1

Я была счастлива с Иваном две недели. Точнее, двенадцать дней и одиннадцать часов. Ровно через это время, ранним морозным утром, когда бесснежная земля гудела под ногами, и уж тем более под копытами коней, пересек мост через реку, служащую границами владений графов Аламанти и герцогов Савойских и добрался к замку моему человек, который отнял у меня Ивана, теперь уже навсегда.

Я фазу возненавидела этого высокого, сильного мужчину, бритого, с крупным носом и красиво очерченным лицом, с кудрявым волосом на голове и огромными, карими, словно спелая вишня, глазами. Он представился:

– Антонио Перруджино, – но сразу было видно, что человек этот лжет.

Вводить его в полусон и вызнавать подноготную при Иване я сразу не стала, а потом стало уже все равно.

Ибо человек этот сразу с порога, как только вошел в трапезную, где сидели мы с Иваном, заявил, что прибыл ко мне в замок за моим Иваном, которого ждет для продолжительной беседы сам генерал Ордена иезуитов в городе Самборе, расположенном на землях самой большой державы Европы Речи Посполитой.

Это было правдой. Ибо о таком не лгут. Чтобы простому смертному узнать о точном местонахождении генерала Ордена Иисуса, надо принять причастие заранее и приготовиться к смерти. А произнести название подобной местности вслух – это, значит, отказать себе в праве на жизнь полностью. Но самое главное: название места, где жил последние годы генерал иезуитов, было правильным. И знали об этом во всей Италии разве что только я, падре нашего села и… получается, еще этот горбоносый человек.

– Ты – иудей? – спросила я всего лишь для того, чтобы дать себе паузу и подумать о создавшейся ситуации подольше.

И он ответил просто:

– Да. Я – иудей. И не выкрест.

– Из Рима? – спросила, вспомнив свои приключения в этой местности и то, как я убила ростовщика в Еврейском квартале Вечного города пять с небольшим лет тому назад.

– Да, синьора, – ответил он без всякой злобы в голосе. – Я сын того самого старика, которого убили вы в Еврейском квартале.

Я сумела совладать собой и не выдать удивления, а вот Иван растерялся:

– Убила? – спросил он. – Вашего отца?

– Убила, – кивнул тот. – Теперь делами рода Мардуха заправляю я. И зла на синьору не держу.

– И даже благодарен мне? – с желчью в голосе спросила я.

– В известной степени – да, – кивнул иудей. – Отец был старомоден, он много лгал. А я говорю правду. Мне нужен ваш… – перенес взгляд на Ивана, запнулся, но слово нашел, – мужчина. Он – великий воин. А мне нужен хороший генерал.

– Генералов хороших в Италии много, – возразила я. – А мне Иван нужен самой, – улыбнулась наглецу и предложила. – Может, поторгуемся?

– Зачем? – пожал плечами иудей. – Он предпочтет меня вам сам.

– Иван – не педераст! – воскликнула я, возмущенная хамством иудея до глубины души и желая уже заморозить его взглядом, а потом и убить.

Но иудей успел сказать:

– Иван – русский. А мне нужен генерал в России. Мне и генералу Ордена Иисуса.

Это был довод! Я перевела взгляд на Ивана – и поняла, что этот спор за душу любимого человека я проиграла.

2

Вот и все. И вся моя любовь…

Иван уехал вместе с иудеем из рода Мардуха в тот же день. Точнее даже сказать, уехал после обеда, толком даже не собравшись, оставив кое-что из своих вещей и успев со мной попрощаться так наспех, так бестолково, что и на прощание это не походило совсем.

Служанки плакали, глядя на него, и повторяли наперебой:

– Домой едет. Горемычный! На Родину. А нас оставляет. Синьоре как будет плохо без него! А все ж домой едет, на родину. К маме.

Носатый гость ни на мгновение не оставался со мною наедине, словно знал, что могу нагнать на него полусон и выведать то, о чем знать мне не полагается.

Как будто жизнь его и замыслы важны были мне в тот момент. Иван покидал меня. По-видимому, навсегда… Потому что больше из своей далекой Московитии он в Италию не приедет. Даже ради меня. Я знала это. Я чувствовала! Я ненавидела себя за то, что плакала, глядя на Ивана. Мне было совсем не до носатого гостя. Ибо я любила Ивана так, что мне проще было потерять его самой, чем заставить его мучаться без своей любимой Родины. Не татарин же я, в конце концов, который заарканил спящего моего воителя, а потом продал на невольничьем рынке, как скотину.

Пусть будет счастлив любимый, если можно быть ему счастливым и без меня…

3

Женщины поймут, а мужчинам знать не нужно, как тоскует сердце бабы по потерянному мужчине. Когда-нибудь найдется достойная поэт-женщина, которая найдет нужные для передачи этих чувств слова. Мне же и тридцать лет спустя воспоминание об Иване надрывает сердце и волнует душу. Не до слов. Хочется плакать и стенать…

Но некого обвинять. Иван не мог не уехать от меня в тот раз, а я не могла не отпустить его.

Носатый, укравший у меня Ивана, знал, что делает, и зачем.

Мы ж с Иваном были не подготовлены к этому удару. Мы просто не могли даже подумать, что явится человек к нам и скажет Ивану:

– Собирайся. Поедем на русскую землю.

Лишь несколько дней спустя, когда пришла внезапная оттепель, а потом повалил хлопьями снег, завалив сугробами все дороги и пути, мне вдруг пришла в голову мысль простая, как гвоздь:

«Надо было и мне поехать с Иваном. В Московитию!»

И тотчас я велела слугам складывать в сундуки вещи, грузить их на карету, собирать вооруженный отряд в охрану. Ибо ехать нам придется далеко – на Родину моего Ивана.

Началась суматоха, полились слезы, посыпались слова уговоров отложить поездку до весны либо до лета. Ибо ехать в Московитию следует через Альпы, а тамошние дороги сейчас завалены снегом, перевалы непроходимые.

– Да и сам Иоанн Боло сейчас, наверное, застрял где-нибудь в пути, сидит в засыпанной снегом хижине, пьет горячее вино и вспоминает о своей Софьюшке, как он вас, синьора иногда называл, – говорила мне все та же велеречивая Си-Си, – ждет весны, чтобы не ехать на Русь, а вернуться назад…

А Мария подтверждала:

– Ванья ваш, синьора, знает, что вы его догоните. Он мне сам так сказал перед отъездом.

Уговорили, словом. Осталась я дома. До весны…