Жильбер вскакивает среди оглушительного грохота — поток беженцев двинулся дальше. Но некоторые машины так и остались стоять — кончился бензин или мотор прострелен пулеметной очередью. Или же те, кто их вел, уже никогда больше не встанут с земли. Остальные трогаются с места. Проезжает телега, полная ребятишек, они лежат под матрацами, тесно прижавшись друг к другу. Возница — старик с серым лицом. Жильбер делает ему знак, но старик в ответ лишь подстегивает лошадь. Ясно, что это безнадежно, — к тому же Жильбер и сам не знает, действительно ли он подал знак, а может быть, только подумал поднять руку. Он бредет, как во сне, мысли его ни на чем не задерживаются, ему трудно сделать лишний жест, и это беспокоит его. Отчего это — от голода? Или от усталости? Жильбер даже не может вспомнить, спал ли он прошлой ночью. И где? Ел ли он сегодня утром? А вчера? Где была та крестьянка, которая дала ему кусок хлеба? Мысль тут же ускользает... И снова видения... сны... Он видит свой дом, кухню, большую комнату, его жена Франсина сидит перед тарелкой, полной устриц, и глотает их с грацией кошечки. Матильда склонилась над тазом с вареньем... У крестьянки, которая дала ему хлеб, было такое странное лицо... она так грустно смотрела на него... А хозяин гостиницы, который плача говорил: «У меня больше ничего нет — ни ковра, ни даже подушки»... А этот ребенок, который плакал всю ночь... ребенок... Жильбер старается зацепиться мыслью за это слово «ребенок»... его дочь... дочь, которой он никогда не видел — она все еще грудная? Четыре месяца... ей уже четыре месяца... как выглядит ребенок в четыре месяца?.. Деревья, брошенные машины, вспоротые матрацы, люди, которые едва тащатся, старуха толкает тачку, мертвые, черная, запекшаяся кровь... «Я хочу есть... хочу есть... tengo hambre по-испански... я всегда был первым в классе... почему такая идиотская мысль?» Ах да, его только что обогнала женщина и маленький мальчик, и мальчишка сказал: «Tia Dolores, tengo hambre...» Жильбер вновь видит Испанию... Интернациональная бригада... будь проклята война... Надо же, чтоб началась еще и эта!.. Господин командир, я — танкист Жильбер Фабр, я потерял свой полк...

«Ну и что?! Какое мне до этого дело? Мы войну проигрываем!.. А вы тут про свой полк! Выкручивайтесь сами!..»

Сколько же времени он уже выкручивается?..

Отдаленный гул, словно приближается гроза, — раскаты грома все нарастают, приближаясь. И вот они уже здесь — снова, мерзавцы! Думать незачем — всеми движет инстинкт или что-то вроде привычки: дорога пустеет, машины останавливаются, люди исчезают в канавах, на поле кругом лишь распростертые, прижавшиеся лицом к земле тела. Жильбер лежит рядом с мальчиком и женщиной-испанкой. Неба нет — только крылья и грохот. Самолеты проносятся, накрывая землю своей тенью, отстреливаются и улетают. Мертвая тишина, затем толпа поднимается вновь — усталая, покрытая пылью, отупевшая.

Снова в путь, снова оглушительный грохот.

— Terminado, tia Dolores, — говорит ребенок.

Он стоит; Жильбер смотрит на него: личико желтое, грязное, с глубоко запавшими, окруженными чернотой глазами... «И у меня, наверно, тоже такое же лицо», — думает Жильбер.

— Tia Долорес! — кричит ребенок. — Tia Долорес!

Женщина лежит неподвижно. Жильбер трогает ее за плечо, тихонько толкает. Голова запрокидывается назад. Трава под ее шеей и руками — красная, липкая. Лицо у женщины — желтое, восковое, продолговатые глаза приоткрыты, губы с одной стороны приподняты, как бы в полуулыбке. Это лик смерти — Жильберу он хорошо знаком. Он переворачивает женщину и быстрым движением закрывает ей глаза. Ребенку будет не так страшно, если он подумает, что она спит; но и ребенку тоже знакомо лицо с печатью смерти, ибо он не впервые видит, как умирают. Он стискивает губы, сжимает кулачки и, как обезумевшее животное, начинает топтать траву в канаве. Он бегает по канаве взад и вперед, туда, сюда, глубоко вдавливая ноги в траву, словно хочет ее уничтожить. «Мальчишка дошел до точки, он слишком много видел», — думает Жильбер, с трудом поднимается с земли и, спотыкаясь, снова идет по дороге... Не надо идти по шоссе... это глупо... надо идти по тропинкам или через поля... все время держась одного направления. Он уже думал об этом, но не хватило сил, чтобы осуществить эту мысль, и он тупо шел вместе с толпой. Неужели он сходит с ума?

Жильбер встряхивается и, сойдя с дороги, заставляет себя идти по тропинке. А мальчишка-испанец, что он будет делать?... «Это меня не касается... я голоден... я подыхаю... говорят, что в В. есть еще один поезд, который следует на юг... Франсина... как она изысканно ест устрицы, так деликатно, мизинчик на отлете и губы сложены, словно для поцелуя...»

Жильбер оборачивается. Мальчишка вроде хочет идти за ним, но нет, он возвращается к мертвой женщине, приподнимает ей голову. Уж не собирается ли он нести ее, этот дурень? А мальчуган добрался до сумки, которая висела у женщины через плечо, взял ее, вытер о траву, повесил себе на шею и пошел за Жильбером. Самолеты возвращаются и, пролетев над ними, обстреливают дорогу. Жильбер ложится, снова встает и бредет. «Если бы у меня хоть осталось немного табаку», — думает Жильбер. Он вновь оборачивается и видит мальчугана. Тот снял рубашку и идет обнаженный по пояс, тело худое, смуглое, с выступающими ребрами. Он несет сумку через плечо и держит в руке рубашку, свернутую в комок. Он подает знак Жильберу, чтобы тот подождал его.

— No puedo nada para ti, — говорит Жильбер.

Но мальчишка нагоняет его.

— Ты испанец? — спрашивает он.

— Нет, я говорю по-испански, вот и все. Но я вижу, ты говоришь по-французски...

— Конечно, я ходил в школу два года, в Коломбе...

Акцент мальчика забавляет Жильбера — точно шарик перекатывается в глубине гортани... У нас нет такого шарика, вот почему нам никогда не удается произнести букву «р» как надо... Он повторяет:

— No puedo nada para ti.

Жильберу надоело тащиться, он растягивается на траве и засыпает.

Проснувшись, он видит, что мальчик сидит рядом и смотрит на небо.

— Странно, — говорит мальчик, — самолеты больше не прилетают. Уже давно они больше не «шлепают». — Затем он переводит взгляд на кожаную сумку, вертит ее в руке. — Бумаги, деньги... она мне велела, tia Долорес, если с ней что-то случится, не забывать про них...

«Что-то случится, — мысленно повторяет Жильбер. — Смерть — это нынче что-то совсем простое». И он спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Хосе-Альварес, а тебя?

— Жильбер Фабр.

— Ты идешь на поезд?

— Да.

— Я тоже. Мне надо в Марсель, у меня есть адрес.

— Там твои родители?

— Нет, моя мама умерла в Мадриде, в парке. А мне всегда везет: я упал на кучу песка, и со мной ничего не случилось. А вокруг полно было убитых.

— А твой отец?

— Франкисты расстреляли его.

— Эта дама была твоей тётей?

— Tia Долорес? Нет, она взяла меня из приюта в Коломбе, куда нас поместили. Я был для нее вместо сына... я ее очень любил... бедненькая!.. А нам повезло, а? Мы ведь были совсем рядом с ней.

Повезло... Жильбер смотрит на мальчика, старается понять. Повезло... Повезло, что остались живы... А те, кому не повезло, умерли... Видно, так и должно быть.

Хосе вынул из сумки записку с адресом. Он протягивает ее Жильберу: Антонио Клаверия. Округ св. Марка. Вилла «Роза». Марсель.

— Родственники?

— Нет, двоюродный брат tia Долорес. Он хотел, чтоб к нему приехали, помогли обрабатывать землю. Жена у него больная. Tia Долорес должна была ухаживать за ней, помогать по дому. Он будет недоволен, когда увидит, что я приехал один, но я буду хорошо работать, чтобы он меня оставил. Для них это будет ударом, когда я им скажу: tia Долорес не повезло... Я не знаю Марселя. Ты идешь туда?

— В Экс, это недалеко от Марселя.

Они уже настолько отошли от дороги, что до них едва доносились смутный шум идущей толпы и гул моторов.

— Ты знаешь, как отсюда пройти в В.? — спрашивает Хосе.

— Нет, но я знаю направление.

— Тогда я пойду с тобой, — говорит мальчик. — И потом, может, нам попадется ферма — не такая безлюдная, как те, по дороге. Попросим хлеба, всегда можно попытаться...

Но Жильбер больше не слушает. После отдыха мысли его несколько прояснились, они приобрели определенную последовательность. Он старается держаться нужного направления. Тропа вся в рытвинах, где подсыхают лужи, оставшиеся после дождя, по сторонам растет ежевика, орешник, желтостволые ивы. Когда тропа оборвалась и им пришлось пересекать открытое поле, стало жарко. Жильбер уже давно потерял свою пилотку; что же до гимнастерки, то один бог знает, где он ее забыл.

— У нас был чемодан с одеждой, — рассказывает Хосе, — но утром мы не смогли найти тот грузовик, который нас подобрал, а чемодан был в нем. Tia Долорес плакала — подумать только: из-за одежды! Бедняжка! Она любила, чтобы все было чистое — тело, рубашка, все-все.

Жильбер думает о своей жене, о дочери, которую он никогда не видел, о своем брате Жорже, который, должно быть, хорошо вымыт и одет во все чистое... Он всегда безукоризнен, мэтр Жорж Фабр, адвокат из Экс-ан-Прованса. Что-то думает Жорж об этой грязной войне? Хромоногий, с искривленной ступней — увечье помогло ему, и он не знал всей этой мерзости. Ему повезло, как говорит мальчуган. А Матильда? Кроткая Матильда... Жильбер с нежностью думает о своей невестке Матильде. Он уверен, что благодаря ей Франсина и маленькая окружены заботой. Можно положиться на преданность Матильды, и потом — эта женщина все может, все умеет делать. Жильбер спрашивает себя, счастлива ли Матильда с Жоржем. Нелегко переносить его характер. Жорж — властный, озлобленный, несомненно, из-за своего увечья. Нужна вся кротость, все терпение Матильды, чтобы его выносить. Любит ли она его? А Жорж — он по любви женился на Матильде? Или потому, что она принесла ему в приданое нотариальную контору своего отца? Жильбер вновь видит печальные глаза Матильды, когда она прощалась с ним. Не любила ли она его немножко прежде, когда оба брата были студентами юридического факультета? Если не считать глаз, таких голубых, таких ясных, в Матильде не было ничего красивого... Никогда не было. Жильбер старается вспомнить лицо Матильды — и не может. Вот лицо Франсины всегда стоит перед ним. Красивая, изящная, прелестная Франсина! Жильбер подыскивает прилагательные, он произносит их почти вслух, повторяет, играет ими, пока в нем не вспыхивает желание. Вновь увидеть, обрести Франсину, держать ее в своих объятиях!

— Ты не находишь странным, что «они» больше не летают? — спрашивает Хосе.

— «Они»? Ах да, самолеты...

Вот уже целый час, как не слышно гула самолетов. Жильбер забыл о них, и о войне тоже, и об этом мальчике, который идет рядом с ним.

— Вон там ферма, — говорит Хосе, — пошли туда.

Жильбер видит серую ограду и крышу, крытую черепицей, которая, кажется, не пострадала от бомбежек. Во дворе женщина распрягает мула, куры копаются в навозе. Дом в порядке, на окнах горшки с цветами, занавески. Жильбер и Хосе подходят и здороваются кивком головы. Женщина настороженно рассматривает их.

— Мы идем в В., — объясняет Жильбер. — Не могли бы вы дать нам чего-нибудь поесть? Немного хлеба.

В окне показывается мужчина, он кричит:

— Что там такое?

— Беженцы просят поесть. Один из них — ребенок...

Мужчина наклоняется, смотрит вдаль на поля, на тропинку, по-видимому опасаясь, что за этими двумя попрошайками следует целая толпа.

— Ну, ладно, дай им чего-нибудь, — говорит он.

Женщина загоняет мула в стойло и входит в дом. Хосе пригибается к водопроводной трубе, наполняющей резервуар для скота, и пьет, запрокинув голову. Жильбер не мог бы пить в таком положении — он бы захлебнулся. Он любуется парнишкой, затем подставляет под струю свою дорожную флягу, чтобы спокойно напиться из горлышка... Возвращается женщина с половиной большого каравая хлеба и маленьким кусочком сала. Жильбер немеет от удивления перед такой неожиданной щедростью. Он предлагает заплатить, но женщина отказывается.

— Вы солдат? — неуверенно спрашивает она, глядя на жалкие отрепья военной формы. — Откуда же вы идете? С востока? Мой сын тоже был там, но от него нет вестей.

— Он, наверно, придет к вам так же, как я, — говорит Жильбер. — При таком беспорядочном бегстве все смешалось, люди идут — кто куда. Я даже не знаю, где теперь мой полк... Кстати, по этой дороге можно добраться до В.?

— Почему же вы не пошли по той, что и другие? Она короче.

— Да уж слишком там бомбят.

— Но теперь все кончилось, — говорит женщина. — Вы же видите, самолеты больше не летают.

— Что кончилось? — спрашивает Жильбер.

— Как что?.. Война... Вот только сейчас объявили по радио... сдались мы, вот что. Какой-то маршал сказал, что договорились с немцами... маршал... — Она хмурит брови, стараясь вспомнить. — Ага! Маршал Петэн, вот кто! Голос у него дрожал. Но уж поверьте мне, ничего еще не кончилось.

Жильбер стоит как громом пораженный.

— Вы хорошо поняли? Война действительно кончилась? Значит, капитуляция?

— Да, война, она уж точно кончилась, — отвечает женщина. — Это я поняла.

— Вот почему они не трещат больше, — говорит Хосе, подталкивая Жильбера к тропинке. — Тогда надо возвращаться на дорогу. Я же тебе говорил: что-то тут не так.

Жильбер поворачивается, чтобы поблагодарить, и не может произнести ни слова. Новость оглушила его. И при чем тут маршал Петэн — непонятно! Он повторяет: «Поражение... поражение... поражение». Он и раньше чувствовал, что этим дело кончится, но не хотел верить, и сейчас гнев поднимается в нем, сжимает горло, душит. Он останавливается на тропинке, смотрит на Хосе, и у него вдруг появляется желание топтать, мять траву, как недавно это делал мальчик. Он понимает, почему люди иногда вдруг начинают отчаянно махать руками, кричать, плакать, давая выход бессильной ярости. Хосе испуганно смотрит на него. Потом опускается на траву, отламывает кусок хлеба, кладет на него дольку сала, протягивает Жильберу и такой же кусок берет себе.

— Ешь, — говорит он, — ешь. Остаток я спрячу в рубашку — на завтра. Не надо идти по дороге с провизией — другие ведь тоже хотят есть.

Мальчишка прилежно и благоговейно работает челюстями. А Жильбер, быстро проглотив несколько кусков, не чувствует больше голода. Он замирает, глубоко переводит дух и снова принимается жевать, во рту у него пересохло, и он с трудом глотает хлеб. Хосе ест, не отрывая глаз от Жильбера.

— Может быть, это неправда, — говорит он с полным ртом, — может быть, неправда, что все кончилось. Эта женщина была так добра, но, может быть, она чего-то не поняла? — Хосе переводит взгляд на небо. — Однако они больше не трещат, — задумчиво говорит он. И глубокомысленно добавляет: — А этот Петэн, он был в Испании? А? Если он приятель Франко, это плохо, тогда я их обоих ненавижу!

Жильбер вздрагивает: а ведь малыш прав, он попал прямо в точку. Петэн — представитель Франции при франкистском правительстве... Жильбер чувствует, что он запутался, словно очутился в непроходимом кустарнике. Надо бы разобраться во всем, понять, но голова его пуста, он не может добиться ясности мысли. Ему приходит на память лишь то, что говорили его товарищи, брошенные, как и он, на произвол судьбы, без командиров, без приказов, без направления: «Нас предали!.. Предали!..»

Необходимо все выяснить. Жильбер встает и чуть не бегом направляется к дороге. Хосе молча следует за ним. Он знает, что могут сделать с человеком волнение и растерянность. Он знает: надо стиснуть зубы, молчать и ждать. Он умеет ждать. Когда родители оставили его одного, он ждал. Пришла abuela и вместе с ней, дорогами отступления, он дошел до Франции. В лагере ей не повезло, она умерла, а он все ждал. Пришла другая женщина — они долго ехали и прибыли в Коломбский приют. Она дала ему конфет, потом исчезла. В Коломбе было хорошо: там кормили, было много мальчишек из Испании, они играли, ходили в школу, но он все ждал. Затем появилась tia Долорес, и он будто снова обрел мать. Дом у нее был красивый, на стенах обои в цветочках, на окнах кружевные занавески. Tia Долорес вкусно его кормила, покупала ему красивую одежду для школы, а когда он получил приз, она купила ему ролики (как жаль было их оставлять). Потом пришлось бежать. Сначала, пока они ехали на автомобиле друзей tia Долорес, все шло хорошо, но когда кончился бензин, они пересели на этот проклятый грузовик, который исчез вместе с их чемоданом. А потом шли пешком, и tia Долорес умерла; тогда он пошел за этим мужчиной, который так хорошо поступил с tia Долорес, закрыл ей глаза. К тому же он говорит по-испански, и у него такое доброе лицо. Теперь, если он позволит, Хосе с ним будет ждать...

— Дорога вон там, — говорит Хосе, взяв за руку Жильбера, который продолжает шагать по тропинке, забыв, куда идет. — Скажи, ты не против, чтоб я шел с тобой?

Жильбер не слушает, мысли его далеко, но он идет рядом с мальчиком. И вот он снова окунается в раздражающую дорожную сутолоку. Однако это уже не та сутолока: слышен лишь бесконечный топот ног, иногда проезжают автомобили, но нет ни криков, ни гула самолетов, никто никого не зовет. Мертвая тишина, толпа словно онемела, запыленные лица суровы, на некоторых видны следы слез.

— Так это правда? — спрашивает Жильбер. — Война кончилась?

— Да, кончилась, — говорит женщина, присевшая у края дороги, чтобы причесаться. Она медленно и устало проводит гребнем по своим длинным, слипшимся от пыли и грязи волосам. Не поднимая глаз на Жильбера, она повторяет: — Это конец, всему конец. Я слушала маршала Петэна, он сказал: «Я отдаю всего себя Франции». Какой нам толк от этого старикашки! И потом — ну что такое сейчас Франция?..

— А англичане? — спрашивает Жильбер.

— Они-то воюют, — говорит женщина. Она все еще пытается распутать свои волосы, потом скручивает их в узел, собирает лежащие на коленях шпильки и поднимает взгляд на Жильбера. — А-а? — говорит она. — Еще один солдат! — И горько усмехается. — Доблестная армия обращена в бегство. Мы победим, потому что мы самые сильные, не так ли? Англичане — те воюют... они постоят за себя. — Она встает, исполненная презрения, и уходит.

Жильбер сжимает кулаки и тут чувствует в своей ладони худенькие пальчики Хосе. «Что мне делать с этим мальчишкой?» — с раздражением думает он и говорит:

— Беги! Если ты будешь один, может быть, тебе повезет и кто-нибудь возьмет тебя в машину.

— Лучше я пойду с тобой, — говорит Хосе. И потом, почти шепотом, добавляет: — Ты же знаешь, что хлеб-то у меня, а его нельзя делить на глазах у людей.

Он поднимает руку и потрясает свернутой рубашкой, в которой хранятся остатки хлеба и сала.

— Ничего другого у нас теперь, может, еще долго не будет. Я остаюсь с тобой. Не бойся, тебе не придется на меня тратиться, у меня ведь есть деньги. — И мальчик щелкает ремнем сумки по своей худенькой груди.

Жильбер смотрит на него и думает о собаке, о бедной потерявшейся собаке, которая наугад выбирает себе хозяина в толпе и следует за ним. Есть два выхода: отпихнуть ногой или сменить гнев на милость. У Хосе глаза печальные и большие, а взгляд преданной собаки.

— Ну ладно, пойдем, — решает Жильбер, — ты ценный малый, ты думаешь обо всем. Сколько тебе лет?

— Двенадцать!

Двенадцать лет. Жильбер снова погружается в воспоминания. Он cтарается восстановить в памяти время, когда ему было двенадцать лет, но перед его мысленным взором проходят лишь какие-то обрывки: дом, фруктовый сад, запах спелых вишен. Он вновь видит себя на ветках большой вишни — как сбрасывает ягоды Жоржу, который не мог лазать по деревьям. Лицей Минье, двор с большими платанами, его приятель Луи Валлес. Луи... Где-то он сейчас?.. Двенадцать лет... Внезапно он спрашивает:

— Послушай, как выглядит младенец в четыре месяца? Ты имеешь об этом хоть какое-нибудь представление?

— Я очень хорошо это знаю, — говорит Хосе. — Мы с tia Долорес присматривали за малышом наших соседей, если они уходили в кино. Ему было шесть месяцев, когда мы уехали. Дети четырех и шести месяцев — они почти одинаковые.

— А какой он все-таки? На что похож?

— На грудного младенца.

— Очень некрасивый?

— Вовсе нет. Наш маленький Пьерро был очень хорошеньким. У него были голубые глазки и очень мягкие волосики. Он был похож на птенчика.

— Такой малыш, он что, все время орет?

— Нет. Только когда голоден, болен или наделал в пеленки. У Пьерро было четыре зубика, и он совсем не плакал, когда они у него резались.

— А когда они начинают ходить, говорить? — допытывается Жильбер. Он жалеет, что никогда как следует не наблюдал за детьми своих друзей.

— Ходить — когда им около года, — авторитетно заявляет Хосе. — А когда начинают говорить, я не знаю, но уже в три месяца они улыбаются, хохочут. Наш Пьерро протягивал ко мне ручонки, чтобы я его взял.

— Не может быть! — Жильбер вдруг растрогался. — В четыре месяца — и уже улыбается? Протягивает ручонки? — Затем, решив, что надо объяснить все Хосе, говорит: — У меня дочка, которую я еще не видел, ей четыре месяца.

— Ах вот оно что! — говорит Хосе. — Про девочек я не слишком много знаю, но думаю, они, наверно, ведут себя так же, как мальчики.

«Конечно», — решает Жильбер, чувствуя себя круглым идиотом. Рядом шагают люди, усталые, еле таща ноги. Страх больше не подстегивает их, небо не угрожает. Осталась лишь усталость, бесконечная дорога, голод, грусть и еще — надежда попасть на поезд... Когда? И куда? У одних была цель: Жильбер, например, возвращался домой. Другие бежали от наступавших немцев. Ну, а теперь — надо ли им продолжать это унизительное бегство? «Ради чего все это?» — думает Жильбер. Изнуренные люди, и все эти разрушения, мертвые и раненые, герои и неудачники, одни восхищавшие его своим мужеством, другие — смирением. Ради чего, если все потеряно? И он тоже шагает вперед — голова у него то пуста, то полна каких-то нелепых мыслей, он идет ссутулившись, еле переставляя ноги, и тащит за собой мальчишку, который молчит, слишком гордый, чтобы признаться в своей усталости, слишком серьезный, чтобы позволить себе мечтать или предаваться химерам. Хосе хочет следовать за этим человеком, хочет нести деньги и хлеб, хочет идти до самого поезда. А потом будет ждать. Их обгоняет военный грузовик защитного цвета с леопардовыми пятнами маскировки. Машина останавливается, бородатый солдат в измятой форме спрыгивает на дорогу, стаскивает свой вещевой мешок и жестом прощается с шофером. Хосе бросается к машине, вскакивает на подножку.

— У тебя теперь есть место! — кричит он звонким голосом. — Возьми нас, ведь он тоже солдат!

Жильбер сбрасывает с себя оцепенение и подходит к шоферу; тот, не зная, как быть, растерянно смотрит на него.

— Ты откуда выскочил?

— Старший капрал бронетанковых войск, я потерял свой полк...

— Ну так и быть! Я не спрашиваю твою родословную. Забирайся со своим пареньком. Это не положено, но в той обстановке, в какой мы сейчас находимся...

Шофер отодвигается, чтобы мог сесть Жильбер, и между ними осталось еще немного места, Хосе усаживается, положив на колени свою сумку и свернутую рубашку. Жильбер откидывается на сиденье — усталость словно только и ждала этой минуты, чтобы отозваться болью в спине и ногах. Мотор заурчал. Сзади на грузовике сгрудившиеся под брезентом люди напоминали измученных животных.

— Мы были недалеко от линии Мажино, — говорит Жильбер.

— Словом, во Франции, — ворчит шофер. — И мы были тоже — только возле Лилля... Экая мерзость! А сейчас — отдают приказы, отменяют, полная неразбериха. Сначала надо было мчаться в Шатору, а теперь меня посылают в Оранж. Бензину столько, что, если понадобится, хватит до Испании! А вот что до питья и жратвы — не густо. Был тут один офицер, который драпал перед нами в своем «пежо», но я его потерял из виду. Должно быть, он сумел улизнуть с этой проклятой дороги. А ты куда едешь?

— В Прованс. Я шел на поезд, но если ты сможешь подбросить нас до Оранжа, меня бы это устроило.

— На поезд! Да ты что, спятил? Ты видишь, что творится? Ты представляешь себе этот поезд, если даже он ходит?! Ведь вся эта толпа надеется попасть на него. Оставайся с нами, там будет видно. Тебе повезло, что мальчишка вовремя вскочил в машину.

Шофер наклоняется над Хосе. Тот сразу же уснул, как это бывает с детьми, когда они доходят до полного изнеможения. Руки его все так же плотно сжаты, а пальцы впились в сверток с драгоценной едой. Погруженный в глубокий сон, он уронил голову на плечо Жильбера.

— Ему будет холодно, — замечает шофер. Он нагибается и достает из-под сиденья рваное одеяло. Жильбер накрывает им грудь и плечи Хосе.

— Это не мой мальчуган, — объясняет он. — Мы лежали вместе в канаве — его тетка, он и я. Нас начали обстреливать с воздуха. Женщина больше не встала, тогда мальчуган пошел за мной. Ты, наверное, заметил, он живой и сообразительный, все знает — он уже достаточно перенес: сначала войну в Испании — он ведь из Мадрида, — а потом и эту войну. Для него жизнь и смерть — это игра в орлянку, вопрос удачи. Кому повезло, тот продолжает путь. Он говорит: «А мне всегда везет», потому что он уже не раз оставался жив, когда вокруг все умирали.

Шофер передергивает плечами.

— Если он не твой, то я дам тебе совет: не держи его при себе. Он слишком много видел, слишком много перенес. Поверь, ранний плод — горький плод.

Жильбер смотрит на Хосе. Мальчик немного отдохнул, согрелся под одеялом — и порозовел. Длинные ресницы лежат на смуглой щеке. Носик совсем детский, а красиво очерченные губы плотно сжаты, что сразу придает всему лицу волевое выражение. «Какой же он красивый мальчик», — думает Жильбер.

— Я из Демувиля, что в Кальвадосе, — продолжает шофер, — так что эти края совсем не знаю... Вот, черт! Как подумаешь, что фрицы, может, там, у меня, пьют мой сидр и жрут свинину! Не говоря уже о том, что они, может, поразвлекались и с моей женой, и с нашей дочкой — ей пятнадцать лет, но красотка! Уже настоящая женщина... Ах, как же гнусно нас предали, как подло одурачили! Я так тебе скажу: первым делом надо будет повесить наших правителей... банда рогоносцев!

Жильбер уже не слушает, усталость одолевает его, и он снова погружается в сны. «Красотка... настоящая женщина... настоящая женщина...» Жильбер видит Франсину, стоящую у рояля. Когда она поет, грудь ее поднимается при каждом глубоком вздохе, голова откинута, золотые волосы локонами падают на плечи, голые руки оперлись о черное дерево рояля, а глаза, чуть застывшие и жесткие во время пения, лучатся зеленым светом. А потом наступает полное расслабление и эта беспомощная, почти смиренная улыбка в надежде получить одобрение учителя или публики. Это игра, он знает, — Франсина далеко не смиренна, это поза, уловка, хитрость. Она как бы просит пощадить ее, простить, что она так красива и молода. «Не пой больше, Франсина... Приди в мои объятия...»

— Ты понимаешь что-нибудь в этой карте? — Шофер трясет Жильбера и сует ему в руки карту. — Мы находимся в X. В каком направлении нам теперь ехать?

— Я заснул, — извиняется Жильбер. Он пытается сосредоточиться, узнать места, сориентироваться по засаленной карте, лежащей у него на коленях.

Хосе вздыхает, шевелится, но не просыпается.

— Поезжай сюда, — говорит Жильбер, удивляясь, что они так много уже проехали.

Впереди дорога совсем свободна. Толпа осталась в В., надеясь сесть на поезд. Вечерняя дымка опускалась на мирный ландшафт — поля хлебов, тополиные рощи, одинокие фермы, где слабо мерцали голубые огоньки маскировочных ламп. Порой, резко сигналя, их вдруг обгоняли машины.

— Смотри только, чтобы я не попал на Седьмую государственную дорогу, — говорит шофер. — Спешить нам некуда и потом, если немного залезть в глубинку, можно найти еду, а то даже и ночлег. Лучше хоть в амбаре, чем в этом омерзительном грузовике, где воняет человеческим телом, дерьмом и грязными ногами.

— Теперь все будет просто, я узнаю эти места, — говорит Жиль

[ пропуск в оригинале ]

поражение, свои невзгоды и усталость. Словно животное, он видит лишь дорогу домой — так доведенная до полного изнеможения лошадь, почувствовав запах конюшни, вскидывает голову и со ржанием, закусив удила, пускается в галоп.