Азия в огне

Фели-Брюжьер Клод

Гастин Луис

Фантастический роман о войне с азиатскими полчищами.

 

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Интернациональная западная миссия»

 

I. Странный вестник

— Капитан Меранд!

Среди лагеря, приведенного в волнение этим неожиданным возгласом, какой-то всадник энергично осаживал свою лошадь. Голова его была обернута куском желтой материи, так что лицо было почти невозможно рассмотреть.

Всадник оглушительным голосом повторил свой оклик, как бы стараясь, чтобы его услышал именно тот, кого он вызывает.

— Что нужно этому дикарю? Откуда он вынырнул? — вскричал Полэн, бордосец-матрос, цветущий, широкоплечий и коренастый парень, заведующий земляными работами, которые производятся туземцами.

— Он влетел сюда галопом, — заметил один из работающих, — я его принял за конвойного…

— Кого тебе надо, дружище? — переспросил Полэн, подойдя к всаднику.

Этот последний посмотрел на него некоторое время и проговорил:

— Капитан Меранд!

— Мне кажется, ему нужно моего капитана… Зачем он понадобился этому шуту? — проворчал матрос и произнес вслух:

— Так значит — капитана Меранда?

— Капитан Меранд! — еще раз повторил всадник.

Во время этих переговоров, вокруг них успела собраться целая толпа любопытных.

Конвойные и люди отряда невозмутимо созерцали эту сцену, как и приличествует истинным азиатам, вообще не склонным принимать в ком-либо участие, особенно, если это человек чужой им расы.

Покрытая пылью одежда неизвестного, равно как и вспотевшие бока его лошади красноречиво говорили о долгом пути, который был им совершен, прежде чем он достиг лагеря.

Всадник окинул взором ближайшие группы и заговорил вдруг повелительным голосом, на наречии, непонятном для Полэна.

Два конвоира подошли поближе, и он обратился к ним.

Выслушав его, они наклонили головы в знак ответа и исчезли в толпе.

— Ну-ка, потрудись сказать — что все это значит? Слезешь ли ты с лошади? — закричал Полэн, раздраженный всей этой таинственностью и высокомерным видом всадника.

— Если тебе нужен мой капитан — вот он идет сюда…

В самом деле, из одной палатки вышло несколько европейцев, привлеченных громкими голосами незнакомца и Полэна, а также и видом кучки любопытных. Это была часть «Международной западной миссии», которая приступила к первоначальным изысканиям в Джунгарии, намечая направление нового большего железнодорожного пути от Самарканда до Пекина, и которая теперь расположилась лагерем на берегу озера Эби-Нор.

— Господин капитан, — сказал подошедший к ним Полэн: — вот, какой-то чужой свалился к нам с луны… И важничает как! Он спрашивает вас, хотя я и не понимаю его разговора…

— Ты говоришь, — он спрашивает меня? Но, ведь, это, быть может, один из наших же собственных конвойных, только принадлежащий к другой части отряда и присланный к нам кем-нибудь из наших же друзей, работающих в окрестности?

— Нет, нет, он не из наших, хотя и знает тех каналий, что ковыряются вон там, в земле… Двум из них он что-то рассказывал… Я ровно ничего не понял, так как это не по-французски, а чорт знает, на каком языке… И физиономия у него самая гнусная!..

Выслушав пояснения Полэна, Меранд, вместе с остальной компанией, подошел к всаднику, который по-прежнему невозмутимо сидел на лошади, окруженный в почтительном отдалении конвойными.

Завидя приближающихся европейцев, впереди которых шел капитан Меранд, всадник догадался, что видит, наконец, того, кого желал, двинулся к нему навстречу, расталкивая лошадью любопытных, и обратился к нему с несколькими торопливыми словами на своем наречии.

— Что тебе нужно?.. Я не понимаю… Однако, если я не ошибаюсь, это — монгол! — заметил он офицерам. Затем он сказал сначала по-китайски, потом по-русски: — Я— капитан Меранд… Что тебе от меня нужно?

Монгол покачал головой.

Оба эти языка были ему, по-видимому, совершенно незнакомы, и продолжение диалога сделалось бы затруднительным, если бы не раздался, рядом с капитаном, голос полковника Коврова, начальника миссии. Его известили о случившемся, и он не замедлил придти узнать, в чем дело.

Полковник превосходно был знаком с азиатскими языками и быстро напал на тот, который ему был нужен для монгола, физиономия которого мгновенно прояснилась.

Выслушав его, Ковров сказал Меранду:

— Это несомненный монгол и хорошего рода, вдобавок, я полагаю. Ему дано устное поручение к вам, но он может доверить его только вам одному!

— Да это же невозможно, так как мы не понимаем друг друга. Вы должны служить нашим переводчиком, полковник!

Ковров перевел монголу предложение Меранда. Странный субъект запротестовал чрезвычайно энергичным жестом.

— Он может сообщить это только вам одному… Это очень любопытно, однако, я не вижу, как вы выйдете из затруднения!

Но едва успел полковник докончить сразу, как всадник сделал знак одному из двух конвоиров, с которыми уже разговаривал раньше, и которые держались неподалеку от него.

Те немедленно приблизились и выслушали его с заметным почтением.

Ковров и Меранд смотрели на все это, очень заинтригованные.

Наконец, монгол снова обратился к полковнику, и тот еще раз перевел его слова Меранду.

— Он предлагает переговорить с вами при помощи одного из этих конвоиров, который знает также и русский язык. Но он просит вас отойти в сторону, настаивая, что только вы один можете узнать то, что он хочет вам сказать!

— Пожалуй! Мне интересно узнать, в чем состоит его секрет… Сначала я думал, что этот верховой послан к нам Федоровым… Кстати, имеете-ли вы от — него известия?

— Нет… И я начинаю беспокоиться, отчего он все не возвращается… Ни он, ни Усбек… Они уехали ранним утром, на рассвете… Самое позднее, к завтраку они должны были уже вернуться. Я чрезвычайно сожалею, что они не взяли с собою телеграфного аппарата — мы не можем сообщаться…

Затем Ковров прибавил:

— Вы знаете, как я озабочен недавно случившимся инцидентом, о котором мы только что говорили. Я не предвижу ничего хорошего от встречи с этим фанатическим ламой, который проповедовал такие странные вещи и который посылал нам вслед проклятия из улуса, мимо которого мы проходили на прошлой неделе… И, что меня поражает сейчас, это — странная пустынность равнины… Мы находим на ней только следы стад и стоянок… В это время она обыкновенно бывает вся покрыта этими стадами. Можно подумать, что перед нами бегут! Китайская дорога, всегда такая людная, пустынна! И этот субъект! Его поручение к вам имеет несомненную связь с каким-нибудь происшествием на границе!

Сделав знак Полэну находиться поблизости и наблюдать за неизвестным — Меранд, вместе с ним и двумя конвойными, пошел в свою палатку. Полэн уселся шагах в двадцати, против входа.

— Чорт возьми! Не нравится мне этот молодчик! — ворчал он про себя, зажигая свою коротенькую трубку. — Небось, не увернешься от меня, в случае чего… Здорово прихлопну…

Лошадь монгола, оставленная всадником не привязанной за повод, принялась пощипывать траву, в то время как Полэн продолжал беседу с самим собою.

— Итак, что тебе от меня нужно? — спросил Меранд у незнакомца, очутившись в палатке.

Монгол сказал переводчику несколько слов резким и торопливым голосом.

— Ему велено передать вам, чтобы вы немедленно сели на лошадь, и он проводит вас до русской границы! — перевел туземец.

— Что это значит? С какой стати? Кто дал ему подобное поручение?

Меранд, в глубочайшем изумлении, предлагал эти вопросы один за другим.

После нескольких мгновений разговора монгола с переводчиком, причем тон незнакомца делался все более и более резким, и внушительным, переводчик заявил Меранду:

— Он больше ничего не может объяснит… Его послали, и он должен уехать отсюда не иначе, как с капитаном Мерандом!

— Что за бессмыслица! — сердито вскричал Меранд. — Мне угрожает опасность, что-ли? Но тогда, значит, и миссия тоже в опасности? Скажи ему, этому посланцу, что европейский офицер не покидает своего поста! Пусть же он растолкует, в чем дело!

— То, что он вам сообщил — он должен был сообщить только вам одному и никому более, — возразил переводчик: — он настаивает, чтобы вы последовали за ним немедленно, так как нельзя терять ни одной минуты… До сегодняшнего вечера вы должны уже уехать!

— Вот как! Ну, пусть он пока отправится к моему матросу, тот даст ему поесть… Я кой-что соображу и потом дам ему знать о том, что решу…

— Немедленно!.. Немедленно!.. Немедленно! — трижды повторил монгол и энергическим жестом указал на горизонт. После этого, он вышел из палатки и присел на корточки, угрюмый и сосредоточенный, не обращая никакого внимания на Полэна, который, по приказанию своего начальника, предложил ему сухарь и обратился с несколькими миролюбивыми словами.

Но незнакомец не ответил на его любезность ничем и сидел неподвижно, молчаливый и равнодушный. Полэн обиделся.

— Ах, ты, истукан!.. Никакого внимания!.. Вот, пусть мне только мой капитан позволит, я тебе покажу, где раки зимуют!..

Тем временем взволнованный Меранд поспешно искал полковника Коврова. Он застал его в обществе остальных членов миссии, узнавших о прибытии таинственного всадника. Тут были — швед Боттерманс, инженер путей сообщения, известный тем, что провел многие железнодорожные линии в Малой Азии; голландец Ван-Корстен, врач миссии, знаменитый путешественник, объездивший весь свет, Макс Гермонн, швейцарец, опытный альпинист, прославившийся тем, что первый взошел на Гаризанкар, самую высокую гору в мире, пользуясь при восхождении на последние 3,000 метров аппаратом для дыхания, изобретенным им самим.

Возле полковника была и Надежда Ковалевская — единственная женщина миссии, доктор словесности, компетентный археолог, самостоятельно делающая раскопки — красивая и женственная, несмотря на всю свою ученость; затем были — фон-Борнер, великий географ, немец из прекрасной и умной южной Германии, с головой классического длинноволосого ученого и в очках, но с гуманным сердцем и высокой душой. В Китае он выполнил несколько щекотливых официальных поручений при условиях весьма неблагоприятных и зарекомендовал себя большим дипломатом. Уважение, которое питал к нему пекинский двор, считалось главнейшей защитой миссии и порукой за её безопасность. Наконец, полковник Ковров— начальник экспедиции, занимающий этот пост по праву, вследствие своего знакомства с среднеазиатскими областями и Тибетом. Бесстрашный исследователь и славный солдат, он считался будущим завоевателем стран, лежащих между Гималаями и Амуром.

В данное время помощником его состоял Поль Меранд, самый молодой из капитанов фрегата французского флота, хорошо известный в Европе как своими работами по канализации Me-Конга, так и удалой проделкой потопления, посредством своей миноноски, четырех английских броненосцев в самом Плимутском рейде во время войны в 1965 году. Меранд был душою миссии.

Когда Меранд подошел к группе европейцев, там не хватало только Федорова, поручика русской пехоты, неразлучного товарища и сотрудника полковника Коврова и Рудольфа Усбека, австрийца ботаника, «от которого не укрылся ни один цветок в мире», как, смеясь, говорит про него доктор Ван-Корстен, тоже немножко воображающий себя собирателем целебных трав «на пользу страждущему человечеству».

Федоров и Усбек уехали для разведок по окрестностям.

Когда Меранд рассказал странный эпизод, только что с ним происшедший, последовало общее взволнованное молчание. Чувство тягостного недоумения овладело этими людьми, собравшимися как бы для экстренного совещания. И однако— все они были несомненные храбрецы, тысячи раз рисковавшие жизнью! Разумеется, никакой страх не закрадывался в их сердца. Но легко понять, что исключительное положение, в котором они находились, могло, как нельзя более, объяснить их тревогу.

— Да, все это очень странно, — вымолвил задумчиво полковник: —и вы даже не подозреваете, откуда мог взяться этот недобрый вестник?

— Даже не подозреваю. Это монгол из Гоби, как вы и сами думали. По внешности, он ничем не отличается от прочих своих соплеменников… Поручение ему дано изустное. Я даже не знаю, с какой стороны он подъехал к лагерю!

— Он упал с неба! — смеясь, сказал доктор Ван-Корстен, всегда склонный рассматривать вещи с забавной стороны. — Так и быть, Меранд, признайтесь, что в монгольской пустыне вы завели знакомства, которые сочли нужным от нас скрыть!..

— Помолчите, шутник вы этакий! — воскликнул полковник. — Все это гораздо серьезнее, чем вы предполагаете!

И, тем не менее, хотя я совершенно ясно предчувствую опасность, я не представляю себе, откуда она может явиться… и не предвижу, когда она может над нами разразиться!.. Вопреки заверениям всадника, я надеюсь, что у нас есть еще достаточно времени позаботиться о её предотвращении… Во всяком случае, Федоров привезет нам новости, быть может, даже сию минуту… Но сознаюсь, что со времени вступления нашего на джунгарскую территорию — мы идем, как бы по неведомой стране. Дорога, по которой мы следуем, обыкновенно очень многолюдна, в особенности с тех пор, как наши соотечественники заняли Кашгар и Яркенд, и Джунгария сделалась почти нашей собственностью также. Привлеченные внешними проявлениями нашей цивилизации, номады перекочевали поближе к нам, их кибитки стали почти оседлыми, и русская граница получила, по-видимому, в их глазах серьезное значение. Они явно ждут, что, раздвигаясь все более и более, она включит в свои пределы и западные области Китая. Принимая в соображение именно это обстоятельство столько же, сколько и природные условия Джунгарии, я избрал, для проложения среднеазиатского железнодорожного пути, именно это направление. Однако, теперь я замечаю с величайшим изумлением, что жители этого края как бы бегут при нашем приближении, вместе со своими стадами…

— И это совершенно верно, — подтвердил Ван-Борнер, — и я сопоставляю эти странные признаки со слухами, которые циркулировали в Самарканде во время нашего там пребывания. Говорилось о больших волнениях в Тибете и в Китае, на Голубой реке. Казалось, что Китай, со времени событий, приведших его к принятию покровительства иностранных держав, стал более гостеприимен и даже допустил постройку железных дорог у себя. После нескольких, чисто местных, возмущений, он с виду примирился с присутствием европейцев. Всем вам известно, что Европа сейчас переполнена желтолицыми работниками. На меры, предпринятые против них нашими, европейскими рабочими, было отвечено обычными убийствами миссионеров и купцов здесь. Но это были лишь отдельные случаи. И вот, я предвижу, как я уже не раз говорил и что считаю нужным, при данных обстоятельствах, повторить еще раз, что древний китайский дух вовсе не изменился и не исчез, и что близка страшная реакция против западного давления, уж слишком сильного, на китайскую империю, которую считали слабой только потому, что она уступчива. Я боюсь, что у нас плохо дают себе отчет о страшной силе этих многих миллионов людей, кишмя кишащих вдоль великих китайских рек…

— Какой же могут произвести отголосок в отдаленных местностях Джунгарии — события, взволновавшие жителей побережья Голубой и Желтой рек? — спросила Ковалевская, — Ведь, это были исключительно местные беспорядки, предсмертные судороги разлагающегося общественного строя, накануне возникновения нового!

— Затем, этот отлив номадов, на который указывает нам полковник, может иметь случайные, земледельческие причины, например — неурожай, голод! — поддержал Боттерманс. — Подвигаясь дальше вперед, мы сможем лучше разобраться во всем этом. Мы сильны, хорошо вооружены и не желаем ни с кем ввязываться в войну. Чего нам бояться? Надо двигаться вперед осторожно, но надо двигаться!

— Быть может, вы и правы, — заявил полковник, — но несомненно, что в тех областях, куда мы хотим миролюбиво проникнуть, происходят вещи, о которых мы имеем только смутное предчувствие. Что касается меня лично — я, как и фон Борнер, нахожу, что положение дел на Крайнем Востоке за последнее время странным образом осложнилось. Дойдем ли мы до назначенной цели? Или, быть может, придется повернуть назад?.. Я спрашиваю себя об этом и удивляюсь: если произошло что-либо новое, почему я вовремя не предупрежден? Еще восемь дней тому назад мы сносились посредством нашего телеграфного аппарата с русской почтой. В данный момент слишком большое расстояние и горы мешают нам пользоваться нашим аппаратом, но если бы случилось что-нибудь особенно важное и угрожающее нам, я не сомневаюсь, что на границу Джунгарской долины был бы выслан взвод казаков, и наш аппарат мог бы быть соединен с русским снова С другой стороны, нужно иметь в виду, что нас ждут в Кан-Су, где правит, как вам известно, могущественный вице-король, татарского происхождения, бывший в России офицером, оказавший России много услуг и теперь занимающийся введением культурных реформ в своем крае. Но я обязан вам сказать, что европейские державы, от которых я получил общие инструкции, не скрывали от меня, что Китай переживает новый кризис. Они также советуют мне крайнюю осторожность и возложили на меня обязанность, одновременно с изысканиями для прокладки железнодорожного пути, изучить политическое и экономическое положение внутренних областей, которые, до сих пор, отчасти избежали западного влияния, распространяющегося, главным образом, на побережные приморские провинции. Меня уверяют, что китайское правительство относится сочувственно к расширению влияния наших стран и готово нас поддерживать.

— Однако, кто знает китайцев и их непобедимую враждебность к нашим западным идеям, наша деятельность не должна представляться слишком простой и легкой, и я уже предвижу много препятствий, на которые наткнутся наши усилия. Вам известно, что Япония, после неудачи, которая низвела ее на несоответствующее её честолюбивым замыслам место «одного из желтых царств», покорилась обстоятельствам с фатализмом, свойственным восточной стране. Но я вовсе не удивился бы, если бы узнал, что она исподтишка подстраивает китайцев, усиливает их брожение, не нарушая с виду строжайшего официального нейтралитета и готова извлечь свою пользу из могущих вспыхнуть волнений!

— Все это так, — сказал Меранд, — но нам надо вернуться к сегодняшнему случаю, к этому вестнику, который известил меня о немедленной опасности… Что делать? Двигаться вперед? Отступать?..

— Вот, обождем возвращения Федорова и Усбека…

А пока будем настороже и пошлем наших туркменов на разведки… Утро вечера мудренее, и завтра мы двинемся туда, куда нам укажет Провидение…

— Да, и прогоним черные мысли, наслаждаясь чудными сумерками, предшествующими азиатской ночи! — закончила Ковалевская.

* * *

Солнце погружалось за горизонт над Джунгарским проходом. Широкий край его вырисовывался на пламенеющем небе, похожий на приплюснутый молодой месяц в грандиозной раме высоких гор джунгарских, Алатау и Тарбагатая.

Последние лучи, почти параллельные равнине, заливали огнем воды озера Эби-Нор. Вдали, на зубчатых вершинах сибирской горной цепи, снега были увенчаны огненными коронами, и вечерняя мгла, поднимаясь со степи, окутывала все более и более густой дымкой скаты, обращенные к востоку. Белесоватые крутизны Баро-Коро, возвышающейся на незначительном расстоянии над лагерем, горели огнем на черном пьедестале кипарисов и пиний, покрывающих её подножие. По равнине Тиан-шан-Пе-Лу, тянущейся без конца на восток, повеяло с гор свежестью, дышащею ночным покоем.

У подошвы плоскогорья пролегал китайский путь, прямой, как древние римские дороги, размеченный черными с желтым столбами. Далеко-далеко впереди чуть виднелись тонкие струйки дыма, служащие доказательством тому, что степь не пуста, что по ней раскинуты другие стоянки, отдыхают стада, стоят кочевые кибитки, и, быть может, бродят мародеры.

— Что там — помощь, или опасность? вымолвила Ковалевская. — Равнина спит, ничто не предвещает бури…

Боттерманс, поэт в душе, хотя и инженер, восхищенно созерцал молодую женщину, окруженную ореолом солнечного предзакатного сияния, отбрасываемого горой и равниной. Оба они, одинаково мечтательные и увлекающиеся, нечувствительно отдались во власть очарованию природы, подарившей их несравненным зрелищем. Ковров и Меранд смотрели на далёкие струйки дыма.

Повар миссии пришел доложить, что обед готов. Едва только он успел договорить, как послышался быстрый лошадиный топот с той стороны, где стояла палатка Меранда. Полэн, красный от досады, подбежал к ним.

— Господин капитан, велите на меня надеть кандалы… Я думал, что он спит… Я пошел пропустить рюмочку… А он трах!.. На лошадь и, через две секунды, и след его простыл!

 

II. Дневник Поля Меранда

Вернувшись к себе в палатку, Поль Меранд принялся раздумывать о происшедшем загадочном инциденте.

Откуда взялся этот всадник?

Кто дал ему поручение? Кто был заинтересован в том, чтобы предупредить его, Меранда, единственно из всех, о близкой опасности? Под чьим покровительством и защитой находится он?

Внезапное исчезновение верхового, противоречащее прямому, якобы, приказу не покидать лагеря без него, Меранда, казалось, как нельзя более подозрительным.

— Не был ли это просто шпион, которому велено было проникнуть в лагерь для разведок?

— Но, в таком случае, зачем же ему понадобилось искать именно меня?

Возбужденный и встревоженный этой неразрешимой загадкой, Меранд тряхнул головой, как бы для того, чтобы отогнать надоедливые мысли, и вышел из палатки позвать Полэна.

— Не дремли на вахте!.. Извести немедленно, как только вернутся уехавшие на разведку офицеры!

Ночь была тиха и спокойна. Меранд гулял около четверти часа, пытаясь успокоить себя этой тишиной и чудной свежестью. Потом, возвратившись к себе в палатку, он вынул из шкатулки большую тетрадь и уселся за нее, бормоча:

— Запишем наше происшествие в судовой журнал… Затем, нужно написать матери и сестре!

Поль Меранд был сыном вице-адмирала Меранда, с честью погибшего, подобно Нельсону, в славном бою при Болеарских островах, во время которого английский флот был разбит французской эскадрой, которой он командовал.

Высокий, гибкий, с кудрявой темной бородой, Меранд сразу внушал к себе симпатию как располагающей наружностью, так и присущим ему изящным достоинством. Едва тридцати шести лет он уже был капитаном фрегата. Деятельная жизнь, труд наложили на него отпечаток преждевременной серьезности и дали ему болящие нравственные удовлетворения. Это предохранило его от мелких житейских дрязг. Сердце его было свободно, хотя его и заполняли две привязанности, которые он ставил выше всех своих радостей — любовь к матери и сестре.

Достойная дочь своего отца, достойная сестра своего брата, молодая девушка занимала в жизни Меранда первое место. Чрезвычайно красивая, Шарлотта Меранд обладала энергичной натурой, как и её брат, и немногого не доставало, что бы она отправилась на восток вместе с ним. Но она пожертвовала своими желаниями во имя дочернего долга и осталась с матерью, здоровье которой надломилось со времени потери мужа и требовало внимательных и постоянных забот. При этом она знала, что возле Поля есть друг, могущий отчасти ее заменить, — Надя Ковалевская, с которой она успела очень сблизиться во время совместных путешествий.

Меранд раскрыл журнал, перелистал его и не без некоторого удовольствия остановился на странице, отмеченной закладкой. Там было описано приключения, случившееся с ним в самом начале его путешествие. Вот эта страница:

«5 апреля, Самарканд. В то время, как мы на вокзале прощались с русскими офицерами, внимание мое привлекла странная группа. Одна женщина, сопровождаемая двумя мужчинами, в нерешимости стояла у подножки вагона и с боязливым любопытством смотрела на поезд, на пыхтящий паровоз и на приготовления к отъезду. Бессознательная мимика этой особы выдавала её несомненную непривычку пользоваться продуктами нашего прогресса и цивилизации. Куда ехала эта закутанная на турецкий манер, как бы для долгого путешествия, прекрасная незнакомка? Несомненно прекрасная, хотя и невидимая; не прячут уж так тщательно физиономию ординарную, а глаза, которые виднелись в щелочку „галка“, не могли не принадлежать интересному целому. Под толстой накидкой, украшенной крупной вышивкой, чувствовались гибкие очертания молодого стана. Двое мужчин были чистокровные китайцы, продувного типа пограничных солдат, наполовину разбойников, тип, к которому я достаточно присмотрелся в Юннане.

Дочь ли она, сестра, или жена одного из двух молодцов? Не знаю почему, но это интригует меня… У меня слегка замирает сердце, когда я смотрю на эту незнакомку, которая сейчас уедет, неизвестно куда… Однако, что за „сантименты“… Это, впрочем, доказывает, что я еще молод душою… Но, все-таки, их лучше оставить при себе… Я попытался, однако, расспросить о своей незнакомке русского офицера. Он её не знает.

10 апреля. Я это смутно предчувствовал. Я встретил мою прекрасную незнакомку в Самарканде и снова потерял ее из виду. И, однако, — я спас ей жизнь. Странная это история! Вот одно доброе дело для начала тяжелого и трудного путешествия, — надеюсь, мой поступок мне где-нибудь зачтется. Весь этот инцидент отмечен печатью чего-то удивительно милого, и я смотрю на него, как на хорошую примету.

Сойдя с поезда на станции Ала-Куль, где мы должны были начать наши работы в Джунгарском проходе, мы попали в страшный степной ураган— своеобразное приветствие от новой страны.

Буран, губительное дыхание севера, доводящее до исступления лошадей, задержал нас на целых двадцать четыре часа. К счастью, избы казачьего поста доставили нам убежище, более ненадежное, чем наши палатки, и у пылающих очагов мы спокойно дожидались конца бури. Снега не было, и только один песок тучами носился в воздухе, проникая всюду и засыпая глаза.

На этот раз, впрочем, ураган продолжался недолго; на следующий день утром он уже ослабел, и я двинулся дальше, несмотря на пронизывающий ветер. Надо было поискать более удобного места для нашего лагеря, чем то, на котором мы расположились в предыдущий раз.

Два текинца сопровождали меня. Мы ехали в песочном тумане, местами сгустившемся в целые тучи пыли. Китайскую дорогу можно было различить только по телеграфным столбам, кое-где виднеющимся из-под гор песка.

Нельзя себе представить, какую тоску наводит пустынный вид этой местности, как бы погребенной под грудами песка.

После длинного перехода, который от однообразия картин природы казался нескончаемым, мы встретили жалкое убежище — две кибитки, из которых тянулись синеватые струйки дыма, и слышался лай невидимых собак. Жилое место! Я почувствовал некоторое облегчение при этом сознании.

Проехав еще около двадцати километров, мы спешились у маленькой выемки, образующей род небольшого озерца. Над наполовину занесенной песком водою слабо шевелили своей тщедушной листвой осоки и тамаринды. Место показалось мне удобным как для сегодняшней остановки, так и для следующей нашей стоянки. Я уже хотел на этом и порешить, как вдруг один из моих текинцев бросился на лошадь и стремительно помчался вперед. Затем, проскакав около ста метров, он слез, присел и встал, поддерживая какой-то серый предмет.

Я подбежал на его зов. Возле двух вывернутых бурею с корнем деревьев, на берегу озера, лежало три тела, а в нескольких метрах от них под налетом песка виднелись трупы трех лошадей. Тело, которое поддерживал мой текинец, было целиком завернуто в длинный бурнус. Я раздвинул отвердевшие от мороза складки шерстяной ткани, но этот ужасный песок проник и сквозь нее, и лицо было совершенно покрыто сероватым налетом, мешающим что-либо разглядеть. После осторожного обмывания мы увидели перед собою мертвенно-бледное желтое личико. Я немедленно приступил к показанным в подобных случаях приемам, хотя и без большой надежды, так как несчастная казалась положительно мертвой. Однако, после доброго получаса растиранья и искусственного дыхания, я почувствовал, что тело начинает теплеть, и коже возвращается её мягкость и эластичность. Несколько капель вина окончательно оживили ее, и когда бедняжка в первый раз глубоко вздохнула, меня охватила радость. Что касается её двух спутников, то, когда я, наконец, получил возможность заняться ими, мне пришлось только констатировать их смерть, хотя я и применил к ним все, что было возможно.

Я без труда узнал в них моих самаркандских молодцов-китайцев.

Их спутница, спасенная мною, и была моя интересная незнакомка.

В этом я мог очень легко убедиться, когда, воскресшая окончательно и сидя на лошади одного из моих текинцев, она принялась мне рассказывать по-русски свою историю — с открытым, на этот раз, лицом.

Мои эстетические догадки оказались правильными. Она была хороша, и достаточно было одних её огненных глаз, оставшихся ясными и прозрачными, несмотря на целую ночь агонии, чтобы скрасить её личико, еще слишком бледное и измученное. Это был чудный тип восточной красоты.

Капиадже, так ее звали, — дочь родовитого татарина, который сначала был русским офицером, затем переехал в Китай и дослужился там до видного места. Она сказала, что теперь она направляется к нему, в Каи-Су, где он командует войсками. Мы как раз туда едем и сами.

Капиадже уже десять лет не видела своего отца. Самой ей теперь — шестнадцать. Можно сказать, что она своего отца совсем не знает. Мать её умерла давно, и она жила в Самарканде со своей теткой. Теперь же умерла и её тетка. Вот почему отец и послал за нею двух провожатых, трупы которых мы покинули на берегу маленького озера. Я не могу понять — как этот бедный ребенок решился предпринять такой долгий и трудный путь через степи и пустыни. Ей все это кажется очень простым. И, однако, её первые шаги легко могли оказаться последними. Захваченные бурей раньше, чем они успели добраться до стойбища, где их ждали, они остановились на берегу маленького озера под деревьями, чтобы укрыться там от песка. Пока они старались как-нибудь защититься от бурана, который разразился с необычайною яростью, оба монгола, явившиеся встретить ее, когда она сходила с поезда, поехали искать какой-нибудь помощи. Они не вернулись, так как, без сомнения, погибли, как и два китайца, и если бы я не явился более, чем кстати — никогда знатный татарин в Каи-Су не увидел бы больше своей дочери. Наша миссия оказала Капиадже весьма теплый прием. Ее окружили такими заботами, что вечером того же дня она почувствовала себя способной продолжать свой путь без замедления. Тщетно мы настаивали, чтобы она осталась с нами, так как ведь и мы направлялись в Каи-Су.

— Меня ждет отец… Я должна повиноваться и ехать как можно скорее… Буря и то задержала меня… По дороге всюду для меня уже приготовлена смена лошадей… Надо торопиться!

В её рассказе звучало странное смущение и вскоре на все наши уговаривания она перестала совсем отвечать и даже отвернула от нас головку.

— Вы не можете уехать одна, так как ваши спутники умерли! — заявили мы ей.

— Но, быть может, в вашем конвое есть монголы?

— Да!

— Я бы хотела их посмотреть…

— Пожалуйста!

Через несколько минут она вернулась в сопровождении двух человек.

— Будьте добры дать мне лошадей, — сказала она нам: — эти два человека проводят меня до озера Эби-Нор, где я уверена, что найду провожатых, которые уже меня ждут!

Я нисколько не разделял необыкновенной уверенности нашей путешественницы, но права ее удерживать у меня не было никакого. На следующий день она уехала.

Она мне не сказала перед отъездом ни одного слова благодарности — разумеется, я в этом нисколько и не нуждался — но, когда я ее подсаживал в седло, она наклонилась ко мне, быстрым и гибким движением схватила мою руку, поцеловала и сказала по-русски:

— Капиадже тебя не забудет. До свидания…

„До свидания“… На меня это слово произвело странное впечатление… До свидания!.. Что это — желанье меня увидеть вновь? Обещание, что это случится? До свидания — где? Мы встретимся, быть может, в Каи-Су… Но как?»

Здесь Меранд быстро оборвал чтение.

— Что за дикая идея пришла мне в голову!.. Какое отношение может иметь Капиадже к этому монгольскому всаднику, который явился ко мне в качестве «спасителя»? Вот уже пятнадцать дней, как уехала Капиадже. Она теперь уже далеко-далеко по дороге в Китай!.. Я не знаю, где она, и она не может знать, где мы! Этот монгол не более, как шпион, вот и все! Чтобы прогнать все эти размышления, Меранд собрался начать письмо к своей матери, как вдруг легкий шум заставил его обернуться.

Перед ним был монгольский посланец. Поль невольно вздрогнул и схватился за револьвер, но загадочный субъект успокоил его жестом и поклонился ему, вытянув обе руки перед собою, чтобы показать, что они пусты.

— Опять ты! — воскликнул Меранд, забывая, что монгол не может его понять.

Вестник отступил три шага назад, отодвинул занавеску, закрывающую вход в палатку, указал на степь и трижды повторил короткое, настоятельно звучащее слово, которое переводчик передал, как совет бежать немедленно, немедленно, немедленно!

Меранд вместе с незнакомцем вышел из палатки. Как только они сделали несколько шагов, перед ними, словно из земли, вырос Полэн. Он хотел было отскочить в сторону, но Меранд удержал его и, взглянув на монгола, сделал этому последнему несколько энергичных отрицательных знаков головою. В тот же миг до них долетели издалека крики и топот лошадей.

Сопровождаемый верным Полэном, Меранд бросился туда, откуда слышался шум, не обращая больше внимания на своего упорствующего избавителя. В нескольких сотнях шагов он увидел группу верховых, скачущих в беспорядке, как будто за ними гонятся.

— Кто едет? — окликнул он по-французски.

— Друг! — ответил голос.

Подъехал один из всадников.

— Имею-ли я честь говорить с одним из членов международной западной миссии? — спросил он.

— Да, я капитан Меранд. Позвольте узнать, кто вы?

— Борис Николаев, поручик текинского полка в Кульдже. Ах, наконец-то, я вас отыскал! Пора было…

Они поздоровались рукопожатием.

— Пойдемте в палатку к полковнику Коврову…

Что-нибудь случилось? Русский офицер соскочил на землю и отдал приказание сопровождающим его солдатам остаться верхом, держа ружья наготове…

— Все вы должны готовиться к немедленному отъезду, — живо сказал он, следуя за Мерандом: — на вас могут напасть с минуты на минуту!

— Напасть? Кто?.. Что такое происходит?

— Происходит нечто ужасное…

Борис замолчал, так как увидел вышедшего из своей палатки полковника Коврова. Лагерь взбудоражился, и вокруг неожиданного посетителя собирались уже со всех сторон любопытные.

— Пусть каждый возвратится в свою палатку, или на свой пост! — приказал полковник. — А вы, господа, пожалуйте за мною…

Отрекомендовавшись полковнику, русский офицер вручил ему письмо от Кульджинского губернатора. Оно было кратко и выразительно.

«Пусть „интернациональная западная миссия“ немедленно возвратится на русскую территорию. В Китае произошли чрезвычайно важные события. Все номады Гоби и Тиан-Шаня восстали. На поручика Бориса Николаева возложено поручение разыскать „международную западную миссию“ и проводить ее в Кульджу».

Борис дал по поводу письма следующие разъяснения:

— В Китае вспыхнуло огромное волнение. Главным очагом его является Кан-Су. Печилийская армия отправлена в эту область. Еще неизвестно, что ей предписано — подавить ли восстание, или помочь мятежникам. Европейцы избиты и замучены. Европейские эскадры бомбардировали несколько портов. Япония спокойна, но стало известно, что на родину уезжают отовсюду все японские офицеры. Извещают о значительных скоплениях народа в долине Си-Кианга и в Тибете. Нам известно, что большое число конных монголов достигло уже Баркула. Направляются ли они на запад, или идут на Кан-Су, — мы не знаем. Но миссию ждет несомненная гибель, если она с ними столкнется. Надо отступать!

— Я вполне согласен с этим мнением, — заявил полковник и прибавил: — не думаю, чтобы можно было найти против этого какие-нибудь возражения?

И он взглянул на членов миссии, собравшихся помаленьку в палатке и столпившихся вокруг него.

— Однако, постараемся не смутить наших людей, особенно конвойных, — ведь они все почти монголы и таранчи. Поспешность наших сборов может привести их в ужас. Завтра рано утром мы повернем к югу, и это будет иметь такой вид, как будто мы просто переменили наше направление. Вы, поручик, проводите нас в долину Или?

— Это очень легко, — сказал Борис. — Нилькинский проход свободен. Однако, приготовьтесь в путь заблаговременно. Конные монголы ездят быстро. Я и то ищу вас уже четыре дня. Мой телеграфный аппарат сломался, к несчастью, на другой же день после моего отъезда, и я не мог вас предупредить о моем прибытии. Если часть этих разбойников направится в Джунгарию — они могут свалиться вам на голову не позже завтрашнего дня!

— Все это поражает меня, — пробормотал доктор Ван-Корстен: — вот тебе и психологическое изучение современного Китая. Но что может понадобиться, однако, этим монголам от каких-нибудь ученых?..

— Ученые мы или не ученые, но следует остерегаться монголов, особенно, если еще они нафанатизированы каким-нибудь агитатором!

— Ужасно скучно, разумеется, отступать, — сказал Меранд: — но мне совершенно ясно, что если мы сделаем хоть шаг вперед — безопасность миссии может очень пострадать от этого!

— Дал-бы Бог, чтобы мы только успели сделать шаг назад, — воскликнул Борис: —только бы нам убраться на безопасное расстояние, а там уж мы рассудим, как и что!

Один за другим выходили из палатки полковника члены миссии. Меранд поручил провести к нему начальника конвоя и отряда.

Полэн пустился бегом исполнять поручение— вдруг неподалеку раздалось два ружейных выстрела и крики. Весь лагерь пришел в неимоверное волнение.

— Неужели нападение? — недоумевал Борис, вскакивая на лошадь.

Раздалось еще два-три выстрела, и среди общего шума послышался чей-то голос:

— Не стреляйте больше, довольно!

— Это Федоров! — сказала Ковалевская.

 

III. Нападение

В самом деле, это был Федоров, покрытый пылью и кровью, с лицом, рассеченным ударом сабли, с рукой, пробитой пулей. Поддерживаемый туркменом-провожатым, офицер с трудом сошел с лошади. Все столпились вокруг него.

Когда он заговорил, голос у него был хриплый, задыхающийся.

— Надо бежать!.. Вся степь наводнена неприятелем. Усбек убит, и верховые, сопровождавшие нас, тоже. Я спасся, благодаря моей лошади, но ранен. Два часа гнались за мной шайки рассвирепевших татар, некоторые из них почти до самого нашего лагеря… Сейчас они обращены в бегство, но завтра с зарею — они вернутся…

— Однако, вы здорово ранены, мой дорогой, — сказал полковник Ковров: —пусть сначала вам сделают перевязку… Вы расскажете все потом…

— Пустяки, это царапины… Я последую за вами…

— Пойдемте, пойдемте! — обратился к раненому Ван-Корстен, который успел уже сбегать к себе и приготовить все необходимое: Я приведу вас в состояние галопировать дальше!

И он потащил Федорова в свою палатку.

— События разыгрываются с быстротою, которой я не предвидел, — сказал Борис: —нельзя больше терять ни минуты, через час рассветет. Углубимся поскорее в горы, где степные наездники не в состоянии будут за нами угнаться!

— Прикажите готовиться к отъезду! — распорядился Ковров. — Пускай навьючивают верблюдов. Через час мы двинемся в путь… и да поможет нам Бог!

— Я поеду на рекогносцировку по окрестностям, — заявил Борис: —не беспокойтесь обо мне, если я не явлюсь ко времени отъезда. Вот текинец, который вас проводит до Нилькинского перевала, где вы можете оставаться в безопасности!

Поручик уехал, а Меранд занялся приготовлениями к отъезду.

В распоряжении миссии был эскорт из двух сотен конницы, состоящей из бухар и туркмен, выбранных русскими властями и вооруженных карабинами. Обоз состоял из двухсот верблюдов и полутораста яков, ведомых тридцатью погонщиками племени таранчей и джунгар, набранных в округе Или. В качестве помощников, переводчиков и проводников, которые должны были пригодиться во время долгого перехода через Джунгарию до Каи-Су, были наняты несколько человек монголов. Кроме того, каждый член европейской миссии имел при себе вооруженного европейского слугу. У полковника Коврова, например, ординарцем был атлетического сложения казак, который уже долго состоял при нем. Иван и Полэн, слуга Меранда, были неразлучны. Багаж миссии был довольно солиден и громоздок, так как он состоял из провианта на два месяца, палаток, множества инструментов и многочисленных тюков с подарками — обычным паспортом, когда едешь по китайским дорогам.

Вообще, как мирная и ученая прогулка экспедиция была организована безукоризненно. Она даже могла бы прекрасно справиться с кучкой рыскающих за легкой добычей мародеров и внушить к себе почтение какому-нибудь местному, не вполне доброжелательному представителю власти. Но в стране, охваченной мятежом, где весь народ восстал, надо было повернуть назад.

Меранд созвал свой конный эскорт. Кой-кого недоставало — часть уехала патрулем, в качестве ночной стражи, часть была убита в перестрелке, при возвращении Федорова.

Капитан разделил туркмен на две группы. Первая, состоящая приблизительно из ста двадцати всадников, оставалась между лагерем и озером Эби-Нор, всегда готовая вскочить на лошадей и охраняемая часовыми. Она должна была наблюдать за китайской дорогой и задерживать неприятеля, если окажется возможным.

Вторая — в самом лагере, верхом, сторожила нагружаемый обоз и составляла особую охрану миссии. Навьючиваемые верблюды и яки подняли такой рев и шум, который покрыл бы все звуки, могшие раздаться в отдалении. Звездное, безлунное небо было так мрачно и темно, что в степи ничего нельзя было различить. Бивуачные огни конвоиров и электрические фонари прислуги, которые отбрасывали ослепительные снопы света, делали тьму еще непроницаемее. Ковров и Меранд надзирали за порядком, но чутко прислушивались, не удастся ли им уловить чего-нибудь подозрительное, несмотря на ужасающий шум, поднимаемый животными обоза. Временами им обоим казалось, что в минуты сравнительного затишья до них доносятся крики, а Меранду положительно слышались даже отдаленные выстрелы.

Наконец, палатки были сложены, и европейцы совсем уже были готовы пуститься в дорогу, как вдруг раздался дикий вой, все усиливающийся, который поверг лагерь в ужас. Все остановились, прислушиваясь в страшном беспокойстве. Даже вьючные животные затихли. Со стороны кучки туркменов, оставленных при озере Эби-Нор, раздавалась частая перестрелка и неистовые завывания. Европейцы готовы уже были стремительно ринуться им на помощь, но несколько мгновений спустя из мрака появились эти самые туркмены, разрозненные, растерянные, преследуемые целой лавиной всадников, вопящих, стреляющих, уничтожающих все. Страшная, густая пыль, желтая пыль китайской почвы, окутывала эту мешанину, и в продолжение нескольких минут это был какой-то сплошной живой клубок тел. Удары наносились зря, никакая помощь была невозможна, никакое постороннее вмешательство немыслимо.

Дикие крики, вопли ужаса и боли сливались в нечто неописуемое. Смятенные люди пытались отбиваться. Но только возле полковника и Меранда европейцы и незначительная горсть туркмен сражались более или менее правильно.

Европейцы стреляли в массу неприятеля, не целясь, истощая запас патронов и сознавая, что роковая развязка близка, так как помощи ждать неоткуда.

Небольшой отряд туркмен сумел-было занять позицию между европейцами и нападающими, но очень скоро был опрокинут, смят и рассеян.

Немного спустя, нападающие увидели, что, собственно, держит их на почтительном расстоянии всего только небольшая кучка европейцев, и тогда только на нее направили свои главные усилия.

Пораженный пулей в лоб, полковник Ковров упал мертвым.

Федоров, который, несмотря на свои раны, принимал энергичное участие в сражении, умирал, проколотый пикой.

Туркмены и прислуга были перебиты.

Наконец, Ковалевская, получив удар в голову, в свою очередь свалилась с лошади прямо к ногам Боттерманса, который отчаянно вскрикнул.

Падение Ковалевской послужило как бы сигналом к окончанию этой неравной битвы, которая мало-помалу превратилась в какую-то мешанину фантомов, вертящихся в желтоватой, слепящей глаза мгле. Крики и завывания стихли.

Среди смутного гула отчетливо прорезывались крики и стоны раненых. Раздалось еще несколько выстрелов, прозвучало ура, раздались хриплые возгласы, звук трубы… Беспорядочное метанье прекратилось, факелы были зажжены, и в облаках быстро оседающей пыли, вокруг разбитых и побежденных европейцев, образовалось тесное кольцо отвратительных, гримасничающих фигур, одна из которых выделилась и подошла к ним поближе.

— Сдайтесь! — закричала она по-китайски. — Или я прикажу вас перебить до последнего!..

Меранд, со смертью полковника Коврова сделавшийся начальником миссии, тотчас ответил:

— От имени всей Европы протестую против этого гнусного насилия, против этого дикого нападения на европейский лагерь. Мы сдаемся, так как у нас нет больше никаких средств сопротивляться, но вы должны препроводить нас на русскую границу…

Всадник, казавшийся начальником этой шайки, едва только успел понять из слов Меранда, что они сдаются, как сделал знак, и несколько человек бросилось на европейцев, чтобы их обезоружить. Несмотря на их сопротивление, у них было отнято решительно все оружие и брошено в нескольких шагах от них.