КОВБОИ И ИНДЕЙЦЫ

Сентябрь 1878 года

Солдат, посланный капитаном Мэрреем в Додж-Сити, высокий, жилистый девятнадцатилетний парень с фермы в Нью-Джерси, носил прозвище Рыжий. Длинное, лошадиное лицо его было почти сплошь усеяно веснушками, на голове торчали вихры морковного цвета. Его звали Ишабод Вэнест. Если бы Вэнесты не поселились в своё время на маленькой ферме за Патерсоном, Ишабод мог бы стать Вандербилтом или Астором, то есть войти в одно из самых богатых семейств Америки – кто знает…

Вэнесты были выходцами из Голландии, из той её части, которая расположена далеко от мора. Это были медлительные, спокойные люди, в течение ряда поколений занимавшиеся фермерством. Они никогда не ездили дальше Патерсона, любили деньги и всегда имели их достаточно, чтобы чувствовать себя обеспеченными. Ишабод был первым в их семье путешественником, первым искателем приключений; но даже и он растерялся, когда ему пришлось вступить в армию и вместе с ней очутиться в глубине диких прерий. Он всегда тосковал по дому, по мирной, устоявшейся жизни, по сытной голландской пище. Он тосковал по запаху зрелого зерна в амбаре, по жирному чернозёму, по деревенской жизни, тосковал по толстенькой голубоглазой кузине, хорошевшей с каждым месяцем, с каждым годом. Чувство одиночества искало себе выхода в мрачной драчливости, а длинные мускулистые руки Вэнеста действовали, точно крылья ветряной мельницы. Он был рыжий, и ему полагалось быть драчуном.

Охота за Шайенами была первым предвестником настоящих боевых действий, в которых ему предстояло участвовать, и с каждым часом этой яростной погони страх в его душе всё нарастал. Ему вовсе не хотелось ни убивать, ни быть убитым, не хотелось мучиться и истекать кровью. Он слепо верил всем басням о жестокости индейцев, которыми его накачивали старые солдаты. Когда Мэррей велел ему отправиться в Додж-Сити, этот приказ показался ему избавлением, ниспосланным с небес, так как он был уверен, что к его возвращению преследование индейцев будет закончено.

Поездка в Ридер была первым проблеском свободы за целый год. Точно началась новая жизнь, точно его вырвали из когтей смерти, и вот он ехал через прерии один, на свободе. Он соврал, сказав, что знает дорогу в Ридер, но это не беспокоило его. Он нимало не удивился, что так легко нашёл скотопрогонный тракт на Ридер. Быстрая езда доставляла ему удовольствие, а ко времени приезда в Колдуотер окончательно исчез и его страх. Сознание того, что на нём военная форма, делало его высокомерным. Он осушил кружку пива у стойки в Королевском Салуне и горделиво принялся рассказывать во всех подробностях о самой последней индейской войне.

– Но армия идёт за ними по пятам, – уверял он кучку праздношатающихся. – Они имеют дело с армией…

Колдуотер оказался сонным и скучным городком. Вэнеста удивляло, как это его жители могут без конца сидеть на ступеньках салуна, строгать прутики и, глазом не моргнув, слушать рассказы о появлении индейцев в прериях. Когда же он на усталой лошади наконец дотащился до Ридера, в его воображении война была в полном разгаре. Уже стемнело, и несколько фермеров на своих повозках выезжали из Ридера. Они приостановились, послушали его россказни и, стегнув лошадей, продолжали свой путь. В гостинице «Свободный штат» ему отвели лучшую из четырёх имевшихся комнат.

– А всё-таки армия – штука весьма успокоительная, – заметил один из присутствующих.

Заговорили было даже о созыве ополчения, но тем дело и ограничилось. Вэнест сидел среди местных жителей и разглагольствовал до тех пор, пока у него глаза не начали слипаться.

Однако утром, когда он уезжал из Ридера, к нему присоединились едва протрезвившиеся бродячие ковбои, заявившие, что они охотно отправились бы вместе с ним в Додж – посмотреть, как там обстоят дела. Им всё равно нужно в Додж: армия ничего не будет иметь против?

– Чёрт побери, нет! – ухмыльнулся Вэнест.

– Тогда всё в порядке, Рыжий, – обрадовались они. – Трое лучше, чем один, если нападут краснокожие дьяволы.

Их обоих не то уволили с фермы под Колдуотером, не то попросту выгнали. И они единодушно называли Блэка – владельца фермы – негодяем.

Фамилия бродяги пониже ростом была Макгрет, другого – Сеттон. Они были вооружены тяжёлыми кольтами, заткнутыми за пояс. Одежда их была грязна, щёки уже несколько дней не знали бритвы. Вэнест слегка побаивался их, но не имел ничего против совместного путешествия. Ведь даже бродяги с уважением относятся к военной форме.

– Додж-Сити – дьявольски большой город, – сказал Макгрет. Он повторил это три-четыре раза.

Другой не произнёс ни слова. Ехали они быстро. Когда в полдень сделали привал, Вэнест предложил им разделить его паёк.

– К чертям, я не хочу! Вот выпить я бы выпил,- сказал Макгрет.

– А этого-то у меня и нет, – усмехнулся Вэнест. – Но, по-моему, вы достаточно заложили вчера?

– А по-моему, ты суёшь твой нос куда не следует.

Вэнест продолжал ухмыляться. Ему не хотелось вступать в драку с ковбоями. Не нравились ему ни выражение их глаз, ни их кольты. И он поспешно начал рассказывать о Шайенах.

– Я знаю таких ловкачей, которые сумели бы поймать их, – сказал Макгрет. – Только, конечно, не армия. Я гроша ломаного не дал бы за армию.

Вэнест пожал плечами. Скоро они уже доберутся до Додж-Сити.

– Ну, пора, солдат, – напомнил Сеттон.

Через час они были у линии железной дороги и, придерживаясь её, поехали на запад, по направлению и Додж-Сити.

Был жаркий, душный день, низкие тучи громоздились на юге.

Перевалив через пригорок, они увидели город. Он возник перед ними из покрытой низкой травой прерии, подобный странному миражу. Длинный ряд некрашеных покосившихся сараев из теса тянулся вдоль линии железной дороги, образуя Главную Улицу. Этот город был совершенно не похож на другие города прерий, виденные Вэнестом; казалось, он и не претендует на то, чтобы служить местом жительства для людей. Здесь не было ни обычных жилых домов, ни подгородных ферм, для которых Додж явился бы деловым и торговым центром. Городишко казался наростом, гнойной опухолью, болячкой на чреве Канзаса. Он не рос постепенно, он развивался с головокружительной быстротой пограничных городов.

Долгое время здесь была только пустыня, потом появилась железная дорога, а вместе с нею и Додж-Сити, кое-как сляпанный и кишащий людьми.

Так же внезапно появилось и население, как будто ветер разнес повсюду весть о новом городе. Место оказалось красивое, холмистое, просторное. И хотя жилых домов не было, но зато длинным рядом вдоль Главной Улицей лепились друг к другу салуны, игорные дома, разного рода притоны, и всего этого было больше, чем в каком-либо другом городе прерий.

Жизнь шла тут и днём и ночью, круглые сутки. Додж был узловым пунктом. Из Техаса сюда пригоняли тысячи голов скота, следовавшего с юга по Чисхольмскому тракту, затем его переправляли на восток по железной дороге, идущей в Санта-Фе.

Сюда же приезжали охотники за бизонами и притаскивали с собой зловонные шкуры убитых животных. А контрабандисты устроили себе в Додже штаб-квартиру и отсюда доставляли индейцам оружие и подслащенный спирт.

Туристы считали, что Додж-Сити – это уже Запад. А английские лорды и русские великие князья непременно желали повидать Додж-Сити, чтобы осталась память об Америке. И если здесь не было мужчин и женщин, которые работали бы, строили, воспитывали детей, пытаясь создать будущее там, где не существовало прошлого, то туристы всё же видели здесь достаточно, чтобы потом вспоминать Америку. Во всяком случае, они слышали трескотню ружейных выстрелов и могли наблюдать, как похоронные процессии тянутся к Подошвенной Горе.

***

За милю от города Рыжий уже почувствовал его запах. Густое и резкое зловоние стлалось по земле, заглушая аромат прерий. Зловоние было такое жирное и плотное, что, казалось, его можно было резать ножом. Это была смешанная вонь прокисшего пива, скверного виски и гниющего мяса на тысячах бизоньих шкур, лежавших кучами в двадцать-тридцать футов высотой вдоль железнодорожной линии. От этой вони Вэнест закашлялся, а Сеттона стошнило.

– Чёрт! – сказал Сеттон. – Мне необходимо выпить.

Невзирая на то, что был только полдень, Главная Улица кишела народом и салуны были переполнены. Всадники, поднимая пыль, въезжали в город и выезжали из него, пробираясь между фургонами вдоль железнодорожного полотна с непрерывно идущими друг за другом поезда страхом перед индейцами, но так как это были всё-таки только пехотинцы, то он горделиво выставлял напоказ свои сапоги со шпорами и саблю. Во время обеда он даже снизошёл до расспросов о городе и о развлечениях, которые в нём можно найти.

Не успел он кончить обед, как пришёл сержант с приказом всё бросить и немедленно явиться к полковнику Личу. Быстро проглотив остатки кушанья, лежавшего у него на тарелке, Вэнест уныло отправился вслед за сержантом в офицерскую столовую. Как раз в эту минуту подавали суп, и, только покончив с ним, полковник Лич снизошёл до Вэнеста:

– Это ты привёз донесение от капитана Мэррея?

– Да, сэр.

– Фамилия?

– Вэнест, сэр.

– Тебе даны какие-нибудь устные инструкции?

– Нет, сэр, только приказ явиться в форт Додж.

– Когда ты уехал от капитана Мэррея?

– Вчера утром, сэр.

– Где он находился в это время?

– Вероятно, недалеко от канзасской границы, сэр.

– Всё, – сказал полковник.

Он продолжал свой обед, а Вэнест стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу. Сержант ушёл; полковник, видимо, забыл о нём. Никто не сказал ему, что он свободен. Он стоял и смотрел на длинный офицерский стол, глубоко обиженный тем, что никто не обращает на него внимания. Внезапно всё его существо охватило неодолимое желание очутиться дома, проскакать полторы тысячи миль, отделяющих его от, далекого родного Джерси. Он забыл обо всех развлечениях Додж-Сити, о его угарной, шумной жизни. Он думал только о своём намерении дезертировать. Он говорил себе: «Если мне дадут сегодня увольнительную, я сбегу и отправлюсь обратно на восток, может быть даже в поезде, перевозящем скот».

Какой-то капитан, сидевший на дальнем конце стола, внезапно повысил голос, чтобы привлечь внимание полковника.

– Я вот всё думаю, сэр… не нравится мне оборот, который принимают дела в Додже.

– А что?

– Это может плохо кончиться, сэр, – заметил ещё кто-то из офицеров.

– Мэррей, вероятно, уже нашёл их, – пожал плечами полковник, – иначе от него было бы новое донесение. Индейцы шли к Доджу.

– Это так. Но представьте, что индейцы обошли его?

Полковник опять пожал плечами. Это был плотный, медлительный человек, который иногда прислушивался к мнению своих подчинённых.

– Мне самому не хотелось бы, чтобы в это дело вмешались гражданские власти, – заявил он. – Однако потребуется два дня, чтобы переправить роту к Реке Целительной Палатки. Так или иначе, всё уж будет кончено к тому времени. Кроме того, на запад отсюда вдоль железной дороги также находятся войска.

– А что, если индейцам удалось перехитрить кавалерию и увернуться от неё? – возбуждённо сказал толстый, круглолицый капитан. – Разрешите мне посадить свою роту на мулов и направиться к югу. Мы хоть преградим там индейцам путь, если уж не сможем окружить их. Всё-таки наш полк хоть чем-нибудь покажет себя.

Другие офицеры поддержали его.

– Не люблю, когда пехота едет верхом, – сказал полковник.

– Но мы уже это делали, сэр. И мы не допустим их до Додж-Сити. Вы знаете, что тут поднимется, если выступит ополчение!

– Быть может, стоит всё-таки послать роту, на риск, – задумчиво проговорил полковник. – Во всяком случае, вы сможете соединиться с Мэрреем. Он хочет этого, одному богу известно почему. Сейчас у него и так два эскадрона. В случае если вы присоединитесь к нему, вам придётся действовать под его командованием, если только он не пройдет севернее…

Вэнест слушал, но не слышал. Мысль о побеге полностью завладела им, и сердце его колотилось от страха, что дезертировать придётся этой же ночью.

Он опомнился, услышав слова полковника:

– Ты отправишься сегодня же с капитаном Седбергом. Он препроводит тебя в твой отряд.

***

Макгрет и Сеттон расположились в баре «Аламо» и потребовали виски. Они сразу же выпили по три стакана, почувствовали себя лучше и с жадностью набросились на красный сыр и бисквиты.

– Проголодались? – добродушно спросил бармен. Это был пузатый, сутулый человек с лысой головой, белой и гладкой, как яйцо. – Могу предложить вам ветчины и яиц. А то, может быть, хотите холодной курятины? – добавил он. Мясо было не в почете в Додж-Сити. – Приехали сегодня?

Они кивнули. Затем выпили ещё и опять налегли на сыр и крекеры.

– Закуска за счёт бара, – пояснил бармен.

– Я видел бесплатные завтраки и получше.

– Возможно, но только не в Додже, – сказал бармен. – Вы приехали из Колдуотера?

– Да вам-то какое дело! – крикнул Сеттон.

– Ну, не сердитесь.

– Ладно, ладно, всё в порядке, – ухмыльнулся Макгрет. Он решительно чувствовал себя лучше.

Они допили бутылку и продолжали поедать сыр и крекеры, пока тарелка не опустела.

Чтобы наложить ещё, бармен нагнулся под стойку.

– Я слышал, Шайены идут сюда, – сказал он.

– Может быть, и идут. Выпрямившись, бармен продолжал:

– Я добавил тут кусок курицы. Разделайтесь с ним, пока не пришёл хозяин. Сеттон хрипло пробурчал:

– Ох, и саданул бы я разок из ружья в этих краснокожих чертей!

Бармен поставил на стойку вторую бутылку. Макгрет взял её и, расплатившись за выпитое, направился к одному из столиков.

– Я принесу ещё сыру и крекеров, – сказал бармен. Сеттон тяжело опустился на стул, и Макгрет опять налил себе и приятелю. Сеттон пил с медлительным упорством человека, которому хочется напиться, но это ему никак не удаётся.

Макгрет пил вдвое меньше и насвистывал под звуки рояля. Он не спускал глаз с двери, наблюдая за каждым, кто входил в бар.

Стойка тянулась через всё помещение – в ней было футов сорок, и она упиралась в разбитое, дребезжащее пианино. Маленький лысый человечек, раскачиваясь на табуретке, наигрывал всё один и тот же плясовой мотив. Ряды грязных стаканов на стойке отзывались звоном на его игру; возле него стоял липкий кувшин, до половины наполненный скверным пивом. Столики стояли в густом слое грязных опилок, образуя как бы барьер вокруг площадки для танцев, также посыпанной опилками. Человек пять-шесть толпилось у стойки и с десяток расположилось за двумя карточными столами.

В противоположном углу помещались рулетка и стол для игры в кости. Пахло чем-то кислым, спёртым, отвратительным.

Сеттон понемногу пьянел.

– Эта страна должна быть для белых людей, а выходит, что нет, – заявил он.

– Правильно, – поддакнул Макгрет. Он всегда соглашался с этим здоровенным малым, когда тот был пьян.

– Да… – глупо улыбаясь, проговорил Сеттон. – А знаешь, что я сделаю со скальпом?

– Что?

– Пришью его прямо к локтю. Чёрт возьми, прямо сюда, к локтю! – Он схватил бутылку и, шатаясь, направился к стойке.

Макгрет последовал за ним.

– Да ты сядь, – сказал он.

– Всю страну опоганили…

– Пойди сядь, – повторил Макгрет. Высокий белобрысый парень украдкой взглянул на бармена и затем тронул Сеттона за локоть.

– Сэр? – сказал он.

Сеттон с воинственным видом медленно обернулся. Макгрет предусмотрительно отступил назад, всё ещё ухмыляясь. Красное лицо высокого человека было покрыто пятнами.

– Где вы их видели?-тревожно пролепетал он.

– Кого?

– Шайенов.

– Отстань! – прорычал Сеттон. – Я не видел их. Они едут сюда, к Доджу.

– Откуда же вы знаете?

– Откуда я знаю? Вот чудно!

Остальные посетители столпились вокруг них.

Человек за стойкой вытирал стакан, с тревогой наблюдая за Сеттоном.

Пианино, задребезжав, умолкло. Маленький лысый человечек повернулся на табурете и налил себе стакан выдохшегося пива.

Плотный, хорошо сложенный, нарядно одетый человек с поседевшими головой и усами – вероятно, фермер или шулер, а может быть, инженер – сказал свысока и слегка презрительно:

– Если вы, мистер, видели индейцев, так расскажите нам.

Пианист, потягивая пиво, пробирался к группе, окружавшей бродяг.

– Мы приехали сюда с одним солдатом, – поспешно вмешался Макгрет. – Он и сказал нам.

– Шайены? А сколько их?

– Целое племя, верхами, будь они прокляты! – сказал Сеттон и, повысив голос, хрипло повторил: – Целое племя!

– А вы откуда приехали сюда?

– Из Ридера, если это вас касается, чёрт бы вас взял!

– Может быть, и так, – кивнул хорошо одетый человек, неторопливо оглядывая своими голубыми глазами Сеттона, его рваные штаны, синюю рваную, грязную блузу, лицо в шрамах, заросшее, небритое, и всю его крупную, коренастую фигуру.

Сеттон пытался уничтожить незнакомца вызывающим, дерзким взглядом, и Макгрет схватил своего партнера за рукав. Незнакомец спокойно встретил взгляд Сеттона, а худой краснолицый малый в коричневых штанах и расстегнутой рубашке – вероятно, железнодорожный служащий, а может быть, телеграфист – набрался решимости и сказал:

– И чего ради волновать людей этими разговорами об индейцах?

Он сказал это мягко и вполголоса, но упрек привел Сеттона в ярость. Бродяга с размаху ударил краснолицего, и тот растянулся на полу. Незнакомец не двинулся, но не сводил глаз с Сеттона. Человек в коричневых штанах всё ещё лежал на полу: у него не было оружия; на четвереньках отполз он в сторону и выбрался из круга.

Незнакомец повернулся к Сеттону спиной, тем самым выражая ему своё пренебрежение, подошёл к лежащему на земле, помог ему подняться на ноги и вместе с ним ушёл из салуна.

– Нашёлся умник! – сказал Сеттон. – Откуда я знаю про Шайенов… – Он потёр суставы пальцев.

– Я сам бы охотно излупил их! – возбуждённо крикнул бармен.

Пианист хихикнул и хлопнул себя по ляжке. На улице краснолицый человек, потирая слегка дрожащей рукой челюсть, сказал:

– Спасибо вам, мистер Блэк.

– Додж кишит подобными лодырями, – сказал тот. – Но лучше с ними не связываться, они подолгу не живут здесь.

– А он правду сказал относительно индейцев. Об этом было получено сообщение сегодня утром.

– Военный набег?

– Видимо. Это Шайены, которые ушли из своей резервации. Предполагают, что они направляются на север, но, кажется, никто ничего достоверно не знает. Я пока помалкивал об этом сообщении. Люди просто с ума сходят, когда слышат разговоры об индейцах.

– Эти разговоры пробуждают охотничьи инстинкты, – задумчиво заметил Блэк, – как крупный зверь, а в этой стране всегда сезон для охоты за краснокожими… Ну, мне надо обратно на ферму.

– Они говорили о трёхстах. Это много для индейцев.

– Было бы неплохо отправить против них отряд ополченцев, – заметил Блэк, думая при этом о своём ранчо, о лошадях, скоте, о доме, постройка которого обошлась ему в шесть тысяч долларов. – В какую сторону они движутся? – спросил он.

– Вот этого-то я и не знаю. Да и не моё это дело. Здесь находится полк солдат, пусть и занимается ими.

– Много сделали эти солдаты для Доджа!

– И всё же они являются представителями закона, мистер Блэк. А вы должны согласиться, что закона-то у нас и не хватает. – Краснолицый человек криво усмехнулся, потирая себе скулу. – Хорошо, если человек умеет сражаться, а если нет, то любой закон лучше, чем никакой. Представьте себе, что ополченцы отправятся убивать индейцев. Ведь это всё-таки только слепая толпа! В чём же тогда различие – идёт ли толпа линчевать одного человека, или сотню, или три сотни!

– Они защищают свои домашние очаги, – рассеянно сказал Блэк.

– Домашние очаги в Додже? Где же они, эти очаги? Блэк пожал плечами. Они зашагали по улице, и когда поравнялись с редакцией газеты, телеграфист, пробормотав что-то, отошёл от Блэка. Тот даже не заметил его ухода.

День клонился к вечеру, и Додж гостеприимно встречал всех прибывающих. Они въезжали поодиночке, парами, группами.

Кучка железнодорожных рабочих прикатила на дрезине, сняла её с путей и поставила перед салуном Келли.

Многочисленная семья шведов в маленьком громыхающем фургоне медленно тащилась по Главной Улице, рассматривая всё вокруг широко раскрытыми глазами. Во многих домах слышались дребезжащие звуки фортепиано, сулившие веселье.

Фермер направился в контору шерифа – тесный дощатый ящик с треснувшим зеркальным стеклом в окне. Шериф находился здесь; он дремал, развалившись в кресле. Тут же присутствовал судебный исполнитель Эрп; он вырывал листы из старых записных книжек и делал остроносые стрелки. Блэк извлек пригоршню сигар из кармана.

В то время шерифом Доджа был Бэт Мастерсон, коренастый решительный человек, скорый на расправу и твёрдо помнивший о том, что большинство его предшественников умерло в сапогах и с пистолетом в руке. Должность шерифа в Додже не была ни выгодной, ни почётной, она была связана с постоянным риском, с почти верным проигрышем в игре, которую нечестно вели другие. Каждый шериф Доджа обещал очистить город от преступных элементов, сделать его местом, где порядочные люди могли бы чувствовать себя в безопасности. Но Бэт Мастерсон был первым, как будто имевшим какие-то шансы прожить достаточно долго, чтобы довести своё намерение до конца.

Теперь же, прислушиваясь к болтовне Эрпа с владельцем ранчо, Мастерсон осторожно опустил своё кресло на все четыре ножки, кивнул головой, взял сигару, понюхал её и откусил кончик. Каждое его движение было обдуманно, рассчитанно, медлительно. Это были движения человека, который жив только благодаря своей осмотрительности и чья жизнь так хрупка, что её нужно охранять днём и ночью.

Он наклонился над спичкой, зажженной Блэком. Но Эрп отрицательно покачал головой и начал сосать сигару, не закуривая. Эрп, жилистый, весь подобранный, напоминал своей настороженностью боевого петуха; его пальцы непрерывно играли пистолетом, он постукивал ногтями о металл.

– Ну, как дела? – спросил Блэк.

– Всё спокойно.

– Спокойствие – вещь хорошая.

– Неплохая, – сказал Эрп.

– А что слышно о рыночных ценах? – спросил Мастерсон.

– Поднялись на доллар двадцать центов.

– Это хорошо.

– Могло быть и лучше, – сказал Блэк. – Теперь на скоте не наживёшь состояния.

– Всё-таки дело… – протянул Эрп, покусывая стрелу. – Мне так надоело блюсти мир и тишину, что я, кажется, готов наняться в ковбои за двадцать долларов в месяц.

– Имей я жену и детей, – задумчиво проговорил Блэк, – я бы удрал отсюда. А теперь я никак не могу решить, сидеть ли мне у себя на ферме, ожидая, когда она загорится, или перебраться в Додж.

– До вас дошли эти истории об индейцах? – вздохнул шериф.

– Я как раз хотел узнать, а вы слышали их?

– Чёрт возьми, конечно!-с кислой улыбкой отозвался Эрп. – Трудно не слышать. Каждый лохматый бродяга, которому не удалось убить бизона, или поторговать виски, или стянуть деньги, жаждет поиграть со скальпом.

– Тоже вояки! – пробормотал Мастерсон.

– Это один способ смотреть на дело, – согласился фермер. – Ас другой стороны, вы можете приехать к себе домой и увидеть, что дом сожжен, скот угнан… и вам ещё повезло, что вас самих тут не оказалось.

– Но ведь они ещё ничего не сожгли.

– Глупая манера рассуждать, – сказал Блэк.

– Ну ладно, ладно!… Чего же вам хочется? Ополчения? Армии волонтеров? И где они, эти Шайены? Вы их видели? А я даже не знаю, сколько их ушло и куда они идут. Конечно, и я мог бы бегать вместе со всеми по городу, размахивать ружьем и вопить: «Бей проклятых краснокожих!» Но для чего? Это никогда не приводило ни к чему хорошему. Я стараюсь поддерживать спокойствие.

– Может быть, вы перестараетесь.

– Возможно. Но я и впредь буду его здесь поддерживать. В прериях и так хватит солдат.

– А здесь, в Додже, хватит трусов! Мастерсон пристально взглянул на Блэка. Эрп свистнул, и Мастерсон сказал вполголоса:

– Мы ведь давно знаем друг друга, Блэк! Несколько минут прошло в молчании. Они не двинулись и тогда, когда у дверей замер четкий топот копыт. Мастерсон лишь слегка повернулся, когда приехавший ворвался в комнату. Эрп сказал:

– Хелло, Джимми!

Лицо парня показалось Блэку знакомым.

– Они напали на Фуллеров! – задыхаясь, крикнул парень.

– Кто напал?

– Спокойно, Джимми, – сказал Эрп.

– Проклятые индейцы!

Блэк улыбнулся, а Мастерсон резко сказал:

– Садись, Джимми! Что за чертовщину ты городишь!

– Я же сказал вам! Они напали на Фуллеров, стреляли целый день и сожгли дом и всех, кто в нём был.

– Когда это случилось?

– Сегодня ночью! – Ты сам видел?

– Чёрт возьми! Я не видел, но Ленни Рэнд видел. Он загнал свою лошадь, и разрази меня гром, я загнал мою! Ленни ехал к Фуллерам и вдруг услышал такую пальбу, точно там шло настоящее сражение. Он уже не поехал туда, но, по его словам, стреляла по крайней мере тысяча ружей, никак не меньше того. Он видел зарево на небе, точно от пожара в прерии.

– Где это было? – спросил Блэк.

– На Реке Целительной Палатки.

– Да, это могло быть у Фуллеров, – согласился Эрп. – Но отчего, чёрт бы его взял, этот болван Ленни не поехал поглядеть поближе? Чтобы захватить папашу Фуллера, индейцам незачем было начинать сражение… Ты уверен, что Ленни слышал стрельбу?

– Истинный Бог, уверен!

– Эти негодяи могут начать стрельбу и без всякого повода, – заметил Блэк.

Мастерсон поднялся с утомлённым видом, подошёл к конторке и пристегнул к поясу два револьвера.

– Я пойду посмотрю, что там делается,-сказал он Эрпу. – Вы же поезжайте в форт и переговорите там. В Додже всегда найдутся головорезы, готовые отправиться в погоню за индейцами, и уж лучше, если с ними будет одна или две роты.

***

Телеграфист, всё ещё потирая зашибленную скулу, сидел в редакции газеты и слушал, как редактор диктует передовую статью прямо наборщику. Помимо своей работы в телеграфной компании Уэстерн Юньон, Стенли Гарбург был канзасским корреспондентом «Нью-Йорк тайме». Он не числился штатным сотрудником, но когда ему попадался какой-нибудь интересный материал, он посылал его в газету в надежде, что там его используют. Если события того стоили, обработку поручали опытному журналисту. Стенли берег, как сокровище, те номера, в которых печатались его краткие заметки.

Разглядывая теперь похожие на две платяные щётки бакенбарды редактора Аткинса, он раздумывал о назревающих событиях, о сенсационной истории, о которой он напишет, об этом великом шансе на успех и вместе с тем надеялся, что его предположения не осуществятся. Он вспоминал точки и тире, принесшие ему извещение о побеге индейцев, об атаках и контратаках, о постепенной концентрации войск со всех концов штата, о сети, которая плелась и в которой, видимо, не окажется уже ни одной спущенной петли. Он мало знал об индейцах, так как каждый живущий в прериях утверждал, что его рассказы о краснокожих самые достоверные; однако он знал, что индейские войны-дело прошлое, что индейская проблема разрешена раз и навсегда. Но теперь было что-то иное…

Он услышал, как Аткинс продиктовал:

– До каких же пор свободные американцы будут жить под тенью этого смертельного страха? До каких же пор эта индейская угроза будет держать их дома, их очаги, их близких в долине мрака? Мы заявляем: хватит! Мы заявляем, что не будут больше наши близкие гибнуть в жадно разверстой пасти варварства! Мы обращаемся к свободным людям: подымайтесь и уничтожьте краснокожих! Мы говорим: граждане Додж-Сити, защищайте ваши очаги, подымайте оружие за дело мира и свободы! Ударьте по ним с такой силой, чтобы они поняли: это гнев Господень обрушился на них! Дайте им такой урок, который на веки вечные отучит их переступать границы своих резерваций…

Гарбург слушал, усмехаясь. Он слышал, как те же призывы, заклинания и проклятия произносились по поводу охотников за бизонами, бандитов, скотокрадов, торговцев виски, техасцев.

Аткинс никогда не менял текста своих передовиц, а если бы менял, то порядочные люди в Додже, может быть, всё-таки читали бы их. Но при данном положении дела никто их не читал, за исключением тех случаев, когда эти статьи перепечатывались газетами восточных штатов, стремившимися показать воинственный пыл пограничной прессы.

Кончив диктовать, Аткинс подошёл к телеграфисту, ухмыляясь и посасывая свою старую трубку.

– Задал я им перцу, а? – сказал он.

– Разве вы так ненавидите индейцев?

– Ненавижу? Да я никогда не знал ни одного, никогда не говорил ни с кем из них, кроме метиса Микки. Но они, как и бандиты, мешают прогрессу, а прогресс не может останавливаться.

– Всё же я не печатал бы этого, – сказал Гарбург.

– Почему?

– И так достаточно шума. Зачем же ещё добавлять? Индейцы не подошли к Доджу, и нет никаких доказательств, что они грабили или творили безобразия. У них, вероятно, одно-единственное желание – уйти к себе на родину, на север.

– А нам надо убираться с земли, за которую мы сражались? Сказать им: идите сюда, идите с миром?

– А почему бы и нет!

– Эх!… – Редактор сплюнул. – Уходите! Дыхание трусости жжёт нестерпимо. Убирайтесь отсюда!

***

Отряд из форта Додж выехал с наступлением темноты и, следуя точно на юг, направился в сторону Уитмена, вместо того чтобы двигаться на юго-восток, к Ридеру и Реке Целительной Палатки. Седберг решил, что отряд из форта Рино или уже перехватил Шайенов, или совершенно утерял их.

Тот факт, что индейцы могли уйти от кавалерии, уже настигшей их, ему и в голову не пришёл. А если бы Мэррей вступил с ними в соприкосновение, то сведения об этом уже были бы получены в Додже. Таким образом, вероятнее -всего, что отряд из Рино окончательно потерял след индейцев. Если отряд продолжит свой марш на север от Сан-Сити, он будет прикрывать восточный фланг, так же как и воинские части, патрулирующие железную дорогу на открытых платформах. Тем не менее инстинкт мог заставить Шайенов уклониться к западу, подсказать им, что в наименее населенной части штата скрыться легче всего. Больше никаких данных у Седберга не было. И он ночью повел наугад в южном направлении свою посаженную на мулов пехоту.

Множество слухов о нападениях индейцев просочилось за этот день в Додж-Сити из всех частей Канзаса, но Седберг не мог опираться на них, так как они были слишком недостоверны и противоречивы. Имело смысл идти только на юг, и он пошёл на юг, намереваясь описать широкую дугу к востоку и на следующий день найти след Мэррея.

В качестве следопыта он захватил с собой старика Пита Джемисона, метиса из племени Воронов, знавшего юго-западный Канзас как свои пять пальцев. Существенную помощь оказывали также яркий свет луны и белое сияние звезд, которое наблюдается только над высокими горными кряжами, пустыней и беспредельными прериями.

Солдаты ехали тесными рядами, почти безмолвно. С непривычки им было не очень удобно верхом на мулах, но всё же они двигались быстро. Они не чувствовали усталости, так как им был дан двухчасовой отдых после ужина; всё же перспектива трястись всю ночь рысью была не из приятных.

Рядовой Вэнест ехал почти в голове колонны, в двух шагах позади капитана Седберга. Он уже чувствовал себя раскисшим и измотанным. Даже теперь ему было трудно примириться с мыслью, что удовольствия, которые он получил в Додж-Сити, были так мгновенны, что они остались позади,а он возвращается или к индейцам, или к ненавистному сушёно-красному однообразию и скуке форта Рино.

Он слышал, как Седберг о чём-то говорит со следопытом, и ему были ненавистны они оба, ненавистно всё, что было связано с этой бесконечной, плоской, унылой равниной. Он мечтал о том, чтобы, если они действительно найдут индейцев, Седберг погиб, умер в таких же страданиях, какие испытывает сейчас он, Вэнест. Его раздражал глухой голос следопыта и певучий индейский акцент, с каким он говорил Седбергу:

– Эти Шайены, клянусь Богом, все до одного скверные люди. Они дерутся, как черти, как дикие кошки. Я думаю, если мы найдем их, надо идти осторожно-осторожно, как мышь в темноте, когда она чует кошку.

– Твоё дело найти их. Только и всего. Найди их и предоставь уж мне самому решать, что делать с ними дальше, – сказал Седберг.

– Верно, верно. Только я думаю, господин капитан, надо очень осторожно…

Они ехали, ехали бесконечно долго. Трава вокруг них была высокая, тёмная, мокрая. Лаяли койоты, заслышав топот мулов. Один раз солдаты наткнулись на стадо перепуганных бизонов. Кавалеристы проезжали мимо проволочных изгородей, уже разделивших прерии на участки, и временами перед ними вставали чёрные пятна амбаров и домов с закрытыми ставнями. Иногда во мраке слышались ржанье лошадей, топот испуганного скота, поднявшись на холм, они видели внизу печальный отблеск потухающего костра и неподвижные фигуры уснувших ковбоев, лежавших вокруг него, точно спицы колеса. Но ни отряд, ни патрули, растянувшиеся на пятьсот ярдов по обеим сторонам отряда, нигде не обнаружили каких бы то ни было следов индейцев; не было ни пылающих ферм, ни зарева в небе от их костров.

Ночь проходила, а полусонные солдаты всё ехали, свесив головы, изредка только открывая рот, чтобы выругаться, и снова погружаясь в мрачное, как ночь, молчание, которое нарушалось только непрерывным топотом копыт. И это продолжалось, пока небо из тёмно-синего не превратилось в чернильно-чёрное, а затем не начался угрюмый и мглистый рассвет.

– Зря маемся, – сказал Пит Джемисон. Спустя минуту он повернул мула и, стоя на стременах, поднеся к ушам ладони, принялся слушать. Седберг подал солдатам знак остановиться, а оба патруля нерешительно подъехали в полумраке.

– Кажется, я слышу очень странный шум, – глупо ухмыляясь, заявил следопыт, вертя головой из стороны в сторону. – Кажется, я что-то слышу.

– Что же?

– Не знаю. Может, ничего, а может быть, много людей верхами скачет.

– Где?

Следопыт указал вперёд, и Седберг напряг слух. Лошади офицеров тревожно заржали, а солдаты, стряхнув с себя сон, судорожно сжимали холодный металл своих ружей и вздрагивали от утреннего сырого холода. Снова в прериях стало тихо. И вдруг через мгновение они услышали звук, похожий на приглушённую, далёкую дробь многих барабанов.

– Они где-то близко, – заявил Джемисон.

– Сколько же их, по-твоему? Следопыт пожал плечами:

– Может, две сотни. Может, и больше.

«Это или индейцы, или Мэррей со своим отрядом», – подумал Седберг. Он нерешительно обернулся и взглянул на солдат; они стояли тесными рядами, измученные ночной ездой, возились со своими ружьями, силясь вместе с тем удержать на месте мулов, которые сбивались в кучу, как домашний скот.

Теперь, когда Седберг был близок к цели, он не знал, что ему делать.

Как офицеру пехоты, ему хотелось приказать солдатам спешиться и рассыпаться цепью. Но тогда индейцам – если это они – будет очень легко избежать стычки с его солдатами. И он стал ждать.

Вэнест, скорчившись на своём рослом сером коне, потирал онемевшие икры.

Вдруг он увидел индейцев, появившихся из тумана. Они неслись, вскачь с невысокого холма и остановились, выжидая, в сотне ярдов от отряда.

В эту минуту Вэнест понял, что Мэррей потерпел неудачу и сам он тоже. Где-то там все его товарищи находились в полной безопасности, а он здесь один, лицом к лицу с индейцами. Точно жестокий и мстительный рок вступил с ним в единоборство и победил.

– Ей-ей, – шепнул следопыт, – кажется, мы поймали их или они нас!

Седберг взмахнул рукой, и мулы пошли вперёд. Индейцы казались неподвижными, смутными силуэтами. И вдруг легко, как текущая вода, больше половины их устремилось прочь.

– За ними! – воскликнул Седберг. – Горнист, чёрт тебя побери, давай сигнал!

Звуки трубы, казалось, пробудили и в людях и в животных одно и то же желание. Мулы пустились рысью, но следопыт, поднявшись на стременах, схватил Седберга за руку и крикнул:

– Господин капитан, там женщины, вы с ума сошли! Вы будете гнаться за женщинами, а воины наступят вам на хвост!

И тут Седберг понял, в чём дело: женщины и дети устремились на юго-восток, туда, откуда они пришли; мужчины же, ловкие, как цирковые наездники, мчались на, своих маленьких лошадках и окружали роту, чтобы ударить по ней с фланга. Он безуспешно пытался повернуть своих солдат, но мулы сбились в беспорядочную кучу, и он приказал колонне остановиться. Розовый отблеск восходящего солнца уже появился впереди дымки. Женщины и дети скрылись в ней, как бы провалились в сумрак и туман, а мужчины, убедившись в том, что их семьи в безопасности, вызывающе разъезжали взад и вперёд перед конной пехотой. До сих пор ещё не раздалось ни одного выстрела.

Седберг, убедившись, что ему не удастся хоть как-нибудь построить мулов для атаки, приказал солдатам спешиться и открыть огонь. Индейцы отъехали прочь. Солдаты с трудом слезали с седел, висли на уздечках и, осыпая бранью измученных, упрямых мулов, растаскивали животных в стороны, чтобы иметь свободное пространство для стрельбы. Вэнест остался в седле; он достаточно разбирался в кавалерийском деле, чтобы понять всю бессмысленность и гибельность подобного маневра. Он один предвидел массовую атаку Шайенов, пока пехотинцы ещё возились с мулами.

Он видел, как Шайены, развернувшись подобно вееру, налетели на отряд: так несется гонимое бурей перекати-поле. Пронзительно крича и воя, они смяли мулов, промчались сквозь их ряды, оставив роту в полнейшем смятении. Солдаты открыли огонь, но без результата. Попасть в этих вертящихся, мечущихся всадников было так же трудно, как подстрелить летящего дикого голубя. Индейцы стреляли немного, их редкие, разрозненные выстрелы скорее имели целью вызвать панику среди животных, чем убить солдат. Они уже умчались в предутреннюю мглу, а солдаты всё ещё возились с мулами, поднимались с земли и бесцельно выпускали пулю за пулей вслед исчезнувшим индейцам, ругались и ощупью отыскивали в высокой траве своё оружие.

Но Вэнест исчез. Его большой серый конь заартачился, и Вэнест, увидев приближавшихся индейцев, дал ему шпоры и помчался прочь. Голова его кружилась, спину, как ножом, колола боль от пули, засевшей под лопаткой. Это была случайная пуля, выпущенная наугад кем-то из солдат. Но Вэнест сознавал только одно: теперь всё кончено, он дезертирует, он вернётся домой, он будет скакать, не оглядываясь, не отдыхая, пока не доедет до дому.

Сначала он бешено мчался навстречу индейцам, а потом, когда они повернули на восток, к своим женам и детям, – в сторону от них. Теперь Вэнест был один. Его рослый серый конь перешёл на рысь, затем на шаг и наконец совсем остановился. Вэнест висел в седле. Его воспоминания о зелёной тёплой родине в Джерси были очень неясными; такими они оставались до тех пор, пока его пальцы под тяжестью тела не разжались и не соскользнули с луки. И тогда для него наступила ночь, хотя солнце, как лучезарный ангел, поднималось над прериями. Рослый серый конь пошёл дальше и начал щипать траву, таща за собой тело Вэнеста, одной ногой застрявшего в стремени.

***

В Додж-Сити, в театре «Леди Веселье», прошла уже половина представления, когда конферансье Франк Хеник вышел на авансцену и поклонился зрителям.

Приняв робкий и смиренный вид, стоял он против рампы с шестьюдесятью свечами в жестяных подсвечниках и, сжав руки, наконец заговорил:

– Сограждане Додж-Сити, соотечественники, я обращаюсь к вам сейчас не для того, чтобы развеселить вас. Есть время и для веселья, и вы не ошибаетесь, когда, уплатив за вход в наш театр, ожидаете услышать здесь шутки наивысшего качества, так же как танцы и пение. Но сегодня не до шуток. Об этом я и буду говорить. Я имею в виду грозную опасность, которая охватывает Канзас, подобно безудержному пожару в прериях. Я хочу сказать о краснокожих дикарях, которые жгут, грабят, убивают. Я хочу сказать о мужественных людях, притаившихся в своих забаррикадированных домах, о женщинах и детях, стоящих рядом с ними на коленях и возносящих к небу свои молитвы, в то время как их мужья, братья, отцы посылают в окно пулю за пулей, чтобы отогнать свирепого врага, стремящегося уничтожить всё, что им дорого. Можете ли вы, граждане Додж-Сити, сидеть здесь, оставаясь равнодушными к их страданиям? Или, быть может, гнев и ужас уже закипают в ваших верных сердцах? Можете ли вы сидеть здесь и не испытывать желания взять в руки ружьё, пойти уничтожать это бессердечное первобытное чудовище варварства, не знающее, что такое любовь и христианская кротость, но умеющее только скальпировать и терзать людей до смерти? Можете ли вы позабыть не только храбрецов, служивших под командованием генерала Кастера и отдавших свои жизни всего только несколько лет назад, но и таких честных и отважных мужчин и женщин, которые, подобно Фуллерам, Логанам и им подобным, лежат теперь оскальпированные и окровавленные? Я только платный конферансье и, может быть, мои слова ничего не значат для таких закалённых бойцов, как вы, но я знаю, что если вы дадите мне ружьё и коня, я первый отправлюсь с вами… Крайне признателен вам за любезное внимание, леди и джентльмены!

Оркестр попытался исполнить военный гимн республики, но шумные овации заглушили звуки музыки. Франк Хеник всё отвешивал и отвешивал поклоны, но бесполезно было пытаться успокоить зрителей или же продолжать представление. Люди, стоявшие ближе к сцене, выхватили из подсвечников горящие свечи, и Франк Хеник, которого вознесла волна энтузиазма, так умело им пробужденного, двинулся из театра во главе факельного шествия, направившегося по Главной Улице в салун «Длинный сук». К этому времени волнение перекинулось во все уголки Додж-Сити. Мужчины и женщины толпами спешили в «Длинный сук», который был скоро битком набит людьми, и они кричали, ревели и вызывали Бэта Мастерсона.

Мастерсон взобрался на стойку и заорал:

– Погодите! Погодите минутку! Дайте мне разобраться!

– Слушай, Бэт, мы за тебя, Бэт! – вопила толпа.

– Ладно. Вы теперь рветесь в бой с индейцами. Я понимаю вас. Вы наслышались о том, что индейцы громят Канзас, и, естественно, на стену полезли. Но это не шестьдесят шестой и не шестьдесят восьмой год. С индейскими войнами покончено, и если есть ещё какая-нибудь бродячая и бесчинствующая шайка, то войска справятся с ней.

Свист, крики: «Долой этих маскарадных солдат!»

– Ладно, – продолжал Мастерсон, – может, вы и не любите солдат, но они – закон!

– Закон – это ты, Бэт! Объявляй набор!

– Подождите минутку. Мне не нужна беспорядочная толпа граждан, которая стреляет во что попало. Уж если вы решились взяться за дело, его следует делать как полагается и по-моему. Иначе я вас к чертям пошлю!

– К чертям! Ладно! Объявляй набор!

– Хорошо! Вы отправитесь за индейцами. Но вы не можете выступить сегодня ночью. Во-первых, если вы начнёте стрельбу в темноте, то убьёте больше горожан, чем индейцев. Во-вторых, вы же не знаете, где эти индейцы. Судя по донесениям, они чуть не в двадцати разных местах штата. Надо подождать, пока мы не узнаем точно. Сегодня ночью выступила рота пехотинцев верхом на мулах, чтобы сцапать их. Надо подождать сведений из форта. А покамест комитет граждан займется набором ополчения. Завтра же утром, если вы не передумаете, я приведу вас к присяге.

Мастерсон слез со стойки среди одобрительного воя, в котором потонули отдельные выкрики недовольных, желавших отправиться немедленно. Большая часть присутствующих почувствовала облегчение, узнав, что до утра ничего решительного предпринято не будет.

Толпа в «Длинном суку» растаяла, многие перешли в другие салуны. Техасский скотовод, ненавидевший индейцев так, как только могут их ненавидеть техасцы, трижды бесплатно угощал виски всех присутствующих, шулер Роудей Кейз – дважды. Начались танцы, игра в карты. Уполномоченные отправились в заднюю комнату, и запись желающих вступить в ополчение началась.

***

Участники ополчения нервничали, суетились, возмущались. Накануне их было почти триста, а сегодня утром не насчитывалось и сотни. Состав также изменился. Исчезли мелкие фермеры и мелкие владельцы ранчо, а также семейные. И произошло это всего лишь за какие-нибудь десять часов. Одно дело – выступить против индейцев после нескольких стаканов виски, нескольких речей, в общем порыве очистить страну от заразы, и совсем другое – отправиться в поход и быть убитым при Ярком и трезвом свете утра. Не лучше ли было бы разойтись по домам, не покидать насиженного местечка, а запереть скот в хлев и закрыть ставни? В случае же появление индейцев – сражаться с ними на своём собственном клочке земли.

Другой причиной, охладившей всеобщий пыл, было появление старика Фуллера. Он не только не был убит, согласно слухам, но, наоборот, полон жизни и энергии. Вооружившись старинным ружьём системы «Шарп», он горел желанием уничтожить хоть нескольких Шайенов на свой страх и риск. Когда его спросили о битве, в которой он якобы пал, то он признался, что бой действительно был, но не у него на ферме, а между войсками и Шайенами где-то на Реке Целительной Палатки. Об этом ему мало известно, но он слышал, что индейцы направляются к Доджу. Поэтому-то он и явился сюда.

Это ещё больше охладило граждан. Если Фуллер не убит, то возможно, что слухи о десятке других смертей также вымысел. В результате дезертирство среди ополченцев увеличилось. А затем кучка техасских ковбоев отыскала метиса Микки, слабоумного, безобидного индейца, под прилавком в универсальном магазине Бриггса. Он был совершенно безвреден, кроток, как кролик, боялся собак и готов был выполнять самую грязную работу. Он не только не общался с Шайенами, но смертельно боялся индейцев и всегда избегал их.

И вот техасцы выволокли его, облили креозотом, который украли на товарной станции, и, желая выразить своё презрение к нему, повесили за одну ногу на телеграфном столбе, вместо того чтобы линчевать, как они линчевали бы белого. Затем они поскакали по Главной Улице и, дав несколько залпов, удалились, раньше чем несколько более разумных граждан раздобыли лестницу и, перерезав веревку, сняли Микки. Тот был едва жив, а прилив крови к его уродливой голове вызвал шок. И вот он лежал, силясь улыбнуться Бэту Мастерсону, который явился слишком поздно. Бэт знал Микки уже много лет. И теперь он ругал техасцев и клялся, что убьет их при первой же встрече. Невзирая на свою хвастливую храбрость, техасцы, зная Мастерсона, вовремя убрались из города, а шерифа понемногу удалось утихомирить.

Это событие также увеличило дезертирство из ополчения.

Уайт Эрп плюнул на всё это дело и отправился в контору Мастерсона делать свои бумажные стрелки. Шериф объявил, что если ополченцы всё ещё намерены выступить и быть убитыми, он пойдёт с ними хотя бы для того, чтобы они не перестреляли друг друга.

Так проходило утро. Число ополченцев сократилось ещё вдвое; осталась лишь кучка бродячих ковбоев, жаждавших похвастаться своим участием в битве с индейцами или же скальпом, пришитым к отвороту куртки, да несколько воинственных техасцев – шулеров и барменов, которым надоело увертываться от пуль во время драк в салунах и захотелось пострелять и самим. Было тут также несколько приказчиков из бакалейных лавочек, видевших во всём этом весёлое, занимательное приключение; два глуповатых англичанина, младшие сынки знатной фамилии, также считавшие всё это безделицей, чем-то вроде пикника; шериф и четверо его помощников; телеграфист, мечтавший писать статьи для газет, и, наконец, пять-шесть скотоводов, готовых на всё, только бы выгнать индейцев из прерий.

Остальные – мелкие фермеры, железнодорожники, рабочие скотопригонных дворов, адвокаты, доктора, портные и торговцы – все сбежали. А оставшиеся горели нетерпением выступить, стремясь оправдать своё поведение. Они толпились перед «Аламо» и то вскакивали в сёдла, то спешивались, открывали и закрывали затворы ружей, пересчитывали патроны и требовали от Мастерсона, чтобы он повел их наконец на поиски индейцев.

Мастерсон сообщил об этом в форт Додж, считая, что если ополченцы всё-таки выполнят своё решение, то лучше, если при них будет войсковая часть. Полученный им ответ был, в сущности, отказом: полковник извещал, что у него больше нет солдат, которыми он мог бы располагать для этой цели, что рота пехотинцев на мулах выступила накануне, что две другие роты патрулируют железную дорогу, а четвертая рота несет охрану в окрестностях самого Додж-Сити; гарнизон же форта Додж не может покинуть Додж.

Если гражданское население настаивает на том, чтобы отправиться на поиски индейцев, им придётся сделать это самостоятельно.

«Чёрт бы взял всех этих военных!» – подумал Мастерсон без ненависти, но в гневе, что ему одному придётся нести ответственность за этот сброд, за ополчение и его бессмысленную, упорную жажду убивать индейцев. Под тем или иным предлогом он откладывал выступление отряда с девяти часов до десяти, а затем и до одиннадцати. Насмешки и издевательства окружающих удерживали ополченцев, и они не расходились.

– Или вы дадите приказ о выступлении, Бэт, или мы – клянусь дьяволом! – отправимся без вас, – заявил шерифу один из скотоводов.

Минут десять спустя после этого требования ковбой Калли Риджвуд промчался на взмыленной лошади по Главной Улице. Он остановил лошадь и, размахивая руками, заорал во всё горло:

– Они стояли лагерем у реки к западу от Форда! Через час они будут здесь!

Теперь уже ничем нельзя было удержать ополченцев, и Мастерсон понял это. С гиком, с криком разряжая в воздух ружья, пронеслись они по Главной Улице, пересекли железную дорогу и поскакали на юго-восток.

***

Они мчались во весь опор в течение часа, не теряя из виду реки. Мастерсон уговорил их сделать остановку. Он знал, что если не дать отдыха лошадям, то ополченцы не смогут не только атаковать и сражаться, но даже преследовать и отступать. Больших трудов стоило ему держать их в узде. Спешившись на крутом берегу, они смеялись, орали. Один из приказчиков был бледен, точно его одолевала тошнота, кое-кто из техасских ковбоев поджал губы, на их лицах проскальзывало сомнение, но остальные хохотали и хвастались, слушая россказни плечистого бродячего ковбоя с шрамами на лице, по имени Сеттон, о том, как он убивал индейцев – несметные тысячи индейцев – и какие у них жалкие, трусливые душонки. А его низкорослый сотоварищ неизменно поддакивал: «Да-да, истинная правда, провались я на этом месте!»

Ополченцы пробыли здесь около десяти минут, а когда стали садиться на лошадей, то внезапно увидели индейцев.

Невозможное обратилось в действительность. Никто из них в глубине души не верил в этот поход. Просто пикник, развлечение. Как могли они отыскать какую-то кучку Шайенов среди прерий, расстилающихся на тысячи миль!

Даже Мастерсон был уверен, что им ни за что не найти индейцев.

Индейцы двигались с юга, вверх по реке, а ополченцы шли по берегу с севера. Поднявшись на взгорье, Шайены появились внезапно – в прериях это бывает. Они скакали очень быстро, растянувшись длинной вереницей. Впереди ехали воины, за ними женщины и дети, вцепившись, точно обезьянки, в гривы своих пони; далее следовали лошади, навьюченные домашним скарбом, собаки, бежавшие рядом, и, наконец, опять воины, составлявшие арьергард; мужчины и подростки несли охрану, растянувшись вдоль всей колонны. Они увидели ополченцев в ту же минуту, как ополченцы увидели их. Однако индейцы не изменили ни направления, ни аллюра своих лошадей. Только почти незаметно женщины и дети оказались окружёнными мужчинами, точно лентой.

– Господи боже мой!… – орал Сеттон.

Техасцы закричали – это был какой-то нечленораздельный вой.

Они вскочили на коней. Всё пришло в движение, словно взбаламученный пруд. Оба англичанина, глупо улыбаясь, уставились друг на друга и взялись за руки. Телеграфиста затошнило, во рту стало сухо и горько. Одного из приказчиков, который пытался успокоить артачившуюся лошадь, вырвало.

Толстый фермер, глядя с презрением на эту орущую толпу, спросил Мастерсона:

– Ну как же, Бэт?

Шериф, пожав плечами, стегнул своего коня по крупу.

Но уже ополченцы устремились вниз с холма и рассыпались, стреляя на ходу из качающихся, подпрыгивающих ружей и не попадая даже в такую крупную мишень, какую представляли собой индейцы.

Телеграфисту хотелось видеть всё. Он повторял себе:

– Я должен всё видеть, запомнить и когда-нибудь написать.

Но ему удалось разглядеть лишь огневые вспышки, похожие на точки и тире, бегущие по телеграфной ленте. Они были отчётливыми, но когда индейцы перевели своих пони на шаг, – потускнели.

Впоследствии он так и не смог вспомнить, как индейцы, образовав цепь, чтобы прикрыть свои семьи, поджидали ополченцев; это были воины с угрюмыми, утомленными лицами; они держали наготове карабины, старинные кольты с длинными стволами, туго натянутые плоские луки со слегка дрожавшими стрелами, примитивные копья и украшенные перьями щиты.

Индейцы дали только один-единственный залп, но и его оказалось достаточно: лошади ополченцев взвились на дыбы, ряды смешались. Ополченцы врассыпную отступили, кони уносили всадников, не спешивших повернуть их обратно; иные лошади пятились, в то время как седоки пытались перезарядить ружья, или, обезумев от ужаса, неслись прямо на индейцев. И вот Сеттон уже лежит в траве. Из его груди торчит обломок копья. А юноша-англичанин, ни к кому не питавший ненависти и выехавший в эту экспедицию, как на пикник, промчался через весь отряд Шайенов с зубчатой стрелой в груди; она прорвала его одежду и вонзилась в лёгкое. Он до тех пор мчался вперёд, вцепившись в седло и призывая своего брата, пока не свалился мёртвый. И ещё многие свалились на землю; упал и фермер Блэк: пуля пробила ему голову, и он тут же умер.

Телеграфист опять начал запоминать, разглядывать, связывать один факт с другим, для того чтобы можно было обо всём написать.

Он сидел, прикрывая одной рукой другую: у него был оторван палец. Он следил за удаляющимися индейцами и, слушая проклятия, которыми сыпал Бэт Мастерсон, спрашивал себя: «Чего же я ожидал?… Как я буду обходиться без пальца?! Как останавливают кровь?…»

Мастерсон осадил лошадь и уныло разглядывал своих потрепанных, потерпевших поражение ополченцев.

А в направлении реки Арканзас тёмная масса странного, непобедимого племени Шайенов уже исчезала среди жёлтой травы канзасской прерии.