Батталья пил яблочный сидр и попыхивал сигарой. Он махнул мне рукой, приглашая в кабинет. Не прошло и часа, как я покинула дом Лоуэлла Кэкстона. Было утро среды, но по тому, что окружной прокурор не избавился от сигары и не снял ноги со стола, я поняла, что никакой срочности в моем деле нет.

– Есть продвижение в деле об убийстве арт-дилерши?

– Информация поступает, но мы стоим на месте.

– На следующей неделе мне выступать перед Департаментом юстиции по поводу падения уровня преступности в Нью-Йорке. Роуз как раз печатает речь. Можешь дать цифры по сексуальным преступлениям?

– Могу, но вам они не пригодятся. Изнасилования – единственный тип преступления, кривая которого за последние три года неуклонно ползет вверх. Не упоминайте этих цифр, если не думаете, что департамент выделит нам дополнительные средства, испугавшись такого роста.

– Полагаю, они захотят знать, почему количество не уменьшается, как у других опасных преступлений.

– Тут все просто. Районы проводят очень агрессивную правоохранительную политику. Именно благодаря этому преступлений становится меньше. Но люди просто не понимают, что практически восемьдесят процентов изнасилований происходят между знакомыми людьми. Насильники-незнакомцы – те что нападают на женщин, выскочив из-за дерева в парке или забравшись в дом, – составляют только двадцать процентов от общего числа случаев. Но именно их больше всего боятся. Вот почему, если на улицах преступность и стихает, это никак не влияет на количество изнасилований, совершенных знакомыми жертв. Жертвы доверяют своим знакомым – вместе с ними проходят мимо дежурного полицейского, заходят в дом или в гостиницу – там-то и происходит нападение…

Батталья снова заглянул в отчет.

– Напиши об этом коротенькую справку до конца дня, ладно? Только сгладь острые углы, потому что мне читать это в Вашингтоне.

Я направилась к двери.

– Эй, – окликнул Батталья, – а что у тебя с этим парнем с телевидения, Джекобом Тайлером? Я бы хотел с ним познакомиться. Может, он захочет сделать репортаж о нашем новом отделе по борьбе с мошенничеством в сфере соцобеспечения, а?

От Пола Баттальи ничего не скроешь. Ему даже не надо было покидать свой просторный кабинет на восьмом этаже, чтобы получить полную информацию – как профессиональную, так и личную, ее приносили в клювике верные сотрудники, трудящиеся на ниве общественного блага.

– Я скажу ему, Пол. А сейчас я хотела бы узнать… Сжимая сигару передними зубами, он процедил:

– И передай ему, что я никогда не выдаю свои источники. Если он хороший репортер, то поймет меня.

У стола Роуз я притормозила – только у нее я смогу выяснить, что Батталье известно о моем новом романе, но ее не оказалось на месте, поэтому я отправилась к себе.

– Звонит Майк. Я хотела перевести его в офис Баттальи, но там сказали, что ты уже идешь сюда, – сообщила мне Лора.

Я вошла в кабинет и сняла трубку.

– Я только что разговаривал с моргом по поводу Марко Варелли. Вскрытия не производили. Сказали, не было смысла. Ему восемьдесят четыре, плохое сердце, наблюдался у врача. Его врач и подписал свидетельство о смерти. Так что тупик. К концу дня труп выставят в ритуальном зале на Салливан-стрит. Мы пойдем туда в часы посещения, вдруг удастся поговорить с его приятелями или служащими. Кроме того, я говорил с федералами по поводу их расследования о мошенничестве на аукционах. Давай встретимся в офисе Ким Макфедден в пять? Им есть что сказать, плюс узнаем о краже в музее Гарднер.

Прокуратура южного федерального судебного округа располагалась в двух кварталах от моей работы, она приютилась за старым зданием федерального суда, рядом с полицейским управлением и Нью-Йоркским отделением ФБР.

– Отлично, значит, у меня еще останется время на свои дела, что тут накопились. Увидимся в пять.

– Я не вовремя? – спросила Кэрол Райзер, просунув голову в дверь. Она была у нас новенькая, вполне компетентная, но все равно за ней нужно было присматривать, если дело касалось важных процессов.

– Если я попрошу тебя подождать, пока освобожусь, твоя клиентка умрет от старости. Что ты хотела?

– ~ У меня проблемы с потерпевшей по делу, которое попало ко мне вчера. У ответчика темное прошлое —» три судимости, но в истории потерпевшей не все ладно, а я не могу добиться от нее правды. Можно я приведу ее к тебе?

– Да. Только расскажи предысторию.

– Ее имя Рут Харвинд, ей девятнадцать. Живет с матерью в Квинсе. У нее есть парень – Уоким Вейкфорд, он ждет у меня в кабинете. Ответчик – его сосед по комнате, Брюс Джонсон. Рут заявила, что однажды задержалась в их квартире, когда Уоким ушел на работу. Говорит, Брюс открыл дверь в ее спальню при помощи ножа и утащил в свою комнату, где и изнасиловал.

Кэрол знала, как я провожу такие беседы. Она составила список несоответствий той версии, что Рут рассказала полиции, и той, что поведала Кэрол. Еще она отдельно выписала факты, которые казались противоречащими реальности.

– Что тебе не нравится?

– Процесс изнасилования был в самом разгаре, когда вернулся ее приятель, постучался к Брюсу и спросил, где Рут. Брюс ответил, что не знает, и Уоким ушел. Вопрос – почему она не кричала и не звала на помощь? Ведь Уоким был в соседней комнате. Скажи она, что не кричала, потому что Брюс угрожал ей ножом, я бы поверила. Но она сказала, что ей это просто в голову не пришло.

– Что еще?

– Полиция осмотрела дверь, которую, по ее словам, ответчик вскрыл ножом. Там ни на дереве, ни на краске нет никаких следов. Кроме того, она не заявила непосредственно после случившегося. Выйдя из квартиры, она наткнулась на Уокима на улице. Вместе с ним снова поднялась в квартиру, приняла душ, и они занялись любовью. Никто не произнес слова «насилие», пока не пришла подружка Брюса и не сказала, что Рут изменяет Уокиму. Именно он велел Рут пойти в полицию, если ее история правдива.

Очень часто мотив ложного заявления об изнасиловании проистекает из обстоятельств, при которых такое заявление делается. В случаях, подобных этому, рассерженный парень вынуждает девушку пойти в полицию в качестве доказательства, что насилие имело место.

– А что говорит Брюс?

Один из моих добрых приятелей, председатель судебного комитета Уоррен Мюртаг, написал что-то вроде шуточного свода правил для новичков. Правило Мюртага № 3 абсолютно бесподобно: «Обвиняемому всегда есть что сказать». Любой задержанный что-то говорит полицейским либо спонтанно либо в ответ на вопросы, и эти ответы бывают очень важными при отборе фактов.

Часто высказывания задержанного не могут быть приняты во внимание, потому что состоят сплошь из заявлений о невиновности, но не менее часто в них содержатся крупицы правды, которые могут пролить свет на историю жертвы. Но чаще всего правда оказывается где-то на стыке версий обвиняемого и потерпевшей.

Кэрол ответила:

– Джонсон говорит, что все было по обоюдному согласию. Говорит, заплатил ей десять долларов за то, чтобы она занялась с ним сексом. Признался даже, что они вместе смотрели порно. И что он воспользовался презервативом по ее просьбе. И еще, Алекс, она соврала об одной важной детали. Сказала, что уже полгода работает во Всемирном торговом центре в магазине «Секрет Виктории». Я звонила туда, разговаривала с их старейшим менеджером по персоналу. Она никогда не слышала о Рут.

– Веди ее сюда.

Как только потерпевшая начинает врать о фактах, которые не относятся к сути дела и могут быть легко проверены, пора сомневаться и в ее обвинениях. Каждый свидетель предположительно говорит правду, пока не будет пойман на явной лжи.

Рут Харвинд вовсе не радовалась тому, что ее привели ко мне. Она была выше меня – пять футов одиннадцать дюймов. Одета в футболку и джинсы. Смотрела она в пол, на лице застыла обида.

Я начала расспрашивать ее о семье.

– Зачем вам это? – буркнула Рут, отказываясь отвечать на очередной вопрос.

– Потому что мне надо знать о тебе столько же, сколько знает Брюс Джонсон, столько же, сколько он расскажет своему адвокату, который попытается использовать это против тебя. Только так мы с Кэрол сможем защитить тебя в суде. С кем ты живешь в Квинсе?

– С матерью.

– Как ее имя?

Рут злилась все больше и больше:

– А какое отношение это имеет к изнасилованию?

– Как и многие женщины, ты пришла и заявила, что Брюс Джонсон совершил преступление, за которое может попасть в тюрьму на двадцать пять лет. Это больше, чем ты или он прожили на этом свете. И он заслуживает этого, если твой рассказ – правда. Но Кэрол тебя не знает, и я тебя не знаю, поэтому я задам несколько простых вопросов. Они помогут нам доказать, что ты говоришь правду. Не могла бы ты назвать имя своей матери?

– Нет, не могу. – Рут спрятала руки между коленок. Ссутулилась на стуле и стала рассматривать маленькую вазу с цветами на моем столе. Она старательно избегала моего взгляда.

– Почему ты отказываешься отвечать? – спросила я. – И, пожалуйста, смотри на меня.

– Я не хочу, чтобы мать знала, что я здесь. Вот почему.

– Это нормально. Я тебя понимаю. – Рут девятнадцать лет, значит, по закону не требовалось извещать ее родителей. – А чем ты занимаешься? Учишься? Или работаешь?

– Я вон ей уже говорила, – Рут мотнула головой в сторону Кэрол, – это никого не касается, это мое дело. Я пришла сюда из-за Брюса. Спрашивайте об этом.

– Ты не сможешь отвечать судье так же, как мне сейчас, когда он задаст тебе те же самые вопросы, но уже в суде. Он потребует уважения и заставит рассказать ему все, что потребуется.

– Тогда давайте закончим эту бодягу, дайте мне уйти, – Рут шлепнула ладонью по столу и встала. – А с Брюсом разберется Уоким.

– Сядь, Рут. Ты никуда не пойдешь. Брюс сидит в тюрьме с вечера, а в зависимости от того, что ты мне расскажешь, судья либо отпустит его под залог, либо оставит за решеткой.

Мы обменялись яростными взглядами, и она снова села. Беседа продолжилась теми же темпами и с такими же результатами. Когда мы дошли до того, как Брюс утащил ее в свою комнату, я спросила, не включал ли он телевизор или видео.

– Ага, он врубил кассету, но я не стала смотреть.

– Он говорит совсем другое.

– Вы кому верите, ему или мне? Вы вообще на чьей стороне?

– А что это был за фильм? – продолжила я, игнорируя ее всплеск.

– Я его раньше видела, у Уокима. Порнушка. Там лижутся две девицы. Я почти не смотрела на экран.

Отлично. Даже на этом этапе версия Брюса кажется более правдоподобной.

Зажужжал интерком, и Лора попросила меня подойти.

– Если вспомнишь, что не все было так, как ты рассказала полиции, то сейчас самое время поделиться этим с Кэрол. Если после присяги ты дашь ложные показания в суде, ни Кэрол, ни я не сможем тебе помочь.

С этими словами я извинилась и вышла, пообещав вскоре вернуться.

– Алекс, это миссис Харвинд, мать Рут. Знакомый сказал ей, что дочь поехала к нам, и она пришла поговорить с тобой.

В коридоре скромно стояла женщина средних лет, взволнованная и заплаканная. Я представилась и отвела ее в конференц-зал, объяснить, что происходит. Рут просила не рассказывать матери о случившемся, и я не стала упоминать, что она сидит у меня в кабинете.

– Мисс Купер, вы должны найти мою девочку. На нее пришла повестка из суда Квинса по семейным делам, потому что она опять убежала из приюта, в который ее поместили.

– Как давно это было? – Я была полностью сбита с толку, потому что Рут не в том возрасте, чтобы жить в приюте.

– Две недели назад. Это все тот парень, Уоким, он прячет ее в своей квартире. Моя девочка выглядит взрослой, но ей всего пятнадцать.

– Пятнадцать?

Я усадила миссис Харвинд и объявила ей, что Рут у меня. Раз у нее повестка, то закон обязывал меня выдать девочку суду.

– Лора, позвони в прокурорский отдел. Спроси сержанта Марона и передай ему, чтобы немедленно выслал сюда человека. Женщину-детектива и еще кого-нибудь.

Вряд ли удастся избежать проблем. Девочка наверняка станет всем перечить. Рут и Кэрол сидели у меня в кабинете, так что я устроила миссис Харвинд в конференц-зале, а сама вышла на лестницу ждать детективов. Еще до того, как они появились, из лифта вышел мужчина лет сорока, с двумя банками содовой в руках, и направился к Лоре. Я услышала, как он спросил про Рут.

– Извините, вы Уоким? Я Алекс Купер, один из прокуроров, ведущих дело Рут. Мы почти закончили. Не могли бы вы подождать в кабинете Кэрол до конца беседы?

Без малейшего намека на протест он попросил передать Рут содовую, а сам направился обратно к лифту. Нечего ему ошиваться поблизости, когда я скажу Рут, что она не может вернуться к любовнику.

Сержант Марон и детектив Керри Шрегер появились через пару минут.

– Могут возникнуть проблемы. У меня тут сидит очень грозная девочка-тинейджер, которой нужно явиться в суд в Квинсе. Побудьте рядом, хорошо? А потом поможете мне туда ее доставить.

Я вернулась в офис. Марон и Шрегер остались за дверью, но Рут мгновенно поняла – что-то не так.

– Давай сначала, Рут. Когда ты родилась?

– Я же сказала, мне девятнадцать, – ответила она, косясь в приоткрытую дверь на полицейских. – А они тут зачем?

– Я не спрашивала, сколько тебе лет, Рут. Я хочу знать дату твоего рождения.

Она была сообразительна, но, как и многие из нас, плохо считала в уме. Год, который она назвала, делал ее шестнадцатилетней.

– А твоя мать говорит, что тебе пятнадцать. Это правда?

Рут схватила со стола свод законов по уголовному праву и запустила им в окно. Томик пролетел в каких-то дюймах от моего правого уха.

– Ненавижу мать. Вы это хотели услышать?! Брюс Джонсон не насиловал меня, да. Брюс Джонсон дал мне десять баксов, чтобы я его ублажила. И я это сделала! Хотите знать еще? Это не был мой первый раз! – Из ее глаз потекли слезы. – Уоким убил бы меня, если бы застал с Брюсом. Но Уоким ничего мне не дает. Ни денег, не одежды, ни подарков. Вы бы тоже согласились, если бы вас приперло.

Я дала ей салфетки и постаралась успокоить:

– Ты же понимаешь, что нельзя явиться в суд, поклясться говорить правду, а затем солгать. Я понимаю, что Брюс плохой человек, но нельзя сажать его в тюрьму, только чтобы спастись самой. Ты сказала Уокиму, сколько тебе лет?

Она шмыгнула носом:

– Он знает правду. Знает, что мне пятнадцать.

– Ты понимаешь, что его могут арестовать за то, что он занимается с тобой сексом? Ведь ты несовершеннолетняя. Если ты хочешь вести себя как взрослая, Рут, то тебе придется отвечать за последствия. – Я помолчала. – Мать ждет тебя в коридоре.

Она вскочила, громко ругаясь, и нацелилась проскочить мимо детективов. Я велела Керри задержать ее. Потом усадила Рут на стул и объяснила ей, что она должна предстать перед судом по семейным делам, потому что нарушила условия прохождения исправительной программы и самовольно отлучилась из приюта.

– Ты можешь сделать все по-хорошему. Я разрешу тебе уйти с матерью, вы сядете на такси и поедете в Квинс. Или можешь пойти по трудному пути. Это означает, что детективы наденут на тебя наручники и отвезут в суд, как преступницу.

– Да идите вы все в задницу! Я никуда не пойду ни с ней, ни с копами! – Она снова закричала и даже пнула стол. – Мне плевать, что станете со мной делать, потому что я убегу, и Уоким заберет меня домой?

Сержант Марон отцепил от пояса наручники и вопросительно посмотрел на меня.

– Думаю, клиентка предпочла сложный путь.

Рут посмотрела мне прямо в глаза и плюнула в меня через стол. Плевок попал на старое судебное постановление, что лежало сверху на стопке бумаг.

– А ты, сука, еще получишь свое. Надеюсь, ты…

– Ты ведешь себя, как пятнадцатилетняя, – заметила я. – Лучше помолчи. Рут, разве ты не понимаешь, как тебе повезло, что у тебя есть мать, которая заботится и…

– Где Уоким? – заверещала она. – Я хочу домой, к Уокиму!

Керри Шрегер сковала ее руки за спиной, а я позвонила в Службу поддержки свидетелей, чтобы попросить нашего социального работника, Маргарет Фирик, поехать в суд по семейным делам вместе с Рут, ее матерью и детективами. Неожиданно в кабинет явился Пэт Маккинни и заорал, заглушив даже вопли Рут:

– Что тут у вас происходит?! Это прокуратура Купер, здесь люди работают!

Я попросила сержанта Марона пойти в кабинет Кэрол, привести Уокима, вынести ему строгое предупреждение за сожительство с несовершеннолетней и отправить домой.

Наконец все участники разыгравшейся драмы были готовы покинуть мой кабинет, прихватив с собой Рут Харвинд. Но к тому моменту, как я отправила их в суд, позвонила полицейскому надзирателю Брюса, чтобы выяснить, может ли он аннулировать условно-досрочное освобождение на основании совращения несовершеннолетней, проглотила обезжиренный йогурт и разобралась с кучей записок, пробило уже четверть пятого и пора было идти в федеральную прокуратуру.

Благодаря летним отпускам в лифте почти никого не было. По дороге в Хоган-плейс я поболтала с секретаршами и свернула на Центр-стрит, потому что это был самый короткий путь к офису Ким Макфедден.

Весь год перед Верховным судом по гражданским делам велись строительные работы – власти упорно пытались превратить треугольный участок заасфальтированной земли в зеленый сквер.

Я перешла улицу на светофоре, миновала вход на отгороженную фанерой строительную площадку, и тут из потока машин, следовавших на север по Центр-стрит, выскочило обшарпанное такси с затемненными окнами. Я обернулась на визг тормозов и гудки.

Старое такси неслось по тротуару, где стояла я, зажатая между припаркованной полицейской машиной и оградой строительной плошадки. Водитель врезался в патрульную машину, и та полетела прямо на меня. Я вжалась в фанеру. Машина впечаталась правым крылом в пожарный гидрант, левым задела забор, тот упал, и я вместе с ним.

Я больше смутилась, чем испугалась, обнаружив, что лежу в грязи. Сердце колотилось как бешеное, а губы тряслись. Трое судебных приставов, которые видели аварию со ступенек здания суда, подбежали ко мне.

– Вы присяжная, мэм? Сможете подать в суд на город, – заметил один из них.

– Со мной все нормально, – ответила я, когда они помогли мне встать на ноги. Вытряхнула песок из волос и попыталась отчистить от строительной пыли костюм цвета морской волны. На ногах были царапины, а локоть я разодрала до крови.

– Вы не запомнили номер машины? – спросил один из приставов. Вокруг уже стала собираться толпа зевак. – Мы поможем вам написать заявление в полицию.

– Нет, спасибо. Я не рассмотрела номер. – Но лицо шофера я разглядела прекрасно.

– Должно быть, псих какой-то, – заметил второй пристав. – Слышали, что он кричал?

Я покачала головой. Но когда я поблагодарила офицеров и продолжила путь, слова водителя: «Сдохни, сука!» – все еще звучали в ушах.