В первый раз увидев на обочине автостопщика, Иссерли непременно проезжала мимо, давая себе время рассудить, подходит ли он по размеру. Иссерли требовались здоровенные мышцы: хороший ходячий кусок мяса. Тщедушные, сухопарые экземпляры ее не привлекали, а понять разницу с первого взгляда бывало порой на удивление трудно. Кое-кто думает, будто одинокого автостопщика видно на сельской дороге за милю, точно далекий памятник или зерновой элеватор; что, подъезжая к нему, можно спокойно его оценить — раздеть, повертеть туда-сюда в голове. Однако Иссерли давно обнаружила — так не бывает.

Езда по дорогам шотландских нагорий и сама по себе задача, поглощающая изрядную долю внимания: здесь всегда происходит намного больше того, что можно увидеть на пейзажных открытках. Даже в перламутровой тиши зимнего вечера, когда туманы еще дремлют в полях по сторонам дороги, не стоит надеяться, что шоссе А-9 надолго останется пустым. Мохнатые трупы неопределимых лесных тварей усеивают бетон; что ни утро на нем появляются новые и каждый — это замороженный миг, в который некое живое существо ошибкой приняло шоссе за часть природной среды своего обитания.

Иссерли нередко выбиралась на шоссе в часы такого доисторического покоя, что ее машина могла показаться самой первой из проезжающих по нему. Она словно высаживалась в мир, сотворенный настолько недавно, что горам его еще оставалось немного подвигаться, а лесистые долины еще могли вновь обратиться в моря.

И тем не менее очень часто, стоило ей выехать на пустынную, чуть приметно парящую дорогу, и ее уже через пару минут нагонял идущий на юг грузовик. И грузовик этот никогда не соглашался на то, чтобы темп их движения задавала она, не желал следовать за нею, как одна овца следует за другой по узкой тропе, но вынуждал Иссерли ехать быстрее, иначе его гудки просто сгоняли ее с однополосного шоссе на обочину.

Ну а кроме того, поскольку это шоссе было здешней транспортной артерией, Иссерли приходилось все время оставаться настороже, чтобы не проглядеть очередной соединяющийся с нею капилляр. Лишь немногие из таких слияний помечались, словно заслужив сей знак отличия в ходе естественного отбора, хорошо различимым указателем; прочие прикрывались деревьями. Игнорировать их — это была плохая идея, несмотря даже на принадлежавшее Иссерли право преимущественного проезда. Любой из капилляров мог выпалить на шоссе нетерпеливо подрагивающим трактором, который, окажись он прямо перед ней, пострадал бы от этой ошибки совсем немного, — Иссерли же просто размазало бы по бетону.

Впрочем, сильнее всего отвлекала ее от дела не опасность столкновения, но пленительная красота окружающего. Свечение дождевой воды в придорожной канаве; стая чаек, кружащих, следуя за сеялкой, над суглинистым полем; проблеск дождя вдали, за двумя-тремя горными вершинами; даже пролетающий над нею кулик-сорока: все они могли заставить Иссерли наполовину забыть о том, ради чего она выезжала на шоссе. Она ехала, пока солнце поднималось все выше и выше, вглядывалась в покрывавшиеся позолотой далекие фермерские дома, и вдруг совсем рядом с нею нечто, накрытое тусклой тенью, совершало метаморфозу, обращаясь из ветки дерева или груды обломков в мясистого двуногого с протянутой рукой.

Тут-то она и вспоминала о своей цели, но порою не раньше, чем пролетала мимо, едва не зацепив кончики пальцев стопщика, пугаясь так, точно пальцы эти могли, вырасти они на пару сантиметров длиннее, переломиться, точно сучья.

Ударять по тормозам было и думать нечего. Нет, нога ее оставалась мирно покоящейся на педали акселератора, машина так и продолжала ехать в веренице других, а Иссерли просто щелкала, пролетая мимо, затвором ментальной фотокамеры.

Временами, вглядевшись в сделанный ею мысленный снимок, она обнаруживала, что стопщик — самка. Самки Иссерли не интересовали, по крайней мере, в том смысле. Их пусть подбирает кто-нибудь другой.

Когда же стопщик оказывался самцом — и не очевидным хиляком, — Иссерли, как правило, возвращалась к нему. Если он производил на нее приемлемое впечатление, она при первой же безопасной возможности разворачивалась на 180 градусов — подальше от него, разумеется, ей вовсе не требовалось, чтобы он обнаружил проявленный к нему интерес. А затем, проезжая по другой стороне шоссе так медленно, как позволяло общее движение машин, оценивала его вторично.

В очень редких случаях найти его снова не удавалось: какой-то другой водитель, менее осторожный или менее разборчивый, съезжал, надо полагать, на обочину и подбирал его, пока она разворачивалась и возвращалась. Иссерли вглядывалась в то место, где полагалось стоять стопщику, и видела только пустую полоску гравия. Она заглядывала за край дороги, всматривалась в поля, в кусты — а ну как он укрылся где-нибудь, чтобы помочиться. (Все они были падки до этого.) Ей казалось немыслимым, что он исчез столь быстро: такое хорошее тело — великолепное — совершенное, — почему она проворонила свой шанс? Почему не подсадила его, едва увидев?

Временами ей было до того трудно смириться с потерей, что она ехала дальше, милю за милей, в надежде, что водитель, отнявший у нее добычу, снова ссадит ее где-нибудь. Коровы, невинно помаргивая, смотрели на нее, проносившуюся мимо в парах израсходованного впустую бензина.

Впрочем, как правило, стопщик стоял в точности там, где она в первый раз проскакивала мимо него, разве что рука его была чуть менее прямой, а одежда (если заряжал дождь) чуть более пятнастой. Приближаясь к нему с другой стороны, Иссерли могла увидеть мельком его ягодицы, или бедра, или мускулистые плечи. Ну и в позе стопщика тоже присутствовало нечто, говорившее о задиристом самомнении самца, пребывающего в прекрасном физическом состоянии.

Проезжая мимо, Иссерли окидывала стопщика прямым взглядом, дабы проверить первое свое впечатление, полностью увериться, что воображение ее не раздуло его достоинства.

И если он действительно отвечал стандартам, останавливалась и подсаживала его.

Иссерли занималась этим уже не один год. Едва ли не каждый день она выводила свою помятую красную «тойоту короллу» на А-9 и приступала к патрулированию. И даже когда ей везло на встречи и самооценка ее повышалась, Иссерли не давала покоя мысль, что последний подобранный ею попутчик может оказаться — задним числом — и последним из по-настоящему приемлемых, что, быть может, в дальнейшем никто сравняться с ним не сумеет.

По правде сказать, занятие это сопровождалось возбуждающим трепетом, без которого она уже не способна была обходиться. Рядом с ней могло сидеть какое-нибудь великолепное животное, совершенно уверенное, что оно затащит ее к себе домой, а Иссерли уже помышляла о следующем. Даже любуясь им, скользя глазами по округлостям его мускулистых плеч или по выпиравшей из-под футболки груди, смакуя мысль о том, как роскошно он будет выглядеть голым, она краем глаза поглядывала на обочину — просто на случай, если оттуда ее поманит к себе клиент намного лучше.

Нынешний день начался неудачно.

Еще не добравшись до шоссе, переезжая железнодорожные пути по эстакаде, находящейся у коматозной деревушки Ферн, она услышала, как что-то дребезжит над колесом с пассажирской стороны. Вслушалась, задерживая дыхание и гадая, что оно пытается сказать ей на своем мудреном иностранном языке. Был ли этот дребезг мольбой о помощи? Мгновенным ропотом? Дружеским предостережением? И продолжала вслушиваться, пытаясь представить, как вообще могла бы машина давать водителю понять, что ей требуется.

Красная «королла» не была лучшей из машин, какими когда-либо управляла Иссерли, и особенно скучала она по серому универсалу «ниссан», на котором осваивала искусство вождения. Он подчинялся ей тихо и спокойно, почти не шумел, и места у него сзади было предостаточно — хоть койку ставь. Однако проездила Иссерли на нем всего лишь год, а потом его пришлось отправить на автомобильное кладбище.

С тех пор она попробовала пару машин, однако они были меньше, а необходимые, сделанные на заказ и перенесенные с «ниссана» приспособления приживались в них плохо и доставляли ей немало хлопот. Вот эта красная «королла» слушалась Иссерли неохотно и временами капризничала. Нет, она, конечно, стремилась стать хорошей машиной, но у нее не получалось.

Всего в нескольких сотнях метров от пересечения с шоссе по обочине неторопливо вышагивал, подняв вверх голосующий большой палец, густоволосый юнец. Иссерли прибавила скорость, миновала его, и он лениво вскинул руку вверх, выпростав из кулака еще два пальца. Он знал ее в лицо, смутно, и она знала его, тоже смутно. Оба были местными жителями, хотя встречались только в мгновения вроде этого. Иссерли взяла себе за правило: от местных держаться подальше. Свернув в Килдари на А-9, она взглянула на часы приборной доски. Дни удлинялись быстро: всего 8:24, а солнце уже оторвалось от края земли. Небо отливало цветом в синяк, плотски-розовые облачка, плывшие за чисто белыми кучевыми, говорили, что день предстоит холодный и ясный. Снег не выпадет, однако иней будет искриться еще не один час, а ночь опустится на землю задолго до того, как воздух успеет согреться.

Если взглянуть с точки зрения работы Иссерли, ясный день вроде этого был хорош для безопасной езды, но нехорош в смысле стопщиков. Лишь на редкость закаленные экземпляры способны выходить в такой день на дорогу в рубашках с короткими рукавами, дабы показать, какие они крепыши, большинство же их будет укрыто пальто и слоями шерсти, которые затруднят для нее их оценку. Даже изможденный человек может, напялив достаточное число одежек, сойти за качка.

Машин в зеркальце заднего вида не наблюдалось, и она разрешила себе плестись по шоссе на скорости 40 миль в час, в частности, и для того, чтобы проверить, как обстоят дела с дребезжанием. Похоже, источник его сам себя починил. Конечно, думать так означало принимать желаемое за действительное, и все же, после ночи, наполненной томительной болью, дурными видениями и прерывистым сном, мысль эта была ей приятна.

Она старательно и глубоко дышала сквозь узкие, маленькие, почти не пропускавшие воздух ноздри. Воздух был свеж, морозен и слегка пьянил, точно подаваемый сквозь маску чистый кислород или эфир. Сознание ее колебалось на перепутье двух дорог: одна вела к сверхактивному бодрствованию, другая назад, ко сну. И Иссерли знала, какую оно, скорее всего, изберет, если ему вскоре не подвернется и не встряхнет его возможность наступательных действий.

Она уже проехала несколько мест, на которых обычно стояли голосующие, и ни одного не увидела. Только дорогу и широкий, пустой простор.

Три-четыре капли прибредшего невесть откуда дождя упали на ветровое стекло, и дворники размазали их, обратив в нечистые одноцветные радуги, лишившие ее возможности ясно видеть дорогу. Иссерли пустила на стекло струйку воды из скрытой в капоте бутылки, и ей показалось, что прошло бесконечно долгое время, прежде чем мир снова расчистился перед ней. Почему-то операция эта сильно утомила ее: как будто она использовала не воду, а некую жизненно важную влагу собственного организма.

Иссерли попыталась заглянуть в будущее, увидеть себя уже остановившей где-то машину, в которой с ней рядом сидел крепкий, молодой автостопщик; представить, как она тяжело дышит, прижимаясь к нему, как гладит его по волосам и обхватывает за поясницу, чтобы придать ему необходимую позу. Однако фантазии этой оказалось не достаточно, чтобы помешать векам слипаться.

И когда Иссерли уже начала подумывать, не подыскать ли ей место для стоянки и не поспать ли какое-то время, она заметила почти за линией горизонта некий силуэт. Мгновенно возбудившись, она настороженно приоткрыла веки, поправила очки. Потом проверила в зеркальце заднего вида, что у нее с лицом и волосами. Напучила на пробу алый, как губная помада, ротик.

Проезжая мимо стопщика в первый раз, она увидела, что это самец — рослый, широкоплечий и довольно небрежно одетый. Голосовал он двумя пальцами сразу — большим и указательным, но вяло, как будто простоял здесь лет уже сто. А может, ему просто не хотелось казаться слишком уж жаждущим, чтобы его подвезли.

На возвратном пути Иссерли отметила, что он довольно молод и очень коротко острижен — в шотландском тюремном стиле. Тускло-коричневая, точно грязь, одежда. Тело стопщика впечатляюще распирало куртку, хотя по причине его мускулистости или лишнего жирка — это еще предстояло выяснить.

Подъезжая к нему в третий раз, Иссерли поняла, что он на редкость высок. Стопщик смотрел прямо на нее, сообразив, возможно, что уже видел Иссерли пару минут назад: машин на дороге было мало. Тем не менее, рукой ей не замахал, просто держал ее лениво вытянутой над дорогой. Упрашивать — не его стиль.

Иссерли сбавила скорость и остановила машину прямо перед ним.

— Запрыгивайте, — сказала она.

— Ура! — бодро воскликнул он, плюхнувшись на пассажирское сиденье.

Уже по одному этому слову, выпаленному без улыбки, хотя отвечающие за улыбку лицевые мышцы в восклицании и участвовали, Иссерли кое-что о нем поняла. Он был из тех, кто от произнесения слова «спасибо» увиливает, как если бы благодарность была западней. В мире этого молодого самца Иссерли не смогла бы сделать для него ничего, что обратило бы его в должника, любой ее поступок был бы только естественным. Она остановилась, чтобы подвезти его — отлично. Почему бы и нет? Она предложила ему нечто такое, за что таксист содрал бы целое состояние, а он произнес всего лишь «Ура!», как будто Иссерли была его собутыльником и просто оказала ему пустяковую, небрежную услугу — ну, скажем, пепельницу пододвинула поближе.

— Пустяки, — отозвалась Иссерли — так, точно он ее все-таки поблагодарил. — Куда направляетесь?

— На юг, — ответил он, глядя на юг.

Прошла долгая секунда, затем он натянул поперек торса ремень безопасности, словно признал — неохотно, впрочем, — что без этого машина с места не стронется.

— Просто на юг? — поинтересовалась Иссерли, на малом ходу отъезжая от обочины и осторожно, как всегда, перебрасывая рычажок индикаторов, но не приводя в действие ни головные фары, ни дворники, ни икпатуа.

— Ну… это зависит, — ответил он. — А вы куда?

Иссерли произвела в уме быстрые расчеты, взглянула ему в лицо, чтобы понять, какое место сможет занять в них он.

— Пока не решила, — сказала она. — Для начала в Инвернесс.

— Инвернесс меня устроит.

— Но оттуда вы собираетесь отправиться дальше?

— Я всегда стараюсь заходить так далеко, как удается.

В зеркальце заднего вида внезапно появилась машина, и Иссерли пришлось прикидывать ее намерения; когда же она смогла, наконец, снова взглянуть на своего пассажира, лицо его оказалось бесстрастным. Что именно обозначали его последние слова — игривую самоуверенность? Сексуального толка намек? Или просто скучную констатацию факта?

— Долго ждали? — спросила она, в надежде вытянуть из него еще одно замысловатое замечание.

— Пардон?

Он заморгал, глядя на нее, прервав попытку расстегнуть молнию куртки. Была ли эта задача — расстегнуться, одновременно прислушиваясь к простым вопросам, — непомерно сложной для его интеллекта? Правую бровь стопщика рассекал черный струп почти зажившей ранки — приложился где-нибудь спьяну? Белки глаз чистые, голова вымыта не в таком уж и далеком прошлом, от него не пахнет — может, он просто тупица?

— Там, где я вас подсадила, — пояснила она. — Вы долго ждали?

— Не знаю, — ответил он. — У меня нет часов.

Она опустила взгляд на его ближнее к ней запястье — крупное, поросшее золотистыми волосками, с двумя тянувшимися к лицевой стороне кисти голубоватыми венами.

— Ну, а как вам показалось — долго?

Он ненадолго задумался.

— Ага.

И улыбнулся. Зубы у него, пожалуй, подгуляли.

В наружном мире солнце внезапно обрело новую силу, как если бы некое отвечающее за него учреждение заметило вдруг, что сияет оно лишь вполовину рекомендуемой мощи. Ветровое стекло засветилось, будто лампа, потопляя Иссерли и ее пассажира в ультрафиолетовых лучах, в машине стояла жара, к которой примешивалась лишь толика ухитрявшегося просачиваться в какую-то щелку ветерка. К тому же и обогреватель так и остался включенным на полную, отчего стопщик вскоре заизвивался, сдирая с себя куртку. Иссерли поглядывала на него исподтишка, наблюдая за механикой бицепсов и трицепсов, за перекатами плеч.

— Ничего, если я заброшу ее на заднее сиденье? — осведомился он, большими руками сминая куртку в ком.

— Конечно, — сказала Иссерли и отметила короткую зябь, прокатившуюся под его футболкой по мускулам, когда он повернулся назад, чтобы бросить свою куртку поверх уже лежавшей ее. Живот несколько полноват — благодаря пиву, не мышцам, — но не чрезмерно. Вздутие на джинсах выглядит многообещающе, хотя, скорее всего, большей частью благодаря мошонке.

Теперь ему стало совсем удобно, и он, откинувшись на спинку сиденья, послал Иссерли улыбку, вылепленную пожизненным употреблением грубых шотландских кормов.

Она улыбнулась в ответ, прикидывая, так ли уж важны, на самом-то деле, зубы.

Иссерли чувствовала себя все ближе пододвигающейся к принятию решения. Собственно, если быть честной, она уже прошла больше половины ведущего к нему пути, отчего дыхание ее участилось.

Она старалась помешать своим железам напитывать ее адреналином, посылая себе в нутро успокоительные сообщения, проглатывая их. Ну ладно, да, он хорош; ладно, она уже захотела его; однако сначала ей необходимо узнать о нем побольше. Избежать унижения, неминуемого, если она свяжет себя словом, позволит себе поверить, что он пойдет с ней, а потом обнаружит, что он женат или что его ждет подруга.

Если бы он хоть разговор какой-нибудь завел. Почему те, кого она желает, вечно сидят, будто воды в рот набрав, а мысленно отвергнутые ею уроды тарахтят, когда никто их не просит? Ей подвернулось однажды жалкое существо, у которого обнаружились под объемистой паркой хилые ручонки и цыплячья грудь, так оно ухитрилось рассказать ей за пару минут всю свою жизнь. А вот дюжие самцы все больше смотрят в пространство или отпускают замечания насчет жизни вообще, отбиваясь от вопросов личного свойства с рефлекторной сноровкой спортсмена.

Минута пролетала за минутой, но стопщик так и продолжал довольствоваться молчанием. Что же, по крайности, он давал себе труд приглядываться к ее телу, в частности к груди. Собственно говоря, насколько ей позволяли судить бросаемые на него искоса взгляды, встречавшиеся с его, уклончивыми, он предпочел бы, чтобы она смотрела только вперед, позволив ему неприметно оглядеть ее сверху донизу. Ладно, хорошо: пусть приглядится как следует, посмотрим, что из этого выйдет. Так или иначе, скоро поворот на Эвантон, ей нужно сосредоточиться на вождении. Иссерли чуть вытянула шею вперед, изображая преувеличенное внимание к дороге и позволяя стопщику разглядеть ее во всех подробностях.

И мгновенно ощутила на себе взгляд, заскользивший по ее телу, как еще одна разновидность ультрафиолетовых лучей, только более сильных.

Интересно, задумалась, Иссерли, какой она представляется ему, ничего не смыслящему чужаку? Заметил ли он хотя бы хлопоты, на которые она пошла ради него? Иссерли снова распрямилась, откинулась на спинку сиденья, выпятила грудь.

Заметил, будьте благонадежны.

Сиськи у нее фантастические, но, Бог ты мой, больше ей предъявить особо и нечего. Махонькая — вроде ребенка, вытягивающего шею над рулем. Интересно, сколько в ней росту? Пять футов и дюйм, наверное, когда она стоит. Странно, почему очень многие бабы с наилучшими сиськами — самые что ни на есть коротышки? Эта девка явно знает, какие у нее дыньки отросли, один ее вырез чего стоит, они только что наружу не вываливаются. Потому у нее и в машине жарища, как в печке: это чтобы можно было носить откровенную черную блузку с низким вырезом, проветривая свои буфера, выставляя их всем напоказ — ему напоказ.

А остальное все какое-то странное. Длинные костлявые руки с большими узловатыми локтями — не удивительно, что у блузки ее длинные рукава. И запястья узловатые, и кисти тоже большие. И все же, с такими сиськами…

Нет, они и вправду странные, эти кисти. Крупнее, чем можно было ждать, судя по остальному ее телу, но и узкие, вроде… вроде куриных лапок. И огрубелые, точно от долгого ручного труда — может, она на фабрике работала? Ног толком не видно, они упрятаны в кошмарные расклешенные брючки семидесятых, которые теперь снова в моду вошли, — с зеленым отливом, Иисусе-Христе, — и башмаки вроде как от «Дока Мартенса», в общем, насколько они у нее короткие, не просечешь. И все-таки, сиськи… Они похожи на… на… Он не знал, с чем их можно сравнить. Просто охеренно добрые сиськи и лежат рядышком, а на них сквозь ветровое стекло падает солнце.

Ладно, сиськи сиськами, а как насчет лица? Ну, сейчас его не разглядишь, для этого нужно, чтобы она к нему повернулась, — и все из-за ее стрижки. Волосы у нее густые, пушистые, бурые, как у хомячка, свисают прямо, он даже щек ее не видит, когда она смотрит вперед. Соблазнительно, конечно, вообразить, что за ее волосами скрывается прекрасное лицо, как у какой-нибудь поп-певицы или актрисы, да только он знает — это не так. На самом деле, когда она ненадолго повернулась к нему, лицо, типа, шокировало его. Маленькое, сердечком, как у эльфа из детской книжки, с идеальным носиком и фантастически большегубым, изогнутым ртом — ну, супермодель да и только. Но при этом, щеки одутловатые, а на носу сидят очки с самыми толстыми, какие он когда-нибудь видел, стеклами: глаза они увеличивают раза, может быть, в два.

Странная девка, это точно. Наполовину малышка из «Спасателей Малибу», наполовину старушенция.

Да и машину она ведет, как старушенция. Пятьдесят миль в час, ну никак не больше. И этот ее дешевый анорак, который на заднем сиденье валяется, ну что это такое, а? Может, у девки попросту винтиков не хватает? Чокнутая, сильно на то похоже. И говорит как-то странно — иностранка, это наверняка.

Ладно, а отодрать ты ее хотел бы?

Наверное, если представится случай. Харится она, небось, почище, чем Джанин, это уж будь уверен.

Джанин. Господи, поразительно, — стоит только подумать о ней, и на душе погано становится. Ведь секунду назад в отличном же настроении был. Добрая старушка Джанин. Если у тебя душа поет, просто подумай о Джанин. Иисусе… почему он никак не может взять да и забыть обо всем? Вон, посмотри, какие у этой девки сиськи, — прямо светятся под солнцем, как… Во, он понял, наконец, на что они похожи: на луну. Ну ладно, на две луны.

— Так чем вы занимаетесь в Инвернессе? — неожиданно спросил он.

— У меня там дела, — ответила она.

— Какие?

Иссерли на мгновение задумалась. Молчание продолжалось так долго, что она забыла, кем решила назваться на этот раз.

— Я юрист.

— Серьезно?

— Серьезно.

— Как в телевизоре, что ли?

— Я не смотрю телевизор.

Что было правдой, более или менее. Только-только попав в Шотландию, Иссерли смотрела его почти непрерывно, однако теперь ограничивалась новостями, да, время от времени, тем, что показывали по нему, когда она разминалась.

— Дела уголовные? — поинтересовался он.

Иссерли коротко взглянула ему в глаза. Это была искра, которую, возможно, стоило раздуть.

— Случается, — она пожала плечами. Вернее сказать, попыталась. Пожимать плечами, когда ты ведешь машину, кунштюк на удивление сложный — физически, — особенно при ее грудях.

— Что-нибудь смачное? — гнул свое стопщик.

Иссерли, прищурившись, взглянула в зеркальце заднего вида и сбросила скорость, позволив «фольксвагену», тянувшему за собой жилой прицеп, обогнать ее.

— Что вы называете «смачным»? — осведомилась она, когда этот маневр завершился.

— Не знаю… — он вздохнул, тон его стал одновременно и скорбным, и игривым. — Ну, например, мужик убивает жену за то, что она с кем-то спуталась.

— Было кое-что и в этом роде, — неопределенно ответила она.

— И вы его упекли?

— Упекла?

— Добились для него пожизненного.

— А почему вы думаете, что я не адвокат? — усмехнулась она.

— Ну, сами знаете: бабы мужикам никогда спуску не дают.

Нет, тон его определенно становился все более странным: мрачным, даже горьким и тем не менее не лишенным ноток заигрывания. Ей пришлось основательно обдумать следующую свою реплику.

— О, против мужчин я ничего не имею, — наконец, сообщила она, перебираясь в другой ряд. — Особенно против тех, которых обманывают их женщины.

Будем надеяться, что это заставит его раскрыть карты.

Однако он молчал, немного ссутулившись. Иссерли искоса взглянула на него, но он не пожелал встретиться с ней глазами — так, точно она перешла некую грань. Иссерли опустила взгляд на его футболку. Там было написано «AC/DC», а ниже крупными буквами — «BALLBREAKER». Что это может означать, она ни малейшего представления не имела и почувствовала вдруг, что ничего в своем пассажире не понимает.

Опыт уже научил ее, что в таких случаях остается только одно — копать глубже.

— Вы женаты? — спросила она.

— Был, — без всякого выражения ответил он. На его крупной, коротко остриженной голове поблескивал под линией волос пот; большой палец оттягивал ремень безопасности, точно тот мешал ему дышать.

— Тогда вы, наверное, юристов недолюбливаете, — сказала она.

— Да нет, — ответил он. — Мы с ней просто взяли и разошлись.

— Значит, детей у вас не было?

— Детей забрала она. Ну и флаг ей в руки.

Он произнес это так, точно жена его была какой-то далекой страной с гнусными порядками, а попытки привить ей нравы общества более цивилизованного никаких плодов не приносили.

— Я вовсе не хотела лезть в ваши дела, — сказала Иссерли.

— Да все путем.

Машина катила по шоссе. Все сильнее, казалось, соединявшая их близость уступила место взаимному недовольству.

Солнце уже поднялось выше шедшего впереди автомобиля, залив ветровое стекло Иссерли сплошной белизной, грозившей стать мучительной. Лес, тянувшийся вдоль дороги с водительской стороны, поредел, а затем сменился крутым откосом, на котором кишмя кишели побеги ползучих растений и дикие гиацинты. Дорожные знаки напоминали иностранцам на нескольких не известных Иссерли языках о том, по какой стороне дороги им следует ехать.

Жара в машине грозила, того и гляди, стать удушающей, даже по меркам Иссерли, сносившей разного рода крайности без особых усилий. Очки ее начали запотевать, однако снять их она не могла: не следует ему видеть сейчас ее глаза. Неторопливая, тонкая струйка пота, стекавшая по ее шее к грудной кости, замешкалась, достигнув ложбинки между грудями. Стопщик ничего этого, казалось, не замечал — отрывочно барабанил пальцами по бедрам с внутренней их стороны в такт какому-то мотивчику, который Иссерли услышать не могла; впрочем, заметив, что она наблюдает за ним, остановился и уложил ладони поверх своих причиндалов.

Что же с ним такое случилось? Что породило эту сумрачную метаморфозу? Едва она начала понимать, какой заманчивый ей попался клиент, он словно скукожился прямо у нее на глазах: теперь это был вовсе не тот самец, которого она впустила в свою машину двадцать минут назад. Может, он просто один из тех никчемных олухов, чья сексуальная самоуверенность тает, как дым, стоит напомнить им о существовании реальных самок? Или, все-таки, кругом виновата она?

— Если вам жарко, откройте окно, — предложила Иссерли.

Он кивнул, но ничего не ответил.

Иссерли осторожно нажала ногой на педаль акселератора, надеясь, что пассажиру ее это понравится. Однако он просто вздохнул и слегка вжался в спинку сиденья, похоже, незначительное увеличение скорости всего лишь напомнило ему о том, как медленно они едут, так никуда и не доезжая.

Может, не стоило ей говорить, что она юрист. Может, продавщица или воспитательница детского сада понравилась бы ему больше. Просто она приняла его за самца крутого, грубоватого, решила, что у него могла иметься пара судимостей и он захочет о них рассказать, чтобы подразнить ее, проверить на крепость. Возможно, самым надежным было назваться матерью семейства.

— Ваша жена, — еще раз попыталась она завести разговор, стараясь подделать ободряющий тон общительного самца, тон, которого он мог ждать от кого-нибудь из его собутыльников. — Дом она себе забрала?

— Да… хотя… нет… — Он глубоко вздохнул. — Мне пришлось продать его и половину денег отдать ей. Она переехала в Брэдфорд. Я остался здесь.

— Здесь — это где? — спросила она, поведя подбородком в сторону шоссе, чтобы напомнить ему, как далеко она его уже завезла.

— В Милнафуа, — он усмехнулся, словно стесняясь этого названия.

На взгляд Иссерли, название было не хуже других, может быть, даже лучше, чем «Лондон» или «Данди», которые она выговаривала с трудом. Она понимала, впрочем, что для него «Милнафуа» означало несусветную глушь.

— Там ведь и работы-то никакой нет, — сказала Иссерли, подпустив в голос интонацию прозаичного, мужественного, как она надеялась, сочувствия.

— А то я не знаю, — пробормотал он. И следом, голосом много более высоким и громким, так что она даже испугалась: — И все-таки, падать духом не следует, а?

Иссерли, не поверив своим ушам, уставилась на него — да, все так: он попытался изобразить оптимиста и потерпел полный провал. Он даже улыбочку соорудил на залитом потом лице — такую, точно понял вдруг, что слишком уж открыто признаваться в своем лентяйстве опасно, что если он скажет ей: да, я всегда жил на пособие, это может повлечь за собой серьезные последствия. Виновата ли в этом она, назвавшаяся юристом? Испугался ли он того, что она способна устроить ему крупные неприятности? Или того, что в один прекрасный день может выясниться: она обладает какой-то официальной властью над ним? Может быть, ей стоит рассмеяться, попросить у него прощения за обман и начать все сначала? Сказать, что она работает в магазине, продает компьютерные программы или женскую одежду больших размеров?

Большой зеленый знак на обочине сообщил, сколько миль осталось до Дингуолла и Инвернесса: не много. Слева от дороги земля уходила вниз, открывая вид на поблескивавший берег Кромарти-Ферта. Было время отлива, все камни и песчаные отмели повылезали наружу. На одном из камней лежал, точно севшее на мель судно, одинокий пригорюнившийся тюлень.

Прикусив губу, Иссерли понемногу смирялась со своей ошибкой. Юрист, продавщица, мать семейства: разницы не было никакой. Он ей не подходит, вот и все. Она выбрала не того, кого следовало. В который раз.

Да, теперь было совершенно ясно, куда направлялся этот здоровенный, обидчивый качок. В Брэдфорд, повидаться с женой — ну, по крайней мере, с детенышами.

Что, на взгляд Иссерли, и делало возню с ним слишком рискованной. Наличие детенышей может здорово все усложнить. Как она ни желала его — до нее только теперь начало доходить, сколько сил уже потрачено ею на то, чтобы его заполучить, — осложнения ей были решительно ни к чему. Придется от него отказаться. Пусть возвращается в свой мир.

Остаток пути оба просидели в молчании, словно стыдясь того, что не оправдали надежд друг друга.

Машин вокруг становилось все больше, Иссерли и ее стопщика уже всосала в себя чинная очередь автомобилей, которая выстроилась к подвешенному над фьордом, как туго натянутый канат, многорядному Кессокскому мосту. Еще раз взглянув на своего пассажира и увидев, что он отвернулся от нее и разглядывает раскинувшуюся по далекому берегу промышленную зону Инвернесса, Иссерли ощутила острую горечь утраты. Он всматривался в этот игрушечный, словно сошедший вместе с остальными такими же с конвейера уродливый городок с той же ненасытной увлеченностью, с какой совсем недавно любовался ее грудью. Крохотные грузовики заглатывались воротами завода — и это было всем, что ему теперь требовалось.

Перестроившись в левый ряд, Иссерли нажала на педаль акселератора, машина ее пошла быстрее, чем в любую из минут этого дня. И не только потому, что такую скорость навязал ей поток автомобилей, в котором она двигалась: Иссерли не терпелось поскорее покончить с этой историей. Усталость вернулась к ней, полная мстительных намерений: ей страшно захотелось найти при дороге какое-нибудь затененное пристанище, откинуться на спинку сиденья и хоть немного поспать.

На другом конце моста, там, где он снова соединялся с землей, Иссерли с мучительной, ревностной сосредоточенностью преодолела кольцевую развязку и выбралась из потока направлявшихся в Инвернесс машин, более чем способного затянуть туда и ее. Проделывая это, Иссерли не пыталась согнать с лица гримасу тревоги: все равно она его уже потеряла.

Впрочем, чтобы нарушить молчание последних проводимых ими вместе минут, она предложила ему на прощание маленькое утешение:

— Я провезу вас немного дальше, за поворот на Абердин. Тогда вы, по крайней мере, будете знать, что все проезжающие мимо машины идут на юг.

— Да, отлично, — бесстрастно отозвался он.

— Кто знает? — пытаясь развеселить его, сказала Иссерли. — Может быть, к наступлению темноты вы уже доберетесь до Брэдфорда.

— До Брэдфорда? — он, нахмурившись, повернулся к ней и с вызовом спросил: — С чего вы взяли, что я еду в Брэдфорд?

— Разве вы не собираетесь навестить детей? — напомнила она.

Неловкая пауза, затем:

— Я их никогда не навещаю, — с вызовом сообщил он. — Даже не знаю, где они живут. Где-то в Брэдфорде, это все, что мне известно. Джанин — моя бывшая жена — знать меня не хочет. Для нее я больше не существую.

Он смотрел вперед, на дорогу, словно прикидывая, сколько тысяч городов лежит там, на юге, и сопоставляя полученный результат с числом тех, в которые собирается заглянуть.

— Да и уехала она в Брэдфорд давно уже, — сказал он. — За это время ее и на долбаный Марс могло занести, откуда мне знать?

— Но тогда… — начала Иссерли, переключая передачу так грубо, что из коробки донесся жуткий скрежет, — куда же вы надеетесь попасть сегодня?

Ее пассажир пожал плечами.

— Глазго был бы в самый раз, — сказал он. — Там есть хорошие пабы.

Обнаружив, что взгляд ее устремлен мимо него, на указатели, извещающие о приближении зоны парковки, он сообразил, что его вот-вот высадят из машины. И это породило в нем последний, никчемный выброс необходимой для разговора энергии, топливом для которой послужила горечь.

— Сидеть все время в Алнессе, в отеле «Коммершл» с компанией старых кошелок, слушающих, как какой-то идиот распевает долбаную «Копакабану», это ж с ума можно спятить.

— Но где же вы будете ночевать?

— А у меня есть в Глазго пара знакомых, — ответил он и снова сник — похоже, последняя струйка топлива уже распылилась в воздухе. — Все, что мне нужно, — изловить одного из них. Ну так ведь должны же они где-то тусоваться. Мир невелик, а?

Иссерли вглядывалась в выраставшие впереди накрытые снежными шапками горы. Ей-то этот мир казался как раз довольно большим.

— М-м-м, — выдавила она, неспособная разделить представления своего пассажира о том, как встретит его Глазго.

Почувствовав это, он произвел короткий скорбный жест — открыл мясистые ладони, словно показывая, что в них ничего не спрятано.

— Хотя люди всегда могут тебя подвести, а? — сказал он. — Поэтому нужно иметь в запасе план Б.

И он затрудненно сглотнул, отчего адамово яблоко его вздулось так, точно в горле у него застряло яблоко настоящее.

Иссерли одобрительно покивала, стараясь не выдать своих чувств. Теперь и она обливалась потом, по спине ее пробегала, словно электрический ток, холодная дрожь. Сердце колотилось с такой силой, что груди подрагивали; она заставила себя делать один большой вдох-выдох вместо нескольких мелких, коротких. Надежно вцепившись правой рукой в руль, она глянула в зеркальце заднего вида, потом на встречную полосу дороги, на спидометр, на своего пассажира. Все было идеальным, все указывало; момент самый подходящий. Заметив ее возбуждение, он неопределенно ухмыльнулся, неуклюже сдернул ладони с бедер, как будто сообразил в ошеломлении, что от него все еще могут кое-чего ожидать. Она ухмыльнулась в ответ, подбадривая его, едва приметно кивнула, словно говоря: «Да».

А следом указательный палец ее левой руки передвинул на рулевом колесе маленький рычажок.

Он мог включать передние фары, или какие-то индикаторы, или дворники. Но не включал. А включал он спусковой механизм икпатуа, приводивший в движение скрытые в пассажирском сидении иглы, заставляя их беззвучно выскакивать из узких, смахивавших на ножны канальчиков в обшивке.

Стопщик дернулся, когда иглы — по одной на каждую ягодицу — вонзились в него, пробив ткань джинсов. В этот миг глаза его смотрели в зеркальце заднего вида, однако никто — за вычетом Иссерли — выражения их не увидел: ближайшей машиной был огромный грузовик с надписью «ФАРМФУДС», но и до него было так далеко, что водитель грузовика казался глядящим сквозь тонированное ветровое стекло насекомым. Как бы там ни было, выражение это — удивленное — миг спустя исчезло; полученная стопщиком доза икпатуа свалила бы с ног и самца, куда более крупного, чем он. Он лишился сознания, и голова его откинулась назад, в мягкую лунку подголовника.

Иссерли перебросила другой рычажок, пальцы ее слегка подрагивали. Мягкая пульсация индикаторов определяла ритм ее дыхания, пока она медленно и плавно съезжала с дороги на стоянку для грузовиков. Стрелка спидометра пошла, подрагивая, к нулю, машина остановилась, двигатель заглох; а может, это она сама повернула ключ зажигания. Все было кончено.

И, как всегда бывало в такие мгновения, она увидела себя словно бы с высоты, на аэрофотоснимке, который показывал ее маленькую красную «тойоту», заключенную в маленькие асфальтовые скобки. По шоссе мимо нее прогромыхал грузовик «ФАРМФУДС».

А затем, опять-таки как всегда, Иссерли сорвалась с высотной точки обзора, головокружительно понеслась вниз и нырнула в собственное тело. Затылок ее впечатался в подголовник — намного жестче, чем башка стопщика, — она судорожно вздохнула. Вцепилась, глотая воздух, в рулевое колесо, как будто оно могло удержать ее от дальнейшего падения — в самое чрево планеты.

Возвращение на землю всегда занимало какое-то время. Она считала свои вдохи и выдохи, постепенно понижая их частоту до шести в минуту. Потом оторвала ладони от руля, положила их на живот. По непонятной причине это неизменно ее успокаивало.

Когда приток адреналина в кровь наконец ослаб, Иссерли, немного успокоившись, занялась подручной работой. По шоссе в обоих направлениях пролетали, гудя, машины, однако она могла только слышать их, не видеть. Все окна ее «тойоты» приобрели после нажатия на кнопку приборной доски цвет темного янтаря. Сознательно Иссерли не нажимала на нее ни разу; должно быть, это происходило само собой, как только в кровь ее выплескивался адреналин. Она помнила одно: когда наступало такое мгновение, как сейчас, окна оказывались темными.

Что-то тяжелое пронеслось, сотрясая землю, мимо, на миг накрыв ее машину черной тенью. Иссерли подождала, когда оно удалится.

А дождавшись, открыла бардачок и достала из него парик. Парик самца со светлыми вьющимися волосами. Она повернулась к сохранявшему полную неподвижность стопщику, осторожно натянула парик на его голову, убрала за ухо торчавший в сторону локон, поерошила клевками острых ногтей челку, устраивая ее на лбу. Потом отодвинулась, обозрела полученный результат и внесла в него несколько мелких поправок. Стопщик уже сильно походил на всех остальных, подбиравшихся ею на дорогах; позже, раздетый догола, он станет более-менее неотличимым от них.

Иссерли выудила из бардачка пригоршню самых разных очков, выбрала подходящие, нацепила их на нос стопщика и заправила дужки за уши.

И наконец стянула с заднего сиденья анорак (при этом куртка стопщика соскользнула на пол). Собственно, это была лишь половина анорака, передняя ее часть, заднюю отрезали и выбросили. Иссерли пристроила этот подбитый мехом фасад на верхнюю половину тела стопщика, подоткнула рукава под его руки, расправила по плечам половинку капюшона.

Все, он готов к дороге.

Иссерли нажала на кнопку, и янтарные стекла начали выцветать — это походило на запущенный обратным порядком процесс разложения света. Наружный мир стал холодным и ярким. Движение на шоссе временно ослабло. Икпатуа будет действовать в полную силу еще часа два, а до дома ей добираться всего пятнадцать минут. И — времени еще только 9.35. Что же, это успех.

Она повернула ключ зажигания. Когда заработал двигатель, Иссерли снова услышала встревоживший ее утром дребезг.

Вернувшись на ферму, нужно будет выяснить, в чем там дело.