В следующий раз Каладиус пригласил Вилиодия в свой особняк – так он мог быть уверен, что их не подслушают. Конечно же, нельзя было прямо так вот взять и предложить молодому человеку совершить государственный переворот. Нужно было готовить его к этому, а значит, что требовалась ещё не одна встреча.

Вилиодий охотно посещал великого мага – он получал удовольствие от учёных бесед с ним, а кроме того, особняк волшебника был просто набит всевозможными редкостями и уникальными вещами. Таким образом, он едва ли не каждый день находил время, чтобы приехать хотя бы на час. С горящими глазами юноша взирал на могущественные магические артефакты, произведения искусства минувших веков, ценнейшие книги, некоторые из которых были писаны ещё во времена империи. Всё-таки он действительно мечтал стать учёным, коль уж стезя мага оказалась для него недоступной.

В какой-то момент Каладиус даже забеспокоился – жажда знаний так поглотила юного герцога, что он вполне серьёзно заговорил о поступлении в Академию, дабы посвятить себя науке. Это шло вразрез с планами великого мага, поэтому он попытался ограничить любопытство молодого человека. Он стал реже демонстрировать ему диковины, вести меньше учёных разговоров.

Теперь они всё больше говорили о государственном устройстве, экономике, политике. Здесь, во дворце верховного мага, можно было не опасаться, что неосторожные слова будут донесены королю. Вся прислуга Каладиуса была тщательно отобрана и боялась своего господина пуще любой службы безопасности, самого короля, а также всех пыток и казней. Кроме того, великий маг был невероятно щедр, так что многие из его слуг жили не хуже иных государственных чиновников. Таким образом Каладиус мог быть почти абсолютно уверен в каждом из них. Кроме того, он уж точно был абсолютно уверен в том, что король никогда не посмеет поднять на него руку.

Каладиус в разговорах с Вилиодием не пытался чрезмерно очернять короля. Однако он часто упоминал те или иные факты, выставляющие Конотора не в лучшем свете. Даже живя в глубокой провинции, юный герцог не мог не знать, что происходило в стране, но эти знания были поверхностны и обрывочны. Сейчас волшебник методично дополнял и углублял их, пытаясь в итоге создать целостную и мрачную картину.

Следует отметить, что молодой человек был осторожен не по годам. Он никогда не позволял себе лишнего слова, которое могло бы быть неоднозначно трактовано. Возможно, он не доверял до конца великому магу, или же просто осторожность была одной из черт его характера. Впрочем, осторожность и ум, по наблюдениям Каладиуса, всегда шли рука об руку.

Когда волшебник после изложения очередного исторического факта предлагал Вилиодию прокомментировать тот или иной поступок короля Конотора или предложить собственное решение, тот довольно искусно увиливал от скользкой темы. Конечно, человек вроде Каладиуса при желании легко добился бы требуемого, но великий маг предпочитал не давить на своего «ученика». В конце концов, умение увиливать от прямых ответов – одно из ценнейших качеств любого политика.

Пока что Каладиус не мог прочесть, что творилось в сердце юноши, что было достаточно странно для такого мудрого и проницательного человека. Иногда ему казалось, что глаза Вилиодия на мгновение вспыхивают, когда маг предлагал представить себя на месте короля, но затем молодой человек вновь отгораживался непроницаемой маской вежливости. Он не оспаривал слова волшебника, когда тот всё более резко критиковал Конотора, но и не спешил поддакивать.

Единственный раз, когда великому магу действительно удалось расшевелить юношу, случился в момент разговора о судьбе королевской семьи. Каладиус рассказал всё, что узнал, вернувшись три года назад в столицу. Он достаточно подробно выяснил, что произошло тем роковым летом, и пусть подробности остались ему неизвестны, но в целом картина была совершенно ясна. В частности, он знал, что обвинения против принца были ложны, и что королева и принцесса были задушены. Он знал даже имя исполнителя – Рент Бабер. И он позаботился о том, чтобы этот человек не слишком задержался на этой стороне Белого Моста, будучи абсолютно уверенным, что его душе не сделать и шага по Белому Пути – он оскользнётся и исчезнет в пучине Хаоса.

Обо всём этом Каладиус рассказал Вилиодию, не тая ничего. Почему-то он был твёрдо уверен, что молодой человек не выдаст его, не помчится с доносом к Конотору. И порукой тому была не только репутация самого верховного мага, но и ощущение порядочности юного герцога. Молодой человек с нескрываемым ужасом и отвращением выслушал эту страшную историю. Пока что он не имел возможности столкнуться с низменными проявлениями короля, но вполне осознавал, на что тот способен.

– Ну и что вы об этом думаете, милорд? – поинтересовался волшебник у хранящего потрясённое молчание Вилиодия.

– Что я об этом думаю? – эхом повторил тот, но затем немного пришёл в себя и сосредоточился. – Я думаю, мессир, что нам с Пелли нужно как можно скорее уезжать. Ей может грозить чудовищная опасность.

– Вы полагаете, что в Латионе есть место, где вы сможете укрыться от его правителя? – картинно поднял бровь маг. – Вы полагаете, что ваш замок станет достаточной защитой для вас?

– Всё лучше, чем быть здесь и ждать, когда придёт беда, – буркнул Вилиодий, но по его виду было понятно, что он не питает иллюзий.

– Но пусть даже и так, – не сдавался Каладиус. – Разве бегство – это достойный ответ? Может быть, вы и сбежите, хотя я в этом очень сомневаюсь. Но множество других? Они останутся здесь и рано или поздно разделят судьбу несчастных домочадцев короля.

– Почему вы пытаетесь на меня взвалить такую ответственность? – воскликнул юноша. – Вы-то сами почему не прекратите всё это? Вы, самый могущественный человек в королевстве! Стоит вам лишь пошевелить пальцем – и всё закончится! Причём здесь я?

– Да, вы правы, – смиренно кивнул маг. – Смерть этих несчастных… да и, говоря по совести, смерть сотен и сотен других подозреваемых в измене, действительно во многом – моя вина. И я мог бы остановить это, но… Мой юный друг, вам двадцать один год, и вы прожили уже довольно долгую жизнь, которая многому вас научила, многое сделала привычным. Представьте каково мне, старику, прожившему больше половины тысячелетия! Людские жизни уже давно ничего не значат для меня. Я видел столько смертей, что этими мертвецами можно было бы заселить целое королевство. Люди для меня – как листья на дереве. Одни осыпаются, появляются другие, чтобы вскоре также опасть на землю. Я давно устал вмешиваться в суетные дела людей, потому что это всё равно, что пытаться построить дом из сухого песка – покуда ты пытаешься сформировать одну стену, три другие уже рассыпаются бесформенными кучами.

Вилиодий за то время, что он провёл с Каладиусом, понемногу привык к нему, и уже относился к волшебнику почти как к обычному человеку. Теперь же он вновь смотрел на старика со страхом и благоговением, не имея сил даже попытаться постичь те бесконечные годы, что тот прожил на свете, и то бессчётное количество людей и событий, что пронеслось перед ним.

– Я мог бы избавить королевство от этого тирана, – продолжал меж тем маг. – От этого, и от многих прочих, поскольку Конотор, быть может, один из худших, но всё же далеко не единственный. Но кем бы тогда я стал? Тайным правителем? Уж не проще было бы тогда самому надеть себе на голову корону? Признаться, когда-то у меня были такие мысли. Но это было слишком давно, и теперь уж подобным меня не заинтересуешь. Но даже если я и решусь нарушить свой принцип и устранить Конотора – кто придёт ему на смену? Если уж затевать подобное, то нужно быть уверенным, что в результате станет лучше. Для всех. Поэтому-то мне и нужен человек, способный стать тем правителем, которого достоин Латион.

Говоря это, Каладиус пристально глядел на Вилиодия. Он уже почти целиком открыл все карты – более чем достаточно, чтобы умный юноша всё прекрасно понял.

– Вы понимаете, что предлагаете мне… измену? – слегка дрожащим голосом произнёс герцог.

– Измену – кому? – возразил Каладиус. – Измену этому жирному борову, пожирающему собственных детей? Ведь не измену же королевству, которое наконец-то вздохнёт свободнее? Посмотрите на меня, молодой человек. Я почти четыреста лет служу этому государству. Не кажется ли вам, что в каком-то смысле именно я, а не Конотор представляет Латион в гораздо большей степени?

– Но это ведь будет смена династии. Знать этого не потерпит.

– Династия и так умрёт вместе с королём. Он уничтожил всех прямых наследников династии и бо́льшую часть побочных. Так или иначе, но династия Тионитов в том виде, в каком мы её знаем, прекратится очень скоро.

– Но с чего вы взяли, что они примут меня в качестве короля? Меня, никому не известного провинциала, у которого и молоко-то на губах ещё не обсохло? Даже если вы усадите меня на трон, доживу ли я хотя бы до собственной коронации?

– На этот счёт вы можете быть абсолютно спокойны, милорд. Если рядом с вами буду я, никто не посмеет даже косо на вас поглядеть.

– Вам просто нужна марионетка на троне, не так ли? Ведь вы сами сказали, что считаете себя главным представителем Латиона. Значит, и я буду лишь читать с листа то, что вы мне напишете. А в случае чего – просто найдёте мне замену.

– Мне нужна марионетка на троне? – усмехнулся Каладиус. – Ежели хотите знать, молодой человек, то уже несколько столетий на троне Латиона сидят мои марионетки. В том смысле, что я легко мог управлять, а иногда даже и приказывать любому из королей, начиная с короля Келдона Первого. Иногда я так и делал, не скрою. Но напомню вам о том, что я говорил ранее – я давно уже пресытился всем этим. Настолько, что если вы и откажетесь, мне, по большому счёту, это будет безразлично. Простите, но скале не вредит возня мышей в норах под нею. Хотите, мы сейчас же закончим этот разговор и никогда более не вернёмся к нему?

– Да, мессир, вы оказали бы мне огромную услугу, если бы впредь не ставили меня в подобное положение и не заставляли вести беседы о том, что может стоить жизни мне и моей сестре, – негромко, но твёрдо ответил Вилиодий.

– Что ж, – с явной досадой бросил Каладиус. – Воля ваша. О чём тогда изволите говорить, молодой человек?

– Пожалуй, мне пора вернуться к Пелли, мессир. Она, должно быть, уже заждалась меня.

***

Слух о том, что король, похоже, надумал жениться, облетел двор со скоростью молнии. Конечно, официально об этом не было сказано ещё ни слова, но у придворных обычно нюх на такие вещи. Действительно, его величество уже почти четыре года как был вдов и, что гораздо хуже, остался без наследника. Никто не говорил на эту смертельно опасную тему, но все думали о том, что же будет, если Конотор вдруг умрёт.

У короля было огромное количество бастардов. Всю свою жизнь он был невоздержан и наплодил множество детей. Какие-то из них имели достаточно высокое положение в обществе, поскольку матери их принадлежали к знатным фамилиям и были приближены ко двору. Гораздо большее количество их было безвестными отпрысками шлюх, дворцовой прислуги, мещанок или мелких дворянок. Конечно, с точки зрения закона и обычаев ни один из них не имел права на трон, однако некоторые наиболее дальновидные придворные уже приглядывались к одному-двум из наиболее приемлемых вариантов.

Вероятно, думал на эту тему и сам король, потому что за последнее десятилетие было обезглавлено с полдесятка «мятежников», которым молва приписывала близкое родство с его величеством. И двое из них были казнены в последние два-три года. Вероятно, Конотор боялся, что даже такие наследники могут привлечь к себе сторонников и попытаться оспорить права на престол.

Однако же, преуспев в делах по устранению возможных кандидатов на трон, король оказался в непростой ситуации, грозящей угасанием древней и славной царственной династии, родоначальником котором был сам Увилл Великий. Конотору неоднократно уже предлагали найти себе жену, способную зачать наследника, но тот всякий раз отмахивался. Возможно, он всё-таки чувствовал какое-то раскаяние за смерть жены и детей, и подобные разговоры были для него болезненны.

Многие из числа приближённых к королю отмечали, что в последнее время он и вовсе охладел к женскому полу. Те несколько придворных дам, которых двор втихомолку величал наложницами короля, были удалены от двора вместе с их непутёвыми мужьями. Все они отправились в свои провинциальные имения, причём даже не потому, что надеялись скрыть там свой позор, а по прямому указанию его величества.

Всё более редкие теперь попойки уже не напоминали былые оргии. Изредка король, перебрав с вином, мог позволить себе облапать одну из служанок, или даже поиметь её где-нибудь прямо в полутёмном коридоре. В некоторые минуты особой тоски, которая время от времени охватывала Конотора, он, в компании двух-трёх своих миньонов, отправлялся в бордель, где мог выпустить наружу затаившихся демонов. После несчастных девушек, на теле которых оставались ссадины, кровоподтёки и ушибы, буквально осыпали серебром, а пару раз, когда дело заканчивалось сломанной рукой или ребром, из кошелей извлекалось и золото.

Но всё это было теперь редким случаем, так что многие из тех подонков, которыми обычно окружал себя король, с тоской вспоминали о былых деньках. Однако сам Конотор словно испытывал боль от подобного общения с женщинами, и это очевидно было последствиями тех убийств.

И вот с появлением Пеллионоры что-то изменилось в короле. Он словно смягчился, хоть это и казалось невозможным. Наиболее глупые из придворных решили было, что приехавшие брат и сестра напоминают Конотору его собственных детей, но, на самом деле, не нужно было быть великим прозорливцем, чтобы заметить, что интересует его величество главным образом лишь одна герцогиня, и интерес этот трудно назвать отческим.

Что было такого в Пелли, чего не было в прочих придворных красавицах? Каладиус считал, что это была та провинциальная невинность, которую не встретить при дворе, какая-то чистота и простота. Это был своеобразный парадокс – развратное и злобное животное вроде Конотора тянулось к чистому невинному цветку. И тяга эта была, по счастью, совершенно нетипична для короля.

В прежние времена Конотор, скорее всего, просто надругался бы над юной девушкой и забыл бы об этом, либо откупившись от её брата, либо сгноив его в тюрьме. Но совершенно внезапно в короле проснулось что-то человечное, что, казалось бы, навеки уснуло под гнётом страстей. Вряд ли кто-то поверил бы, что он способен измениться, но всё же эти метаморфозы порядком взволновали двор.

То, что в планах юного герцога Пантатега было удачно выдать сестру замуж, с самого начала знали почему-то все при дворе, хотя сам Вилиодий никогда об этом не упоминал. Приличная девушка из благородного рода, да ещё и красавица, да ещё и находящаяся в той поре волнующей юности, что так быстротечна и оттого желанна вдвойне – естественно, что от желающих просить руки прекрасной Пеллионоры не было отбоя. А то, что паре благоволил сам король, делало потенциальный союз ещё более привлекательным.

Всё изменилось, как только распространились слухи об излишней увлечённости девушкой самого монарха. Иметь такого соперника не желал никто, и поэтому поток воздыхателей иссяк так же внезапно, как и появился. Вокруг молодых людей образовалась пустота, которую оба они, уставшие от излишнего внимания, восприняли с облегчением.

Прошло уже более трёх недель с тех пор, как они прибыли в Латион. С одной стороны, жизнь их круто изменилась в лучшую сторону – все тяжбы против них были прекращены, исконные владения, потерянные после ареста дядей, вернулись. С другой стороны, их положение при дворе до сих пор оставалось неясным – ни Пелли, ни Вилиодий так и не получили никаких должностей, продолжая пребывать в статусе гостей его величества.

Они так и не обзавелись друзьями, поскольку вокруг них были лишь подхалимы. Исключение составлял лишь Каладиус, но Вилиодий не встречался с ним уже несколько дней – с того самого разговора. Кроме того, юноша был порядком напуган тем, что узнал от великого мага, и, понимая, что это бессмысленно, всё же подумывал об отъезде.

Однако теперь, когда даже до них с сестрой дошли слухи о возможном сватовстве короля, отъезд стал тем более невозможен. Конотор то и дело приглашал их обоих то на представления, устраиваемые королевской труппой, то на обеды, то на светские приёмы. И всякий раз он пытался быть галантным с юной герцогиней, хотя это давалось ему с трудом. Он осыпал её знаками внимания, но при этом не обмолвился ни словом о возможной помолвке.

Эта неопределённость действовала на нервы. Вилиодий очень опасался, как бы всё это не сказалось на репутации Пелли. В конце концов её могли бы счесть простой содержанкой, ведь придворные весьма падки на скабрёзные истории, и при их отсутствии легко способны выдумывать их сами. Но положение его, конечно же, было весьма незавидным – не мог же он заявиться к королю и потребовать объяснений!

В такой ситуации молодым людям просто необходим был покровитель, а на эту роль подходил только лишь один Каладиус. Спустя более чем неделю, Вилиодий вновь отправил к великому магу записку с просьбой о встрече. И на сей раз он приехал не один, а вместе с сестрой, которая хоть и заметно побаивалась волшебника, но всё же понимала, что его участие в их судьбе сейчас просто необходимо.

К чести Каладиуса, он ни разу не заговорил с Вилиодием на запретные темы. Разговоры чаще всего велись об истории, магии или других странах. Гораздо менее начитанной, нежели брат, Пеллионоре было заметно скучно при этих беседах, но она вежливо сидела, улыбалась, и изредка отвечала великому магу. Постепенно она привыкла к нему, но, в отличие от брата, кажется, так и не прониклась приязнью.

Такая неопределённость продолжалась ещё некоторое время. Наступил уже месяц весны, когда король впервые стал заговаривать о своём желании жениться. Он до сих пор не называл имя избранницы, но всем оно было известно и без того. Всё шло к тому, что в самом скором будущем герцогиня Пеллионора Пантатег должна была сделаться новой королевой Латиона. То, что пятнадцатилетняя провинциалка или её почти столь же юный брат могут отказать его величеству, никому даже не приходило в голову.