Его жена и до рождения дочери была, мягко говоря, не худенькой. А после родов раздалась вширь. И при своём маленьком росте превратилась в кубышечку. С четвёртым размером груди. А ему нравились худые. И молодые. И размерчик первый, максимум второй. И Николай не придумал ничего лучшего (пока жена была в роддоме на сохранении), как отправиться на поселковую дискотеку под Питером. Где благополучно и снял 16-летнюю девчонку по имени Оля, смешливую и доступную. И как-то так получилось, что рождение дочки он отметил с ней же, притащив её к себе домой. Где их и застукал тесть, внезапно решивший отметить рождение внучки с зятем. Отметил. Синяком под глазом у Коли, который они потом объяснили резко открытой дверью и алкогольным опьянением. Был скандал, но тесть ничего дочери не рассказал, взяв с Николая слово больше баб в дом не водить.
Коля своё обещание выполнил. В дом не водил. Приходил сам в дом к Ольге. Её мамаша понятливо улыбалась и уходила то в магазин, то к подруге. Часа на два каждый раз. Жили они в убитой двухкомнатной панельке на улице с названием Поэтический бульвар. Квартира была грязная и неубранная. Обои последний раз клеили году так в 66-м. Ну а плиты ПВХ на полу были раритетом советских времён. Но Николай на это мало обращал внимания. Он приходил туда за Ольгой, за её молодым и гибким телом. И наслаждался им, пока было можно. Ольга тащила его в кровать и жарко шептала в самое ухо:
– Коленька, хороший мой, Коленька, мне таааак хорошо…
Продолжалось это примерно год, пока однажды в очередной Колин приход в гости Олина мамаша не ушла к подруге, а позвала Николая на кухню. Где и сообщила радостную новость о том, что он скоро станет отцом. Он и её 16-летняя дочь. И потребовала от него решения, дав на раздумье два дня. Обалдевший Коля пришёл домой и выложил всё как есть своей жене. Та позвонила отцу. Отец приехал, попытался вновь поставить синяк, но потом, вдруг успокоившись, заперся с дочерью на лоджии, где тихо разговаривал с ней полчаса. Окончив переговоры, они вышли и объявили Николаю ультиматум. Он разводится, съезжает из купленной тестем квартиры и едет жить к своей малолетке. Алименты от него никто требовать не будет, но и ребёнка он не увидит. Всё. Приговор обжалованию не подлежит. Потому что отец у его жены, почти бывшей, человек в Питере не последний. И связи где надо есть.
Коля молча собрался и переехал жить к Ольге. Точнее, попытался жить у Олиной мамы. Так как двушка на Поэтическом была её. Но мамаша была против. И они через месяц очутились в общаге по соседству, в двухкомнатных апартаментах с общей кухней и санузлом на две семьи. Соседи были нормальные, сама общага убитая и мрачная.
Через полгода Николай потерял работу. Выяснилось, что в банк его взяли по протекции тестя. Ну а когда он развёлся, то протекция сгорела, и на его место пристроили по блату какого-то другого родственника, нужного человека. Коля перебивался случайными заработками. Иногда по ночам таксовал. Благо, Питер город большой и всем куда-то надо ехать. Не бедствовали, но заработанного хватало только на еду.
После семейного ухоженного гнезда на Петроградке две комнаты в общаге на Поэтическом бульваре выглядели как будто из фильма ужасов. Стены были покрашены масляной краской неопределённого цвета с зелёным оттенком, от времени кое-где вздувшейся. На полу лежали плитки ПВХ, как будто перенесённые из тёщиной квартиры по соседству. Однако у тёщи все плитки были на месте. В общежитии же примерно 30 процентов этих плиток отсутствовало. Вместо них были бетонные пятна, куда постоянно забивались мусор и пыль.
Ольга после рождения сына немного прибавила в весе, у неё появился «пивной» животик. Но главное, с ней совершенно не о чем было говорить. Да и о чём можно говорить тридцатилетнему мужику с 16-летним подростком? Сериалы пересказывать? Или обсуждать, где какие памперсы лучше покупать? Коля старался поменьше бывать дома. Но тогда от Ольги сразу же начинали поступать вопросы: ты где и с кем был?
– Работал я, – огрызался Николай.
– А где деньги за работу? – не унималась Ольга. – Я замуж за нормального мужика выходила, а не за нищеброда. Шарится где-то целыми днями, а денег нет и нет. И не сходить никуда, с ребёнком сидеть некому…
И Оля закатывала небольшой скандальчик, во время которого говорила преимущественно она. Николай отмалчивался, старательно пряча глаза от сына. После скандала от Оли звучала одна и та же фраза: ты наказан. Это означало, что на неделю он отлучён от её тела. Никакого секса. Первый раз его это развеселило. Второй раз рассердило. А потом он решил: ну, наказан так наказан. И, сославшись на срочные дела, свалил на несколько часов к одной из знакомых девчонок, где и удовлетворил свои физиологические потребности.
Так они и жили – в вечной нехватке денег, в коротких Колиных изменах и в постоянных Олиных придирках. Она всё больше и больше походила на свою мать, циничную и глупую бабу, высшим своим достижением считавшей квартиру в Санкт-Петербурге, которая ей досталась в наследство от родителей.
В тот летний день они с утра отдали сына бабушке на два выходных дня, а сами поехали на шашлыки к Колиным друзьям. Там они хорошо посидели, выпили вина, поели шашлыков и под вечер отправились на электричке домой. Оля начала выяснять отношения ещё в поезде, затем продолжила в метро. Обвинения её были стандартными: почему у всех девчонок новые платья, а она в прошлогоднем, и почему Коля заглядывался на молодую жену своего друга.
Обычно Николай отмалчивался, но тут не выдержал и уже дома начал оправдываться. Что он старается, что работает как может, что на хлеб им хватает, и что он не заглядывался, просто сделал комплимент девушке насчёт её фигуры. Лучше бы он не говорил про фигуру. Ольга поджала губы, затем встала у зеркала и разразилась длинным монологом про свою загубленную молодость. Про то, что он её, несовершеннолетнюю, соблазнил, и про то, что она вместо того чтобы на танцы бегать, сейчас с ребёнком нянчится да с мудаком мужем по миру скоро пойдёт. Точнее, не по миру, а на панель. Потому что он и спит-то с ней в последнее время очень редко.
– Так ты сама, – задохнулся от возмущения Николай, – ты сама же не даёшь. Ты наказан, говоришь.
Стало стыдно и обидно за эти несправедливые обвинения и за свои нелепые попытки оправдаться. И перед кем? Перед девчонкой. Он выскочил из комнаты, зашёл на кухню, попил воды из-под крана. Затем вернулся в коридор, постоял перед дверью, но, передумав, зашёл в соседнюю комнату, где недавно пытался сделать хотя бы небольшой ремонт. В комнате было темно. На полу лежала снятая накануне люстра. В углах валялись рулоны с обоями. Обои были перевязаны какой-то верёвкой. Коля на ощупь прошёл к противоположной стене и включил настольную лампу. Затем повернулся к обоям и вытащил верёвку. Капроновая, метра два.
В голове бушевали обида и злость. «Сейчас я ей покажу, – думал Коля, – сейчас я ей устрою. На всю жизнь запомнит. Сучка».
Он поставил табурет под висящим крюком на потолке, соорудил скользящую петлю, закрепил конец верёвки на этом самом крюке. Тот держался на честном слове и был изготовлен из какой-то толстой проволоки. Именно на нём висела до вчерашнего дня люстра. Коля накинул петлю на шею, затянул её. Замер. В квартире было тихо. Второй час ночи. Постоял на табурете.
– Оля, – негромко крикнул он в приоткрытую дверь, – Оля, ты…
Внезапно табурет качнулся, одна из ножек подогнулась, и Николай закачался на верёвке. До пола не хватало каких-то 10 сантиметров.
– Да пошёл ты, – входя в комнату, сказала Ольга, но увидев судорожно болтающегося мужа на верёвке, заорала: – Мамочка, мамочка!..
Она бросилась к нему, попыталась что-то сделать, но даже не смогла поднять его. Засуетилась, схватила табурет, бросила его. Коля хрипел, хватаясь руками за горло и пытаясь освободиться от петли. Оля метнулась на кухню, схватила нож, побежала обратно в комнату. Подбежала с ножом к мужу. Он уже не хватался руками за верёвку, а только страшно хрипел. Подпрыгнула. Опять помчалась на кухню, схватила стул и с ним вернулась в комнату. Поставила его рядом с Колей, запрыгнула на стул, ножом начала пилить верёвку. Та внезапно со звоном порвалась в месте надреза. Тело Коли рухнуло вниз, сбив собой Ольгу. Она упала на пол, чудом не пропоров себе ножом живот. Коля неподвижно лежал на полу, изо рта у него шла пена.
– Вы чего шумите? – в дверях появился сосед. – Твою мать, вы чего творите-то? Что случилось?
Он схватил Ольгу за руки и вытащил в коридор. Затем достал мобильник и начал звонить в скорую. Дозвонился с первого раза. Сказал адрес. В комнате неподвижно лежал Коля. Пена медленно лилась у него изо рта. Сосед было дёрнулся к Коле помочь, но потом махнул рукой и сказал:
– Ща медики приедут, помогут.
Медики приехали довольно быстро. Минут через 10–15. Зашли не разуваясь в комнату, чем-то там шуршали, вышли, сказали, что они тут не нужны.
– Как не нужны? – не поняла Ольга.
– Труповозку вызывайте, – ответили ребята со скорой помощи, – ментам мы уже позвонили, сейчас приедут. А нам тут делать нечего, лечить некого.
Оля по стенке опустилась на пол и тихо завыла. Проснувшаяся соседка сбегала на свою половину и, налив полную чайную кружку коньяка, попыталась влить его Ольге в рот. Та, не переставая выть, вместе со слезами выпила коньяк и затихла.
Потом были из милиции. Потом она позвонила маме. Приехала тётка. Посидела с Ольгой до утра, затем забрала у нее сына и увезла его к себе в Парголово. Мать пришла, обняла Ольгу. Затем, уже утром, они звонили родственникам. Выслушивали сквозь туман вскрики на другом конце провода и принимали соболезнования. После обеда, ближе к вечеру, прилетел отдыхавший в Испании старший брат Коли. Он выслушал женщин, затем исчез, через полчаса приволок какой-то еды, заставил всё съесть и уложил всех спать. Утром встал очень рано, уехал к следователю, потом в морг.
Ближе к обеду следующего дня стали приезжать другие родственники. Соболезнования, расспросы, охи-ахи. Ольга сидела в чёрном платочке и шмыгала носом. Плакать не хотелось, хотелось спать. Вновь появился брат Коли. Потащил в похоронное бюро. Долго выбирали гроб, цветы. Потом поехали на кладбище, где битый час ходили за бригадиром и договаривались о цене.
Тело забирали из морга. При морге был малюсенький зал для прощаний, где одновременно стояло 4 гроба: две старушки, старик, весь в орденах, и Коля. Из морга невыносимо пахло смертью. Этот запах пытался заглушить работающий во дворе морга сварщик. Но ему это мало удавалось.
Минут двадцать постояли у гроба, неловко переминаясь с ноги на ногу. Погрузили гроб в машину, поехали на кладбище. Там каждый сказал несколько слов, и Николая закопали в землю. Поминки прошли нормально. Их организовала Олина мама.
Потом все разъехались. И Оля осталась одна. С маленьким сыном. Родственники скинулись и дали ей немного денег. На пару-тройку месяцев их хватило. Потом Оля устроилась на работу. Сына отдала в садик. По выходным его к себе по очереди забирали мама с тёткой.
В один из таких выходных Оля собралась и поехала в клуб, в котором когда-то познакомилась с Колей. Посидела за барной стойкой, выпила пива. Буквально через 10 минут рядом с ней примостился парень, чуть моложе Коли, низенький, но весёлый и разговорчивый. Познакомились. Его звали Владимиром. Выпили. Потанцевали. Опять выпили. Поехали к Оле. По дороге Оля хотела рассказать новому ухажёру про Колю, но не стала. Сказала, что развелась недавно.
Зашли в пустую тёмную квартиру. Соседей не было. Уехали куда-то на выходные. Зашли в спальню. Володя обнял и потянул Олю в сторону кровати. Та не сопротивлялась, лишь повторяла:
– Я сейчас, не спеши.
Стянула с себя платье, трусики. Владимир, смеясь, снял с неё лифчик. Обнял.
Где-то в уголке мозга билось: «Коля, Николай, Коленька». На Ольгу вдруг накатило желание. Она раздвинула ноги и зашептала:
– Давай, быстрее.
– То не спеши, то быстрее, – хохотнул Володя и медленно вошёл в неё.
В низ живота ударила горячая похотливая истома. Закружилась голова. Три месяца воздержания дали о себе знать.
– Вовочка, хороший мой, – зашептала Ольга, – мне таааак хорошо. Вовочка…