Аштон Аллан Кларк был самом богатым в Альтчестере человеком — его дыхание смердело деньгами, вязкая сера достатка забивала его ушные каналы. Если бы вы спросили у него, что составило основу его состояния (если бы вам дано было право поговорить с ним, коего удостаивались очень не многие), он ответил бы: «Лучшая кожевня во всей Англии». А если бы вы задали тот же вопрос его несчастным работникам, они ответили бы вам так: «Его мухи да наши муки» — если бы, конечно, не сочли вас стукачом хозяина. Вы не стукач? Нет? Ну, тогда слушайте.

Аштон Аллан Кларк был человеком малорослым, весьма упитанным, более всего похожим на выдру-переростка. Круглый год он носил черную соболью шубу, замшевые панталоны и цилиндр, также меховой. Волосы его, борода, усы и бакенбарды — все они были густы и все отблескивали, намасленные. Таким он был в 1831-м, когда построил свою кожевню, таким оставался и теперь, в 1861-м, отчего многие полагали, что цвет своих волос он поддерживает средствами искусственными. «Кожевня Кларка» закупала черную краску галлонами, и дети рабочих — оборванные, неграмотные недокормыши, все до единого, — рассказывали друг другу, будто мистер Кларк каждое воскресенье окунает голову в бадью, наполненную этой дрянью. Впрочем, они говорили еще, что питается он жабьими лапками и вымоченными в уксусе кексами.

Последнее утверждение было, разумеется, клеветническим, тем не менее, касательно частной жизни Аштона Аллана Кларка и правду можно было порассказать такую, что любой ребенок задохнулся бы от испуга, когда бы все они уже не задыхались по причине сероватых миазмов, из коих состояла атмосфера Альтчестера, и когда бы от секретов хозяина фабрики не отделяли этих детей чугунные ворота и суровые стражи. Особняк Кларка — вилла, насильно обращенная в замок навязанными ей стрельницами и завозными горгульями, — стояла на склоне горы, в изрядном отдалении от кожевни. От сельских наполовину предместий Альтчестера, где щебетали в деревьях, принадлежавших мистеру Кларку, дрозды, до угрюмого лабиринта булыжных улочек и почерневших домов, заплетавшегося вокруг его мрачного индустриального улья, добираться каретой приходилось полчаса, если не дольше.

Именно это время и ушло у мистера Дамьена Гирша на то, чтобы прибыть в особняк мистера Кларка. Он мог бы поспеть и быстрее, но лошади его совсем раскисли от летней жары, а недолгий дождик обратил последнюю милю не мощеной дороги в путь скользкий и слякотный. Воздух здесь веял ароматами более здоровыми, чем в зловонных кварталах города, где даже свежеотстиранная одежда мигом прованивалась кожевней, но однако ж и в нем ощущался избыток влаги, и мистеру Гиршу страсть как хотелось, чтобы небеса, наконец, разверзлись и пролились добрым дождем.

Время шло уже к вечеру. Работодатель мистера Гирша призвал его к себе письмом, доставленным утренней почтой. Мистер Гирш к кожевне отношения не имел и предпочитал работником мистера Кларка себя не считать, — он предпочитал считать себя джентльменом, чьи опыт и знания представляли для мистера Кларка ценность столь жизненно важную, что заслуживали порядочного вознаграждения. Тем не менее, письмо мистера Кларка выдержано было в тонах раздраженных, из чего мистер Гирш заключил, что жизнь его была бы, в общем и целом, намного счастливее, когда бы он мог послать мистера Кларка к дьяволу. В конце концов, как единственный в Альтчестере таксидермист, он вправе был рассчитывать на некую меру почтительности.

— Я доверился вашим познаниям, Гирш, — пожаловался мистер Кларк едва ли не через минуту после того, как слуга ввел гостя в дом, — а вы меня подвели.

— Что вы хотите сказать этим, сэр? — осведомился Гирш, следуя за хозяином дома в залу, известную под прозванием «Ноев Ковчег».

— Сейчас вы увидите, что я хочу сказать, — пообещал Кларк, тон коего был сварливым, а поступь чопорной.

«Ноев Ковчег» представлял собой большую гостиную или небольшую бальную залу, предназначавшуюся изначально для фортепьянных концертов либо танцев в узком кругу, коими столь любили услаждаться мелкопоместные джентльмены. Или то была, все же, библиотека? Теперь суждение справедливое вынести было уже затруднительно, поскольку у мистера Кларка не находилось времени ни для музыки, ни для общества дам, ни для книжного чтения. Чем бы ни украшалась прежде зала, все это с нее содрали, стены ее обили красным бархатом, а саму залу обратили в выставку чучел. Не тех, впрочем, каких можно было бы ожидать в доме сельского джентльмена — оленей, лис и медведей тут не наблюдалось. Как не наблюдалось и отсеченных от туш голов, не без изысканности закрепленных на деревянных пластинах. Нет, в бальной зале стояло, неповрежденное и громоздкое, вот что:

Огромная корова величиною — ну, в общем, с корову, — с монументальным гузном и раздутым выменем. Холощеный бык, совсем ненамного меньших размеров — с темной шкурой, глупыми глазами и железным кольцом в носу. Трех племенных принадлежностей бараны и овцы, сбившиеся в кучку, словно из страха перед колоссальными жвачными — с руном от пышного до только что остриженного, с раздвинутыми в половинной улыбке губами, — разве один только ягненок не улыбался, но сжимал в губах весьма похожую на настоящую травку, как если бы та была совсем уж последним, что усилилось произрасти на покрытых лаком полах залы. А держал всех их вместе настороженно воспрянувший в позе повелительной бдительности пес — черный, как смоль, колли, чьи уши стояли торчком — да так, что трудно было поверить, будто дрогнуть им никогда уж больше не придется.

— Не вижу здесь ничего, что свидетельствует о непорядке, — сказал мистер Гирш. Он обильно потел: комнату нагревало и заходящее солнце, и еще пущий жар газовых светильников.

— А вы приглядитесь получше, — посоветовал мистер Кларк. — К носу Альберта.

Альбертом мистер Кларк именовал холощеного быка, — корову же он называл Викторией.

— Или к ушам ягненка.

Гирш склонился к своим творениям, к грузным скотам, чье пустое нутро ему пришлось набивать замысловатыми металлическими каркасами, кулями алебастра и милями бинтов. Виктория с Альбертом едва не доконали его, если дозволительно так выразиться. Чтобы подтянуть обвислые их бока, потребовались труды, от которых разламывалась спина, — работа, приличествующая скорее тем, кто подвизался в кожевне Кларка, а не дипломированному таксидермисту. Гирш натягивал шкуры этих животных на поддельные скелеты и все спрашивал себя, зачем это нужно ему, человеку, чьи тонкие пальцы умели окутывать шкуркой изящные косточки беличьей предплюсны.

Поправив на своем носу очки, он пригляделся к носу бычьему. Оттуда лезли наружу белые черви. Равным образом, и в ушах ягненка кишела некая неприятная жизнь.

— Это никуда не годится, — заявил мистер Кларк.

— Виноват, — отозвался мистер Гирш. — Могу сказать в свое оправдание, что мухи откладывают личинки свои во всяком теплом и влажном месте. Я же не мог предположить, что вы станете держать образцы животных в подобной сырости.

— Надеюсь, мне не придется выслушивать лекции о том, при каких условиях, на мертвом мясе мухи плодятся. И тем не менее, вам надлежало довести шкуры животных до совершенной сухости.

— Плоть остается плотью, если, конечно, не заменить большую часть ее искусственной субстанцией, использование коей в этой экспозиции вы пожелали свести к минимуму. Мушьи личинки заводились, бывало, и в древних пергаментах, когда условия хранения их не отвечали музейным правилам. Но не беда, — сказал Гирш, открывая свой саквояж, наполненный фиалами и инструментами, — я могу уничтожить эту живность одной инъекцией формальдегида. Не забывайте, они плодятся лишь на поверхности. Внутренние же ткани остаются не поврежденными.

Аштон Аллан Кларк покивал.

— Надеюсь, что нет, — отчитав гостя, он, казалось, ощутил облегчение. — Ваши дарования приносят мне немалую пользу; уверен, я способен оценить их лучше кого бы то ни было в Англии. Собственно говоря, я собираюсь сделать вам самый крупный заказ, какой вы когда-либо получали.

Гирш, чьи очки уже покрывала испарина, стоял на коленях перед Альбертом. С иглы шприца, посредством коего Гирш впрыскивал ядовитую жидкость в ноздри быка, свисала прозрачная капля.

— Не думаю, что мне захочется иметь дело с чем-то, что окажется крупнее Виктории.

— Говоря «самый крупный», я разумел сумму, каковую намерен вам предложить, — заверил его Кларк. — Само же это создание куда как меньше коровы.

— О?

Одного этого краткого слова оказалось довольно, чтобы ободрить Кларка, и он скорым шагом вышел из залы и мгновенье спустя вернулся, волоча за собой длинную сервировочную тележку, на каких перевозят из кухни в столовую огромные супницы. Тележку покрывала белая простыня, а нагружена она была так, что мистер Гирш погадал, отчего это Кларк не приказал слуге прикатить ее.

Загадка оставалась необъясненной совсем не долгое время. Едва тележка въехала в залу, а дверь за нею захлопнулась, как мистер Кларк сорвал с нее покрывало, под коим обнаружилось лежащее навзничь тело девочки-подростка. Все облачение ее составляла просторная блуза да изношенная до нитки юбка — руки, ноги и ступни были голы. Густые светлые волосы, взметенные силой, с которой мистер Кларк сдернул саван, пали ей на лицо. И то, что она не смела эти волосы с открытых глаз своих, говорило все, что следовало знать о ее состоянии.

— Она мертва? — прошептал Гирш.

— Разумеется, мертва.

— Как она умерла?

— Не знаю.

— Но как же она оказалась у вас?

— Я нашел ее.

— Нашли?

— При дороге. Вчера вечером. Полагаю, она слетела с лошади и сломала шею.

Гирш подступил к девушке, отбросил с лица ее волосы.

— На мой взгляд, шея ее цела.

— Тогда, быть может, ухажер ее позволил себе обойтись с нею слишком вольно, а потом задушил.

Гирш ощутил в голове легкое кружение — некое воспоминание просачивалось в нее. Единственное высокое окно залы озарил безмолвный проблеск молнии.

— Как я уже сказал, шея девочки выглядит…

— Да что вам за разница, как она умерла? — громовым голосом вопросил Аштон Аллан Кларк, и в тот же миг с Небес долетели раскаты настоящего грома. — Одни доживают до слабоумной старости, другие гибнут юными. Истина печальная, но истина. Увидев ее валявшейся при дороге, я понял, что мне надлежит сделать тяжкий выбор. Оставить ли ее разлагаться, размолотой, быть может, в мезгу колесами экипажей, или предпринять некие действия?

— Действия? — С каждой проходившей секундой Гирш все яснее вспоминал феномен, который он прошлой ночью, впадая в дремоту, отметил почти бессознательно. Изнуренный жарой и парами денатурата, он не был уверен тогда, доносятся ли вопли и плач, отдававшиеся эхом в его ушах, с одной (как ему казалось) из ближних улиц или они порождены горячечными сновидениями, в кои он уже погружался. Вспоминая их ныне — и глядя на несчастную мертвую девушку, — Гирш поражался сходству тех воплей с отчаянными призывами, коими выкликают потерявшегося ребенка или домашнего зверька.

— Позволить прекрасному созданию наподобие этого, пропасть зазря, было бы преступлением, — объявил мистер Кларк с негромким напором, очень напоминавшим страстность. — Я хочу, чтобы вы обессмертили ее, Гирш. Пусть никакая порча не тронет эту девицу. И тогда она сможет стать моей пастушкой.

И мистер Кларк повел рукою в сторону своего неподвижного зверинца, Ноева Ковчега сельских животных, указывая, какое место сможет занять среди них дева-пастушка. Он даже попробовал улыбнуться, как будто это непривычное искажение черт его способно было помочь таксидермисту ясно представить себе девочку-подростка в кругу опекаемых ею скотов, как будто такая редкость, как улыбка Аштона Аллана Кларка, могла сама собой породить живую картину — свежеликая, с рассыпавшимися по спине волосами девица в завлекательном сквозистом платье, сжимающая в белой руке посох, который мог с легкостью доставить мистеру Кларку один его добрый друг, производитель тростей и палок.

— Однако… во имя Неба, Кларк… — хрипло выдавил Гирш, приметивший в улыбке своего работодателя больной проблеск безумия. — Это же чья-то дочь…!

— Была ею, Гирш, была! — нетерпеливо поправил его Кларк. — А теперь это мясо, и нам надлежит вмешаться сколь возможно быстрее, пока не попортилась кожа.

К этой минуте очки мистера Гирша запотели уже окончательно — и от несносной духоты, нагнанной собиравшейся грозой, и от собственных его душевных страданий. Он провел рукавом по стеклам и только тут заметил, что все еще держит в руке шприц.

— Эта… эта девочка, — с мольбой произнес он. — Я слышал прошлой ночью, как друзья и родные выкликали ее. Она не может просто исчезнуть. Семья захочет похоронить ее. Вы же не станете…

— Похоронить, будь я проклят! — вскричал мистер Кларк, и в окне вновь полыхнула молния. — Ее шкура останется ценной всего несколько дней! Потом она обратится в ничего не стоящие отбросы, в пищу для паразитов! Где ваша гордость, любезнейший? Где ваша профессиональная гордость? Дайте мне мою пастушку и вы получите столько денег, сколько ваши жалкие олени и лисы никогда вам не принесут!

Страшный раскат грома сотряс стены особняка, и в тот же самый миг мистер Гирш метнулся вперед и с воплем гнева и ужаса вонзил шприц в грудь своего нанимателя — да так, что металлическое рыльце инструмента глубоко ушел в плоть, неся с собой гибельные остатки формальдегида.

Ну и что же, мистер Кларк умер? Как бы не так. Некое время спустя он очнулся и, дернувшись, словно его оживил гальванический разряд, сел. Лоб мистера Кларка, теперь обильно смоченный потом, маслом для волос и некоей угольно-черной субстанцией, врезался в нависшую над ним препону. То было брюхо Виктории, жесткое и неподатливое, точно набитый мукой мешок. Мистер Кларк выполз из-под коровы и попытался собрать воедино, как если б они были рассыпавшимся содержимым карманов, частности своего положения. Стояла ночь. Струи ливня били в дом. Манишку мистера Кларка запятнала кровь. Голова у него была легкой, напитанной камфорными парами, как если бы он наглотался опиума, кокаина и спиртного, смешанных в неразумной пропорции. Тележка, на коей покоилось безупречное тело девушки, — той, которую он заманил в свою карету, стояла порожней. Пастушка его исчезла.

Пошатываясь и сквернословя — так, словно вернувшееся к нему сознание оказалось громоздким бременем, которое надлежало как-то пристроить, уравновесить на остове его души, он выломился из парадных дверей дома и, мгновенно промокнув под дождем, уверился в том, что Гирш удрал, забрав с собой девушку. Когда это произошло — минуты, часы назад? Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы мерзавец сыскал родных девушки, а то и принялся тыкать трупом ее в нос полицейским или иным докучникам. По милости Божией, никто еще не видел бедной пастушки, чья участь висела ныне на волоске и зависела лишь от того, как быстро сможет он прийти ей на помощь, — никто, кроме таксидермиста с его возницей, а от них можно без особых хлопот избавится с помощью ножа. Того самого, кривого, снабженного деревянной рукоятью ножа дубильщика с лезвием длиной в десять дюймов, который с такой легкостью вскользнул, точно в масло, в мягкую плоть пастушки, избавив ее от тусклой участи каторжанки кожевни и посулив куда более чистое, светлое будущее — будущее сокровища его грандиозной коллекции.

Через несколько минут он уже сидел в карете, несшейся, гремя и раскачиваясь, сквозь струи потопа к городу, и нож покоился у него на коленях. Голова еще кружилась, его поташнивало, однако перестук колес по булыжникам, сотрясавшим экипаж, согрел ему душу: он достиг мощенных улочек Альтчестера и теперь в любую уже минуту наверняка нагонит Гирша, ехавшего в повозке куда более жалкой и медленной. К тому же, чем большее расстояние он покрывал, тем меньшее, казалось, сопротивление оказывали ему стихии: ливень слабел, молнии сверкать перестали, грома помалкивали.

Мистер Кларк вгляделся во тьму. Уличные фонари чуть различимо мерцали за пеленой мороси. Проблеск персикового света, вырвавшийся вместе со звуками музыки из таверны, уверил мистера Кларка в том, что мир продолжает вести привычную свою жизнь, что взрёвы гневной тревоги еще не скоро нарушат превозмогающий все говорок обыденности. Оборванные уличные торговцы выползали из укрытий, вынюхивая покупателей убогих своих товаров. Тепло, уцелевшее в сточных канавах и темном кирпиче домов, парком вырывалось наружу.

— Быстрее! — выкрикнул мистер Кларк, — столь бешено, что на груди его запульсировала рана. Впрочем, гнев его был оправданным: карета вдруг остановилась, накренясь, отчего мистера Кларка мотнуло вперед. Ощупав колени, дабы убедиться, что нож все еще при нем, он сдвинул стекло в окошке кареты и выставил голову в темноту, сощурясь, пытаясь понять, что воспрепятствовало его продвижению.

Впрочем, вглядывался он очень недолго, а после с неудовольствием задвинул стекло и спрятал лицо в поднятом вороте шубы. В ноздрях и на губах его завяз смрад — знакомый, но до жути усилившийся: собачий кал и лежалое мясо, и то, и другое в безмерных количествах, как будто с небес изливались жидкие экскременты, а улицу вымостили мертвой плотью. Этим смрадом несло обычно от тех, кто работал в кожевне, то было зловоние людей, которые день за днем соскребали червей и личинок с того, чему предстояло обратиться вскоре в плащи и перчатки, мерзость, пристававшая к тем, кому приходилось ковшами втирать собачье дерьмо в загноившиеся скотские шкуры.

Аштон Аллан Кларк сидел, скрючившись, в экипаже, теперь уж остановившемся насовсем. Лошади нетерпеливо всхрапывали, били копытами по булыгам мостовой, но достигали лишь одного: звона упряжи да сотрясения кареты — то есть, мистера Кларка. Ему же казалось, что карету понемногу обтекает целое море шаркающих, человекоподобных существ, бесшумная орда ходячих мертвецов.

Выглянув наружу, — как раз перед тем, как вдернуть голову внутрь экипажа, — он различил призрачно-бледные лица, безжизненно всматривавшиеся глаза, серую плоть, проступавшую из-под драных, изношенных до ветоши одежд. Теперь же ему казалось, будто он видит перемежаемые несколькими ударами сердца голые ладони, которые ощупывают окно кареты — и всякий раз иные. Но ведь такого просто не может быть! Фантомы разгулявшегося воображения! Да, но вот это — разве это не еще одна призрачная ладонь? И едва явившись его взорам, не ведавшие, что такое перчатка, пять пальцев исчезли. И мистер Кларк, набравшись отваги, снова сдвинул стекло.

— Ты что, протолкнуться сквозь них не можешь? — крикнул он незримому кучеру. Ответа мистер Кларк не получил, заменой оному стал неразборчивый, слитный гомон обступившей карету толпы. Лошади больше не всхрапывали и упряжью не звенели; собственно, ничто не указывало на то, что карета все еще запряжена лошадьми, — они могли выпрячься, сгинуть, оставить карету тонуть во рву, заполненном человеческими отбросами. И мистер Кларк, чтобы уберечься от вони, со стуком закрыл окно, напомнив себе, что ему должно бороться со страхами, способными лишить его мужества.

Но вот же! Вот, опять, за стеклом! Ведь это вне всяких сомнений ладонь, женская, ведущая голыми пальцами по стеклу — и что там звучит за ним, не смешок ли? Еще ладонь! И снова она ползет по стеклу, и снова раздается смешок! Да понимают ли эти женщины, что посягательство на частную собственность — не шутка? Не диво, что лучшей, чем в кожевне, работы они найти не смогли, при этакой-то неотесанности!

Кларк зажмурился, успокаивая себя тем, что шествие женщин скоро закончится, не мог же он, и в самом деле, поверить, будто работницы его, сколько бы их ни было, выросли в числе настолько, что из них смогла составиться даже и та толпа, что уже протекла мимо кареты. Разумеется, число их конечно и у каждой есть убогий домишко и убогие детки, которых требуется кормить; а работа, если она хоть вполовину так изнурительна, как уверяют они его десятника, должна же внушать им потребность в сне. Так ведь нет! К ужасу мистера Кларка, карета начала раскачиваться взад и вперед, стены ее затрещали, пол поплыл под ногами его. И мистер Кларк снова открыл глаза и увидел в окошке лицо: женское, бледное и красивое, с приоткрытым ртом, из которого вылетал мутивший стекло парок. Волосы женщины липли ко лбу, намоченные дождем, глаза были темны, как две ямы. Он видел ее лишь миг, а после лицо отскользнуло вбок, и карета поднялась, точно лодка, оставленная без привязи, на приливной волне.

— Опустите меня, — взвизгнул он. — Опустите!

Но они его не опустили.

Вспомнив о ноже, мистер Кларк стиснул его рукоять, распахнул дверцу кареты и выставился в мглистую, клубящуюся тьму, готовый резать без разбору любую плоть, кости и сухожилия, какие теснятся под ним. Но прежде, чем лезвие успело впиться хоть в кого-то, могучая рука, багровая и неистовая, как освежеванный заживо горностай, выпросталась из мрака и вцепилась в черную намасленную бороду Кларка. Один безжалостный рывок — и он полетел, кувыркаясь, по воздуху.

Тело Аштона Аллана Кларка за семьдесят лет, прошедших после его исчезновения, обнаружить так и не удалось, и за это время родня несчастной, убитой им девушки успела проститься со всеми надеждами предать его суду, а «Кожевня Кларка» пала жертвой поджога и обезлюдившее нутро ее обратилось в золу и пепел, пожранные накрывавшими все небесами.

Согласно показаниям человека, правившего каретой, в которой мистер Кларк в последний раз прибыл в Альтчестер, поездку эту он начал бескровно бледным, извергавшим с каждым прерывистым выдохом пагубные химикалии; возница полагал, что хозяин направляется к доктору, на операцию, и потому спешил, как только мог. Однако, проделав лишь половину пути, — карета как раз пересекала по узенькому мосту реку Альт, — мистер Кларк вдруг отворил ее дверцу и, по-видимому, обуянный горячечным обманом чувств, спрыгнул в черную воду.

Тело его (как выяснилось много позже) заплыло в устье огромной чугунной трубы, одной из нескольких, выбрасывавших прямо в реку Альт отходы кожевенного производства. Дородность тулова мистера Кларка позволила оному обратиться в своего рода затычку этой трубы, — затычку, которая, посмертно распухнув, стала решительно непроницаемой. Разумеется, закупорка трубы не осталась не замеченной, однако средств на починку общественных сооружений в Альтчестере прискорбным образом недоставало, и прежде чем были приняты необходимые меры, прошло несколько месяцев — да и эти-то меры свелись к тому, что водолаз пошуровал в трубе примитивным орудием, раздирая и выскабливая непонятную пробку, пока забивший из трубы поток всякой дряни не отбросил его далеко в сторону.

И наконец, в 1931 году, город Альтчестер перестроили, переименовали и очистили от грязи, реку Альт отвели в новое русло, а всю землю, что окружала когда-то кожевню, основательно перелопатили. В те же дни чугунную трубу продули и оставили на несколько месяцев сушиться под солнышком. Когда же ее, наконец, подняли краном над землей, она извергла наистраннейшее существо: совершенно цилиндрическую, сильно смахивавшую на выдру зверюшку с рудиментарными лапками и жабьей, широкопастной мордой, пустой снутри, точно дамская муфта. До 1989 года чучело ее показывали всем желающим в Музее естествоведения, а там какой-то не установленный окончательно огрех в условиях хранения привел к тому, что она, наконец, протухла, да так, что ничего уж поделать было нельзя.