Поиск

Федосеев Григорий Анисимович

Книгу составили две ранее не издававшиеся повести из наследия замечательного сибирского писателя и землепроходца: «Меченый» — о стае волков, о драматической судьбе сибирской природы; «Поиск» — о трагическом происшествии в отряде поисковиков, застигнутых лесным пожаром.

 

У походных костров

Ю. Мостков

Эту книгу написал Григорий Анисимович Федосеев — настоящий землепроходец и настоящий писатель.

Он родился за год до наступления нашего века — в январе 1899. Его родители — крестьяне станицы Кардоникской на Северном Кавказе — вряд ли могли предположить, что их сын почти всю свою жизнь посвятит путешествиям, станет писателем, книги его разойдутся буквально по всему миру. Миллионными тиражами их издадут в Москве и Новосибирске (а первые книги увидели свет именно в Новосибирске), они выйдут в странах Европы, Америки, Азии.

В 1926 году Г. А. Федосеев окончил Кубанский политехнический институт и стал инженером-геодезистом, участником и руководителем экспедиций, задачей которых было составление карт малоисследованных районов нашей страны. Его маршруты пролегали по Хибинам и Забайкалью, по Саянам и Туве, по горам и ущельям Приангарья, побережью Охотского моря. Ему довелось поработать с картографами, уточнявшими наши южные границы.

Поразительные красоты открывались перед Григорием Анисимовичем. Он и ранее не мог равнодушно смотреть на природу, а тут оказался в местах, где до него порой не ступала нога человека. Он жадно вглядывался в пики неприступных вершин, проходил по обрывистым краям бездонных пропастей, часами выслеживал дичь. При этом охотничий трофей он ценил куда меньше, чем возможность наблюдать жизнь природы, как правило скрытую от людских глаз, — охоту ворона за птенцами куропатки, беззаботные игры молодых горных баранов, жестокую схватку двух медведей, властителей тайги.

Конечно же, эти путешествия не имели ничего общего с развлекательными прогулками туристов, охочих до новых впечатлений. Нет, это был повседневный, тяжелый труд, зачастую связанный со смертельным риском, требующий ежеминутной готовности к неожиданностям. Судьбе изыскателя Григорий Анисимович отдал три десятилетия. И как бы он ни уставал, какие бы испытания ни выпадали на его долю (а он, бывало, приходил в лагерь насквозь промокшим и замерзшим, иногда раненым, избежавшим гибели только благодаря присутствию духа) — вернувшись в лагерь, он заносил впечатления в дневник. Это он считал своим долгом. Писал негнущимися от холода пальцами, при свете костра.

Писатель Кондратий Урманов, дружески помогавший Г. А. Федосееву в работе над рукописями первых книг, вспоминает, что Григорий Анисимович говорил ему: «В походе я никогда не расставался с дневником и всегда старался вписать в него первое впечатление. Отложи я записи на завтра, и то огромное впечатление, которое я получил при первом знакомстве, невозможно было бы восстановить».

Эти дневники стали основой книг Г. А. Федосеева «Таежные встречи», «Мы идем по Восточному Саяну», «Загадки леса», «В тисках Джугдыра», «Тропою испытаний», «Пашка из Медвежьего Лога», «Злой дух Ямбуя», «Смерть меня подождет», «Последний костер».

В книги из дневников перешли не только события, пережитые автором, не только картины природы, увиденные им, но и образы его спутников, деливших с ним и ежедневный труд, и частые опасности.

Через все книги писателя проходит тема нравственной силы человека. Сила эта — больше, чем просто смелость; ведь готовность идти на риск еще не героизм. Героизм — поступок, в основе которого лежит высокая человечность, нравственная сила.

В предисловии к роману «Смерть меня подождет» Г. А. Федосеев признавался: «Труд исследователя всегда был тяжелым испытанием. Ему я посвятил всю свою жизнь. Но я не подозревал, что написать книгу куда труднее. Порою меня охватывало разочарование, я готов был бросить свою работу, и только долг перед своими мужественными спутниками заставлял меня снова и снова браться за перо».

Очень показательно, что писатель ощущал долг перед своими героями. Именно поэтому он предупреждает читателей романа «Смерть меня подождет»: «Это не роман и не повесть, а документальный рассказ о подвиге советских людей…»

Но, конечно же, дело тут не в жанре произведения, а в желании напомнить читателям: «Я не выдумал этих людей! Они и в самом деле такие прекрасные — преданные друзья, бесконечно благородные!» Автору удалось нарисовать выразительные портреты своих спутников, и в их числе — эвенка Улукиткана. Не случайно Мариэтта Шагинян утверждала: «Г. А. Федосеев создал незабываемый образ старика-проводника Улукиткана — один из лучших образов нашей советской литературы». Эта оценка требовательного мастера не нуждается в комментариях.

Улукиткан погиб в тайге, охотясь возле своих родных мест. Узнав об этом, писатель решил поставить памятник своему верному спутнику.

Непросто было найти в глухой тайге могильный холмик; еще труднее было доставить туда чугунные плиты, отлитые по заказу — ведь на машине тут не проедешь.

И все-таки Г. А. Федосеев выполнил свое намерение.

На четырех плитах надгробья — четыре надписи:

Улукиткан

1871—1963

Мать дает жизнь, годы — опыт.

Улукиткан

С тобой, Улукиткан, геодезисты штурмовали последние «белые пятна» на карте Родины.

1947—1953 гг.

Ему были доступны тайны природы.
Гр. Федосеев

Он был великим следопытом, советчиком, другом.

Так появился памятник другу — от друга, и в то же время — литературному герою — от писателя. Должно быть, эта верность в дружбе лучше всего объясняет, почему так чутко отзывались читательские сердца на строки Г. Федосеева о своих спутниках.

Григорий Анисимович Федосеев не дожил до своего семидесятилетия полгода. Он скончался в июне 1968 года.

Писатель завещал похоронить его у подножия пика Грандиозного, главной вершины Восточного Саяна. Геодезисты выполнили последнюю волю товарища.

Памятник возвели верные, испытанные в совместных походах друзья, герои его книг. Их знали читатели в разных концах Земли по книгам, которые выходили на разных языках — болгарском, чешском, немецком, венгерском, словацком, польском, финском, иврите, английском, бенгальском, французском, голландском, шведском… В книгах они были выведены под собственными именами — Михаил Куцый, Кирилл Лебедев, Трофим Пугачев… Возвести памятник помогли вертолетчики, доставившие их и грузы к перевалу. Помогли друзья, сыновья, совсем незнакомые люди, которым была дорога память о писателе-геодезисте. Над прозрачным горным озерком, где когда-то горел походный костер изыскателей, поднялся обелиск из серебристого сплава — он виден издалека и может служить ориентиром для путников, топографическим знаком для геодезистов.

Писатель Александр Смердов, долгие годы друживший с Григорием Федосеевым и помогавший ему сделать первые шаги на литературном поприще, так описывает памятник:

«На одной из металлических плит пьедестала отлиты барельеф, даты рождения и кончины вожака землепроходцев-современников и певца этих суровых и величавых вершил, на другой — его мужественные, сильные своей жизненной убежденностью слова:

«… Карта…

Как просто на нее смотреть и как не просто, порою мучительно трудно создавать ее!..»

Писателя с нами нет, а книги его продолжают жить. Они рисуют героические характеры таежных следопытов, поэтически отображают природу Сибири, снова и снова заставляют переживать драматизм событий, выпавших на долю изыскателей.

Пожалуй, точнее всех сказала о книгах Г. А. Федосеева Мариэтта Шагинян: «Книги бывают разные. Одни подобны окнам, сквозь стекла которых (светлые или мутные) читатель лишь наблюдает людей и природу, какими их описывает автор. Другие — словно раскрытые двери, и вы сразу, с первой страницы, входите в них: дышите свежим воздухом, ощущаете землю под ногами, слышите говор людей, птиц, шум реки, шум леса, словно вступили в реальную жизнь — не читателем книги, а ее участником. Вот таким свойством вовлечения в свой мир обладает Г. А. Федосеев, свойством, надо сказать, очень редким и драгоценным у рассказчика. Я раскрыла его книгу «Тропою испытаний», стоя у письменного стола, с намерением только посмотреть, полистать… Но… пахнуло ледяной свежестью, снежным бураном на далекой маленькой станции, кинулись навстречу собаки Кучум и Бойка, заскрипели полозья под грузом экспедиции, все задвигалось, ожило, потянулось вперед — и я, потянувшись вместе с ними в мир настоящих, захватывающих приключений, так и осталась стоять у стола, погруженная с головой в книгу…»

В сборник, который вы сейчас держите в руках, включены две повести Григория. Федосеева — «Меченый» и «Поиск». Ни одна из них еще не выходила до этого отдельным изданием.

Мне остается только пригласить читателей распахнуть эту книгу и войти в ее мир, который запечатлен писателем искренними и честными словами.

 

Поиск 

 

1

Осень высветлила тайгу, и потому выше и голубее стало студеное небо, открылся простор и потекли по нему на юг стаи птиц.

Пора и нам прибиваться к дому, возвращаться в обжитые места. За восемь месяцев скитаний по безлюдью Приохотского края мы устали уже от прелестей дикой природы, потянуло нас к родным очагам. Оставалось проинспектировать последнее подразделение экспедиции и на этом — маршрут закончен…

Наш караван из двадцати вьючных оленей плелся по топкой низине. Люди устали. Расстояние сокращалось скупо, и все же нам удалось в этот день добраться до темного ельника на берегу Зеи, Костер и чай с горячими лепешками достойно завершили сегодняшний переход.

После ужина вызвали по рации штаб. Не успел радист подать позывные, как сразу послышалось тревожное:

— Срочно… срочно… срочно начальника экспедиции…

Чувствуя недоброе, я взял в руки микрофон:

— Начальник экспедиции слушает.

— Говорит Плоткин, — узнаю торопливую речь заместителя, — несчастье… Потеряна связь с подразделением Харькова Виктора Тимофеевича. Два дня назад от него вернулся проводник. Месяц назад Харьков отправил его с другим проводником домой, а сам с людьми ушел на запад, на Экимчан. Перед тем они попали под большой таежный пожар…

— Есть новое о Харькове?

— Связались со всеми полевыми станциями — Экимчаном, Тугуром, приисками — ничего утешительного. Два дня ищем с самолета. Нигде никого!

— Что еще?

— Топографу Закусину и наблюдателю Виноградову приказано прекратить работы и направиться со своими людьми в поиск. Выброшены две группы парашютистов на западный край Удских марей. Считаю ваше присутствие крайне необходимым.

— Когда и кто последний был у Харькова?

— Инспектор Кочубиевский, месяц назад. Говорит, Харьков заканчивал работу и должен был в начале сентября прибыть в штаб.

— Когда Харьков отпустил проводников?

— Более двадцати дней назад.

— Понятно. Мы находимся в устье Лапшака. К утру сплывем до Морозовской косы. Там ждем самолет.

— Понял. Самолет будет на косе. Счастливого пути…

Часа через три мои спутники связали плот-салик, и мы с проводником-эвенком пошли вниз по Зее.

Трудная была ночь — в напряжении, на страже: то пробивались через длинные шиверы, то выносил нас поток на скалы, то приходилось усиленно выгребаться из тиховодий.

И всю ночь не покидали меня тревожные мысли о затерявшейся группе. С Виктором Харьковым мы много лет делили невзгоды походной жизни. Я всегда восхищался его отвагой, находчивостью. Неужели эти качества теперь изменили ему? Неужели он не сумел вывести своих людей из беды? Нет, это невозможно! И все же тягостное предчувствие не оставляло меня. Бывают в таежной жизни обстоятельства, когда воля и мужество не в силах изменить хода событий.

Рассвет застал нас на Морозовской косе. Пока отогревались у костра, прилетел самолет. Минутная передышка мотору, — и мы в воздухе…

В Экимчане меня встретили главный инженер Михаил Михайлович Куций и геодезист Евгений Васюткин, прибывшие на организацию поиска.

— Что нового о Харькове? — спросил я, поздоровавшись с ними.

— Пока ничего, — ответил Михаил Михайлович, — завтра выходят пять групп по три человека. Запросили еще один самолет. Ждали вас. Теперь надо разработать общий план действий. С Харьковым явно случилось несчастье, иначе он давно был бы здесь.

В гостинице усаживаемся за карту. Площадь, подлежащая обследованию, огромна. Разбиваем ее на квадраты. Делим между поисковыми группами. Решаем вопросы связи, транспорта, снабжения. Сталкиваемся с множеством трудностей, которые предстоит преодолеть. Запрашиваем воинскую часть, — нужны дополнительные группы парашютистов.

Главное — ни часа промедления, ни одной ошибки!

А в глубине сознания нет-нет и шевельнется мысль, что мы уже опоздали, что слишком много прошло времени…

Куций идет в райисполком согласовать план действий. Я решаю облететь район предстоящих поисков. Надо увидеть его своими глазами, тогда легче будет решать все вопросы.

Самолет набирает высоту, плавно идет над высокими горами и постепенно отклоняется на восток. Под нами — горы, тайга, прорезанная светлыми прожилками рек, стекающих в Уду.

Я не отрываясь вглядываюсь в плывущую землю. Где-то здесь, в этой осенней пустыне, может быть, прямо под нами, в мучительной борьбе иссякают людские силы. Может быть, люди слышат гул мотора, видят, что их ищут, но не могут разжечь костер, дать знать о себе. От этих мыслей сердце сжимает боль и досада.

Дальше на восток тайга редеет, горы постепенно снижаются, клиньями уходят в неоглядные мари.

Глазу — простор. Теперь самолет виден издалека, небо не застят деревья, да и гул мотора в безоблачном небе слышен далеко.

И вдруг справа почти под нами около пятна густого мелколесья появляется дымок. Сердце на миг замирает, перехватывает дыхание. Пилот делает разворот, обходит перелесок большим кругом. Дым внезапно исчезает. Машина ложится на свой курс.

Это группа Михаила Закусина дала самолету условленный дымовой сигнал: ничего не обнаружено, поиски продолжаются…

Впереди до горизонта протянулись обгоревшие мари — безжизненная пустыня. Кое-где дымятся обмежевки, тлеют в глубине почвы торфяные пласты. Видимо, тут, в пожарище, и разыгралось первое действие этой трагедии.

Мы летим над черной границей выжженной земли. Неоглядная пустыня, прикрытая студеным небом…

И — новая неожиданность — вправо по курсу далеко в зеленой тайге всходит дым. Пилот сбрасывает скорость и направляет машину туда, но дым через минуту исчезает, снова появляется, опять исчезает и опять тянется над зеленью тайги.

Пилот радостно кричит мне в ухо:

— Нашли след!..

Машина идет на сигнал. Дымок как бы мигает с минутными перерывами. Видим на поляне трех парашютистов. Они машут руками, указывая в сторону юга.

Я пишу записку: «Понял: след найден, ведет к югу. Если так — встаньте по следу».

Самолет заходит на второй круг, я выбрасываю вымпел с запиской. Когда мы снова появляемся над поляной, парашютисты стоят в линию, подтверждая нашу догадку.

Долго летаем над тайгой, обследуя ее по мелким квадратам, но нигде никаких признаков человека. Молчит тайга. Глаза устают от блуждания по пустому пространству…

Возвращаемся вечером. Летим низко над землей. Под нами в косых лучах солнца серебрится речка Селиткан. Но и здесь — насколько видит глаз — нет следов человека.

Ночью снова сидим в гостинице за картой. Утром поисковые партии выйдут в тайгу. Степан Никишкин поднимет У-2 с моим проводником-эвенком на борту. Тиманчик еще молод, хорошо знает эту местность.

Сокращаем площадь обследования. Решаем все силы сгруппировать на южном участке, примыкающем к речке Селиткан. Снова корректируем план.

 

2

Топографический отряд Виктора Тимофеевича Харькова шел в последний маршрут от реки Уды на юг. Перед глазами до далекого горизонта расстилались ржавые мари, зыбуны, болота. На сотни километров ни человека, ни следа человека, только звери, птицы да гнус.

Безветренно. Давно, слишком давно не появлялись на небе облака. Солнце выпило влагу. Увяли травы, загрубел ягель. Вода в озерах осела, ушла от берегов. Птицы и звери в поисках прохлады и корма покинули насиженные места.

Дни отряда были заполнены привычной кропотливой работой. Географ Татьяна Брыкова собирала материалы для будущей карты, которую делал отряд. Виктор Тимофеевич и геодезист Борис Полиенко вели дешифровку аэрофотоснимков, определяя урезы рек, высоту возвышенностей. Им помогал рабочий Николай Абельдин. Проводниками были два старика эвенка из Шевли — Тиманчик и Топко.

Передвигались на оленях.

Спешили поскорее закончить работу и вырваться из этих пустырей. Уже шесть месяцев их окружает безмолвный, унылый пейзаж равнины с одинокими хилыми лиственницами и линялым небом. Одежда давно поизносилась, покрылась латками. На загорелых лицах — отпечаток костров, полевых лишений, длительных переходов…

Отряд углублялся в необжитые земли. Шли дни. Заметно холодало. Из поднебесья все чаще слышался прощальный журавлиный крик. Приходила пора и людям покидать тоскливую равнину.

Но вот отработана последняя трапеция — последний лист карты, заполнены журналы. Отряд остановился в густом перелеске, чтобы за день-другой проверить материалы, подготовиться к возвращению в штаб экспедиции.

На биваке царило необыкновенное оживление. Все дружно работали — ставили палатки, натягивали пологи, таскали дрова, готовили ужин. Людей охватила радость, так хорошо знакомая путешественнику, который после долгих и тяжелых испытаний наконец-то достигает цели и готовится в обратный путь к родному очагу.

Татьяна повесила на огонь котелок с варевом и вышла к краю перелеска. День медленно угасал в душных сумерках.

Татьяна расчесала длинные густые волосы, заплетая косу, посмотрела с грустью на запад. Где-то там, далеко-далеко, родные места, ставшие теперь до слез дорогими. Ведь она впервые после окончания института так надолго покинула дом и все это время страшно скучала по родным, подругам, привычной с детства жизни. Да мало ли о чем может тосковать девушка, попав в притаежное безлюдье! И вот — конец работы! Еще немного и отряд направит свой след в «жилуху». При одном только воспоминании об этом сердце у Тани билось чаще, сильнее, и какая-то легкая теплота разливалась по телу.

Она долго стояла на краю перелеска в свете густого заката. А тем временем на юге у кромки горизонта появилась неведомая чернота. Скоро она принакрыла дальние горы. Татьяна не заметила этого. Ей было легко, и она мечтательно следила, как медленно таял зыбкий полусвет позднего вечера, как затихали последние звуки…

Ужинали недолго. Переход в этот день был утомительным, решили лечь спать пораньше. Утром хотели сделать баню, устроить стирку. Тиманчик поблизости видел следы медведя, на рассвете пойдет на охоту. Если повезет — отряд пирует.

Скоро лагерь угомонился.

Старые лиственницы бесшумно роняли на землю порыжелую хвою. По высоким болотам бродили олени в поисках корма.

Провожая еще один день, в небесной погустевшей синеве парил могучий орлан. С высоты, доступной только ему, открывались огромные земли. Далеко на востоке виднелась полоска темного Охотского моря. На север до Чагарских хребтов лежала равнина. Орлан поднимался выше и выше. На юге, где чернела тайга, увидел он расплывающуюся черноту. Она, как ночь, быстро расстилалась по земле, густела, росла и скоро заслонила горизонт. Орлан забеспокоился. Острый глаз не обманул его, и на перелесок, где отряд разбил свой лагерь, упал тревожный крик орлана. Тотчас к нему поднялась самка с двумя детенышами. Они покружились над марью и с прощальным криком улетели на север.

Неотвратимая ночь опустилась на землю. Из старой гари вышел сохатый. Он долго стоял, обнюхивая воздух, прислушиваясь к ночной тишине. Ничто не нарушало всеобщего покоя. Зверь перебрел трясину, ерниковую поросль, с ходу завалился в озеро, затянутое густой зеленью. Спугнутая стая уток с криком скрылась в темноте, а сохатый стал кормиться, собирая молодые побеги водяных растений. Затем опустил голову ко дну, набрал полный рот сладких корней троелиста, вылез на поверхность и, шумно стряхнув с головы воду, начал жевать. И вдруг какой-то звук заставил великана повернуться.

По кромке озера бежало охваченное паникой стадо сокжоев. Сохатый застыл. И опять шорох — пробежала рысь со своим семейством. Выше пролетел глухарь. Закричали гуси. Сохатый насторожился, еще не понимая, что случилось.

Звери и птицы устремились на север.

Сохатый поспешно переплыл озеро. Выскочил на берег. С тревогой прислушался к шорохам. На южном склоне неба погасли звезды. С юга на мари надвигалась чернота.

И вдруг завыл волк. Сотнями отголосков пробежал по равнине унылый звук, замер на высокой жалобной ноте. Сохатый, почуяв опасность, бросился вперед, но вдруг оборвал свой бег, утопив глубоко в землю все свои четыре ноги. Он мгновенно повернулся и замер, готовый к смертельной схватке.

Из темноты вынырнули три матерых волка. Но хищники с тревожной поспешностью проскользнули мимо лесного великана.

Прорвавшийся ветер глухо протрубил над равниной… Сохатый поднял тяжелую голову, затяжным глотком потянул в себя воздух — напахнуло гарью!

Через минуту, охваченный паническим страхом, он бежал на север. Рядом тяжело бежали изюбри, сокжои. И все это смешанное стадо наскочило на бивак в большом перелеске. Загремела посуда. Повалились пологи. Послышались крики. Люди повыскакивали из палаток. С марей донесся дружный перезвон колокольчиков — это бежали к стоянке олени…

Харьков выскочил на край перелеска и увидел длинные языки пламени. Огонь шел с юга. Ветер нес удушающе горький запах.

— Пожар! — крикнул Харьков, бросаясь к табуну. Люди, ошеломленные неожиданностью, были в растерянности.

— Готовьте вьюки! — скомандовал Харьков.

Лагерь мгновенно пришел в движение. Проводники ловили и подводили оленей. Борис и Абельдин накидывали на их спины вьюки. Татьяна собирала разбросанные вещи. Виктор Тимофеевич упаковывал в сумки материалы экспедиции.

Повеяло жарой. С неба, затянутого чернотою, сыпался пепел. Труднее становилось дышать.

— Вперед! Уходим! — крикнул Харьков.

Огонь дотянулся до перелеска, скользнул по вершинам деревьев, упал на землю, растекся и загудел, захлебываясь в духоте, окутывая лес тяжелым жаром. Вспыхнули палатки, пологи, пламя охватило вещи, которые люди не успели захватить с собой…

Пожар гнал людей на север.

Олени отказывались бежать. На них дико кричали, их били и подталкивали.

— У-гу-гу! Не отставать! — поминутно слышался голос Харькова.

Огонь растекался по равнине. Клубы багрового дыма заслоняли небо. Тяжелая духота накатывалась, уже и земля дышала жаром. Пламя, подхваченное ветром, огромными прыжками торопилось вперед, пожирая иссушенные травы, мхи, заглатывая тощие перелески.

Настигнутые пожаром животные метались по сторонам, обезумев от страха.

Языки высокого пламени ловили в воздухе птиц я возвращали их на землю обугленными комочками.

Люди видели — спасаясь от огня, бежала лосиха с двумя лосятами; охваченные ужасом, пронеслись сокжои; бежал медвежонок, потерявший мать; скакали ошалевшие белки… Страх перед стихией сделал всех равными — и хищников, и их жертв.

Пламя стороной обошло людей, прорвалось вперед, преградило путь. Огонь настигал. Уже дымилась одежда. На оленях тлели тюки.

Харьков решил любой ценой пробиться к озеру. Иначе — гибель. И его властные команды врезались в гул пожара.

Озеро!

Еще одно невероятное усилие, несколько рывков, и огонь отстал. Люди ввалились в воду, тушили тюки, радовались, как дети, выигравшие состязание у сверстников. Но радость была короткой.

— Таня, где мой бумажник? — спросил Борис, ощупывая пустые карманы.

— Наверное, на рояле остался.

— Брось, не до шуток сейчас…

— Братцы, пояс с ножом никто не видел? Он в спальнике был, — кричал Абельдин.

— Там и ищи!

— А спальник где?

Молчание…

Потеряли пять оленей. В огне погибла часть снаряжения.

Сквозь рассеивающийся дым скупо сочился рассвет…

Кто знает, как попал на равнину огонь… Таился ли он годами в толще торфяных пластов, под влажным растительным покровом, а после затяжной засухи вырвался наружу и окреп, или его где-то далеко зажгла молния, и пошел он на мари внезапным ураганом?…

Пожар, укатываясь на север, продолжал бушевать. Вместе с травами, с зарослями голубики, с бесценным ягелем — гибла звериная и птичья молодь. Живые мари превращались в безжизненную пустыню. На местности не осталось ни примет, ни ориентиров, а вместо густых перелесков торчали редкие обгоревшие остовы деревьев. И все было прикрыто едким дымом, сквозь который едва заметно маячил кровавый диск солнца.

Виктор Тимофеевич спросил проводника:

— Как думаешь, Топко, тут переждем пожар или пойдем куда?

— Борони бог, тут остаться! Ягель сгорел, олень сразу подохнет.

— Куда же идти? Посмотри, горит все кругом!

Топко поднялся на ноги. Долго оглядывал равнину.

Дымились кочки, тлел торф, горел колодник. Справа за густым ерником протяжно стонал олень.

Старый проводник поцарапал редкую бороденку, что-то прикинул в уме, сказал твердо:

— Так пойдем, — и он решительно ткнул кривым пальцем в сторону запада…

Главной заботой были олени. Остаться без оленей вдали от населенных мест, на обгоревшей, мертвой земле, значит — погибнуть. Надо было двигаться, бежать немедленно, пока олени могут еще идти с грузом. Бежать и искать нетронутую огнем землю, корм и спасение для животных.

Быстро завьючили оленей. Всех томила и страшила неизвестность. Надеялись на Топко и Тиманчика, на их чутье и богатый опыт таежной походной жизни.

Огонь проел в торфе глубокие ямы. Животные часто проваливались в эти ловушки, быстро теряли силы. Путь казался бесконечным. Топко часто выходил на возвышенности, устало опершись на посох, вглядывался слезящимися глазами в черную равнину. Ни единой зеленой полоски, ни единого клочка живой земли. Огонь уничтожил все. Только кое-где, как призраки, виднелись обугленные лиственницы, уставившие в дымное небо черные обгоревшие свои вершины.

Бесконечно долгим показался людям этот день!

Только под вечер, когда сумрак начал смешиваться с дымным воздухом, отряд наткнулся на небольшой перелесок, отгороженный от пожарища узенькой полоской болота, затянутого троелистом. Обрадовались невероятно. На этом клочке земли, площадью с гектар, люди нашли приют, все необходимое для передышки, а олени — немного ягеля.

Перелесок казался безжизненным — ни зверя, ни птицы, ни комаров. И только ночью, когда отряд тяжело спал у затухшего костра, на мари долго ревела медведица да на заре подходили к перелеску голодные сохатые.

Утро не принесло облегчения.

Огонь вокруг их острова доедал колодник, уходил в торфяные пласты и снова прорывался наружу. Отряд вынужден был отсиживаться в перелеске. Только хороший дождь мог затушить пожар и немного облегчить участь отряда. Но небо оставалось безучастным в беде земли.

После первой же ночи не осталось ни ягеля, ни листвы на кустах. Измученные, пораненные животные голодали и уже не отходили от стоянки.

На третий день пал первый олень. Остальные так ослабли, что не могли уже идти под грузом. Люди впервые со всей остротой почувствовали, как далеко они находятся от жилья.

Виктор Тимофеевич Харьков считал себя полностью ответственным за жизнь всех членов отряда, за сохранность ценнейшего материала, собранного ценой тяжелого труда, он ясно понимал, какая угроза нависла над его людьми. Татьяна, Борис и Абельдин были в тайге новичками и не представляли себе, какие испытания ждут их впереди.

За три последующих дня олени пали. Остался только один, самый старый, Долгая жизнь под вьюком и в упряжке, видимо, сделала его предельно выносливым.

Отряду нельзя было больше оставаться в перелеске. Чего ждать? Дождя все не было. На помощь надеяться не приходилось. И опять со всей остротой встал вопрос — куда идти?

В последний вечер Харьков долго сидел с проводниками над картой, выбирая путь отступления. На восток, за большими марями — горы, но кто знает — свободны ли от пожара проходы к ним? На запад, до первого населенного пункта — Экимчана — сотни километров безлюдной тайги. Ближе всего — поселок на реке Уде, но туда никак не прорваться, путь преграждает пожар.

Харьков предложил двигаться к Экимчану. Однако проводники не знали тех мест, они оба настаивали отступать на восток, к Охотскому морю. Долгое обсуждение к согласию не привело.

Решили разделиться и идти в противоположных направлениях. Отряд — на запад. Проводники — на восток.

Восемнадцатого августа сделали в перелеске лабаз. Сложили в него инструменты, что-то из снаряжения, упряжь, уздечки, словом, все то, что теперь им не было нужно. Груз должен быть выверен до мелочи. Кто знает, как долго протянется их путь. Выдержат ли плечи нагрузку, сдюжит ли обувь, одежда? Виктор Тимофеевич считал, что в среднем они должны преодолевать в день по двадцать километров, тогда через тринадцать дней отряд сможет добраться до реки Селемджи, на которой стоит поселок Экимчан.

Главное — надо было взять с собой весь топографический материал, это важные государственные документы, утратить которые нельзя ни при каких обстоятельствах. На всех взяли один ситцевый полог, маленький брезент, котелок, чайник, топор, карабин и походную мелочь, — без нее в тайге не обойтись. Продовольствия отобрали тридцать килограммов. Но у каждого нашлись еще и личные вещи, казавшиеся необходимыми или дорогими.

— Не хватит хлеба, все равно выбросишь эту ерунду, но тогда уже будет поздно, — говорил Харьков и властью старшего выворачивал и ревизовал рюкзаки.

Договорились с проводниками: кто доберется первым до жилья, немедленно сообщает в штаб экспедиции обо всем случившемся. Оставили запись на затесе лиственницы, вдруг кто-то набредет на этот лабаз.

Первыми покидали перелесок проводники.

За плечами у стариков котомки, в руках посохи, в глазах печаль расставания. Распрощались сердечно.

— Дойдете? Лучше бы шли вы с нами, — сказал Харьков, обнимая сильными руками сразу двух стариков.

— Дойдем. Эвенку сердце подскажет путь, — ответил Топко, — да и умрем тут — не обидно будет, — родная земля. А ты смотри хорошо, там тайга тебе незнакомая, не сбейся…

— Не беспокойся.

— Трудно будет. Шибко долго идти вам. Еды не хватит, а тайга без зверя не подмога, как чум без людей… Пусть злые духи потеряют ваш след!

— Спасибо тебе, Топко, спасибо, Тиманчик! Вам тоже — счастливого пути. Не обижайтесь, что так получилось, что расстаемся.

— Может, так и лучше. Все не пропадем. Кто-нибудь останется. Расскажет. И ты не думай, что старики бросили вас. Лучше кость себе сломать, чем совесть потерять.

— Нет, нет, Топко, вместе все решили, как решили, так и сделаем. Спасибо вам за все!

— Спасибо и тебе. Хорошо жили, хорошо ходили, как братья. Уши много слышали от вас хорошего, живот всегда чуял вашу доброту…

Прощаться всегда грустно, тем более в этих безлюдных обгорелых пустырях. Люди долго смотрели вслед уходящим старикам, пока те не исчезли в дымной пелене.

Отряд остался без проводников, без оленей, остался на тлеющей земле. Путь предстоял долгий. Харьков считал его единственно верным. Только вперед, по марям ли, по тайге ли — все равно, лишь бы вперед, на запад. Он мог бы попытаться настоять на том, чтобы проводники шли с отрядом, однако те сказали — на запад до Экимчана никак не дойдем, старые, совсем слабые, а на восток, может, и выйдем… Мог настоять… Мог решить двигаться со стариками, но не решил, поскольку совсем не верил в правильность этой дороги, Он был поставлен перед выбором и сделал его.

За долгие годы своей работы в тайге Харьков не попадал в столь тяжелое положение, никогда он не поступал столь решительно. Путей для отступления не было.

На что надеялся этот человек?…

— Пора и нам, — сказал Виктор Тимофеевич.

Он ловко забросил за спину тяжелый рюкзак, связал ремешком лямки на груди и, опираясь на посох, посмотрел на запад. Внешне был он, как всегда, спокоен. На смуглом лице, обточенном ветрами, не было морщин, их прятал загар, но когда он смеялся, морщины вдруг появлялись белыми прожилками под глазами, на лбу. В его взгляде, голосе, во всех чертах чувствовался ум и приветливая доброта.

Харьков расправил плечи, выпрямился, готовый покинуть стоянку. Его спутники уже набросили на спины рюкзаки.

Только отряд двинулся, как стал подниматься старый олень. Он все еще был жив. Широко расставив слабые ноги, олень с трудом держал на них отяжелевшее тело. Он смотрел на уходящих людей глазами, полными отчаяния. Люди, к которым он был привязан с ранних лет, которым он преданно служил всю свою жизнь, покидали его, бросали тут одного. Что было в его большой старой голове? Болели старые никогда не заживавшие раны на груди от ременных шлей, свежая боль щемила холку, стертую вьюком, больно и страшно было оставаться одному — старому, мучительно погибающему…

Олень стоял, повернув к людям голову.

Люди оглянулись.

От перелеска по их следу, еле передвигая ноги, тяжело падая и снова поднимаясь, медленно брел старый олень.

Харьков сбросил рюкзак. Взял у Бориса карабин, подошел к оленю. Резкий выстрел раздался над черной равниной. Человек сократил мучения старого оленя…

Видимости не было. Шли по компасу. Торопились. Отдохнувшие ноги легко ступали по горелым обмежкам. И, как всегда в первый день, все ярко воспринималось и запоминалось. Вот бурундук, сиротливо сидящий на сучке, со страхом поглядывающий на дымящуюся землю; вот одинокая лиственница, обгоревшая от корней до верхушки; вот провалы в торфе, только оступись — уйдешь по пояс…

Отряд в этот день легко отмахал километров двадцать пять. Ну как было не радоваться! Люди повеселели, ободрились, будущее уже не казалось им таким мрачным, как вчера.

Харьков понимал, теперь все зависит от того, насколько правильно его решение — отступать на запад, к Экимчану. Пока что у него не было оснований упрекать себя в неточности решения.

На ночевку остановились рано на берегу безымянной речки. Дежурил Борис. Будучи сильным, он быстро расчистил площадку, натаскал дров, развел костер и стал готовить ужин. Парень за этот сезон успел освоиться с кочевым образом жизни, ко многому приспособился. Характер у него был покладистый, он с готовностью воспринимал от Виктора Тимофеевича все, что могло пригодиться молодому геодезисту в будущем.

Тепло костра, густая гречневая каша, заправленная свиной тушенкой, сладкий чай и крепкий сон были достойной наградой путникам в этот первый день их долгого пути. Все были полны решимости идти только вперед, верили в то, что избранный путь под азимутом 240 градусов непременно приведет их к спасительному жилью, к людям.

Ночью над мертвой равниной тревожно пронесся ветер. Он воровски обшарил обгорелые перелески, погнал дым на восток, к берегам Охотского моря. Глухие мари осветились всплесками огня над дотлевающим колодником. Из далекой тайги прихлынул свежий лесной воздух. Стало легче дышать. Под утро, когда дымный сумрак совсем рассеялся, люди увидели впереди высокий водораздел. Где-то за ним, в таежной тиши, ютятся прииски, ставшие теперь единственной целью отряда.

На рассвете тучи сгустились, пошел долгожданный дождь. Не было предела радости. Наконец-то с пожаром будет покончено, идти станет легче. Сперва дождь шел медленно, был редок, но вскоре разошелся, полил как из ведра. Настроение у всех было боевое, решительное, никто не сомневался в успехе, даже пожалели, что много вещей нужных, необходимых оставили в лабазе. Однако Харьков помнил, как твердо проводники отказались от этого пути, зная, предчувствуя всю его трудность, потому он, поддерживая приподнятое настроение людей, сам не предавался восторгам.

Дождь решили переждать, но он затянулся, шел с перерывами весь день. Пожар погас, огонь ушел в глубины обгоревшей земли и там затаился до поры до времени. Мари еще больше почернели, сморщились, бугры облысели. Как рваные раны, стояли пласты земли, поднятой корнями упавших деревьев.

К вечеру дождь утих. Путникам открылось небо, усеянное звездами, а у горизонта — горы в туманной позолоте позднего заката. Решили выступать на рассвете. Виктор Тимофеевич впервые за все эти дни крепко уснул…

Однако ночью ветер переменил направление, подул с востока, нагнал с Охотского моря на материк тяжелый туман, смешанный с горькой гарью. Он низко расползся над печальной равниной. Опять над землею повис мелкий непрерывный дождь. Выход отложили. В сердца путников закралась тревога, все знали, что море не любит шутить, а дождь не перестанет, пока не успокоится море.

Потянулись томительные дождливые дни на берегу безымянной речки. Обгоревшая земля всклень напиталась водою, еще больше почернела. Забурлили, поднялись ключи, захлестнули мутными потоками низины. Задумались люди. Никто не ожидал, что природа нагромоздит перед ними новые препятствия.

Расстояние до жилья не сократилось, а припасы уменьшились наполовину, значит — путь вдвое усложнился. Все это понимал Виктор Тимофеевич. Он наполовину сократил и без того слишком скудный дневной паек.

Перейти вброд первую речку не удалось. Пришлось вязать салик, тратить драгоценные полдня. А дальше — широкий разлив по равнине. Из мутной воды торчали, как доисторические чудовища, упавшие после пожара деревья, местами виднелись незатопленные бугры голой земли. Путь оказался куда более трудным, чем предполагал отряд. Теперь приходилось преодолевать множество препятствий, возникших после долгих дождей. Вода предательски скрывала рытвины, кочки, валежник, люди часто уваливались в ямы, выгоревшие в торфе, насквозь вымокали с первыми же шагами. За день одолевала смертельная усталость, а к вечеру, оглядываясь на пройденный путь, с досадой и бессилием видели — как они мало прошли!

Сколько еще дней идти, сколько надо одолеть километров до жилья — никто не знал, расстояние измерялось уже не часами и километрами, а мучениями. Хватит ли силы, воли, терпения? Какие опасности еще подстерегают впереди? Одно было ясно — путь до приисков займет теперь гораздо больше времени, чем думали, продуктов скоро не будет, и надо только идти и идти, не поддаваясь сомнениям, усталости и страху.

Заночевали на бугре.

Пока сушились и ужинали, прошло полночи. Все, кроме Харькова, уснули. Виктор Тимофеевич подложил в костер дров, достал карту. Бывают у всякого человека такие минуты, когда необходимо остаться одному, все взвесить, разобраться в сомнениях, найти выход из создавшегося положения.

Харьков склонился над картой. Он видел все те же условные знаки, горизонтали, синие прожилки рек, но теперь все это потеряло прежние масштабы, а Экимчан ушел куда-то за пределы досягаемого.

«Как же все-таки не ошибиться? Где путь к спасению?» — думал Виктор Тимофеевич, просчитывая один вариант за другим, отвергая одно за другим соображение. Наконец неожиданно он понял: идти в любом направлении одинаково трудно, но добраться до жилья, до людей можно будет только в том случае, если отряд сохранит уверенность, бодрость духа, если в его товарищах не ослабеет воля и жажда жизни. Это сейчас важнее всего. Но как сохранить у Татьяны, Бориса, Абельдина хорошее настроение и уверенность в том, что они дойдут, пересилят все? Виктор Тимофеевич сложил карту, засунул ее поглубже в рюкзак, как ненужную вещь.

Он ближе придвинулся к костру, задумался. Через несколько часов начнется новый день, надо подавить сомнения, а они все копились в нем, росли, не давали покоя. Виктор Тимофеевич знал немало случаев, когда даже бывалые люди, попав в критическое, но далеко не безнадежное положение, вдруг, без каких-либо оснований, переставали сопротивляться и погибали до времени, не использовав всех возможностей для сопротивления и борьбы. Заблудившийся в тайге человек, случается, забывает, как ориентироваться, перестает доверять себе, мечется, не зная зачем, нелепо гибнет иногда даже в знакомых местах.

— Да, паника! Страх перед опасностью! — вслух сказал Харьков и сам вздрогнул от своего голоса.

Проснулась Татьяна. Увидев Виктора Тимофеевича, она поднялась, спросила с тревогой:

— Не спите? Дойдем! Честное слово, дойдем!

Девушка встала, накинула на плечи телогрейку, зябко вздрогнула и присела к огню.

— Правильно, молодость не унывает, так ей положено, — с улыбкой сказал Виктор Тимофеевич, — а я вот по-стариковски размечтался, вспомнил родную деревеньку, матушку вспомнил… Каждый раз обещаю приехать после поля, да все как-то не получается. А она ждет. Теперь обязательно поеду, повидаюсь, детство голоштанное вспомню. Схожу за деревню на яр, где мы гнезда зорили, по озерам поброжу… Вот и не спится…

— И мне тоже так домой хочется… Полетела бы. А все кажется, что мы с каждым днем дальше от дома уходим…

Татьяна вопросительно поглядела в лицо собеседника, освещенное качающимися бликами костра.

— Не думай об этом. Выйдем в тайгу, там полегче будет, — он поправился, — не то что легче, но будет ягода, мясо добудем. А теперь, Таня, айда спать. Вот-вот гагары закричат, утро разбудят…

Он подбросил в костер дров, подложил под голову рюкзак, улегся. В вышине над ним собирались в стаи легкие синеватые облака. Мягкая, прикрытая ломкой коркой земля все еще сильно пахла гарью. Виктор Тимофеевич уснул только под утро. Его суровое лицо отмякло от какой-то счастливой догадки и выражало полное спокойствие. Какая надежда осенила этого беспокойного человека?

Отряд поднялся с восходом. Легкий завтрак, краткие сборы, и снова захлюпала под ногами черная вода. Люди все время петляли, обходя всевозможные препятствия. Через полноводные ключи ложились переправы.

В этот день им не повезло с ночевкой. На бугре, где остановился отряд, не было дров. Сбившись вместе и прикрывшись пологом, люди провели тяжелую ночь. Никто до утра не сомкнул глаз.

Неласковое сырое утро расшевелило людей. Багровый восход освещал обширные разливы и черные бугры. Вспухшие от дождей болота не предвещали ничего хорошего. Это было первое утро без завтрака. Паек пришлось уменьшить еще вдвое.

Люди молча накинули на плечи рюкзаки и без сожаления ушли с неудачной стоянки.

С первых шагов вода набиралась в сапоги, проникала под одежду на весь день. Ноги вязли до колен. Трудно было двигаться. Люди падали, но все еще поднимались и продолжали двигаться на запад, веря, что там, за далекими горами — спасение.

Виктор Тимофеевич видел на лицах спутников печать непреодолимой усталости. Это было очень тревожно. Вслед за усталостью приходит губительное безразличие. Если его не рассеять, не задавить в самом зародыше, тогда — конец, им никогда не вырваться из этой западни.

Еще одна ночь прошла на сыром бугре без костра.

Снова не удалось просушить одежду. Люди совсем ослабли, а марям не было ни конца, ни края. С каждым часом километры становились все длиннее, все неодолимее…

Первые лучи солнца, пробив поредевшие облака, осветили далекие горы и зеленый край леса, казавшийся теперь не таким уж далеким.

Но Харьков знал, до этой зелени еще очень далеко.

— Тайга! — радостно крикнул он. — Там высушимся, выспимся, отогреемся у костра! Такой пир закатим, что сам черт нам позавидует!

— Я хочу поесть тут, — сказал Борис.

— А мне не надо ничего ни тут, ни там, — неожиданно для всех проговорил Абельдин.

Виктор Тимофеевич покосился на него и снова отчетливо увидел, как изменился парень — осунулся, похудел, лицо стало бледным, почти прозрачным.

— Что ты? — спросил Харьков, не скрывая беспокойство.

— Ослаб…

— Потерпи немного, тайга близко, там отдохнем и вся хвороба пройдет. А сегодня надо шагать.

Все молчали.

Харьков достал бусоль, совместил стрелку с цифрой «240°», коротким взглядом окинул местность, лежащую перед этим азимутом, и зашагал вперед.

Снова мари раскинулись перед отрядом черной гладью разлива. С первых шагов людям пришлось собраться, призвать на помощь остатки сил и терпения. Все труднее давались километры, все больше времени требовали переправы через взбунтовавшиеся ключи. Чаще отдыхали. Котомки казались все тяжелее.

Разбитые усталостью путники добрались до холма, одиноко возвышавшегося над равниной, и дальше не пошли, хотя до конца дня оставалось еще много времени. Надо было отдохнуть, надо было чем-то наполнить желудок.

Харьков еще с утра чувствовал сильную боль в ступнях, но старался не замечать ее, не придавал ей значения. Теперь он снял сапоги, повесил сушить портянки, стал осматривать больные места и был поражен — под пальцами во всю ширину ступни была сплошная рана, прикрытая выбеленной и сморщенной от постоянной сырости кожей.

Виктор Тимофеевич думал, что раны только у него, но тут же выяснилось, что беда эта у всех. Но только Харьков знал, какое несчастье свалилось на отряд. Единственное средство — недельный отдых, покой, тогда раны затянутся. Но и на день нельзя было прервать путь. Продукты кончаются, время неумолимо движется, путь не становится короче. Идти, только идти, не щадя себя, любой ценой добраться до тайги. Сейчас остановиться, сейчас ослабить волю — гибель неизбежна!

Еще четыре дня мучительного пути, невероятных усилий, и кочковатые мари, бесконечные переправы, торфяные ловушки, ночевки без костра — все останется позади. Долгожданная тайга совсем близко. Но ни у кого уже не было сил радоваться этому. Отряд шел разрозненно, с великим трудом переставляя больные ноги. Каждый бугорок, валежина, рытвина превратились в неодолимое препятствие.

Первым до тайги добрался Харьков. Наконец-то!

Он схватился худыми руками за ствол лиственницы, чтобы не упасть, глотнул свежего лесного воздуха, постоял, переводя дух. Затем он оглянулся. Сердце дрогнуло, — одного из спутников не было. Харьков прикрыл глаза, снова всмотрелся в равнину. По следу шли только Татьяна и Борис. Абельдина нигде не было видно, хотя мари открывались взгляду очень широко.

Виктор Тимофеевич сбросил рюкзак, разжег дымный костер, чтобы видно было стоянку, и заставил себя вернуться на поиски отставшего Абельдина.

Харьков видел — Татьяна, хватаясь руками за лохматые кочки, еле удерживая равновесие, медленно переставляла ноги в глубокой воде. Падая, она не могла встать и ждала, когда подойдет Борис и протянет ей руку. У Виктора Тимофеевича защемило сердце.

Он долго искал Абельдина, оглядывал мари, кричал, пока не увидел его между кочек. Парень не дотянул до леса с километр. Он упал и лежал недвижимо. Сырая истлевшая земля, наверное, казалась ему пухом. Он спал. Виктор Тимофеевич с трудом разбудил его.

— Я догоню… Только отдохну… немного, — просил Абельдин.

— Отдыхать будешь со всеми в лесу. Посмотри, там уже костер горит. Быстро вставай!

— Нет… не могу… после…

— После нас не застанешь! Вставай, говорю! — голос Харькова прозвучал повелительно.

Подошел на помощь Борис. Какими же тяжелыми показались путникам последние метры до кромки леса!

После четырнадцати дней пути они наконец-то ощутили под своими ногами сухую землю, увидели живую зелень, услышали пение птиц, вольный шум леса! Даже комариный звон был теперь для них приятной музыкой жизни!

Наступил час заката.

Солнце угасало за океаном деревьев. Широкий свет пронизывал глубины высокоствольной тайги, окрашивая деревья, кусты и травы в волшебные тона. Проклятые мари лежали в прозрачной дымке и мертвенном покое.

Суровые лица путников просветлели от мысли, что многое в этом пути, может быть, самое трудное — осталось позади.

Под сводом ветвей старых лиственниц по-праздничному трещал большой костер. Пламя, отбрасывая темноту, освещало убогую стоянку. Людей было не узнать: лица почернели, глаза ввалились, губы сковало молчаливое раздумье.

Виктор Тимофеевич подумал: «Оставь их сейчас, поддайся слабости — конец, пригреет земля, потом не подняться».

— Братцы! А ведь мы собирались устроить пир на весь мир, как только доберемся до тайги. Выворачивайте котомки, выкладывайте, что у кого осталось, — сказал он как можно бодрее.

Все зашевелились, потянулись к котомкам. Борис, еле передвигая ноги, ушел за водой.

Татьяна не отходила от Абельдина. Парень обессилел раньше всех. Лицо стало плоским, скуластым, в глазах — беспросветная тоска.

Выяснилось, что из припасов осталось пшено, горсть сахара, муки на две лепешки. И еще — банка тушенки. А до Экимчана около двухсот километров. Да каких километров! Их и с припасами да здоровыми ногами надо ломать да ломать.

Ужинали молча. Кашу съели до крупинки. До блеска вылизали ложки и плошки. Разделили душистую пшеничную лепешку и запили ее горячим сладким чаем.

— Надо бы дня на два остановиться тут, передохнуть. Абельдин совсем ослаб, да и мы не герои, — сказал Борис, вопросительно глядя на Харькова.

— Нет, — ответил тот решительно и строго, — отдыхать будем только по ночам. Надо идти. Разве что завалим сохатого, тогда можно пожить на мясе.

— Мяса бы хорошо, — послышался голос Абельдина, — да где его тут взять?…

— Добудем! — уверенно сказал Харьков.

Так и уснули, поверив, что где-то рядом бродит сохатый, обещанный Виктором Тимофеевичем.

Ночью Харьков часто вставал, поправлял костер, подолгу сидел у огня. Думы гнали сон. Как вывести, спасти людей, материалы? Ясно, что до Экимчана не дойти. Туда и здоровому человеку дней десять пути. А им?

Харьков всматривался в лица спящих товарищей, вспоминал о страшных ранах на их ногах, еще больше мрачнел.

Ну, можно еще протянуть пару дней. А дальше-то что? Продуктов — нет. На случайность рассчитывать — нечего. Где же выход? Как, чем пробудить в людях веру в спасение, зажечь искру надежды, которая поможет им вынести новые лишения и муки?

Он понимал, насколько трудно это сделать, но сделать это было необходимо. Даже ценою обмана, лжи во спасение.

У Харькова созрел план. План безумный по замыслу, но единственно возможный в их теперешнем положении. Харьков решил рискнуть, поставив на карту четыре жизни. Но шансов было немного — один из десяти, не больше. Однако в случае удачи отряд может на третьи сутки достичь «жилухи».

Он вытащил из рюкзака схему гидросети, определил свое местонахождение и карандашом вычертил предстоящий путь. Затем он измерил расстояние и написал на схеме четко и уверенно: «Азимут 170°».

Возбуждение спало, навалилась тяжесть. Вспомнилась жена, пятилетняя дочка Светочка. Казалось, они рядом, здесь. Он ощущал их близость, слышал детский голосок, видел ручонки дочки. Теперь, сделав выбор, решившись, он не отгонял мрачные мысли. Придется ли увидеться с родными? Доведется ли попроведать матушку, побывать в родной деревне? Спасет ли он своих спутников?

Виктор Тимофеевич вырвал лист из путевого журнала, решил написать родным прощальное письмо, на всякий случай. Но, написав несколько слов, скомкал бумагу и бросил в костер. Никаких случаев, никаких прощаний, пока на мне ответственность за этих людей. Так он решил. Он убедил себя, что новый план осуществим, что люди поверят ему, что спасение скоро. С этим уснул и спал крепко, как давно не спал.

Ранний рассвет разогнал голубоватый туман. Небо раскинулось безоблачное, чистое, синее. День обещал быть теплым, тихим, ясным. Тайга досматривала свои широкие сны, разметав по просторам зеленые космы. За близкой полоской осоки в круглом болотце праздновал утро табунчик беспокойных чирков.

Харьков проснулся и, превозмогая боль, встал, не чувствуя своих ног. Его товарищи уже сидели у костра.

— Слушайте меня внимательно, братцы, — сказал он, присаживаясь, — смотрите вот сюда, это схема гидросети. Мы на Экимчан не пойдем. Нам теперь туда не дойти. Думаю, все это ясно понимают. Помощи пока нам ждать не от кого. В штабе экспедиции знают, что мы заканчиваем работу к десятому-пятнадцатому сентября. Раньше никто не подумает, что с нами стряслась беда. Есть новый план. Более надежный. Вот здесь, — он указал на схему, — южнее нас, километрах в тридцати отсюда, за перевалом — речка Селиткан. Доберемся до нее, свяжем плот, доберемся до первого прииска. Речка спокойная, тут уж без ошибки.

— Дело! — обрадовался Борис. — Тридцать километров на четвереньках проползем!

— А сохатые? — спросил Абельдин.

— Будут сохатые. Именно там, — ответил Харьков.

Стали собираться. Борис и Абельдин ушли вперед.

К Виктору Тимофеевичу подошла Татьяна.

— Зачем вы обманываете себя и нас? Это же безумство — поворачивать на юг! На что вы рассчитываете, на что надеетесь?

— На удачу. Другого пути нет. До Экимчана слишком далеко, это дорога к верной смерти. А Селиткан может нас спасти. Конечно, риск велик, но велика и надежда. Надо верить, надо идти.

Солнце поднялось. Птицы давно пропели ему свои утренние песни. О, если бы кто знал, чего стоили несчастным людям их первые шаги со стоянки! Тяжело ступая больными ногами, сгорбившись под увесистыми котомками, они медленно пробирались по нехоженой глухой тайге. Впереди без конца и края — стена могучих деревьев. Столетние лиственницы перемежаются с белоствольными березами, растут вкривь и вкось, валятся друг на друга, стоят так густо, словно неведомая сила сдвинула, согнала, поставила их на пути несчастных людей. Между деревьями кучами громоздится валежник, скопившийся за много лет. Ветви, сломленные недавними бурями, свисают с деревьев, переплетаясь с живыми ветками, порослью молодого леса, буреломом, образуя непролазную чащу. Папоротник, кусты смородины и ольхи путаются под ногами. Землю покрывает толстый слой вечного, влажного мха, путники уваливаются в него по колени.

Не дай бог, если кто отстанет, чаща мигом спрячет, собьет его с дороги, направит не туда, куда нужно, тогда — конец. Эти люди могли сопротивляться, но только сообща, вместе. Поодиночке им не осилить и четверти пути до Селиткана, пути, по которому их вел теперь Харьков.

Виктор Тимофеевич не торопился, жалел силы. Когда кто-нибудь отставал, терялся из виду, он подавал голос, возвращался, чтобы помочь товарищу перебраться через колодину, выпутаться из чащобы. Харьков поднимал упавших от бессилия, находил каждому ободряющее ласковое слово.

Его спутников охватывала безнадежность — самое страшное, этого больше всего опасался Харьков. Он со страхом думал: что же еще предпринять, что сказать, что сделать, чтобы побудить, уговорить, заставить путников двигаться дальше?!

Заночевали на небольшой поляне. Костра не разжигали. Кто где присел, там и остался сидеть, припаянный к земле, лишенный каких-либо сил.

Из ложбин, низинок, далеких болот поднималась, шла ночь, смывая с верхушек деревьев следы меркнущего заката. Замирали последние дневные звуки. Густеющая синева засветилась первыми звездами. И легкий ветерок, словно вздох, вырвавшийся из груди, разнес по тайге пряную прохладу…

Харьков проснулся в полночь.

Он осмотрелся. Было больно видеть сраженных усталостью товарищей. Чтобы дальше существовать, чтобы продолжить борьбу, надо было сделать простое — принести от ручья воды, натаскать дров для костра, что-то сварить на ужин. Чтобы идти дальше, надо было не дать остыть в людях вкусу к жизни. Но как трудно теперь самое простое, самое легкое!

Проснулись и остальные, но никто не поднялся.

Виктор Тимофеевич дотянулся до котелка, глянул в сторону перебулькивающегося ручья и встал на ноги.

Товарищи видели, как этот человек безжалостно ступал больными босыми ногами по земле. Утром стало заметно, что тропа до ручья отмечена темно-красными следами, точно Харьков, проходя, подавил спелую бруснику…

Он принес воды. Татьяна, Борис и Абельдин, с трудом удерживаясь на ногах, собирали валежник.

— Что приуныли? Вспомните мари, такую хлябь преодолели, да теперь нам сам черт не брат! Матушка-тайга поможет, не пропадем! — подбадривал товарищей Харьков.

Скоро на поляне заплясало живое пламя, люди вбирали тепло, но уже и оно не могло вернуть им утраченные силы. Казалось, от света, тепла, пряного таежного воздуха еще сильнее ломит ноги, еще невыносимее становится усталость, охватывающая все тело смертельным равнодушием.

— Водораздел совсем рядом. Нам бы только подняться наверх, а там как-нибудь скатимся к реке и — домой! — громко говорил Виктор Тимофеевич.

Поели жидкой каши. Татьяна делила ее под зорким надзором голодных глаз. Ошибиться или пожалеть кого-то, проявить милосердие было нельзя. Сперва каждому по две полных ложки, потом еще по четверти ложки. И так — до крупинки. Теперь каждый ясно понимал — что такое щепотка крупы, горстка муки, кусочек сахара. Ели жадно, стыдясь друг друга.

Долго сидели у костра, отогревая израненные ноги. Ничто так не мучило путников, как эти раны.

Харьков с крайним беспокойством, почти с ужасом думал о завтрашнем дне. Он предложил еще раз посмотреть и перетряхнуть содержимое котомок, выкинуть все, без чего можно обойтись. Решили оставить брезент, полотенца, белье, все личные вещи. Но это не очень-то облегчило ношу.

Что же делать? Ясно одно, с грузом дальше идти невозможно.

Харьков молча сидел у костра. Он не замечал ни склонившихся над стоянкой зеленых крон, ни товарищей, наблюдавших за ним, ни боли в ногах. Когда его безучастный взгляд падал на желтые свертки, где хранились материалы изысканий, он мрачнел, лоб прорезала глубокая складка. Решение давно созрело в его голове, но что-то сдерживало Виктора Тимофеевича. Он смотрел на замученных голодом товарищей, на их обезображенные ноги, на лохмотья, ища во всем этом и в том, что им еще предстоит, оправдание своему последнему решению.

Резко сказал:

— Надо сжечь материал. Составим акт. Укажем причины.

Он достал лист бумаги, долго писал вступительную часть: материал уничтожен по единогласному решению, которое вызвано необходимостью спасения жизни членов отряда, не способных уже далее транспортировать материал изысканий. Затем шел подробный перечень фотоснимков, схем, журналов, подлежащих уничтожению.

Харьков понимал, какую берет на себя ответственность. Понимал и принимал эту ответственность на себя.

У него в последние дни густо побелели виски. Лицо совсем осунулось. Где, в чем он черпал силы — и духовные, и физические?

Во мраке ночи, в глубине безмолвной тайги горел большой костер. Скупо, равнодушно мигали над тайгой звезды. И только одинокий крик ночной птицы изредка тревожил тишину.

Виктор Тимофеевич подошел к сверткам. Лицо его было спокойно. Неторопливо он поднял один сверток. Внимательно осмотрел его, точно видел впервые, и вернулся к костру. Все настороженно смотрели на Харькова. Борис подбросил в костер сушняка. Пламя встало выше, отодвинув темноту за пределы поляны.

Харьков заторопился. Нервно распаковал сверток Уложил стопки материалов перед собой. Глянул на жаркий огонь. Дрогнувшими руками взял тонкую пачку фотоснимков. Готов был бросить их в костер, но заметил на верхнем снимке, обращенном к нему тыльной стороной, знакомые каждому топографу проколы, обведенные кружками, пометки, надписи, условные обозначения — следы кропотливой, трудной, долгой и упорной работы. У него невольно дрогнуло лицо, защемило сердце. Тяжело стало Харькову. Он повернул снимок обратной стороной и увидел знакомые места, прорезанные витиеватыми жилками рек, названия которым он дал сам, сам подписал, своей рукой. Увидел темные болота и зыбуны, узнал перелески, увидел полоски обмежек, по которым все лето бродил отряд. И, словно забыв обо всем, он стал перебирать снимки, жадно вглядываясь в каждый штришок. Он смотрел и опускал снимки на землю перед собой.

Татьяна молча принесла второй сверток, распаковала и подвинула к Харькову. Подошли Борис и Абельдин.

Снимки пошли по рукам, на какое-то время были забыты все горести. Перед людьми, уже свыкшимися с мыслью о надвигавшейся трагической развязке, встал, как живое видение, весь пройденный ими путь: невзгоды, удачи и надежды. Вспомнилось все, из чего и слагается цена карты в этих забытых богом пустынных местах, И какое же нужно было иметь сердце, чтобы оно не дрогнуло при одной только мысли, что весь этот материал, собранный с невероятным напряжением сил, воли, должен быть уничтожен! Они должны сжечь материал, чтобы спасти свою жизнь. А кто-то другой вновь повторит этот печальный маршрут!..

Костер догорал. Ярко светились угли. Харьков поднял пачку снимков, чтобы бросить в костер, но руки не разжались.

— Не надо! Не надо! — заговорили люди. — Как-нибудь унесем!

Материалы сложили. Распределили по трем рюкзакам. Люди уснули с тревогой за завтрашний день. Но к тревоге сегодня светлой струйкой примешались надежда и вера. Вера в спасение.

А над тайгой стояла ночь. Одна из тех ночей, когда небо опускается близко к земле, когда звезды горят ярче, когда ощущение нескончаемости жизни необычайно сильно охватывает человека. Люди очерствели от лишений. Они прижимались к земле, точно искали в ней тепло и понимание, столь им необходимые в эти дни. Но и сон не приносил им полного забвения. Тревога волнами входила в него…

Под утро костер угас. На лохмотья спящих людей упала роса. Тайга цепенела в безмолвии.

Первым, как всегда, проснулся Харьков. Огляделся. Из-за гор сочился утренний свет, наполняя лесные просторы голубоватой студеной дымкой.

Не поднимаясь, он ощупал раны на ступнях, они затянулись за ночь твердой коркой, даже легкое прикосновение вызывало нестерпимую боль. Харьков на четвереньках дополз до кострища, разгреб пепел и на тлеющие угли бросил сушняк. Потом разбудил своих несчастных товарищей.

Люди с трудом очнулись. Явь не обещала им ничего отрадного, все понимали, что с каждым днем они приближаются к роковому концу, что этих дней у них остается совсем мало.

И все-таки в них жила еще надежда, теплилась вера в то, что Харьков спасет, вызволит их, совершит чудо.

Отряд продолжал путь на хребет.

Подъем затянулся. Еще плотнее сомкнулась тайга. Сваленные бурей деревья, гнилой колодник, чащоба, заросли папоротника, все, что в другое время никто и не заметил бы, теперь стало серьезным препятствием.

Земля манила на мягкую мшистую подстилку, обещая покой. И людям, хлебнувшим так много горя, хотелось оборвать мучительный путь, прилечь на пахнущую прелью землю, прижаться к ней исстрадавшимся телом и уснуть, не тревожась больше ни о чем. Но жизнь в них еще теплилась. И они шли.

Харьков думал теперь об одном, только об одном — перебраться за водораздел. Он убедил и себя, и спутников, что за ним, за этим пологим, как спина сытого медведя, хребтом их ожидает спасение.

Подъем оказался крутым и долгим.

Впереди неожиданно открылся просвет. Путники ползком выбрались на поляну. Двигаться дальше не было сил.

Какова же была их радость, когда они увидели перед собой густые заросли голубики! Спелые черно-синие ягоды гроздями свисали с веток, словно нарочно их здесь рассыпала чья-то добрая рука. Забыв про все, они рвали ягоды, жадно ели их. И только после первых минут радости, когда немного привыкли к обилию голубики и каждый понял, что не надо торопиться, ягод хватит на всех, — люди вспомнили про боль и усталость.

— Ну, вот и первый подарок Селиткана! — сказал Харьков. По губам и подбородку стекал черный сок.

Надо было хорошо отдохнуть перед последним подъемом. Все стащили сапоги, чтобы подсушить раны и хоть немного утишить боль.

И час, и другой они ели голубику, переползая от куста к кусту. Совсем ослабевшего Абельдина кормили поочередно. Он брал ягоду с ладоней товарищей губами, жевал, не чувствуя вкуса, не терзаясь голодом. Ел потому, что ели все, потому, что так надо.

Они разломили пополам последнюю лепешку. Одну часть разделили на всех. Абельдину сверх того дали еще кусочек сахару. Он вместе с лепешкой спрятал его за пазуху. Кто знает, что побуждало его запасаться: инстинкт, а может быть, у него уже не было потребности в пище.

Стали собираться. Абельдин сам идти не мог.

— Мы не оставим его, — шептала Татьяна, задыхаясь от слез, — он же умрет здесь один…

Виктор Тимофеевич и Борис подняли Абельдина и, поддерживая за поясной ремень, повели дальше. Шли, припадая к стволам, спотыкаясь.

Лес стал редеть. Путники выбрались на край прогалины, остановились передохнуть. У дальних гор тлело закатное солнце. Изредка набегал теплый, пряный ветерок, нанося запахи поздних цветов. Внизу, где густо синела тайга, оставленная позади, клоками поднимался и таял туман. И среди этого величественного покоя угасающего дня, среди нетронутой природы — странными и чудовищными казались эти четыре оборванных человека, с трудом поддерживающих друг друга.

Впереди показался верх водораздела. Начались россыпи. Тут стало еще хуже. Камни ползли под ногами, ступни бессильно скользили по голым и скользким крутякам…

Километр этого подъема показался длиннее всего пути, пройденного каждым с рождения. Уже ясно обозначилась водораздельная седловина, она рядом, рукой подать, но ни у кого уже не было сил двигаться.

— Река близко. Давайте идти. На реке поживем. Сохатого завалим. Да и птицы там много, — говорил Харьков.

— Да, да, давайте идти. Я чувствую, если еще посижу, то никогда больше не встану, — поддержала его Татьяна.

Собрав остатки сил, шаг за шагом они стали подниматься. Крутые места брали ползком. Абельдина тащили сообща. Часто припадали к холодным камням с единственным желанием — забыться.

Путники выбрались наверх и огляделись. Солнца не было. Погасла заря. Только небо еще ярко голубело, обливая полусветом серые россыпи водораздела. Все притихло в ожидании ночи. Впереди за ближними лиственницами лежало глубокое ущелье, до краев залитое густой синевой. Именно туда и вел свой отряд Харьков. Но дня не хватило.

Еще усилие, еще час борьбы — и последние двести метров до кромки леса были преодолены ползком.

Теплая осенняя ночь. Глубокая синева звездного неба. Тишина. Тоскливый крик проплыл в вершинах — это сова пугала свою жертву.

Харьков с трудом приподнялся, протер глаза, напряг память, силясь понять, где находится и что за люди лежат рядом с ним в лохмотьях, свалившись, точно подкошенные в бою. Он зажег спичку. Бледный неверный свет лег на обезображенные лица спящих товарищей. Тотчас перед Виктором Тимофеевичем встала вся горькая явь. Проснулся голод, но он уже не был таким мучительным, как вчера. Харьков понял: наступил роковой перелом. Мысли о жизни уже не зажигали его, как прежде. Все упростилось. Ему казалось, что эта остановка на неведомом водоразделе — последняя.

Харьков хотел встать, но острая боль приковала его к земле. Израненные ступни за ночь прилипли к окровавленным портянкам, и все это присохло к сапогам, слилось в один комок.

Несколько минут Харьков лежал без движения, отгоняя мрачные мысли. Сопротивление казалось бесполезным. И все-таки нелепо было бы сдаться вот так и умереть после всего, что пришлось вынести. Харьков повернулся на живот, подтянул под себя коленки, приподнялся, но встать не смог. Так и остался стоять на четвереньках, упираясь исхудавшими руками в землю.

Потом он все же поднялся, хватаясь за деревья, пошел собирать сушняк. И чем больше двигался, тем влажнее становились ступни, отмякли портянки, сквозь дыры в сапогах на примятую траву потекла теплая кровь. Боль притупилась.

Харьков разжег костер. Будить товарищей не стал. Еды все равно не было, а без нее нельзя было думать о продолжении пути. Между тем до цели оставалось всего лишь три-четыре километра спуска.

У Абельдина был сильный жар Его тяжелое дыхание прерывалось стоном. Борис, подтянув колени к подбородку, тщетно боролся с холодом. Татьяна во сне улыбалась. «Бедняжка, видит во сне родных, свой дом. Спи, спи, придется ли завтра улыбаться? И хорошо, что мать сейчас не видит тебя Она бы ужаснулась, видя твое морщинистое лицо, запятнанное ожогами…» — подумал Виктор Тимофеевич. Он вспомнил и свою матушку, мысленно обратился к ней: «Потерпи, мать, еще увидимся. Я просто так не сдамся!»

Для последнего перехода нужна была настоящая передышка. А главное — еда. Но где же ее взять?

Решение пришло сразу.

Харьков вырвал из записной книжки листок, написал неверной рукой: «Пошел за сохатым. Если сегодня не вернусь, спускайтесь к реке. Харьков».

Он положил записку на видное место, поправил огонь и ушел, захватив карабин.

Тишь и прохлада окутывали землю.

Шел семнадцатый день их исхода из горящих марей.

Простертый внизу за водораздельным хребтом мир был полит золотым светом восхода. Тайга казалась безжизненной.

В чутком воздухе неловкие тяжелые шаги Харькова слышались далеко, звери и птицы успевали исчезнуть раньше, чем он мог бы их заметить.

Харьков пошел осторожнее. Он часто останавливался, замирал, вглядываясь в чащу.

В одном месте увидел глухаря. Тот сидел на невысокой ветке и чистил перья. Было чем соблазниться, мяса хватило бы на добрую похлебку для всех.

Охваченный лихорадкой азарта, боясь спугнуть удачу, Виктор Тимофеевич стал скрадывать добычу. Он бесшумно подобрался ближе, выглянул из-за лиственницы, приподнял карабин, торопливо прицелился, выстрелил. Глухарь не обратил внимания на звук и продолжал чистить перья, точить клюв об сучок, на котором сидел.

Харьков успокоил дыхание, попытался прицелиться точнее, но так и не смог унять нервную дрожь. Мушка предательски плясала.

Харьков снова выстрелил. На этот раз глухарь взмахнул крыльями ч скрылся за вершинами соседних деревьев.

От потери крови Харьков окончательно ослабел. Почва под ногами потеряла устойчивость, лес качался из стороны в сторону. В ушах не прерывался гулкий звон. Харьков попытался идти, но заспотыкался, выронил посох и карабин, упал, и ничего не осталось — ни боли, ни пути, ни товарищей…

А над хребтом стыла прозрачная тишина. Под кривой старой лиственницей горел костер. Его окружали трое путников.

— Ждем до утра. Если Виктор Тимофеевич не вернется, сожжем материал и поползем к Селиткану. Идти у меня уже нет ног, — сказала Татьяна.

— Конечно. До Селиткана как-нибудь доберемся, — поддержал Борис.

— Я не пойду, — сказал Абельдин, не поднимая головы.

— Почему ягоду не ешь? — спросила Татьяна.

— Не могу… Мяска бы…

— Милый, ты же знаешь, нет мяса, не думай об этом. Завтра спустимся к реке, свяжем плот и уплывем к людям. Там будет все.

— Не пойду. Не могу. Ничего не надо… Доберетесь до жилухи, матери не пишите, пусть думает, что вернусь…

— Ну, что ты так раскис! — голос Татьяны дрогнул.

Она кое-как дотянулась до Абельдина, приложила ладонь к его голове, хотела утешить, но испуганно отдернула руку — лоб у него был устрашающе горячим…

К полудню тучи укрыли небо. Виктор Тимофеевич лежал в глубоком забытьи, подмяв под себя ольховый куст. К голой груди липли комары.

Он очнулся от разноголосого крика. Еще не чувствовал ни рук, ни ног, медленно, мучительно возвращалось сознание. Никак не мог понять — откуда доносится крик. Повернулся на бок. С земли тяжело поднялся коршун. За ним взлетело шкодливое воронье. Раскричались пуще прежнего недовольные кукши.

— Не дождетесь, проклятые! — вырвалось у Харькова.

Небо было в тучах, без солнца, он не мог определить, долго ли пролежал на этой жесткой траве и как далеко находится от своих товарищей. Ему казалось, что он спустился на какую-то глубину, в неведомый мир. И вдруг со дна долины ветерок донес еле уловимый шум реки! Словно вспышка молнии поразили Харькова эти тихие звуки! Сразу он сориентировался, вернулось упорство, решительность — во что бы то ни стало добраться до Селиткана.

Он поднялся, долго стоял, расставив больные ноги. Разыскал посох и карабин, медленно зашагал, притягиваемый отдаленным шумом реки.

Вот и просвет. Река совсем близко. Виктор Тимофеевич перешел полоску тундры с бурыми подтеками, отделяющую от тайги береговой ельник. Он вышел к реке, не чувствуя боли, не помня об усталости.

Селиткан!

Харьков лежал на прибрежной гальке. По телу разлилась сладкая истома. Он не смог бы вспомнить, когда еще ему было так хорошо. Но так не могло долго продолжаться. Достаточно короткой передышки для нервов и мышц. Он встал, загрубевшей ладонью размазал по лицу комаров и спустился к реке.

И вот Харьков у кромки воды на каменистом берегу. Он тревожно прислушивается к реву Селиткана. Река, вырываясь из-за крутого поворота, с гулом проносится мимо, разбиваясь о черные валуны. Река страшна. Только самоубийца мог бы броситься в этот поток, для которого жизнь человеческая — минутная забава.

Харьков не ожидал, что Селиткан, долгожданный Селиткан встретит его таким гневом. Он стоял пораженный, он с томительной завистью провожал бегущие волны. Какой заманчивой, какой спасительной казалась ему даль. Он знал, что там, у далекого горизонта, заваленного высоченными гольцами, Селиткан сливается с Селемджой, на берегах которой ютятся поселения золотоискателей, он понимал, что для отряда нет иного пути к людям — только по Селиткану. Но и это — неизбежная катастрофа! Безвыходность потрясла Харькова.

«Нет! Я не хочу стать пищей воронов! Не сдамся!» — думал он. И рев неукротимой реки, реки, обещающей верную гибель, казалось, силой своей вливал в человека новые силы, мощью своей подымал его волю.

Харькова охватило страшное желание жить! Никогда еще окружающий мир не был для него столь желанным и прекрасным. Кричали кулички, далеко-далеко погромыхивал гром, шелестела листва за спиною, куда-то спешили муравьи, носились стрекозы, посверкивая над влажными камнями. Все это только теперь он по-настоящему приблизил к себе, вобрал в себя и не хотел потерять навеки.

Мрачные мысли отошли, так отходят тучи вечером к востоку, так золотятся последние, но сильные и чистые лучи вечного солнца.

— Нет, еще не все кончено! — крикнул он в пространство.

Когда умывался в реке, услышал на струйке — всплеск. Хариус! Всплеск повторился. Харьков увидел на волне упругий спинной плавник рыбы.

Селиткан сможет накормить!

С ним всегда была леска, крючки, бережно хранившиеся в кармане гимнастерки. Он вырезал длинное, тонкое удилище, приладил леску, проверил — прочно ли привязан крючок. Осталось позаботиться о наживке. Горячий азарт подсказал — Харьков сорвал зеленый листок, скрутил его личинкой, насадил на крючок.

Первый заброс не удался. Харьков забросил снова, и снова безрезультатно. В руках не было прежней ловкости, сырое удилище казалось слишком гибким, приманка ложилась не там, где надо.

Он спустился ниже по течению. За соседним камнем оказалась небольшая заводь. Осторожно выглянув, Харьков увидел табунчик хариусов, подстерегающих добычу на струе. Продолжая таиться за камнем, он взмахнул удилищем. Приманка, подхваченная течением, сплыла ниже, но у слива вдруг заиграла, запрыгала, как живая, по прозрачной зыби. И тотчас — всплеск, рывок! Еще секунда и крупный хариус, блеснув серебром, взлетел в воздух.

Вот он в руках Харькова — упругий, скользкий, холодный, с ржавчинкой под плавником. По исхудалому лицу рыбака расплылась радость, желудок охватила мучительная боль голода.

Еще несколько взмахов удилищем, и у ног Харькова забился второй хариус. Больше килограмма свежей рыбы, это ли не богатство! Теперь можно было устроить настоящий пир. Харьков разжег костер, надел непотрошеных хариусов на березовые рожна и приткнул к огню. Пока готовился этот необыкновенный завтрак, рыбак смастерил «мушку» из клочка собственных волос и красной шерстяной нитки, извлеченной все из тех же рыбацких припасов. Приманка была сделана не так уж искусно, однако была лучше, уловистее зеленого листика.

По берегу растекся давно забытый запах жареной рыбы. Виктор Тимофеевич начал свой одинокий пир. Харьков ел рыбу жадно, с костями, не пережевывая, торопясь утолить голод. А во рту копилась непривычная горечь, пища казалась безвкусной, накатывала тошнота. Но Харьков ел, пока не почувствовал первую сытость.

Теперь можно было поспорить со всем — со слабостью, ранами на ступнях, но как вернуть бодрость товарищам? Надо было еще привести их сюда. Ползком, на четвереньках, как угодно, но привести!

Он долго еще ходил по берегу, махая удилищем, выбрасывая упругих хариусов, радуясь, как мальчишка. А когда в полуистлевшей нательной рубашке медленно возвращался к перевалу, за спиной его была холодная, и мокрая гимнастерка, до половины наполненная свежей рыбой. Он перебрел полоску мшистой тундры и, сгибаясь под тяжестью спасительной ноши, скрылся в тайге. Ветер шумел ему вслед. Река ревела и подталкивала Харькова.

Солнце падало за вершины лиственниц. Туманился водораздел, за ним таилась бугристая даль, прикрытая дымчатой сетью сумерек. Ночь пришла быстро. Люди на перевале не спали, ждали Харькова.

Он не пришел в этот день.

Абельдин по-прежнему лежал в жару, бредил, метался. Татьяна и Борис тихо переговаривались, стараясь успокоить друг друга. Они толком не сознавали своего положения, не чувствовали течения времени. Их лица от ожогов покрылись коростами, колени и локти стерлись до крови, ноги распухли. Последним желанием путников было — дождаться рассвета. Они еще надеялись доползти до Селиткана, сделать плот, надеялись выиграть поединок с судьбой…

Утро пришло мрачное, сырое.

— Надо идти. Он не вернется, — сказал Борис, пытаясь подняться на ноги.

— Пойдем… Может быть, встретим Виктора Тимофеевича…

В это время из леса долетел странный звук, точно где-то поблизости ворохнулся зверь. Из сумрака лесной чащи показался Харьков. Он тащил за собой тяжелую гимнастерку. Последние метры он прополз.

— Хариусы! Ешьте! — сказал хриплым голосом. — Селиткан близко. Там — рыба.

Виктор Тимофеевич умолк, расслабленно приник к земле. Татьяна бережно приподняла его голову, подложила под нее рюкзак, укрыла Харькова пологом и он тут же погрузился в тяжелый сон.

Путники быстро бросили несколько хариусов на угли и, пока рыба жарилась, мысленно унеслись к чудесной реке, найденной Харьковым. Они готовы были немедленно пуститься в путь.

Ели без Виктора Тимофеевича. Его не смогли разбудить. Едва дождались, пока изжарится рыба, но стоило проглотить первый кусок, как аппетит пропал. Пища казалась невкусной, горькой, как хина. Ели почти насильно. Надо было подкрепиться, чтобы дойти до спасительного Селиткана. Они не сомневались, что там — спасение.

Но в этот день не двинулись. Решили отдохнуть. Вечером варили рыбу, пили горячий чай, заваренный брусничным листом, сдабривая его воспоминаниями о сахаре и горячих пшеничных лепешках.

А в темноте над притихшей тайгою кричала голодная сова и где-то далеко мигали сполохи…

Утро наступило медленно, неохотно. На хвое, кустах, на зябких березовых листьях висели прозрачные бусинки влаги. Было холодно. Из-за лысых вершин поднялось солнце, убрало туман, согрело землю и поплыло огромным шаром над безбрежной и безлюдной тайгою.

Надо было собираться.

Абельдин лежал между корней лиственницы. Идти он не мог, как и вчера. Болезнь сжигала его. Он не думал ни о Селиткане, ни о близком спасении, обещанном Харьковым.

— Встать сможешь? — спросил Виктор Тимофеевич.

Абельдин испуганно вздрогнул, поднял беспомощные глаза на Харькова и покачал головой.

Виктор Тимофеевич стоял молча, строго глядя на парня, а тот сжался в комок, привалился к стволу лиственницы, дрожал, словно его собирались вести на казнь.

Татьяна молча подошла к несчастному парню, смахнула с его щек мутные слезы, заботливо пригладила разлохмаченную голову и отошла, покусывая губы.

Молчание было тягостным. Виктор Тимофеевич присел к костру. Он понимал, что Абельдин действительно не может идти и не сможет никогда, и никакие слова, уговоры и соблазны тут не помогут. Не сможет… И нести его непосильно. Что делать? Бросить? Какое страшное слово!.. Может, пока оставить на перевале и после, отдохнув, вернуться? Но будет ли возможность? И вынесет ли человек неопределенность ожидания? Он болен, истощен голодом, не в силах поддерживать огонь, принести воды. Пропадет! Разве что кому-нибудь остаться с ним? Но и это не выход. Нельзя распылять силы. Можно так потерять двоих…

«А если сказать Абельдину всю правду о Селиткане, о том, что надежды на спасение крайне мало? Пусть он сам распорядится своей жизнью… Но тогда и Татьяна, и Борис могут отчаяться и никуда не пойти…» — раздумывал Харьков.

Косые лучи солнца разбросали по поляне изломанные тени деревьев. Путники доели рыбу, собрали котомки. Никто не проронил ни слова. Затем они присыпали раны пеплом, обернули ноги в сухие портянки, разрезали передки сапог, с трудом обулись.

Татьяна с Борисом, не сговариваясь, натаскали дров. Девушка сходила за водой к нижнему краю поляны, а Борис вырубил в корне лиственницы рядом с Абельдиным корытце и доверху наполнил его водой из котелка. Татьяна достала из рюкзака крошечный кусочек лепешки и вместе с оставшимся жареным хариусом положила его под лиственницу рядом с больным.

Абельдин забеспокоился. Он мучительно старался угадать — что ему уготовано, какой приговор вынесли товарищи.

Настало время уходить. Как же все-таки с Абельдиным?

Решилось все в последний момент. Харьков встал, поднял карабин и подошел к больному.

— Вставай! — сказал он твердо.

Абельдин умоляюще посмотрел на товарищей, попытался подняться и закричал от боли:

— Нет! Не могу! Оставьте!..

— Вставай, говорю, — в голосе у Харькова прозвучала явная угроза.

— Братцы, куда же? Посмотрите! — Абельдин приподнял обезображенные ноги. — Как пойду?…

— Бог видит, нести тебя некому, бросить тут нельзя. Пойдешь сам, хоть на голых костях! Понял? Пропадать поодиночке не дам. Будем до конца вместе!

Харьков отложил карабин, снял с себя фуфайку, отрезал у нее рукава. Попросил Татьяну стянуть покрепче узкие края.

— Надевай, будет мягко, — сказал Харьков.

— Не пойду, бросьте…

— Нет, пойдешь! — Виктор Тимофеевич, багровея, приподнял карабин, передернул затвор. Холодный ствол уперся в грудь парня. Все замерли. Стало слышно, как в чаще попискивает какая-то пичуга, точно отсчитывает последние минуты.

Абельдин чуть отодвинулся, жалко покосился на черное дуло.

— Последний раз говорю — обувайся или убью! Мне все равно отвечать или перед совестью, или перед законом.

Парень беззвучно плакал.

Харьков отступил на шаг. Медленно поднял карабин, потянул спусковой крючок. Грохнул выстрел. Тяжелое эхо раскатилось по глухим закоулкам старого леса. Заорали вспугнутые кедровки. Пуля, пронзив край лиственницы, на выходе вырвала щепу.

Харьков выбросил гильзу. Глянул на Абельдина. На бледном лице парня выступили крупные капли пота. Мокрые глаза покорно смотрели на лежащие рядом рукава телогрейки.

— Обувайте его! — скомандовал Харьков.

Татьяна и Борис бережно обложили раны на ногах парня зелеными листьями, обмотали портянками и, не внимая крикам больного, обули его, помогли встать. Товарищи обняли его с двух сторон, он положил руки им на плечи. Так, слившись воедино, они тронулись с поляны.

Харьков задержался. Когда спутники скрылись за первыми деревьями, он прислонился к стволу лиственницы и беззвучно зарыдал.

Опустела поляна на каменистом перевале. Затух костер. Осиротела старая лиственница, единственная свидетельница людской беды. Остался нетронутым ворох сушняка, корытце с водою. Кусочек лепешки Харьков взял вместе с хариусом…

— Перевяжите… бок… больно… — просил Абельдин.

Остановились. Борис поднял ему рубаху.

— Ничего нет. Пуля тебя не задела.

— Здесь… слева… обожгло…

— Да нет ничего, сам посмотри, пощупай.

Абельдин успокоился, да и у всех отлегло от сердца.

Стали медленно, ощупью спускаться к Селиткану.

Спуск продолжался более восьми часов, хотя до реки было четыре километра. Люди не шли, а ползли сквозь чащу старого леса и тащили за собою Абельдина. Падая, долго не могли встать, оторваться от земли. Но все-таки вставали, шли, верили в Селиткан.

Впереди поредели деревья, отряд выбрался на край тайги. Тут задержались немного. И — последний бросок через полоску тундры. Они — на берегу Селиткана.

Река встретила путников гневным ревом, тучей летящих брызг. Всюду по руслу плясали пенистые буруны.

— Куда же мы поплывем? — вырвалось у Бориса.

— Тут — погибель! — севшим голосом сказала Татьяна.

— Не надо хоронить себя заживо. Есть река. Есть рыба. Будем жить и поплывем, непременно поплывем, — твердо сказал Харьков.

Девушка прилегла у корней ели беззащитным комочком. Харьков достал полог, прикрыл ее.

Невидящим взором он смотрел в пространство, ограниченное синеющими хребтами. Ему ясно виделось, что все тропы, по которым он ходил долгие годы — по бугристой тундре, по тунгускам, по кромке океана, — сбежались, слились в одну и глубокой бороздой подвели сюда к бешеному Селиткану. Он почти физически ощутил грань, за которой стирается ощущение жизни. Стряхнув оцепенение, проговорил:

— Нет, еще не все, еще можно рискнуть!

Давя больными ногами хрустящую гальку, он с трудом спустился к заливчику, умылся и хотел было заняться костром, но увидел Бориса, ползущего за троелистом для ухи. Харькову представился прежний Борис — гвардейского сложения, веселый, жизнерадостный, неутомимый. А сейчас перед ним было худое и слабое существо, прикрытое лохмотьями. Дорого, ох как дорого обошелся отряду путь к Селиткану!

Абельдин лежал поодаль на гальке, подставив лицо горячему солнцу. Он был в забытьи. Виктор Тимофеевич принес котелок воды, умыл Абельдина, положил под него свою телогрейку и сам свалился рядом. Борис уснул на обратном пути от болотца с троелистом в руках.

День клонился к закату. По-прежнему бушевал неуемный Селиткан, взрывая темные глубины. На противоположном берегу перебегали кулички-перевозчики. На струе плескались хариусы.

Первой проснулась Татьяна. Во сне она была далеко от этих мест. Девушка не сразу пришла в себя. Ей не хотелось расставаться со сновидением, хотелось еще побыть в нем, подальше от этих мучительных дней, но стон больного Абельдина окончательно вернул ее к яви. Она встала, подползла к Абельдину. Он задыхался, горел, бредил.

Проснулся Харьков.

Приполз с троелистом Борис. Они перенесли больного под ель, уложили на подстилку из мягкого мха, укрыли потеплее, чем могли.

Виктор Тимофеевич принес несколько хариусов. Клубы пряного пара восходили и таяли над котелком. Уха бушевала, выплескивалась на раскаленные камни. Как бы там ни было, но жизнь продолжалась!

Гасли последние отсветы заката. Возвращаясь к стоянке с богатым уловом, Харьков думал о том, что ждало их в ближайшие дни. Мысли уже не были мрачными, верилось, что самое страшное все-таки позади.

— Что, не надоела вам еще рыба? — сказал он, подошел к Абельдину. — Ну, как тут наш больной?

Татьяна прикладывала ко лбу парня влажную тряпицу.

— Плохо! — вырвалось у нее, но она тут же сама себя прервала. — Нет, нет, он будет жить!

Харьков снял телогрейку и передал девушке.

— Накинь ему на ноги.

— Сбивает все, бредит…

Дыхание Абельдина было прерывистым, на щеках выступили темные пугающие пятна. Видимо, наступил кризис.

— Пить… пить… — послышался его голос.

Татьяна доползла до костра, подогрела воды в кружке, подсластила ее остатком сахара. Харьков с Борисом приподняли больного, девушка долго поила его из ложки. Он открыл глаза. Они были мутные, жалкие, покорные, в них не отражалась даже боль. Но чувствовалось, что перевал болезни пройден, что сердце его стало биться свободнее, на смуглом лице, как отблеск костра, проступил первый румянец.

— Ну, вот и хорошо, парень, уходит беда, жить будешь! — сказал Виктор Тимофеевич, облегченно вздохнув.

Больного укрыли пологом, телогрейками, решили в ночь поочередно дежурить около него.

Ужинали повеселевшие. Без соли еда не шла, ели как невольники, лишь бы набить желудок. Никто не думал о завтрашнем дне. Люди на время отбросили тяжкие думы, хотелось только покоя и забытья у жаркого костра.

Первой дежурила Татьяна. Обняв руками согнутые в коленях ноги, она сидела у огня, охваченная его теплом, наедине со своими мыслями.

Над стоянкой была темнота. Отдаленно шумела река, она день ото дня мелела, тишела, обнажая камни у берегов. Шелест озябшей листвы казался шелестом звезд. Все уснуло на берегу, на болоте, в прибрежном ельнике. Все было объято покоем, только с юга изредка доносились едва слышные раскаты грома.

— Таня… — услышала она слабый голос Абельдина, — плохо… ослаб…

Татьяна принесла вареного хариуса, подсела к больному.

— Надо поесть. Болезнь проходит, теперь надо много есть, чтобы окрепнуть. Скоро поплывем по реке к людям.

Абельдин покачал головой.

— Хотел стать табунщиком, а вот попал в тайгу…

— Это ничего. Вернешься еще в свою степь, будешь пасти коней. Но сейчас для этого надо есть, много есть.

— Нет, не могу… не хочу…

Татьяна разогрела уху в кружке, размяла в ней хариуса и снова подсела к Абельдину.

— Ну-ка, открывай рот! — сказала она с шутливой повелительностью и помогла больному поднять голову.

Тот умоляюще смотрел на Татьяну, но медленно разжал челюсти…

Уснул он, обогретый ласковым словом, вниманием, укрепленный горячей ухой, уснул тем спокойным и долгим сном, в котором человек крепнет, возвращается к жизни.

Татьяна просидела всю ночь. Она не захотела будить Бориса и была очень довольна тем, что так поступила.

Над вершинами голых сопок занималась густая красная зорька. На заречных хребтах четко выступили скалы, подбитые снизу текучим туманом. Мрак редел, обнажая сонливый покой земли. Тишина еще обнимала пространство. За валунами ровно шумел и поплескивал Селиткан, листья осины о чем-то заговорщически шептались.

Очарованная чудесным утром, Татьяна неслышно отползла от Абельдина, долго сидела на самом берегу, опустив босые ноги к воде, вдыхая густой лесной воздух, смешанный со свежей речной прохладой.

И вдруг — всплеск рыбы — четкий, звонкий!

Девушка увидела в заливчике недалеко от берега под слоем прозрачной воды табунчик хариусов и стала считать, и сбилась со счета. Ее охватил азарт. Она оглянулась. Все спали. Подобралась к удилищу и уползла выше по течению.

Примостившись между камнями у первой заводи, она долго махала удилищем, поражаясь невнимательности хариусов. Но вот какое-то случайное движение рук, удилище вздрогнуло, мушка ожила, запрыгала и тотчас была схвачена крупной рыбой. Татьяна дернула изо всех сил, но хариус рванулся вниз по струе, удилище согнулось, леска жалобно запела, готовая лопнуть.

— Скорее, сюда! — крикнула она.

На берегу появился Харьков. Он помог вытащить рыбу. И вот она в руках у Татьяны — скользкая, упругая, холодная.

— Поймала, сама поймала! Первый раз в жизни!

— Вот и плохо, — сказал Виктор Тимофеевич, — надо было научиться этому дома, до тайги…

— Мелочью считали, несущественным…

— В жизни нет мелочей. Без этого копеечного крючка, да не знай повадок хариуса, загинули бы мы тут. Понимаешь? Интегралом и сопроматом рыбу не возьмешь… Смотри, как надо обманывать хариусов.

Виктор Тимофеевич забросил приманку далеко за камень, натянул леску, мушка заиграла.

— Запомни, приманку надо вести по поверхности воды на струе.

Снова всплеск, рывок. Выхваченный из залива хариус взлетел высоко и, описав дугу, упал на гальку рядом с водой. Татьяна бросилась к нему, забыв про больные ноги.

Виктор Тимофеевич вырезал еще одно удилище, привязал леску с мушкой, Начали рыбачить вместе…

День занимался прохладный. Уже зарделись макушки высоких елей. Таял безмятежный туман.

Странное чувство породила в душе Виктора Тимофеевича эта рыбалка. Он был рад, что голод отступил, люди отвлекались от мрачных мыслей. Но он видел перед собой все тот же непокорный Селиткан, затаившийся у скал, у наносников в злобном ожидании жертвы. Каким заклятием, какими дарами укротить хищный норов реки?! Но плыть придется, и плыть только по Селиткану. Как? При одном только взгляде на эту реку становилось не по себе — верная гибель!

Отряд решил несколько дней передохнуть, пока не окрепнет Абельдин. Работы хватало всем. Надо было заняться починкой одежды, привести в порядок обувь, насушить рыбы, — могли пойти дожди, река замутнеет, и хариусы перестанут кидаться на мушку. Надо было постепенно готовить для плота лес, ронжи, шесты, весла. И тут выяснилось, что никто из путников не знает, как сушить рыбу, тесать весла, что такое ронжи и из какого леса их делать. Все эти «мелочи» легли на плечи Харькова. Кроме всего прочего оказалось, что его спутники не умеют плавать, а степняк Абельдин воды боится панически.

Сделали небольшой балаган, накрыли его корьем. Полог порезали на латки. Над костром устроили сушилку для рыбы. Натаскали запас дров, соорудили заслон от ветра. И табор с днями стал похож на стоянку первобытного человека.

Селиткан, убаюканный теплом, млел от безводья, припадая к каменистому дну, все еще злился, ворчал. И чем больше обнажались валуны, тем недоступнее становилась река.

И вот тогда и пришла Харькову новая спасительная мысль — а что если дождаться ненастья? Вода прибудет, накроет шиверы, мелкие пороги, валуны, и тогда… Да, если вода поднимется, есть шанс проскочить. Есть! Наверняка проскочат! Нет, не зря он свернул к Селиткану, не напрасно притащил сюда спутников. В лагерь Харьков вернулся радостно возбужденным.

Ему поверили и на этот раз. Люди видели, как он сиял, как он загорелся, говоря о новой возможности, словно свершилось чудо и смертельная опасность отступила от них.

Лагерь ожил.

Тот, кто когда-нибудь стоял рядом со смертью, кто знает, что такое обреченность, поймет радость этих людей. В эту ночь впервые за все двадцать с лишним дней пути на стоянке долго не смолкал громкий говор.

Уснули спокойными за завтрашний день.

Только Виктор Тимофеевич бодрствовал. Он лежал у костра, следя за язычками пламени, перепрыгивающими по уголькам.

Восторг прошел, надо было спокойно одному разобраться, действительно ли все обстоит так, как показалось вначале, и нет ли в этом решении скрытой роковой ошибки?

Ему виделся Селиткан в полноводье, в бешеном разбеге, срывающий островки, своенравно меняющий русло, катящий камни, несущий вырванные деревья…

Плот будет для него игрушкой. И опять пришли тягостные сомнения. Нет, решения своего он не изменит. Он был рад, что людей удалось обнадежить, и сделает все для укрепления этой надежды.

Над резным краем тайги занималось утро. Крошечная пеночка будила своей немудреной песенкой огромный старый лес. Ранний гость — ворон — не замедлил явиться. Он по-хозяйски облетел стоянку, хрипло прокричал, уселся в ожидании на вершину старой ели.

— Не к добру эта чертова птица. Патрона жалко, а то ты у меня покаркал бы тут! — досадовал Харьков.

Ворон наведывался каждый день, терпеливо ждал, когда уберутся со стоянки люди…

Седьмой день отряд отсиживается на берегу притаившегося Селиткана. Люди отдохнули, посвежели. Поджили раны на ногах, но ходить толком еще никто не мог. Ждали дождя. Надеялись на реку. Верили Виктору Тимофеевичу.

Абельдин быстро поправлялся. Начал ползать. На пятый день впервые приподнялся на ноги, стал передвигаться, цепляясь за ветки, опираясь на валуны. Учился ходить, как ребенок.

Двенадцатого сентября приступили к постройке плота.

Виктор Тимофеевич давно присмотрел в береговом ельнике сухие деревья. Их срубили, раскряжевали, подкатили к реке. Долго и тщательно связывали тальниковыми корнями и прутьями, закрепляли с концов весла. На этом примитивном суденышке наших далеких предков они отправятся в последний переход, поплывут с надеждой, что река вынесет их к людям, спасет.

Дождь не заставил себя долго ждать.

Буквально на следующий день после постройки плота, поздно вечером, когда лиловая мгла окутала землю, где-то за темным краем леса, над угрюмыми гольцами прошла молчком дождевая тучка. Прошла она, покропила землю, дохнула влажной прохладой в глубь тайги и сползла за горизонт, как бы не желая омрачать покой широкого звездного небосвода.

А под утро Селиткан зашумел сильнее, вздулся мутной водою, оказывается, тучка-то не прошла бесследно.

Харьков встал до рассвета. Долго ходил по берегу, взмахивая удилищем, но рыба не брала. Он впервые вернулся в лагерь без добычи.

С востока тянулись мокрые тучи. Ветер гнал их к истоку Селиткана, вытряхивал дождь. Надо было теперь торопиться, быть готовыми сплыть по большой воде. Не прозевать!

Селиткан задурил, забушевал, словно необъезженный конь, сорвавшийся с аркана. Он расплескался по берегам, взмутил воду, приглушил перекаты. За крутым поворотом, где река в разбеге наскакивала на отвесную стену мыска, не смолкал грозный предупреждающий рев.

Плот готов. Сборы были короткими. Из имущества остались карабин, топор, котелок, берестяной чуман, две кружки да починяльная сумочка. Материал экспедиции разделили на две части. Упаковывая в непромокаемые мешочки снимки, журналы, схемы, они испытывали понятное чувство гордости — все-таки сохранили, все-таки пронесли через огонь, болота, голод и болезни!..

Запасы сушеной рыбы и спички разделили на всех. Каждый должен иметь это на случай аварии. В довершение Виктор Тимофеевич дал каждому по крючку и леске из своих запасов.

Дождь не унимался, Селиткан продолжал прибывать.

Каким неудержимым был он, каким бешенством были полны его попытки вырваться из каменной теснины! Коварная, неумолимая река. Путники понимали, какой опасности они подвергают свою жизнь, но выбора не было, а надежда была.

— Надо оставить о себе след, — сказал Борис.

— Обязательно. Я написал записку, — ответил Харьков.

Он прочитал:

«Настоящим сообщаем: мы, топографическое подразделение Нижне-Амурской экспедиции, в составе старшего топографа Харькова В. Т., географа Брыковой Т., техника Полиенко Б. и рабочего Абельдина Н., были захвачены пожаром на Удских марях. Олени погибли от бескормицы. Проводники по их настоянию были отпущены и ушли в сторону Охотского моря. Мы решили пробираться в Экимчан через тайгу. Больные, изголодавшиеся, еле дошли до Селиткана. Совершенно сознательно и единогласно решили плыть вниз по Селиткану на плоту, понимая, что это рискованно и является грубым нарушением техники безопасности. Тем более, с нами находятся два мешка с ценным материалом. Другого выхода нет. Сдаваться, не предприняв последней попытки, не можем. Подписи: Харьков, Полиенко, Брыкова, Абельдин».

Записка была в двух экземплярах. Один завернули в бересту и прибили ниже затеса на большой ели, на котором крупно написали — «ОСТАНОВИТЕСЬ». Другую записку взяли с собой, вложили в мешок с материалом.

Настали минуты расставания с землей. Только теперь все поняли, как приветлив и как спасителен был для них этот берег. Как хорошо и привычно было тут, на этой «первобытной стоянке».

Оттолкнулись шестами.

На корме за веслом Харьков и Татьяна. Носом управляли Борис и Абельдин.

Селиткан бугрился зеленоватыми валами, нес на своих горбах валежник, лесной хлам, целые деревья. Ниже, у мысов, река курчавилась пегой, пугающей гривой, за которой ничего не было видно.

Плот медленно отвалил от берега, точно не хотел расставаться с ним, не хотел становиться игрушкой бурного Селиткана.

Но вот течение развернуло, подхватило его, как добычу, оплеснуло попутными волнами и бросило с ходу в синеющую муть глухого ущелья, навстречу злобному рокоту переката. Люди напряглись, прикипели к веслам в напряженном ожидании…

Короткие, но толковые уроки плотовождения, которые еще на берегу преподал своим спутникам Харьков, не прошли даром, они удачно проскочили белую гриву первого переката. Промелькнули каменистые мысы. Еще мгновение, и исчезла из глаз навсегда их последняя стоянка с допотопным балаганом, с надписью «ОСТАНОВИТЕСЬ», сделанной на затесе. А впереди, зажатый тисками каменных берегов и тайги, ярился и ревел Селиткан.

Дул попутный ветер.

Река опасно играла, забавлялась плотом — кидала его к берегам, зарывала в пенные волны, подбрасывала над подводными камнями, расшатывая и без того утлое сооружение. Люди не отходили от весел, отбивались, как могли и как научил их Харьков, от буйной реки, внимательно и тревожно сторожа кривуны. Мелькали залитые водой островки, гранитные срезы утесов, протоки. Стремительно менялся пейзаж.

Давно остались позади первые страшные минуты. За ними уже полегче, совсем легко, как в забытьи прошли часы и десятки километров пути. Люди поверили в себя, в надежность плота, в верность и спасительность решения Харькова, окрылились надеждой. Острее стало зрение, ловчее движения, руки слились с веслами.

За кривуном неожиданно показался широкий плес. Река за сливом потеряла ход, разлилась широкой тиховодиной. Ну, как тут не обрадоваться! Руки отвалились от весел, расслабились, на душе потеплело. Теперь можно было отдохнуть, не причаливая к берегу и тем экономя время. Вспомнили про еду.

— Хорошо пронесло. Зря боялись, — говорил Харьков, устраиваясь на подмоете и разжевывая сухую рыбу.

— Рано радоваться, — сказала Татьяна.

— Ты и теперь сомневаешься?

— Не сомневаюсь, боюсь обмануться, привыкнуть к удаче.

И все-таки путники почувствовали облегчение. Синеющая даль, куда катился и нес их полноводный Селиткан, теперь казалась достижимой.

Дождь перестал. В облаках появились прогалины, выглянуло солнце. Темные ели и густые береговые стланики заблестели разноцветными огоньками в бесчисленных капельках влаги. Воздух потеплел, и над таежной синевой, залитой ясным светом, заклубился легкий туман.

За лесом река неожиданно сузилась. Путники издалека услышали ее предупреждающий рев. Все дружно ухватились за весла. Лицо Харькова окаменело от напряжения.

— Слу-ша-а-ай! — крикнул он встревоженно.

Плот подхватило течением. Потемневшая вода врывалась в горловину, набирала скорость и вдруг, споткнувшись о подводные камни, вставала на дыбы, как раненый зверь, и, взметнувшись, падала в глубину на торчащие из рваной пены обломки огромного валуна. Суденышко взлетело на край мутного горба и скользнуло в пустоту. Нос пронесся мимо черной глыбы на расстоянии вытянутой руки, но корму ударило, треснули тальниковые связки. Всех окатило буруном. Плот понесся дальше. Хорошо, что рюкзаки были привязаны к подмосту, а люди сумели удержаться за весла.

Селиткан метался в теснинах, срезал залесенные берега, нес плот с головокружительной быстротой дальше и дальше. Люди неутомимо гребли, силясь подчинить израненное суденышко своей воле.

Уже вечерело. С востока давил сумрак. Просторнее становилось ущелье. Река точно присмирела. Но вот впереди показался обрывистый остров, рассекающий своим изголовьем реку почти пополам.

Все насторожились. Издали трудно было определить, куда сворачивает основное русло. Пока держались середины. Течение становилось быстрее.

— Бери вправо! — скомандовал Харьков.

Действительно, река больше сваливалась вправо.

Боковой поток легко подхватил плот. Но за поворотом Селиткан неожиданно сузился, понесся быстрее. Перед глазами путников, наискосок перегораживая реку, встал завал из подмытых и свалившихся с острова огромных лиственниц. Часть из них корнями еще держалась за остров.

Поток в бешеном разбеге налетал на завал, бушевал над ним, кипел, как на пороге. На быстрине плот вышел из повиновения.

— Ложись! — прогремел голос Харькова.

Сильный толчок снизу. Плот бросило на подводный камень, бревна разъехались, исчезли под навесом, людей и рюкзаки сорвало в воду.

Бориса ударило об лесину. Он повис над потоком, зацепившись телогрейкой за торчащие сучья. Остальных пронесло за завал. Татьяна беспомощно билась в потоке, захлебывалась. Абельдина выбросило на отмель, он видел, как Харьков вытащил Татьяну на берег, а сам снова бросился в воду, река уносила рюкзак с материалами. Виктор Тимофеевич догнал его, и тут поток понес его дальше, за скалу, и он скрылся из глаз.

Татьяна пришла в себя. Возле нее стоял Абельдин.

Мокрые, продрогшие до костей, они побежали искать Бориса, зная, что его не пронесла река.

Кое-как они сняли его с завала. Оставалось найти Виктора Тимофеевича…

С людьми осталось то, что было на них. Ни топора, ни котелка, ни рюкзаков — все отняла река.

Натаскали дров, разожгли костер, ждали — вот-вот подойдет Виктор Тимофеевич. Они не мыслили себя без него в этой глуши. Постепенно они яснее осознали свое положение. Вкралась и утвердилась страшная мысль — неужели утонул? Все как-то сразу были захвачены и подавлены этой мыслью. Оставив костер, ушли вниз по течению реки. Они кричали, звали, искали, ждали на поворотах, но все безрезультатно.

Река тупо катила мутные волны. Река хранила страшную тайну. А люди еще верили, что Харьков жив, лежит раненый где-нибудь близко, ждет от них помощи, не может дать знать о себе. Они зажигали дымные костры, прислушивались к шуму реки, искали и уже в темноте вернулись к скале, подавленные несчастьем.

Ночь прошла в тщетном ожидании. Люди не спали. Во мраке порою слышался им за рекою человеческий голос, то казалось, что кто-то плещется, пытаясь выбраться на берег, то из леса доносились знакомые шаги.

Но Харьков не пришел, не откликнулся, не позвал на помощь.

Селиткан, свершив свое дело, утихомирился, вода начала отступать от берегов, улеглись буруны…

Путники понимали: все снова восстало против них, только теперь не от кого было услышать совет, подбадривающее слово, до всего надо было додумываться самим, самим принимать решения. Едва зажившие раны на ногах давали о себе знать, продуктов не было, не было достаточного опыта, воли. А до людей — далеко, так далеко, что трудно себе представить.

Виктор Тимофеевич погиб. Сомнений не было.

— Надо было сжечь материал, — говорила Татьяна, утирая воспаленные глаза.

— Да пропади они пропадом! Зачем он только бросился за рюкзаком! — сказал Борис, болезненно выгибая ушибленную спину.

Поднялось солнце еще одного дня. Догорал костер. Пора было покидать стоянку. Но куда идти — без буссоли, продуктов, карты!

Тайга пугала непролазными чащами, буреломом, голодом, отсутствием ориентиров. Пробираться берегом Селиткана мешали каменные мысы, сторожившие реку на поворотах…

И все же они выбрали путь по реке, предпочтя трудные обходы прибрежных скал бесплодному блужданию по темной и неведомой тайге. У каждого был маленький рыболовный крючок, выданный Виктором Тимофеевичем, была леска. Это должно было помочь им в борьбе за жизнь. А борьба эта уже началась с прежним драматизмом, но с меньшими для людей шансами на успех.

Они ушли вниз по Селиткану, не представляя, где находятся, что ждет их за первым мысом, как далеко устье этой реки, сколько километров до жилья. Впереди виднелись только синеющие хребты.

В первый же день пути открылись раны на ногах, вернулась боль. Борис сильно повредил спину. А обходы береговых препятствий требовали много сил.

Большая вода прошла. Селиткан притих, по заливчикам опять заплескалась рыба. Продвигались медленно. Борис слабел на глазах, отставал, падал и долго лежал, прижавшись к земле всем телом. Его ждали, помогали встать и сделать первые шаги, шли дальше. Татьяна и Абельдин понимали, что Борис не ходок, что ему не дойти до поселений, что где-то тут у каменных мысов разыграется еще одна трагедия…

На ночлег остановились рано. Абельдин занялся устройством стоянки, Татьяна пошла по берегу с удочкой. Отогретая после ненастья земля пахла свежестью, из чащи наплывали сумерки, на болотце за рекой поднимался холодный туман, сквозь который доносился одинокий крик птицы.

Рыба брала хорошо. Девушка вернулась скоро и с добычей.

— Борис! Смотри! Живем! — кричал Абельдин, принимая у Татьяны тальниковый прут, доверху унизанный рыбой.

Борис тяжело приподнялся, глянул померкшими глазами на трепещущих хариусов, сказал безрадостно:

— Легкая у тебя рука, Таня!

— Какая там рука, — сказала она, — видно, перед непогодой хороший клев. Надо бы зорьку не проспать…

— Я разбужу. Все равно не уснуть. Наверно, позвоночник… Не уйти мне отсюда…

— Уйдешь! Я хуже был, а ушел! — твердо сказал Абельдин.

— Зачем мучить себя и вас? Понимаете же, видите, что не дойти мне… — Борис повернулся лицом к земле, положил голову на руки и умолк. Ужинать он не стал, лежал молча, безучастный ко всему.

Ночь была холодная. Татьяна ворочалась у костра, отогревая то один, то другой бок. Абельдин видел это. Он дождался, когда она уснула, снял с себя телогрейку, осторожно укрыл девушку, а сам подсел ближе к костру и принялся подбрасывать сушняк.

Трудно было ему в этих глухих холодных краях, совсем не похожих на его родные степи. Он не любил и не понимал тайгу. Она давила своей мощью на парня. Утомляла глаза разнообразием, пугала мраком, а когда налетали порывы ветра, лес угнетал его своим непрерывным гулом. Он родился в степях, и в эти минуты одиночества мысленно переносился в родной Казахстан, где в просторах степей бродят отары овец, кочуют табуны коней, где запах полынка в вечерней прохладе приятней всего на этой земле.

Так бы он просидел до утра в думах о далекой родине, но проснулась Татьяна.

— Почему без телогрейки? — спросила она.

Абельдин виновато глянул на нее узкими и черными, как уголь, глазами, не зная, что ответить.

— Ты замерзла. Жалко стало.

— А если сам простудишься? Если опять сляжешь?

— Нет, два раза такое не бывает…

— Ложись и спи. Завтра — трудный день, — строго сказала Татьяна.

Абельдин лег и уснул. Татьяна заняла его место у костра.

Приближался рассвет. Он неуловимо уже реял над тайгой. Предутренний ветерок гонял по реке шум перекатов, то приближая, то отдаляя его. В плеске волн Татьяне иногда слышался знакомый голос Виктора Тимофеевича. Она невольно приподнималась, прислушивалась к речному шуму. Потом понимала, что ничего поправить нельзя, и сидела, захваченная горестными воспоминаниями о человеке, которому все они обязаны спасением. Так встретила утро.

Пока Борис с Абельдиным досматривали тяжелые сны, она натаскала хариусов и испекла их на углях…

День не принес ничего нового.

Тайга, разукрашенная осенней желтизной, бесшумно роняла листву. Все холоднее становилось у реки. Путники продолжали пробиваться на запад, потеряв счет дням, не ведая о пройденных километрах.

Борис не мог сам идти. Татьяна с Абельдиным тащили его вдвоем. Снова на помощь ногам пришли руки. Передвигались больше на четвереньках. И если бы не Селиткан, поддерживающий путников рыбой, если бы не таежные ягоды, они давно бы уже отказались от бесконечной борьбы.

И вот настало последнее утро. Седьмое после гибели Харькова.

Еще в полночь огонь доел дрова. Взошла луна и осветила печальную картину. Рядом с затухающим костром лежал человек. В нем, опухшем, изъеденном ранами, прикрытом лохмотьями, трудно, невозможно было узнать Бориса Полиенко.

Вчера спутники оставили его на последней стоянке. Он уже не мог двигаться, а товарищи не могли его тащить. Уходя, они запасли сушняка, разложили костер, оставили спички, горку ягод в куске лиственничной коры, десяток хариусов.

Прощаясь, они поклялись друг другу, что непременно вернутся к нему, если смерть не перехватит их раньше…

Борис проснулся от холода.

Он все помнил. Он с ужасом подумал, что теперь остался один в этой глуши, что товарищи оставили его, что срок его жизни теперь измеряется десятком хариусов, горкой жимолости и десятком спичек. Он не верил, что Татьяна и Абельдин смогут вернуться, не верил в чудо и молил судьбу ускорить развязку.

Тянула пронизывающая низовка. Борис дрожал от холода. Надо было разжечь костер. Он потянул руку к дровам, но не смог дотянуться. Попытался подвинуться — острая боль в спине обожгла его. Так и остался он прикованным к земле, лежал с единственным, последним желанием — согреться.

Пар от прерывистого дыхания оседал на голой груди Бориса кристаллической пылью. Израненные ноги торчали колодами из-под лохмотьев. Он лежал на спине, безучастно наблюдая, как гасли звезды, занималась заря.

Всходило солнце последнего дня его бесконечных мучений. Его уже не тревожил ни комариный гул, ни птичий посвист, все отходило за какую-то невидимую грань. Уже ненужными были хариусы, дрова, спички. Борису не хотелось умирать таким беспомощным, но он не мог даже прикрыть грудь — голую и облепленную комарами…

В то же утро в двух километрах от несчастного человека на берегу Селиткана горел высокий костер. Возле него сидели трое мужчин. Поодаль стояла палатка, лежали вьюки. В углу небольшой поляны паслись кони. Это шел из Экимчана по таежной тропе вьючный караван, направляясь на юг, к дальнему прииску.

Варился завтрак.

Люди мирно беседовали, подсовывали в костер концы толстых веток. Вдруг лошади всполошились, бросились врассыпную по поляне. Из-за вьюков выскочила собака и понеслась к лесу. Мужчины вскочили. Один из них схватил карабин.

Закачалась березка. Хрустнула ветка. В просвете показалась сгорбленная тень.

— Никак, человек! — проговорил один.

— Женщина! — удивленно вскрикнул другой.

Из чащи выходила Татьяна. Она держалась за ветки, припадала к стволам, чтобы передохнуть, и с трудом волочила ноги дальше. Девушка слышала говор, видела дымок костра, но никак не могла приблизиться к нему. Хотела крикнуть, но горло перехватило, вместо крика получился только хриплый шепот. Не устояли ноги, она упала на краю поляны, не видя бегущих к ней людей.

Ее принесли к костру, дали несколько глотков сладкого чаю, кусочек хлеба с маслом.

Татьяна все еще не могла поверить, что возле нее люди, ее исхудавшее щуплое тело сотрясали рыдания…

— Откуда ты, сердечная? — спросил ее мужчина с окладистой бородой.

— Топографы… Четверо было… Харьков утонул… Я доползла, а двое здесь, за ключом. Не бросайте… Тут рядом…

Татьяну разбудили горячие лучи солнца. Девушка лежала с закрытыми глазами, боясь открыть их, не в силах понять — сон ли это был, действительно ли она попала к людям.

Рядом заржал конь. Залаяла собака.

Татьяна приподнялась, открыла глаза. Рядом с ней спал Абельдин.

С края поляны послышался треск сучьев. Девушка увидела пробирающегося сквозь чащобу добродушного бородача и его товарищей, увидела на носилках улыбающегося Бориса… Татьяна настороженно следила, не появится ли еще кто из леса. Ей хотелось сейчас увидеть того человека, кому все они обязаны жизнью. Но караван вышел на поляну, тайга сомкнулась за ним, и остался ее спаситель где-то там, за сумрачной стеной леса, пойманный смертью, без могилы. Ей стало невыносимо тяжело, что не сказали они Виктору Тимофеевичу ни слова благодарности, не сберегли, не отыскали его… Она уронила голову на согнутые колени, сжалась в комочек и заплакала.

Солнце заслонила тучка, на землю легла печальная тень. Ветерок убрал с реки шум перекатов. С небесной высоты упал на тайгу орлиный крик. Татьяна подняла голову, печальным взглядом окинула помрачневший пейзаж, людей, сказала тихо:

— А ведь дома будут ждать его!..

Через два дня караван вернулся в Экимчан.

 

3

Все слито, перемешано в жизни. Радовались счастливому спасению троих из отряда Харькова, но радость эта была омрачена гибелью Виктора Тимофеевича, его еще предстояло искать. Сегодня же вверх по Селиткану ушла поисковая партия во главе с опытным геодезистом Евгением Васюткиным.

Но и беда не ходит одна.

Потеряна связь с самолетом У-2, который вчера вылетел на поиски отряда Харькова. И вот теперь отряд, хотя и не в полном составе, найден, а самолет… Что с пилотом, что с проводником Тиманчиком, который с ним на борту?

Радист связывается с Экимчаном.

«Самолета у нас нет, — отвечает метеослужба, — учтите, сегодня после двенадцати прошел ураган в северо-восточном направлении, длился более трех часов…»

— Если их застал ураган в воздухе, могли вернуться в Удскую губу, — замечает главный инженер Куций.

— Нет, — говорит радист, — с Удской губой была вторичная связь только что. У них ничего нет для сообщения. Значит, не вернулись.

Плохо кончается год.

Вышла в эфир станция с устья Шевли. Ни о каком самолете там не слышали. Подтвердили, что над Удской равниной в сторону Охотского моря пронесся ураган, повалило много леса, сейчас идет дождь.

Связались с топографической партией, расположенной в юго-восточной части Удских марей. Но и оттуда не получили утешительных вестей.

Куда же исчез самолет?

Разбился, захваченный ураганом? Совершил вынужденную посадку? Где, в каком районе?

Ясно одно — случилась беда, и, если люди не погибли, им требуется немедленная помощь.

Территория поиска огромна, безлюдна. Несколько эвенкийских поселков по Уде, вблизи моря, вот и все. Надо искать.

Рано утром мы с заместителем Плоткиным — на аэродроме. Транспортная машина ЛИ-2 готова подняться в воздух. Небо чистое, выстуженное до синевы, резкий, холодный ветер.

На борт берем все необходимое для пострадавших, если они живы: палатку, железную печь, валенки, полушубки, продовольствие, медикаменты. Все упаковано так, что может быть сброшено с большой высоты.

Наша задача обследовать трассу и равнину, расположенную вправо от реки Уды. Именно где-то там самолет мог столкнуться с ураганом.

Летим на большой высоте. Кажется, застыли на месте, а земля медленно проплывает под нами. Ни жилья, ни дымка, никаких следов человека. Пустыня.

Горизонт на востоке залит густым багрянцем, который тает на глазах. Огненный диск восходящего солнца бледнеет. Вспыхивают мрачные вершины гор, застывшие над черными пропастями, рассеиваются по ущельям тени, — пустыня, как и все на земле, оживает, почувствовав тепло солнца. Шире распахивается необозримое пространство восточной оконечности материка. Слева — вдали — отроги Джугдыра, подбитые понизу бархатом темных лесов. Нашим курсом тянется Секстант — плосковерхий, сглаженный временем, хребет. Ничто не нарушает покоя просторов. Мы одни над бесконечным безмолвием.

Самолет постепенно набирает высоту, переваливает последние гребни Экимчана, взору открывается Удская равнина. Мари, мари, неоглядные мари, уходящие до Охотского моря, сливающегося с синевой горизонта.

Идем на высоте семисот метров над ноздреватой землей. Видно каждое деревце, каждую выемку. Но глаза ищут только дымок костра. Как без огня человеку в такой холод?

Мы надеемся на опыт Тиманчика. Он и в бурю, и в дождь сумеет развести огонь, тем более он понимает, что искать их будут с воздуха. А гул мотора здесь услышат издалека.

Земля как на ладони. Но нигде ничего. Только мари, мари…

Я прошу пилота идти кругами. Так мы сможем более тщательно обследовать местность. Машина описывает огромный круг от реки Уды до Селитканских гор.

Только стада сокжоев, вспугнутые ревом мотора, рассыпаются под нами, да иногда мы видим группы лосей. Это менее пугливые животные, они или останавливаются, или, не понимая, откуда надвигается опасность, мечутся из стороны в сторону.

Но людей не видно.

Летчик Нагишкин недавно кончил школу. Он еще нетвердо знает, на что способен У-2. У него еще нет опыта борьбы с бурями. Ему еще многому надо бы научиться. Но… Мог он не рассчитать свои силы.

Надо искать, надо, а у нас истекло время, мы вынуждены вернуться. Машина набирает высоту, ложится курсом на запад. По пути садимся в Экимчане. На метеостанции определяем по времени приблизительные координаты встречи самолета с ураганом. Это место находится где-то на середине равнины. Но мы там ничего не обнаружили.

Выяснилось, циклон пронесся над всей огромной территорией Приохотского края, был он силой до десяти баллов. Для У-2 это верная гибель. Опытный пилот, заметив приближение непогоды, повернул бы обратно, а если у него уже не было бы времени добраться до базы, сел бы при первой возможности. Нагишкин же молод, неопытен. Надо же было мне послать именно его! Этого я себе не смогу простить!..

Когда мы снова были в воздухе, я заметил на горизонте у Охотского моря полоску тумана. Скоро потускнело солнце. Небо казалось выцветшим, старым. «Что это? Что?» — не без тревоги подумал я.

С аэродрома мы вместе с экипажем отправились в штаб экспедиции. Наши полевые радиостанции ничего не добавили к вечерним вчерашним сообщениям. Самолет пропал бесследно. Сегодняшний полет убедил нас в том, что поиски будут трудными и, вероятно, длительными. К сожалению, мы ничего не можем предпринять на земле, пока не обнаружим с воздуха место катастрофы, а это, как показал полет, не так просто.

Опять засиделись до полуночи в штабе. Решили снять с транспортной работы АН-2. Эта машина, пожалуй, самая надежная для поисков: может летать на небольшой высоте, с большим радиусом действия и совсем нетребовательная к посадочным площадкам, для взлета и посадки ей нужна небольшая дорожка.

Самолет рано утром вылетит к морю и будет базироваться на площадке вблизи поселка Удское. Кроме этого будут сосредоточены три группы оленьих нарт на устьях трех больших рек, впадающих с южной стороны в Уду. Эти упряжки должны быть готовы отправиться в любой момент к месту катастрофы с необходимым грузом.

Пока на складе шла упаковка аварийного груза для самолета и нарт, я написал радиограммы начальникам партий экспедиции о случившемся, предложил включить все подразделения в поиски на своих участках и дважды в день сообщать о результатах в штаб.

Я не стал ужинать, разделся, лег в постель. Но не уснуть. Хлопают ставни, в трубе воет ветер, тяжесть на душе — неодолимая. Убеждаю себя, что люди нашли приют, что Тиманчик не сдастся, что к утру угомонится погода и мы завтра разыщем их. А в душе никакой надежды, только боль. Разве только случится чудо.

В шесть утра посыльный принес в штаб сводку погоды, переданную нашими полевыми подразделениями. Восточный край материка охвачен непогодой. Ветер шесть-семь баллов, видимость — ноль. Рухнули последние надежды спасти людей…

Мысли невольно возвращаются к прошлому. Вспоминаются походы, подъемы на пики, трудные тропы по неизмеримым болотам, манящие неприступные дали, где вместе с Тиманчиком делили мы походные дни и ночи. И где-то в уголке души снова затеплилась надежда, уныние показалось непростительным. Надо действовать, надо что-то предпринимать…

Как все же ничтожен человек в борьбе со стихией!

В семь утра я уже в штабе. Бурные порывы ветра бьют в окна. Пространством владеет буря.

Все собрались в радиостанции. В помещении полумрак, непогода отодвинула утро. Порою в железной печке вспыхивает огонек и блуждающим светом охватывает безмолвных людей. На их лицах, выхваченных из темноты, безнадежность. Говорить не о чем. Мы бессильны, пока не стихнет буря.

Распоряжаюсь загрузить ЛИ-2 и АН-2 и держать их в готовности. Полевые станции на побережье Охотского моря дают сводки погоды через каждые два часа. Теперь почти никакой надежды найти людей живыми. Проклятая буря, что наделала!..

Чуть ли не неделю гневалось море. Полчища туч, подхваченных разъяренным ветром, день и ночь проносились над восточным краем материка. Поселок как вымер. Ни лая собак, ни людского говора. Мы уже смирились со многим. О гибели людей говорили как о свершившемся факте, и не так проклинали погоду…

И вот на седьмой день после катастрофы меня разбудил резкий стук в окно. Я вскочил. С аэродрома доносился гул разогреваемых моторов.

— Приехали за вами. В восемь — вылет, — услышал я голос шофера.

Короткие сборы, тороплюсь, не до завтрака. Добрая старушка-хозяйка засовывает в карман моего полушубка, как всегда, сверток с постряпушками.

— Пошли вам господь удачу, — говорит она вслед.

Бури как не бывало! Погода ясная, безветренная. Такой небесной синевы, кажется, я не видел даже в зимние шестидесятиградусные морозы. Подъезжая к аэродрому, мы видели, как оторвался от земли АН-2 и, не разворачиваясь, лег курсом на Уду. Наш ЛИ-2 еще стоял под заправкой.

— Станциям побережья дежурить весь день, — распорядился я радисту Евтушенко.

— Выйдут на связь в девять, передам. А если будут срочные сообщения?

— Передавайте на борт.

Никогда я не отправлялся в путь с таким волнением. Вот мы плывем высоко над пустынной землей, еще окутанной предутренним сумраком. Постепенно далекая синева бледнеет. Какая-то неопределенная, неведомая надежда живет в наступающем утре. Оно распахивается впереди широким горизонтом. Свет обнимает полнеба. Появляется солнце.

Видимость изумительная. Земля просматривается на сотни километров. Мы с Плоткиным, не отрываясь, настороженно всматриваемся в пространство. Но оно мертво, нет признаков человека.

Вот и Удская равнина. Она появляется внезапно из-за хребта, вся сразу, залитая ярким светом. Через пять минут мы над ней. Машина забирает вправо, обходит равнину большим кругом, направляется к Чагарским гольцам.

Именно тут, между Удой и Чагарскими гольцами, мы надеемся найти своих товарищей. Обозреваем эту огромную площадь мари по мелким квадратам. Летим низко. Глаза устают от напряжения. Нет, не найти!..

Наше время кончается. Пора на базу. Последний раз я смотрю на седую пустыню с блюдцами озер, простроченную узкими перелесками. Они молчат. Последний, прощальный пролет. Машина набирает высоту. Наш путь лежит на запад. Мельчают Чагарские гольцы, уже просматриваются озера на обширных марях, далеко в синеву уходит горизонт.

— Дым! — кричит Плоткин.

Я бросаюсь к нему. Жадным взглядом окидываю всхолмленную местность. Ничего не вижу.

— На дне пади! Справа от реки! — кричит он.

Теперь и я замечаю дымок. Он лежит на перелеске серым расплывчатым пятном, точно клочок тумана.

— Это не костер! Далеко от трассы! — говорю я, боясь надеяться.

Самолет разворачивается. Быстро снижается. Идем на дымок. Узнаем местность: мы над Удыгином — левобережным притоком Уды. Не могу успокоить разбушевавшееся сердце. Неужели удача?…

Плоткин радостно обнимает меня, трясет изо всех сил:

— Наши!.. Ей-богу, наши!..

— Да, они, они! Больше некому!

Еще несколько напряженных минут. Мы видим под собой небольшой участок сгоревшего леса. Упавшие деревья скрестились, словно пики в бою. Кое-где на обугленной земле еще дымятся головешки.

На втором заходе машина спустилась до предела, проносится низко над землей. И вдруг — общий возглас — все увидели в центре пожарища скелет обгоревшего У-2.

Бензин у нас на пределе. Мы не можем терять ни минуты.

— Идем на базу, — доложил командир экипажа.

Мы еще пытаемся что-нибудь разглядеть внизу, но машина быстро уносит нас на запад.

Совещаемся на борту. Приходим к единому мнению, что люди погибли в катастрофе, иначе они оставили бы о себе какой-то знак. Еще раз с большой высоты осматриваем холмистые пространства, прикрытые хвойным лесом. Ни дыма костра, ни следа человека. Все кончено. Но где-то в глубине души, вопреки доводам рассудка все-таки тлеет надежда. Она не оставляет равнодушным, не дает покоя, убеждает, что не все кончено, что есть на свете чудеса. Я поддаюсь этому состоянию. А что, если они живы, слышат гул мотора, но не могут дать о себе знать? И меня охватывает ужас от промедления.

Прошу радиста срочно связаться с АН-2. Пока он вызывает и настраивается, успеваю написать радиограмму:

«Командиру «Кедровки-2». Выше устья Удыгина обнаружили остатки сгоревшего самолета. Немедленно следуйте в этот район, установите, живы ли люди. Срочно направьте на место катастрофы нарты с опытными проводниками, аварийным грузом, радистом, запасными оленями. Дальнейшие указания получите в полете».

Когда мы были уже далеко от Удыгина, получили ответ с борта самолета АН-2.

«Идем по вашему заданию. Запас горючего для обследования на один час, затем вернемся в Удское. Переходим на связь со штабом».

Мы летим на запад. Солнце слева. За последним хребтом, оконтуренным полуденными тенями, показалась знакомая излучина Зеи. Машина разворачивается, ныряет к земле, устало бежит по грунтовой дорожке.

Хочется скорее в штаб, чтобы разобраться во всем случившемся.

На аэродроме нас ждала «Победа». Шофер встретил нас так радостно, словно мы не виделись черт знает сколько времени:

— Чего радуешься? — спросил Плоткин.

— Разве не знаете? Тиманчика нашли!

— Где?

— Не сказали. Когда выезжал, радист крикнул: передай нашим, с Антоновской сообщение — обнаружен Тиманчик.

— Живой?

— Не знаю.

— Чего же не спросил? Давай в штаб живее!

«Победа» рванулась вперед. Въезжая в поселок, шофер неожиданно сбавил ход и, повернувшись к нам, сказал:

— Должно — живой, с высоты мертвого не узнать.

— Точно. Но — скорее в штаб.

И я вдруг поверил, что Тиманчик жив, и впервые за все время поисков почувствовал облегчение.

На нашей радиостанции пискливо работал приемник. На столе лежала пачка радиограмм. Радист, не отрываясь от работы, подал мне листок:

«Километров пятнадцать не долетая до места назначения, обнаружили на Удыгине человека, подававшего руками знаки. Мы узнали в нем Тиманчика. Рядом были волокуши и в них человек без признаков жизни. Мы сбросили аварийный груз и вымпел с запиской. В ней сообщили, что при наличии погоды утром прибудем к ним».

Все это свалилось на нас как награда. Трудно было что-то решить сразу. Однако не было сомнения, что и Степан жив, мертвого Тиманчик никуда бы не потащил. Но, видимо, он в тяжелом состоянии.

— Предупредите экипаж Борзенко, пусть отдыхает. Через час летим на Удское, — сказал я Плоткину. — Проконсультируйтесь с врачами, что нужно в данной ситуации сбросить потерпевшим. Все остальное решим в Удском.

Через час мы снова в воздухе. Ложимся курсом на Удское. Теперь самолет кажется быстрокрылой птицей, стремительно летящей высоко над землей. И вот вместе с облегчением приходит неодолимая усталость. Гул моторов кажется колыбельной. Я быстро засыпаю…

В поселке Удском много народу, но немного домов, и все заселены до отказа. Геодезическая партия размещается в старой бане. Новые хозяева ее утеплили, починили пол, обклеили стены газетами и зажили на славу, смирившись с неистребимым банным духом, низким потолком, с которого непрерывно сыплется земля, напоминая о ненадежности помещения. Предбанник занимает радист со своей походной станцией, а баню — начальник партии Лемеш.

Мы не воспользовались гостеприимством хозяина, поставили палатку и чувствовали себя в ней великолепно, хотя температура воздуха была низка.

Сквозь сон услышал восторженный голос командира корабля Федора Борзенко.

Встаю и выхожу из палатки. Ничего не узнать: ни старой бани, ни пней — все со снежными надстройками, в праздничном наряде, в блеске раннего утра. Всюду, точно сказочные чумы, стоят убранные пушистым инеем ели, и под ними курчавится смолистый дымок только что разведенного костра.

Внезапный гул мотора будит поселок. Залаяли собаки, заскрипели двери в избах, послышался стук топоров. «Утро, утро, утро», — свистит какая-то пичуга. Подходит пилот Борзенко.

— Уважьте, потрите спину, — просит он, стаскивая с плеч рубашку.

Беру пригоршнями скрипучий снег, сыплю ему на спину, растираю. Борзенко цепенеет, невнятно мычит. Клубы пара окутывают его.

Затем короткий завтрак, и мы на «антоновской» машине покидаем землю.

Удивительная прозрачность воздуха! Глазам открываются беспредельные пространства материка: заснеженные холмы, перевитые заледенелыми ручейками, мари и озаренные восходом скалистые вершины Чагарских гольцов. Гордо и далеко впереди, в сером утреннем сумраке — Удыгин.

Время тянется медленно. Я не отрываю взгляда от наплывающего на нас горизонта. Минуем устье Шевли. Слева вдали обозначилось ледяным пятном озеро Лилимун, и, наконец, в синеве лесов блеснул знакомый извилинами Удыгин.

Забираем вправо, идем над рекой. Еще несколько минут — и мы увидим дымок. Тиманчик, наверное, с вечера наготовил сушняка для костра и сейчас, услышав гул мотора, запалит его…

Идем низко над лесом. Глаза устают. Дымка не видно. Пилот смотрит на меня вопросительно.

— Тиманчик, наверное, намаялся за эти дни, проснуться не может, — сказал я, скорее, не ему, а себе, чтобы рассеять тревогу.

Тиманчик не может проспать. Усталость не усыпит его. Это я знаю твердо. Неужели еще что случилось?…

— Может, он не нашел груза с запиской?

Пилот не отвечает, показывает рукой вперед. Там, за береговым ельником появилось ледяное русло Удыгина, Глаза ловят какие-то черные неясные полоски.

— Вчера их не было, — кричит пилот, резко сбавляя скорость.

Машина проносится над руслом Удыгина. Черные полоски на льду — это буквы. Успеваю прочесть:

ПОМС

Что? Что выложил Тиманчик? Что помешало ему докончить слово, ведь рядом с надписью осталось две копны неиспользованных еловых веток. Пилот разворачивает машину. Беспрерывно повторяю: «Помс… помс…» Что же это за слово с таким началом?

Снова проносимся над руслом. Разгадка приходит сразу.

— Он хотел написать — помогите! — крикнул я не то от радости, не то от ужасного смысла этого слова.

Пилот утвердительно кивнул.

Из-под машины исчезает надпись, в последний момент, пролетая над ельником, я заметил в нем контур переднего края палатки. Ни дыма возле нее, ни живой души.

— Наверное, ушли, — кричит радист.

Я отрицательно качаю головой.

— Значит, замерзли.

— Не может быть! Если поставили палатку, то поесть и забраться в нее время нашлось бы, и силы тоже, — говорю я.

Идем обратным курсом к палатке. Солнце высоко. На тайгу лег теплый свет. Настороженными взглядами караулим лесные просветы. Нигде — ничего.

И вот знакомый ельник. Он наплывает быстро.

— Собака! — вдруг кричит пилот. Он показывает вперед.

Я гляжу туда. Кто-то черный выползает из ельника на лед, но я не успеваю рассмотреть — слишком быстро мы проносимся мимо.

— Да ведь это человек ползет! — радист хватает меня за плечо.

Теперь и я догадываюсь, что это кто-то из наших выполз из палатки, чтобы показаться нам.

Машина уходит на запад, разворачивается на 180, правит точно на ельник. Правый берег Удыгина, откуда мы летим, голый, и нам издалека видны и копны еловых веток на льду, и черное пятно, прилипшее к снегу. Самолет снижается до предела, совсем сбавляет скорость. Летим на высоте ста метров над землей. Уже рядом русло. Человек зашевелился, гребет руками, ползет навстречу звуку, тащит за собою по глубокой борозде безвольные ноги. Никаких знаков не подает. Это Степан. Я узнаю его по каким-то необъяснимым приметам.

Не успеваем разобраться, запомнить детали, самолет выносит нас на ельник. Первое, что приходит в голову, — где Тиманчик? Неужели он ушел, бросил Степана? Почему в палатке не топится печь? Ничего не можем понять.

Машина снова выходит к Удыгину. Идем над руслом реки. Степан слышит гул мотора, поворачивается на звук, тяжело ползет навстречу, загребая руками снег. В три секунды времени, пока мы проносимся над ним, я успеваю заметить, что у него вместо головы клубок из тряпок и безжизненные, как плети, ноги, завернутые в какую-то рвань.

— Он слепой! — слышу я голос пилота.

Я вздрогнул. Мне стало не по себе. Теперь все ясно. Степан остался один. Непонятно, что с Тиманчиком, но Степан один, он и вылез из палатки, чтобы показать, что они тут! Но он слепой! Он не найдет дорогу обратно к палатке. Он замерзнет прежде, чем прилетит другой самолет. Пилот с тревогой смотрит на приборы. Мы должны возвращаться на базу. До нее более трехсот километров.

Отходим на север.

Мы должны любой ценой сегодня же вывезти Степана и узнать, что же с Тиманчиком!

— Георгий Иванович! — обращаюсь к пилоту. — Можно ли около ельника посадить У-2?

Пилот отрицательно качает головой.

— А если рискнуть? Ведь люди погибают!..

— Можем добавить к ним еще и нас, — холодно сдвинул брови пилот.

— И все же, Георгий Иванович, на обратном пути осмотрите русло, на крайний случай, может быть, что-то отыщется. А я дам распоряжение в штаб немедленно отправить из Экимчана У-2 на лыжах. Окончательное решение примем в Удском.

Самолет плавно развернулся, идет вниз по Удыгину. Мимо проходят темные купы берегового леса, замысловатые кривуны рек, мелькают кручи. Вот и ельник. Взгляд вновь приковывает фигура Степана. Он лежит неподвижно головою к противоположному берегу, далеко от палатки, бессильно разбросав руки по снегу. Как же больно будет ему, когда вдали смолкнет гул мотора, а с ним погаснет последняя надежда.

На лице пилота озабоченность. Он внимательно осматривает кривуны Удыгина, быстро исчезающие под крылом.

— На крайний случай, можно тут рискнуть, — кричит он, показывая вниз.

Я припадаю к стеклу. Под нами более или менее ровная площадка — полоска русла, ограниченная с двух сторон высокоствольным береговым лесом. Георгий Иванович еще раз облетает ее. Я вижу, как он мрачнеет.

— Сядет?

Пилот колеблется, молчит. Потом говорит с напряжением:

— Подхода почти нет, мешает лес, надо падать на площадку. Только опытному пилоту тут может повезти.

Он разворачивает машину и ложится курсом на Удское.

Его слова поколебали во мне и без того слабую надежду. Неужели Тиманчику и Степану так и не дождаться помощи? Чем я тогда оправдаюсь перед своей совестью?

— Назад! К ельнику! — кричу я пилоту.

— Это приказ?

— И приказ, и наш долг!

Пилот твердо смотрит мне в глаза.

— Не дотянем до Удского.

— Другого решения быть не может. Поворачиваем!

Снова летим над Удыгином. Не могу унять нервную одышку. Глаза напряженно караулят где-то впереди знакомую полоску русла. Она появляется вся сразу вместе со Степаном.

— Садимся! — категорически заявляю я.

Пилот с удивлением смотрит на меня.

— Поймите, Георгий Иванович, нам никто не простит гибели людей, — ни совесть, ни закон, хотя по закону мы не должны рисковать. Надо садиться!

— Исключено!

— Но вы же только что считали возможной посадку для опытного пилота. Вы и есть опытный пилот.

— Разговор шел об У-2 на лыжах, а у меня шасси.

— Здесь лед, на льду не может быть глубокого снега. А по маневренности ваша машина имеет преимущества перед У-2.

Пилот колеблется. Он проходит низко над площадкой, сосредоточенно осматривает запорошенный снегом лед и берет направление на Удское.

— Мы уже вышли из регламента, — говорю я, — все равно у нас не хватит горючего до места. Будем иметь вынужденную посадку.

— Но без риска. Там на любом озере — надежная площадка, — отвечает он, но я по глазам вижу — вопрос решен!

Кладу руку на штурвал.

— Георгий Иванович! Поверьте в себя, хотя бы на несколько минут, во имя двух жизней.

Он отстраняет мою руку. В кабине словно становится просторнее.

— Задержитесь в воздухе, пока радист свяжется со штабом. Надо передать обстановку, чтобы они были в курсе дела и готовы к любой неожиданности.

Когда моя радиограмма была передана, я написал распоряжение пилоту:

«Командиру АН-2 Г. И. Юдину. Предлагаю совершить посадку на р. Удыгин. Это сопряжено с большим риском, но мы должны попытаться спасти потерпевших аварию С. Никишкина и Тиманчика. Всю ответственность за последствия беру на себя».

Пилот прочел распоряжение, и ироническая улыбка искривила его губы. Он сложил бумажку вчетверо и порвал.

«Кажется, я допустил непростительную глупость», — подумал я.

— Простите, Георгий Иванович, я не должен был ничего писать. Все мы одинаково ответственны, и прежде всего — перед Тиманчиком и Степаном, а вы — еще и за наши жизни…

Но до его слуха слова мои уже не доходят. Машина с чудовищным гулом проносится над площадкой. Пилот решает последнюю задачу. Я вижу, как нервно шевелятся пальцы, сжимая штурвал, как набегают на лоб и долго не исчезают глубокие морщины, как часто вздымается грудь. Видно, не до ответа ему сейчас!..

Самолет круто берет высоту, уходит в небесный простор. Георгий Иванович привычным движением головы отбрасывает назад волосы, нависающие на глаза, ожесточенно растирает ладонью лоб. Затаив дыхание, жду — не повернет ли он на Удское. Нет.

Ровно и победно гудит мотор над молчаливыми холмами…

Машина выходит на Удыгин. Я слежу за пилотом. Он усаживается поудобнее в сиденье, расправляет плечи, быстрым взглядом окидывает приборы.

— Садимся, — говорит он с облегчением. Его лицо смягчается. Эта уверенность пилота ободряет и меня. Гоню прочь мысли об опасности. Все отступает перед долгом.

Самолет идет низко, кажется, вот-вот заденет лес. Уже обозначился дальний край площадки, все ближе, все яснее. Время разбивается на доли секунд, подвластные только пилоту.

Еще миг… Мотор глохнет. Самолет выносит за щербатый край лиственниц, и он падает. Снова ревет мотор, машина рвется вперед и, не преодолев земного притяжения, хлопается на землю, торжествующе бежит вперед.

— Тут нам и зимовать, — с облегчением говорит пилот, выключая двигатель и растирая уставшими руками колени.

— Стоит ли, Георгий Иванович, омрачать этот день! Давайте торопиться!

Я пишу коротенькую радиограмму в штаб о благополучном приземлении. Георгий Иванович уже бродит по снегу, ищет, где удобнее поставить самолет. Радист беспрерывно передает в эфир наши позывные. Мне трудно побороть нетерпение. Решаюсь, не дожидаясь никого, идти. Беру карабин, сверток с лекарствами, ощупываю — со мной ли нож, спички.

— Догоняйте, — кричу пилоту.

Тот кивает головой. Я исчезаю за кривуном.

Иду руслом. По сторонам — стена неприветливой тайги. Перед глазами — Степан, ползущий от своей палатки. Он уже не слышит гул мотора. У него не осталось надежды.

Надо дать знать о себе. Сбрасываю с плеча карабин, стреляю в синеву неба. Вздрогнула тайга, откликнулось эхо и смолкло.

Я переоценил свои силы, с места пошел слишком быстро, ноги отвыкли от такой нагрузки, быстро устают. Чаще останавливаюсь, чтобы передохнуть, и тороплюсь дальше. Мне все думается, что опаздываю.

По времени уже должен быть ельник. Дважды стреляю, стою, прислушиваюсь. В ближних холмах отдается и умолкает эхо. Надо торопиться, торопиться…

Из-за кривуна показались ели, врезанные макушками в небо. Беру последние двести метров. Почти бегом огибаю мысок и натыкаюсь на Степана.

Трудно угадать в этом комке лохмотьев человека…

Со страхом наклоняюсь к нему.

— Степан, ты слышишь меня?

Он с трудом приподнимает голову, замотанную тряпьем, доносится слабый стон, слова:

— Спасите… Тиманчика…

— Потерпи… Сейчас подойдут люди, перенесем тебя в палатку, потерпи, дорогой!

Я бегу в ельник. Раскрываю вход в палатку. Оттуда пахнуло холодом и мертвенной тишиной. Со страхом забираюсь внутрь. Сквозь мрак вижу скрюченного человека в спальнике. Подбираюсь ближе. С трудом в черном, худом, заросшем существе узнаю Тиманчика. Припадаю ухом к груди — где-то глубоко слабо стучит сердце. Он жив!..

Первая настоящая радость за столько времени!..

Теперь за дело. Не знаю, с чего начать. Мысли возвращаются к Степану. Бегу к нему. Осторожно ощупываю его ноги, обернутые в лохмотья и перевитые лосиными ремешками. Ноги, видимо, поломаны, Тиманчик заботливо уложил их в лубки. Мне одному не дотащить Степана до палатки. Вот-вот подойдут товарищи. Приношу спальник, укладываю на него больного, укрываю своей телогрейкой.

И только теперь с облегчением замечаю, что стоит тихий, безветренный день.

Собираю сушняк. В еловом лесу его много. Разжигаю печь в палатке и, пока она нагревается, осматриваю стоянку.

У палатки лежит огромная шкура сохатого. Края у нее загнуты, как у плоскодонного корыта. На этой коже и тащил Тиманчик беспомощного Степана. Рядом в снег воткнуты два посоха с измочаленными концами. Трудный был путь! Тут же на пне лежали два куска свежего мяса. Откуда они это взяли? Но сейчас не до того. Глушу любопытство. Прежде всего надо согреть больных чаем. Набиваю чайник снегом, ставлю на раскаленную печь. Из-за кривуна доносятся людские голоса. Пришли!..

Наскоро готовлю место для Степана в палатке и выбегаю. Пилот и радист молча стоят возле своего товарища. На их лицах ужас, они смотрят на меня.

— Оба живы! — кричу я.

Втроем мы осторожно поднимаем Степана. На руках, медленным шагом несем в палатку. Он не стонет, не жалуется, настрадался, бедняга. Видно, и к боли можно привыкнуть.

Укладываем больного на хвою, разопревшую в тепле и заполнившую приятным запахом внутренность палатки. Подбрасываю в печку дров.

Тиманчик, разметав обожженные руки, тяжело дышит, хватает сухим ртом холодный воздух. Чувствуется, он устал в борьбе за жизнь. По его худому, измученному лицу бродит тень безнадежности. Теперь каждая минута промедления может оказаться роковой.

Прежде всего занимаемся Степаном. Перебинтовываем голову, проверяем лубки на ногах. Как будто все в порядке. Решаем оставить все как есть. Товарищи поят Степана чаем, заталкивают в рот полужидкую кашицу из масла и хлеба. Я пою теплой сладкой водой Тиманчика…

Укладываем Степана на лосиную шкуру. Пилот и радист тянут ее к самолету. Она скользит по снегу необычайно легко.

— Торопитесь, день пошел на убыль, — говорю я им, — вы, Георгий Иванович, как договорились, сразу возвращайтесь сюда, а ты, Михаил, останешься с больным, передашь в штаб положение дел. Пусть Плоткин немедленно сообщает, где нам сесть поблизости от Усть-Удыгина, куда бы У-2 доставил горючее. Договоренность должна быть предельно точной. Понял?

Как только этот странный транспорт скрылся за лесом, ко мне вернулась тревога за Тиманчика. Тороплюсь к нему в палатку. Он не приходит в сознание. Высохшие губы пытаются сложить из хриплых звуков какие-то невнятные слова. В разбросанных руках бессилие. Но это они, эти руки, спасли и его, и Степана от смерти.

Я опускаюсь около Тиманчика на колени. Растираю влажной тряпкой его вспотевшее лицо, смачиваю губы. Я не знаю, что делать с Тиманчиком, но он должен жить! Видно, он долго не сдавался, пытаясь вырвать Степана из рук смерти, но болезнь пересилила его. И вот он лежит передо мною в глубоком забытьи, в бреду. С чувством беспредельного уважения и радости, тревоги и заботы я смотрю на него: какая воля живет в этом человеке!

Через три часа мы уже погрузили больных в самолет. Нам предстоит посадка на Уде, немного выше устья Шевли, куда уже отправлен У-2 с горючим для нас.

В последний раз я смотрю на тайгу, на могучие колонны лиственниц, прижавшихся к берегам Удыгина. Еще суровее, еще грознее сделались они к вечеру, точно добычу ценную вручили тайге на сохранение и закляли молчать, а она не укараулила, прозевала. Вот теперь и стоит, не шелохнется, как заколдованная. Разве что буре, что разгуляется, поведает она свою тайну, свою неудачу…

Не долетая до устья Шевли, мы увидели струйку густого дыма. Нас ждут. Садимся на заснеженную площадку, где уже оставил свой след У-2, Принимаем бензин, заправляемся, не теряя времени, уходим на Экимчан.

Там Степана забирает санитарная машина, улетает с ним в Благовещенск. А мы летим с Тиманчиком к себе на базу.

Вот и закончился трудный день. Мы у себя на аэродроме. За далеким горизонтом потухает солнце. Тени неотвратимо взбираются по западным отвесам гор, окутывают густым сумраком скалы, купы темно-зеленых елей, густого березняка…

От самолета отправился санитарный автобус с Тиманчиком и исчез в темноте. Я чувствую облегчение, прислушиваясь к шуму уходящей машины.

— Он должен жить! — говорит пилот.

Мы прощаемся.

Точно из засады, внезапно навалилась неодолимая усталость. К тому же мы не ели целый день. Скорее домой…

— Спасли? — встречает меня у порога хозяйка.

— Оба живы и уже в больнице, — спешу утешить ее.

— Живы, слава богу! — она хватает меня за руку, втаскивает в избу. — Ну, рассказывайте!..

— У летчика сломаны обе ноги, его спас Тиманчик, эвенк, что был с ним в самолете.

— Этот нерусский который? Скажи пожалуйста, какой человек. Надо бы ему пирожков отнести в больницу.

— Да что вы, он пока без сознания, к нему еще долго никого пускать не будут.

После ужина — спать. Никакое блаженство не заменит сон, добытый таким трудным днем…

Последней страшной загадкой этих трагических месяцев оставалась гибель Харькова. Сразу, когда в Экимчан привезли его товарищей — Брыкову, Полиенко и Абельдина, была организована поисковая партия, повел ее опытный геодезист Евгений Васюткин.

Вот что писал он в штаб, спустя месяц, когда на горы уже лег снег:

«…поднявшись километров полтораста вверх по Селиткану, обнаружили в заводи плавающий рюкзак. Подплыв к нему, увидели под водой человека. Он стоял на дне, чуть присев, поднятая рука была узлом прихвачена к нетонущему рюкзаку. Голова человека была замотана хлопчатобумажным свитером.

Без труда опознали в нем Харькова Виктора Тимофеевича. На теле не было ран и ссадин, только ожоги и мелкие царапины.

…Мы пришли к выводу, что причиной гибели Харькова В. Т. стало то, что он попытался в воде снять с себя свитер, но подбородок его попал в выжженную дыру и перекрыл дыхание. Он захлебнулся, но рюкзак с материалами экспедиции не выпустил из рук…»

На листе карты Н-53-XXI, созданной подразделением Харькова, и теперь стоит крест — условный топографический знак, и над ним надпись: «Могила Харькова».

Так увековечен на карте подвиг топографа Виктора Тимофеевича Харькова, отдавшего жизнь свою за кусочек карты Родины.

Его похоронили на одиноком острове, против той заводи, где он был найден.

Над его далекой могилой, обласканной доброй памятью друзей, круглый год шумит могучая первобытная тайга, которую он знал и беззаветно любил.

Ссылки

[1] Шиверы — каменистые участки рек, с быстрым течением (здесь и далее примечания автора).

[2] Марь — кочковатая, травянистая местность.

[3] В экспедиции было два проводника по имени Тиманчик.

[4] «Жилуха» — населенное место.