил в карман вместе с фонариком — он пригодится, когда стемнеет. Разложил костер, стал греть руки, прислушиваясь к шорохам оазиса. Купаться не стал — слишком холодно...

Надо будет перекопать маковые поля и засеять их чем-нибудь другим. Когда идиойдов вылечат, Матт предоставит им выбор — вернуться домой или работать на него. Поможет им отыскать своих детей.

Матт аж подпрыгнул. Ну конечно же! Чачо, Фиделито и Тон-Тон! Надо позвать их сюда. Он представил себе, как широко распахнутся от изумления глаза Фиделито. «Это все и правда твое?! — спросит малыш.— Не врешь?»

«Нормально»,— скажет Чачо, пытаясь скрыть удивление. Матт подарит ему свою старую гитару. Мистер Ортега сможет учить его музыке. Тон-Тон заведет себе собственную авторемонтную мастерскую. Будет ухаживать за техникой, которая понадобится Матту на новых фермах.

Он пригласит и Марию — в надежде, что Эсперанса подыщет себе занятие в каком-нибудь другом месте. Мария будет счастлива воссоединять идиойдов с их детьми. Они будут устраивать пикники, кататься верхом, она заведет себе целый питомник трехлапых кошек...

Матт поднял глаза. Близился вечер. Кроваво-красные лучи предзакатного солнца, пробираясь сквозь расселину между горами, озаряли скалистую стену за оазисом. Неожиданно там блеснуло что-то ослепительно-яркое.

Матт вскочил и сломя голову понесся к скале, молясь, чтобы солнце не скрылось за горами. Когда он наконец добрался до нужного места, блестящее пятнышко почти скрылось в тени, однако он успел разглядеть сияющего скорпиона и, недолго думая, приложил к нему ладонь.

Медленно и бесшумно распахнулась дверь в скале. Матт ощупал стены. Оказалось, это вовсе не камень, а искусная имитация. За дверью, теряясь в темноте, уходя в глубь утеса, тянулся длинный коридор. Матт посветил внутрь фонариком.

Пол блестел от золотых монет. Чуть дальше возвышались причудливые статуи — не иначе египетские боги. Матт прислонился к скале, тяжело дыша. Это вход в драконьи закрома — легендарную сокровищницу Эль-Патрона! Первый из длинной вереницы подземных залов, тянущейся туда, где стоит роскошный гроб Эль-Патрона и лежат его мертвые слуги.

Вокруг старика покоятся телохранители, призванные охранять его в царстве теней, и врачи, которые будут заботиться о его здоровье. Мистер Алакран станет развлекать его деловыми разговорами, а Стивен будет высказывать свое мнение о возделывании опиумного мака — на Эль-Патроновых небесах наверняка будут выращивать опиум. Фелисия, Фани и Эмилия будут восторгаться стариком, сидя за столами, ломящимися от каменных крабов с Юкатана и карамельных пудингов.

А Тэм Лин? Матт снова достал записку: «Эль-Патрон габарит я должен ехать с ним. Ничево не могу поделать».

— Ты мог бы что-нибудь поделать,— прошептал Матт.— Ты мог бы сказать «нет».

Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь, и провел ладонью по гладкой поверхности скалы. Невозможно было определить, где находится потайной замок, но, если понадобится, он всегда сумеет отыскать его в красном свете.

Поздним вечером Матт сидел у костра и с наслаждением вдыхал аромат мескитового дыма, поднимавшегося к звездному небу. Завтра он возьмется за дело: начнет разрушать империю Опиум. Работа предстоит огромная, несусветная, но он не одинок. С ним будут Чачо, Фиделито и Тон-Тон. Они его подбодрят. Селия и Простак Дональд помогут советами, а Мария будет для всех них живой совестью. Еще, правда, есть Эсперанса, но тут уж никуда не денешься...

С их помощью он справится.

«Ты справишься»,— донесся из темноты по ту сторону костра голос Тэма Лина.

Знаю,— улыбнулся в ответ Матт.