Эльфийские хроники

Фетжен Жан-Луи

Неспокойно стало в королевстве эльфов. Злобные черные волки рыщут по лесам и равнинам. Говорят, это посланцы властелина Черных Земель — Того-кого-нельзя-называть. Его армия с каждым днем набирает мощь, угрожая свободным народам. В воздухе витает предчувствие войны… Чтобы дать отпор воинам Тьмы, люди, эльфы и карлики должны преодолеть вековую вражду и стать союзниками. Только сражаясь плечом к плечу, они смогут одержать победу! Но кому под силу их объединить?  

 

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2015

© Éditions Fleuve Noir, 2008, 2009, 2010

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

 

Книга 1

Ллиана

 

Действующие лица

Арианвен: королева «высоких эльфов» Элианда, мать Ллианы.

Блодевез: подруга Ллианы.

Вефрельд: барон из города Бассекомб.

Гвидион: старейшина леса, друид из Элианда.

Горлуа: рыцарь, находящийся на службе у герцога Эрбина.

Динрис: кузнец, серебряных дел мастер из Силл-Дары, близкий друг Морврина.

Итилион: даэрден, властелин Высокого Леса.

Кален: глашатай даэрденов.

Кер: король Логра.

Кетилл: староста варварской деревни Сейдерош.

Лландон: охотник из Силл-Дары.

Ллиана: принцесса Элианда, дочь Арианвен и Морврина.

Махеолас: послушник, сопровождающий отца Эдерна.

Морврин: муж Арианвен, король Элианда.

Нарвэн: друидесса из Рощи Семи Деревьев.

Ольвен: бард из Силл-Дары.

Пеллегун: сын Кера, принц королевства Логр.

Фрейр: сын Кетилла, варвара из деревни Сейдерош.

Эдерн: монах, возглавляющий группу переселенцев.

 

Вступление

Гвидион говорил так:

«Везде, куда ни бросишь взгляд, мир был лесом. От подножий гор и до границы пляжей землю покрывали деревья, на холмах колосилась высокая трава, даже камни поросли мхом, лишайниками и плющом. Царство шелеста и шорохов, рожденное ветром и искрящееся каплями дождя.

Несомненно, так не могло продолжаться бесконечно долго. Лесные обитатели не знали другой жизни и не стремились ее обновить. Волк не изменяет лес, не способны преобразить его ни олень, ни бабочка. Волк просто живет в нем, не имея понятия относительно того, что есть добро и что есть зло. Он не задумывается о том, что ждет его завтра. И уж тем более его не посещают мысли о потустороннем мире.

Никакого потустороннего мира не существовало.

Не было времени. Ни прошлого, ни будущего.

Затем в этом мире обосновались боги. Налетели верхом на тучах, гонимых северным ветром. Отнюдь не добрые боги, а бесформенные существа расползлись по миру, словно облако из пепла, неся с собой войну и разрушение. У этих уродливых, несовершенных созданий имелась лишь одна нога и только одна рука. Называли их, насколько нам известно, фоморами. Такие существа не могли властвовать над этой землей. Им вскоре пришлось столкнуться с демонами, которые явились порождением молнии или же вышли из недр земных. Говорят, они называли себя «Фир» и некоторые из них до сих пор живут в Черных Землях — в вечной тьме и в вечном огне.

Мало что известно о том, сколько лет или столетий продолжались битвы между этими чудовищами, однако нет никаких сомнений в том, что жизнь в том виде, в котором мы ее знаем, исчезла бы навсегда, если бы Племена богини Дану не выступили из Эмайн Аблах — Земли обетованной, — чтобы помериться силами с этими страшными богами, прогнать их и тем самым наконец-таки добиться установления мира.

Мы, эльфы, являемся детьми богини Дану. Вот такая наша история…»

 

1

Поселенцы

С наступлением сумерек дождь наконец-таки прекратился.

Шум разговоров мало-помалу стих. Люди инстинктивно подняли глаза к небу. На лицах небольшой группы женщин и детей, находящихся здесь уже много дней, появились нерешительные улыбки. Затем все взгляды обратились к монаху Эдерну — как будто неожиданная тишина, сменившая звуки ударов капель дождя по крыше их хижины, была своего рода невероятным чудом, которое только он мог сотворить. Старый монах улыбнулся, положил свою миску и, опираясь на помогавшего ему послушника, с глубоким вздохом поднялся. В тот момент, когда он отодвинул в сторону шерстяное покрывало, выполняющее в хижине роль двери, черные дождевые тучи уже начали рассеиваться, и пробившиеся сквозь них лучи солнца осветили залитый водой лес. Через участок голубого неба между тучами морщинистого лица коснулось тепло солнца. Эдерн мысленно поблагодарил Бога за то, что тот положил конец их мучениям — пусть даже на несколько часов.

С тех пор, как он с группой поселенцев отправился вглубь леса, не переставая шел дождь и дул сильный ветер. Вскоре развести костер стало невозможно, и им с трудом удалось соорудить жалкую хижину, где худо-бедно удавалось скоротать ночь на более-менее сухом полу. Еще несколько дней такой гнусной погоды — и самые пугливые один за другим бросились бы обратно, в деревни на равнине. По крайней мере для того, чтобы пережить там зиму. Желание занять участок пока еще свободной земли заставило людей отправиться в рискованное путешествие по лесу. Смельчаки намеревались очистить какую-нибудь подходящую территорию от деревьев, вспахать землю и построить церковь. Однако у них заметно поубавится решительности, когда закончатся запасы продовольствия и придется питаться только лишь дичью, кое-как зажаренной на костре из тонких веточек.

В течение этих бесконечно долгих дней, в то время как его паства выходила из хижины под проливной дождь, чтобы найти что-нибудь съедобное, Эдерн неустанно молился о том, чтобы волей Бога эта непогода прекратилась. Он даже уже начал сомневаться в обоснованности собственной затеи с переселением, поскольку небеса, похоже, ее не одобряли.

Однако пробившиеся сквозь тучи лучи солнца развеяли его сомнения. Ну как Господь мог быть против того, чтобы во славу него построили еще один храм, пусть даже тот и будет находиться в глубине дикого и пустынного леса?

Монах медленно пошел по поляне, наслаждаясь великолепием этого момента. Легкий ветерок шевелил листву деревьев, издававшую при этом шуршание, и со стороны казалось, что деревья пытаются стряхнуть с себя покрывающие их капли воды. В золотистом свете заката пожелтевшие с наступлением осени листья поблескивали так красиво, что у него подступил к горлу ком, и испытываемое им наслаждение стало менее сладостным. По сравнению с такой красотой его собственное творение — а точнее, дело рук людей, которые последовали за ним, — выглядело довольно блекло. Те несколько арпанов леса, которые они очистили от деревьев, превратились в настоящее болото, в мерзкое месиво из грязи, опилок и веток с торчащими пнями срубленных деревьев и грудами из распиленных на куски стволов. Все это было похоже на поле боя, усеянное трупами и производящее своим мрачным видом гнетущее впечатление.

Женщины и дети тоже стали выходить из хижины, громкими криками приветствуя появление на небе солнца. Монах отошел подальше: его раздражал этот шум и столь примитивное проявление радости. У него вдруг стало тяжело на душе — он и сам пока не понимал почему… Что-то было не так… Уже после первых нескольких шагов по грязи черноватые комья земли прилипли к его ногам, обутым в сандалии, и к полам его монашеского одеяния, но он не обращал на это ни малейшего внимания. Монах не удостоил взглядом и подошедшего к нему юного послушника, а лишь привычно оперся о плечо мальчика. Так они вдвоем дошли до пригорка, возвышавшегося посреди поляны. Лишь на этом холмике Эдерн наконец-таки заметил, что рядом с ним находится подросток.

— Неддиг, сынок, ты их видишь? — прошептал монах, щуря глаза и вытягивая шею. — Ты их слышишь?

— Кого, отец?

Возраст затуманил взор старика, и тот теперь на расстоянии более трех шагов от себя уже мало что видел — а тем более в то время суток, когда тени уже начинают удлиняться. Монах с нетерпеливым видом показал рукой на виднеющуюся на расстоянии броска камня от них стену из деревьев.

— Вон там! Ты ничего не видишь? Прислушайся!

Неддиг, скользнув взглядом по опушке леса, пожал плечами:

— Там ничего нет.

— Вообще-то есть…

Эдерн инстинктивно попятился: ему показалось, что из-за деревьев за ним кто-то наблюдает. Да и воцарившаяся тишина была какой-то подозрительной.

Кроме визга женщин и детей, вышедших из хижины, не раздавалось никаких звуков. Мужчины сегодня, как и в любой другой день, покинули хижину еще рано утром: одни пошли охотиться, другие — рубить деревья и кусты. Однако монах сейчас почему-то не слышал ни их голосов, ни звуков ударов их топоров. Возможно, все просто спрятались где-то от дождя. Например, нашли какую-нибудь пещеру или другое естественное укрытие… А может, кто-то из них поранился и мужчины прекратили работу. Или же на лесорубов напало какое-нибудь дикое животное. Или случилось что-нибудь похуже…

— Неддиг! — торопливо произнес монах, дергая послушника за руку. — Сбегай вместе с Махеоласом к мужчинам и скажи им, чтобы они возвращались!

— А почему, отец?

— Не знаю. У меня дурное предчувствие… — Старик вздохнул и покачал головой. — Я знаю, что ты сам себе сейчас мысленно говоришь, но ты все-таки сбегай. И побыстрее. А за меня не беспокойся: я сумею дойти обратно и сам.

Подросток пошел прочь, еле удержавшись от того, чтобы не пожать выразительно плечами. Было совсем не трудно догадаться, о чем он сейчас подумал.

«Старый Эдерн всегда нервничает из-за всяких пустяков. Раз уж начало распогоживаться, неужели он не может оставить людей в покое и дать им возможность насладиться затишьем?»

Стремительно спустившись вниз по склону пригорка и оказавшись у его основания, Неддиг почти бегом дошел до хижины. Вокруг лачуги стояли женщины и дети. Среди них находился и Махеолас — подросток младше Неддига и хуже него одетый. Послушник в силу своей юности еще не осознавал, что не стоит якшаться с простолюдинами, если собираешься посвятить себя служению Богу. И зачем монаху был нужен этот тщедушный подросток, который не знал и трех слов на латыни, а писал уж очень и очень коряво?

Неддиг резким жестом показал Махеоласу, чтобы тот шел за ним, и затем, не дожидаясь его, зашагал по направлению к опушке леса.

— Куда мы идем? — спросил мальчуган, догнав Неддига.

— Отец Эдерн хочет, чтобы мы сбегали к мужчинам и передали им приказ вернуться.

— Почему?

— Ты задаешь слишком много вопросов, и они у тебя, как обычно, неуместные, — проворчал Неддиг, подбирая с земли крепкую палку, чтобы раздвигать ею ветки попадающихся на его пути кустов. — Становись-ка и шагай впереди меня, чтобы мне не нужно было оглядываться и смотреть, не отстал ли ты!

Махеолас повиновался — повиновался с услужливой поспешностью, вызвавшей у Неддига раздражение. Так происходило всегда с тех самых пор, как его взяли в монастырь. Махеолас, несомненно, старался всегда поступать хорошо, однако в нем имелось что-то такое, что вызывало враждебность и что, по мнению Неддига, в конечном счете должно было воспрепятствовать тому, чтобы ему разрешили стать монахом. Нужно было быть наполовину слепым — таким, как отец Эдерн, — чтобы этого не замечать.

Наблюдая за тем, как Махеолас прокладывает им путь через папоротники, Неддиг невольно подумал о том, не вызвано ли его недоверие к спутнику одной лишь внешностью Махеоласа. Уродливым он, конечно, не был. Как раз наоборот. Его даже можно было бы назвать красивым — несмотря на бледность его лица, подчеркиваемую короткими и черными, как ночь, волосами. Может, все дело было в его худобе. Впрочем, в эпоху, когда детям разрешалось поесть только после того, как насытятся взрослые, далеко не он один представлял собой лишь кожу да кости, однако в его худобе чувствовалось что-то жуткое. Что-то жуткое мелькало и в его угрюмом взгляде, в котором иногда можно было заметить дикий блеск. Худоба и угрюмый взгляд придавали ему зловещий и злонамеренный вид, который становился еще неприятнее от того, что Махеолас никогда не позволял себе на что-либо жаловаться или капризничать. Он, наоборот, при любых обстоятельствах вел себя по отношению абсолютно ко всем людям с той угодливой покорностью, которая заменяла в нем христианскую доброжелательность. Неддиг не знал истории жизни этого подростка и никогда не снизошел бы до того, чтобы ею поинтересоваться, однако для него было очевидным, что Махеолас — сирота. В самом лучшем случае он мог быть незаконнорожденным сыном одного из рыцарей короля Кера. А впрочем, какая разница?.. Если он, Неддиг, и потребовал, чтобы Махеолас шел впереди него, то прежде всего потому, что Махеолас был не из тех людей, кому стоит позволять находиться у тебя за спиной, когда ты идешь по дремучему лесу.

— Где же они? — вдруг остановившись, спросил Махеолас. — Мы ведь уже вроде бы пришли туда, где они должны находиться, разве не так?

Неддиг ничего не ответил. Вопрос Махеоласа вывел его из задумчивости, и он осознал, что позволил вести себя по незнакомому лесу — да еще и на закате солнца — несмышленышу, который даже и понятия не имеет, куда он идет. Прислушавшись, Неддиг попытался различить шум голосов, звуки ударов топоров по деревьям или какие-нибудь другие признаки присутствия неподалеку людей. Однако он ничего подобного не услышал: ни голосов, ни ударов… Не было слышно даже пения каких-нибудь птиц. Тишину нарушал лишь еле слышный шелест листьев на деревьях, кроны которых слегка теребил ветерок.

— Ты ошибся, — наконец сказал Неддиг — сказал таким тихим голосом, как будто он боялся говорить громко. — Мы пришли совсем не туда…

Взяв свою палку двумя руками так, как держат рогатину, Неддиг сделал полуоборот и пошел по своим собственным следам: сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, потому что уже начинало смеркаться и все его существо охватил какой-то необъяснимый страх. За своей спиной он слышал дыхание Махеоласа, и это дыхание подгоняло его, пожалуй, не меньше, чем страх перед надвигающейся ночной темнотой. Перейдя на бег, он с силой отклонил руками большую ветвь и затем отпустил ее, и она хлестко ударила бегущего следом Махеоласа. Неддиг услышал, как его спутник вскрикнул. Пробежав еще пару десятков шагов вперед, он оглянулся, перешел на шаг, а затем и вовсе остановился. Ему стало стыдно и за свой поступок, и за то, что он поддался страху.

— Махеолас! — крикнул Неддиг.

Никакого ответа не последовало. Возможно, от удара ветвью малый упал и потерял сознание. Он ведь такой немощный…

— Эй, Махеолас! С тобой все в порядке?

Неддиг пошел назад, тяжело дыша и чувствуя, как пульсирует в висках кровь. Он отодвинул сосновую ветвь, которая чуть раньше, по-видимому, сбила с ног Махеоласа, и стал искать взглядом на земле неподвижное тело своего товарища. Однако его нигде не было. Тогда послушник присел на корточки и начал раздвигать вокруг себя палкой папоротники. Тоже безрезультатно. Неддиг поднялся на ноги. Им снова завладело раздражение, а угрызения совести улетучились. Однако когда он повернулся, его сердце сжалось от испуга: перед деревом стояло существо, которое было таким же щуплым и бледным, как и Махеолас, но при этом одетым в тунику травянисто-зеленого цвета. Волосы у него были длинные, как у девушки.

Это был эльф.

Отец Эдерн никогда об эльфах ни с кем в монастыре не говорил. А вот старики в деревне рассказывали о них всевозможные истории. Неддиг попытался вспомнить, наводили ли эти истории на него страх. Однако единственное, что ему сейчас удалось извлечь из памяти, — так это то, что эльфы вроде бы могли видеть ночью не хуже котов. Эльф, которого Неддиг увидел стоящим перед деревом, не шевелился (или не шевелилась, потому что, вполне возможно, это было существо женского пола), однако его ярко-зеленые миндалевидные глаза смотрели на Неддига не очень-то дружелюбно.

— Мой товарищ… — сказал Неддиг, показывая на папоротники. — Он, наверное, поранился…

— Натягивание, эхиль…

— Что ты говоришь?

Неддиг начал пятиться. Эльф по-прежнему не двигался. Неддигу даже показалось, что эти странные слова только что произнес не этот эльф, потому что выражение лица у него было абсолютно безучастным. Чем дальше послушник отступал назад, тем менее четким становился силуэт эльфа в полумраке сумерек. Еще несколько шагов — и его уже станет попросту невозможно различить в темноте, даже если очень сильно напрячь глаза. И тут вдруг Неддиг сделал полуоборот и бросился бежать: он помчался со всех ног по дуге через кусты в направлении лагеря.

К счастью, на поляне уже развели костер, и его свет помог ему правильно сориентироваться в пространстве. Он выскочил на поляну, как ошалелый, — тяжело дыша, с покрасневшим лицом, весь в ссадинах и царапинах. Его монашеское одеяние было утыкано застрявшими в нем иголками и сухими сучками. Уже наступила ночь, и он не видел перед собой ничего, кроме силуэтов людей на фоне пламени. Пока он, остановившись, пытался отдышаться и взять себя в руки, двое из этих людей (он не смог рассмотреть, кто именно) направились к нему. Судя по их худощавости и невысокому росту, это были женщины. Он пошел им навстречу, чтобы спросить, где находится монах, но тут вдруг при свете костра заметил лежащие на земле тела, которые он поначалу принял за куски распиленных на части стволов деревьев. Он тут же осознал, что тела эти были трупами и что к нему сейчас приближались не женщины.

Один из этих двоих подошел к нему почти вплотную, выхватил серебряный кинжал и резким движением перерезал горло Неддигу еще до того, как тот успел закричать.

Наутро Махеолас, проснувшись, открыл глаза и увидел над собой странное зеленое небо, которое кое-где светилось золотистым светом. Прошла секунда-другая, прежде чем он сообразил, что лежит на земле под широкими зелеными листьями папоротников, между которыми кое-где пробиваются солнечные лучи, и вспомнил об ударе веткой, от которого он потерял сознание. Он почувствовал, что на лице у него засохшая кровь. Осторожно пощупав пальцами лоб там, где болело, он обнаружил огромную шишку. Он попытался подняться на ноги и тут же понял, что малейшее движение причиняет ему сильную боль. Его одежда пропиталась аж до кожи очень холодной жидкой грязью, и он одновременно и ежился от холода, и чувствовал, что у него жар. Ему, несомненно, стало бы страшно, если бы его сознание сейчас не было сейчас всецело занято чувствами гнева, холода и голода.

Неддиг ударом ветки сбил его с ног. И бросил потерявшего сознание товарища одного в лесу — на милость волкам, змеям и еще неизвестно каким гнусным тварям, кишащим в этих зарослях. Охвативший Махеоласа гнев и возникшее у него желание отомстить придали ему сил, и он, превозмогая боль, пошел быстрыми шагами, пока не достиг поляны, на которой находился их лагерь.

Однако как только он выбрался из зарослей к стоянке людей, его гнев сразу же улетучился, а сердце замерло так, как будто его сжала чья-то ледяная рука. Поляна была усеяна трупами. Они были белыми и казались еще более ужасными от того, что лежали в черной грязи. Из тел людей торчали длинные тонкие стрелы. Лица убитых были перекошенными, а глаза у некоторых из них — открытыми.

Остановившись как вкопанный на опушке леса, послушник задрожал от страха — сильной и мелкой дрожью. Его сердце бешено заколотилось от волнения, которое вызвало у него это ужасное зрелище. Куда ни брось взгляд, везде на земле лежали знакомые ему люди. Он не увидел ни одного человека, которого не смог бы назвать по имени, он не увидел ни одного незнакомца. Складывалось впечатление, что поселенцы даже и не пытались защищаться и что они не убили ни одного из тех, кто уничтожил их всех до одного.

По жестокой иронии судьбы на небе не виднелось ни облачка, день обещал быть погожим, а в лесу вовсю щебетали птицы. Легкий ветерок теребил волосы и одежду погибших, и начинало казаться, что они все еще живы и подают ему, Махеоласу, какие-то знаки. Единственное, что сейчас было ясным для Махеоласа, — так это то, что он остался один. Что бы он сейчас ни стал делать — остался бы здесь или ушел бы прочь, — делать это ему предстояло в полном одиночестве. Все, кроме Эдерна, были против того, чтобы принимать его, Махеоласа, в монастырь, и он теперь сомневался в том, что ему там окажут хороший прием, если он явится туда и сообщит, что все поселенцы погибли.

Одному только Богу известно, сколько времени он стоял неподвижно, таращась на это ужасное зрелище. В конце концов голод и жажда стали мучить его так сильно, что он решился тронуться с места, пройти мимо безжизненных тел своих товарищей и проскользнуть в их общую хижину. В надежде найти там съестные припасы он стал лихорадочно рыться в сундуках и тюках со скромными пожитками поселенцев, бросая к двери все, что могло пригодиться. Когда глаза полностью привыкли к темноте, Махеолас заметил в укромном углу хижины какой-то силуэт, сжавшийся в комочек на полу и слегка освещаемый солнечными лучами, пробивающимися сквозь щели между листьями ветвей, из которых была сделана крыша. Махеолас медленно подошел ближе и разглядел тело человека. Опустившись на колени, он коснулся его кончиками пальцев. Одного этого прикосновения хватило для того, чтобы тело распласталось на полу и открылось исхудалое и необычайно бледное лицо отца Эдерна, застывшее в жуткой гримасе. Потрясенный до глубины души этим ужасным зрелищем, Махеолас вскрикнул и отпрянул, при этом продолжая смотреть на своего наставника, не в силах оторвать взгляда.

На голове и теле монаха не было видно никаких ран. Возможно, он умер от страха. Послушник, не ощущая в себе ни необходимой воли, ни достаточной силы для того, чтобы сделать какое-нибудь движение или принять какое-либо решение, наверное, так и сидел бы неподвижно до тех пор, пока не умер бы от голода или холода, но тут вдруг какая-то еще функционирующая частичка его уже почти полностью парализованного рассудка услышала звуки голосов, доносящихся снаружи, и это неожиданное проявление присутствия здесь каких-то живых людей сразу же вывело его из состояния прострации. Он резко вскочил и выбежал из хижины.

— Я здесь! — крикнул он.

И тут он увидел их. Их было пять или шесть — а может, и больше. Все примерно такого же роста, как и он, в длинных плащах травянисто-зеленого цвета, с черными волосами и синевато-бледной кожей. В руках каждый незнакомец держал либо лук, либо длинное копье. Один из них, резко вытянув руку вперед, показал на него пальцем:

— Эннас! Афадаг аданетх!

И тут же они устремились к Махеоласу с разных сторон. Он машинально схватил лежащую у ног палку, однако вскоре его охватил непреодолимый страх, и он бросился со всех ног наутек. Несколько мгновений спустя он услышал над ухом свист стрел, увидел, как одна из этих стрел воткнулась в пень впереди и справа от него, и затем вскрикнул от боли: другая стрела чиркнула его по боку и застряла в ткани туники.

Его спасли его худоба и слишком широкие одежды, развевающиеся на нем во время этого его отчаянного бегства.

Наконец он достиг опушки леса и прошмыгнул в чащу, как дикий кабан. Он мчался сквозь заросли густого кустарника и деревьев, чувствуя, как ветки хлещут и царапают его и как ежевика впивается своими шипами в ноги. Из-за густой листвы он почти ничего не видел перед собой и с большим трудом переводил дыхание. Взбежав вверх по какому-то склону, он вдруг понял, что достиг края обрыва, и резко остановился, чтобы не рухнуть вниз. Обрыв этот представлял собой очень крутой берег реки, поблескивающей в лучах солнца. Мгновением позже что-то ударило его в спину, и он, издав крик ужаса, полетел вниз.

Вот что говорится в сказаниях:

«И прибыли Племена богини Дану — Туата Де Дананн, — переносимые тучами и туманом. Много лет назад или даже столетий эти боги поселились на островах на севере мира. Они жили в четырех городах, где создали священные талисманы, которые до сих пор поддерживают существующий порядок вещей. Первый город, в котором жил друид Морфеса, назывался «Фалиас». Второй назывался «Муриас» и был выбран мудрецом Семиасом. В третьем городе, который назывался «Гориас», обосновался Эсрас. В последнем из этих четырех городов, который назывался Финиас, жил маг Уискиас.

«Четыре дара преподнес простой народ Знати Племен богини Дану: Меч, камень, ценный котел И копье, способное убивать великих героев» [5] .

В Фалиасе был вытесан камень Фаль, издававший громкий звук при приближении истинного короля. В Муриасе был отлит котел Дагды. Третьим городом был Гориас, и именно в нем было изготовлено ужасное копье, которое досталось Лугу. Последним городом был Финиас. В нем был выкован ни с чем не сравнимый меч, который доверили первому королю Племен богини Дану Нуаде Серебрянорукому, сыну Эхтаха, сыну Этарлама, сыну Орды, сыну Аллаоя, сыну Тата, сыну Табхарна, сыну Энны, сыну Иобатха, сыну Беотхаха, сыну прорицателя Йарбхойнеола, сыну Неймхеадха…»

 

2

Юные охотники

— Ллиана, повтори то, что я только что сказал!

Гвидион произнес эти слова так громко, что все его ученики вздрогнули, а воробьи, сидевшие на дубе, к которому он прислонился спиной, дружно сорвались с веток и улетели прочь. Все посмотрели на молоденькую эльфийку, которая, откинув голову назад и закрыв глаза, подставила свое лицо ласковым лучам солнца. Поначалу она, похоже, даже не поняла, что обращаются к ней, и лишь когда ее соседи, сдерживая смех, стали толкать ее локтями, она медленно выпрямила голову, открыла глаза и уставилась на старого друида абсолютно невинным взглядом.

— …Нуаде, сыну Эхтаха, Этарлама, Орды, Аллаоя, Тата, Табхарна, Энны, Иобатха, Беотхаха, прорицателя Йарбхойнеола, Неймхеадха, учитель, — произнесла она на одном дыхании тихим и спокойным голосом.

Гвидион покачал головой, и от такого движения его длинные седые волосы на мгновение закрыли морщинистое лицо — закрыли так хорошо, что никто из учеников не заметил, что он улыбается. Подняв глаза, он посмотрел на безоблачное небо сквозь голые ветки старого дерева, под которым он сейчас находился, проводил взглядом летящего вдалеке сокола и затем снова обратил свой взор на своих учеников — десять юных эльфов, возраст которых был от пятидесяти до шестидесяти зим. Дети, едва освоившие огамическое письмо и научившиеся понимать голос ветра. Некоторые из них, наверное, через несколько десятков смен времен года смогут стать друидами, черпающими свои знания от деревьев. Возможно, тот или иной из них даже удостоится того, чтобы зайти в священную рощу и получить просветление…

А вот Ллиана… Ему снова пришлось подавить в себе улыбку. Гвидион познакомился с ней семь или восемь зим назад, то есть совсем недавно, но ему уже тогда было ясно, что мудрость друидов — не для этой девушки. Ллиана никогда не станет мастером в каком-нибудь виде искусств, хотя из всех его учеников она самая одаренная: несмотря на живость ума и удивительную память, которую она только что еще раз продемонстрировала, ее судьба будет другой.

Возможно, ему следовало бы об этом побеспокоиться, пока еще не стало слишком поздно. Придет день, в который он достанет руны, чтобы погадать и узнать, что ее в жизни ждет…

Среди всех эльфов, населяющих мир, у эльфов Элиандского леса была особая судьба, которую ни один друид не мог позволить себе не знать и должен был принимать во внимание. Другие эльфы жили на опушках леса, а некоторые — даже в безлесной местности, а именно на холмах или болотах, вдалеке от священного центра большого леса. У таких эльфов не было другой заботы, кроме как выжить — выжить в мире, который с каждым днем становился для них все более и более чуждым. А вот те, кто жил здесь, вокруг этой рощи, именуемые представителями других кланов «высокими эльфами», являлись прямыми потомками Морриган, дочери Дагды, и в силу этого божественного родства каждому из них — независимо от того, осознавали они это или нет — была уготована какая-то важная роль.

Роль Гвидиона, в частности, заключалась не только в том, чтобы обучать молодежь всему тому, что эльф должен знать об окружающем его мире, но также и в том, чтобы выявлять таланты и затем помогать им избрать соответствующий путь в жизни. Одни из юнцов обладали способностью понимать песню ветра, а потому им надлежало стать мастерами в том или ином виде искусств — прорицателями, знахарями, друидами или магами. Вторые от рождения обладали знаниями и навыками, необходимыми для обработки металлов. Третьим предстояло стать бардами, менестрелями или охотниками. Четвертые должны были посвятить свою жизнь пению лука и стрелы.

Что касается таланта Ллианы, то он проявлялся так ярко, что относительно него не могло быть никаких сомнений. Вместе с тем он был виден не совсем четко, был как бы завуалированным и похожим на солнце, спрятавшееся за облаками. Другие эльфийки были более красивыми, более проворными и более активными, но зато Ллиана обладала даром привлекать к себе все живые существа и выжимать из них в максимальной степени то, что ей от них требовалось. Вплоть до недавнего времени старый друид полагал, что благодаря своему ненасытному стремлению все познать и всему научиться Ллиана когда-нибудь станет друидессой и что она, возможно, даже останется вместе с ним в Силл-Даре — священном сердце Элиандского леса. Но он, по всей видимости, ошибался… Чтобы изучить приметы леса, нужно быть прилежным. Нужно научиться медлительности, молчанию, неподвижности. Деревья не разговаривают с теми, кто движется быстро.

Гвидион несильно пошлепал себя по губам длинным мундштуком своей трубки, изготовленной из фарфоровой глины. Теплая трубка приятно согревала ладонь. Зима наступит уже скоро. Медно-желтая красота осени сменится белизной снежного покрова. В отличие от большинства эльфов, у которых листопад вызывал тоску, Гвидиону нравилось смотреть на падение ярко-желтых и бордово-красных листьев, предшествующее наступлению холодного времени года. Пение лесов становилось при этом более тихим, но оставалось безмятежным и не преисполненным грусти. Позднее, возможно, Ллиана сумеет узреть в листопаде красоту…

Вдруг осознав, что наставнику не к лицу о чем-то мечтательно задумываться, находясь перед своими учениками, Гвидион схватил длинную палку, которую положил возле дерева, со вздохом поднялся на ноги и разгладил свое одеяние. Оно было красным с коричневатыми — цвета коры — оттенками.

— Ну хорошо, — сказал он. — Завтра я расскажу вам о битве при Маг Туиред или, может, о ягодах бузины… Ступайте!

Сидящая рядом с Ллианой светловолосая эльфийка (вообще-то такие волосы у эльфов встречались довольно редко) что-то прошептала ей на ухо, а затем, поскольку подруга на это никак не отреагировала, подняла руку и стала махать ей до тех пор, пока Гвидион это не заметил.

— Что, Блодевез?

— Наставник, ведь завтра начинается праздник!

Старый друид на несколько мгновений нахмурился, но затем его лицо снова стало безмятежным. Эта малышка права… Завтрашний день будет первым из семи дней Альбана Эльведа — праздника осеннего равноденствия. Дни все еще были долгими, но и работы было немало. Друид повернулся к ученику — юному Ллаву, находившемуся чуть поодаль позади него. Ллав поднял на него глаза с таким видом, как будто его, Ллава, в чем-то уличили, однако старый друид успокоил его жестом.

— Все правильно, — сказал он, смеясь над самим собой. — Вы разве не находите, что время течет все быстрее и быстрее? Значит, мы увидимся через одну луну… Ступайте.

Юные эльфы, словно стайка скворцов, закружились вокруг него, слегка прикасаясь к его вытянутой руке и мимоходом прижимаясь друг к другу (что считалось у них способом укрепления связей внутри клана). Затем дети бесшумно исчезли, как будто их вдруг поглотил лес. Гвидион проводил Ллиану взглядом и снова улыбнулся сам себе, увидев, как она украдкой достала лук и колчан, которые спрятала до начала урока в зарослях. Покачав головой, он пошел по своим делам. Лландон с компанией юных сорванцов уже, должно быть, ждут Ллиану у опушки Силл-Дары — ждут, чтобы начать игру в лесу, соревнуясь в ловкости и подзадоривая друг друга, вплоть до наступления темноты.

Шум дождя заглушал хруст тоненьких веточек под ногами и шелест раздвигаемой руками листвы. Ллиана затаила дыхание, подстраиваясь под шаг Лландона, как и он, пряча тетиву своего лука под плащом, чтобы та не намокла. Идущие вокруг них охотники двигались к поляне в полной тишине, словно призраки, — как будто эльфы не шли, а летели сквозь заросли, не касаясь ногами земли. Многие из них натянули на бледный лоб капюшоны своих широких плащей травянисто-зеленого цвета, сшитых из муара, а потому их медленные движения казались почти незаметными.

Слегка заостренные уши Ллианы прислушивались к звукам, исходившим от стада оленей, которое охотники постепенно окружали. В отличие от «зеленых эльфов» и некоторых охотников Элианда, она плохо понимала язык диких животных, но, тем не менее, смогла определить, что пока оленье стадо не проявляет ни малейшего беспокойства. Далеко за границей зарослей — аж по ту сторону поляны — она различила высокий силуэт большого самца, который охранял стадо, глядя по сторонам и прислушиваясь. Шерстка оленя была мокрой от дождя. Олень вдруг высоко поднял голову, увенчанную величественными рогами, и повернул ее в ту сторону, откуда приближались эльфы. Охотники машинально остановились. Ллиана попыталась последовать их примеру и, как они, стать похожей на дерево, не обращая внимания на дождь, холод и шипы ежевики, не дыша, ни на что не глядя и застыв абсолютно неподвижно. Делать это нужно было до тех пор, пока внимание оленя не будет привлечено чем-нибудь другим. Прямо перед собой юная эльфийка видела длинные черные волосы Лландона, намокшие от дождя и спускающиеся волнами аж до середины спины. Раскрытой ладонью он уперся в ствол дерева, и его синевато-белая кожа казалась еще более белой на фоне темной коры. Несколько лун назад эта ладонь касалась и ее, Ллианы… Почему она все еще задумывалась о нем, хотя их плотское желание уже было удовлетворено? Эта ладонь вызывала у нее томные воспоминания и будила уж совсем не подходящее в данных обстоятельствах желание. Думал ли он сейчас о ней? Или настоящий охотник во время охоты не должен отвлекаться на какие-либо посторонние мысли?

Там, на краю поляны, служившей оленям местом отдыха, крупный самец громко заревел и стал сильно бить рогами по лесной поросли. Затем, как будто данное неожиданное проявление неистовства его успокоило, он повернулся и пошел туда, где находилось остальное стадо. Эльфы постояли неподвижно еще чуть-чуть (Ллиана, сама того не осознавая, действовала абсолютно синхронно с остальными охотниками, подчиняясь общей дисциплине), а затем снова стали продвигаться к опушке леса. Каждый из них приложил тыльный конец стрелы к тетиве лука, отвел назад плечо, приподнял руку и натянул тетиву так, что оперение стрелы стало касаться его щеки. Никто не давал никакой команды, но, тем не менее, стрелы почти одновременно полетели с легким свистом и вонзились в стоявшую отдельно от всего стада самку, которую в качестве цели выбрали все охотники в силу странного единства мыслей и действий, свойственного эльфам одного и того же клана.

Олениха, смертельно раненная стрелами в шею и грудь, резко рванулась в сторону и издала отчаянный рев. В следующее мгновение она уже рухнула замертво на траву. Все остальное стадо в панике бросилось наутек, однако, к превеликому удивлению Ллианы (хотя, судя по выражению лица Лландона, удивилась не только она), олени помчались не прочь от охотников, а прямо на них. Эльфийка, замерев от ошеломления, увидела, как молодой — видимо, годовалый — олень выскочил из зарослей прямо перед ней. Он наверняка повалил бы ее на землю и наступил бы затем на бегу на нее своими копытами, если бы Лландон не схватил ее за руку и резким движением не оттащил бы ее в сторону, за ствол дерева.

В течение некоторого времени они прижимались к этому стволу, ослепленные и оглушенные всеобщей неразберихой, сопровождающейся криками, возгласами, ревом и топотом копыт. Когда стадо наконец-таки промчалось мимо, они увидели через зияющие дыры, образовавшиеся в поросли после панического бегства по ней стада, такую ужасную сцену, от которой у них похолодела кровь в жилах.

Большому самцу преградили дорогу три черных волка огромных размеров: они были почти такими же большими, как и этот олень. Один из этих чудовищ наступил передними лапами на олененка с разодранным боком, из которого сочилась кровь. Олененок этот слегка дергался, пытаясь вырваться. Лландон отступил от ствола дерева, к которому прижимался. Когда Ллиана наконец-таки оторвала взгляд от драмы, которая разыгрывалась на расстоянии броска камня от нее, и посмотрела на лицо своего товарища, она увидела на нем такое выражение, от которого ей стало страшно. По понятиям эльфов, время для которых течет не так, как для людей, Лландон был еще очень юным, хотя он и прожил на свете почти шестьдесят зим — то есть достиг того возраста, когда жизнь у большинства людей уже подходит к концу. Он был таким же худощавым, как и она сама, а по росту превосходил ее лишь на несколько дюймов, и поэтому их вполне можно было спутать друг с другом: у обоих были длинные черные волосы, синевато-белая кожа, красивые черты лица. Однако в данный момент этот юный охотник отнюдь не был красивым. Его лицо как будто окаменело, губы сжались и уродливо искривились, а двигаться он стал совсем не так, как обычно. Ллиана увидела, как он вытащил из висевшего на поясе колчана стрелу с черным древком, конический наконечник которой угрожающе поблескивал. Хотя она не сводила с Лландона глаз и при этом не видела, чтобы он что-то говорил, в ее ушах — как и в ушах всех их спутников — раздался его голос.

— Хлистан, хеардингас! Не Брегеан фор эгле деорнен! Феотхан витх фирдгеатве!

Этот древний язык использовался в ее присутствии уже не первый раз, но сейчас Лландон отдал на этом языке приказ, и от этого в ней боролись чувства восхищения и зависти. А еще девушку охватила тревога, потому что она подчинилась этому приказу, даже не понимая его. Более того, в силу этого приказа все ее страхи исчезли, сменившись только одним желанием — убивать. Она стала лихорадочно искать самое смертоносное из имеющегося у нее оружия. Если не считать охотничьих стрел, которые вряд ли бы пробили шкуру этих хищников, у нее на поясе висел кинжал, выкованный Динрисом, кузнецом и мастером серебряных дел из Элианда. Выхватив из-за пояса этот клинок, Ллиана встала рядом с Лландоном, подрагивая от охватившего ее желания убивать. Ей раньше никогда даже и в голову не приходило, что подобные чувства могут завладеть ею. Краем глаза охотница увидела, как к ним приблизились Минган и Элиас — близкие приятели Лландона. Как и он сам, эти двое достали из колчанов не обычные охотничьи стрелы, а длинные боевые стрелы с черным древком. Как и его лицо, их лица тоже потеряли свою привлекательность. Все эльфы стали перегруппировываться. Они даже и не думали пускаться наутек от волков, которые, похоже, еще не заметили присутствия охотников.

На поляне началась схватка. Смертоносные отростки рогов большого оленя вскоре покрылись кровью одного из чудовищных волков, который от удара рогами отлетел в сторону и теперь, скуля, зализывал раны. Два других волка, шерсть на загривке у которых встала дыбом, оскалили огромные — длиною с лезвие ножа — клыки и стали обходить оленя слева и справа, намереваясь напасть на него с двух сторон. И тут вдруг эльфы одновременно появились из-за деревьев, за которыми прятались. Неожиданное появление охотников заставило волков остановиться.

Ллиана держалась сзади, за спинами других эльфов. Как только Лландон с товарищами начал приближаться к волкам, охватившее ее желание кого-то убивать резко ослабло. Она как бы очнулась, но при этом не стала в полной мере такой же, какой была раньше. Фразы, произнесенные на древнем языке, все еще звучали во всем ее теле, воскрешая в памяти то, чему ее научил когда-то на своих уроках Гвидион. В ушах снова зазвучал голос, однако это был уже ее собственный голос. Он звучал, как песня, заставляющая ее сердце биться с непреодолимой силой. Тело — почти помимо ее воли — подчинилось заклинаниям, которые стали шептать ее губы, и она приняла позу Факела, чтобы исполнить песнь этого шестого рунического знака: выпрямила спину, расслабила руки и выставила одну ногу вперед.

— Битх квисера гехвам кутх он фире Блак он беортхтлик, бирнетх офтуст Тхаер хи аетхелингас, инне рестатх!

Ллиана произносила слова этой песни все более и более громким голосом, который в конце концов стал оглушительным. Когда она замолчала, все остальные эльфы уже стояли точно в таких же позах, как и она, — стояли неподвижно, словно заколдованные магией песни Факела, — от которой в их душах вспыхнуло жаркое пламя. Факел защитит их своим жаром, а его яркое сверкание ослепит их врагов. Такова была магия рун.

Все это продолжалось лишь несколько мгновений, в течение которых волки начали пятиться. Однако затем серые убийцы совершенно неожиданно бросились в атаку. Однако в тот же самый миг эльфы молниеносно натянули и затем отпустили тетиву своих луков, и длинные черные стрелы дружно устремились к хищникам смертоносным роем.

Однако Ллиана этого уже не увидела: она потеряла сознание.

Когда наступила ночь, Махеолас наконец-таки осмелился вылезти из своего убежища за большим валуном. Запрокинув голову и посмотрев на небо, он увидел на нем яркие звезды. Ему вспомнилось, как он упал в реку с высоты в два перша. Сила удара о воду была ослаблена тем, что его падение каким-то невероятным образом задержали торчащие из земли корни и кусты. Оказавшись в реке, он — наполовину оглушенный, задыхающийся, чувствующий боль во всем теле, отчаянно барахтающийся в ледяной воде — был унесен течением и затем выброшен волной на илистый пляж, на котором лежал огромный валун. Наверное, этот валун и скрыл его от глаз эльфов (если, конечно, они стали его преследовать). Мальчик пролежал за валуном значительную часть дня без сознания, однако Бог не захотел, чтобы он умер. Угодившая в него стрела эльфа его всего лишь поцарапала. Удар, который он получил в спину, когда эти демоны погнались за ним (результат попадания то ли камнем, то ли метательным копьем), не оставил на теле никакой раны и напоминал о себе лишь болью, все еще терзавшей его плечо и бок. При падении с большой высоты он ничего себе не сломал. В реке не утонул. В жидком прибрежном иле не захлебнулся. Он остался живым и невредимым, и его это очень удивляло. По какой-то не зависящей от него причине Бог сохранил ему жизнь, тогда как Эдерн, Неддиг и все остальные погибли. Другие на его месте прониклись бы чувством благодарности к Провидению и провели бы ночь в молитвах. Другие, но не он. Несмотря на боль, холод, голод и страх, Махеолас расхохотался. Все его тело затряслось от неудержимого смеха. Однако вскоре это бешеное веселье сменилось сначала слезами гнева, а затем — всхлипываниями отчаяния.

Бог в своей безграничной вере в людей спас того из них, который очень мало в него верил.

Чуть позже послушник дополз на карачках до края воды и попытался рассмотреть свое отражение при свете луны. Он был почти голым: большие колючки на кустах и острые камни, за которые цеплялась его одежда, вырвали из нее большие куски материи. Лицо и туловище покрылись омерзительными темными пятнами. Это была то ли грязь, то ли запекшаяся кровь. А может, и то, и другое. Он не решился к этим пятнам прикоснуться.

Послышавшееся зловещее уханье совы заставило его вздрогнуть и прекратить тратить время на бессмысленное разглядывание самого себя. Ему следовало побыстрее покинуть это опасное место: войти в реку и плыть по течению. Прежде чем группа переселенцев, возглавляемая отцом Эдерном, углубилась в лес, она в течение многих дней шла вдоль какой-то реки. Если это была та же самая река (а Махеолас хотя и слабо ориентировался в этой неосвоенной местности, все же понимал, что не может быть, чтобы две реки такого размера находились очень близко друг к другу), то она текла в сторону равнины, заселенной людьми. Значит, она могла вывести его из этого проклятого леса. Поскольку видно в ночной темноте было очень плохо, он большей частью на ощупь стал искать вокруг себя все, что могло помочь ему удерживаться на поверхности воды. Насобирав целую охапку хвороста, он связал ее веревкой, которая служила ему в качестве пояса, а также обрывками своей разодранной в клочья одежды. Оставшись лишь в коротких — по колено — штанах, он вошел в реку с вязанкой хвороста в руках и поплыл вниз по течению.

Когда Племена богини Дану прибыли в этот мир, земля была населена бесформенными существами, которые назывались фоморами. Точно не известно, представляли ли они собой единый народ (в нынешнем понимании этого слова), были ли у них города и подчинялись ли они каким-то законам. В древних источниках, однако, упоминается последний из их королей — Кихоль Кривоногий. Еще до того, как прибыли Туата Де Дананн, на этих безобразных существ напали другие существа, которых нельзя назвать ни богами, ни эльфами, ни людьми, ни карликами. Их нельзя назвать и каким-либо народом. Даже те монстры, которые встречаются в Черных Землях и обитают в ночной темноте и в огне, не признали бы, пожалуй, в этих существах своих сородичей.

Эти существа называли себя «Фир».

Одни из них, которые называли свое племя «Фир Болг», были рождены из молнии. Другие, называющие свое племя «Фир Домнан», появились из земных недр. Они наводили такой ужас, что даже фоморы не стали с ними бороться и убрались прочь, предоставив этим существам безраздельно владычествовать на поверхности мира. Именно с таким миром и таким порядком вещей столкнулись Туата Де Дананн, когда спустились на землю. Король Нуада очень быстро понял, что война является неизбежной.

У Нуады не было другого выхода, кроме как заключить союз с фоморами, чтобы одолеть первым делом племя Фир Болг. Чтобы скрепить этот договор, было заключено множество браков, и самым памятным среди них был брак между Этне, дочерью фомора Балора, и Кианом, сыном нашего бога-врачевателя Диана Кехта.

Никто не ждал никаких отпрысков от этого странного брака, но, тем не менее, некоторое время спустя у Этне родился Луг, который в один прекрасный день стал королем Племен богини Дану — Туата Де Дананн — и принес им победу. Волею судьбы эта победа была одержана им лишь после того, как ему пришлось сразиться с Балором, его дедом, и убить его из пращи…

Однако эти времена еще не наступили. Узнав о прибытии на землю Племен богини Дану, Эохайд, вождь племени Фир Болг, отправил сильнейшего богатыря оценить силу новых пришельцев. Это был великан, которого звали Сренг и который был сыном Сенганна. На нем были доспехи из железных чешуек и шлем с четырьмя рогами. В руках он держал дубину, которую никто другой не смог бы даже и поднять. Против него король Нуада выставил Бреса — самого отважного и огромного из своих воинов, настоящего великана, рожденного одной из наших принцесс от одного из принцев фоморов. За очень короткое время (однако не следует сравнивать течение времени у богов с течением времени у нас) Брес сумел превзойти по своим размерам и по своей силе всех самых доблестных воинов Племен богини Дану. Когда два этих великана встретились лицом к лицу, на них обоих произвела сильное впечатление мощь противника. И затем они оба вернулись каждый в свой лагерь с одинаковой уверенностью: не может быть никакого согласия между существами, которые так же сильно отличаются друг от друга, как отличаются ночная темнота и солнечный свет.

Поэтому было решено устроить битву.

 

3

Холодное утро

Ллиана проснулась при свете луны и почувствовала, что ее сознание ничем не отягощено, а тело — полностью расслаблено. Она лежала на траве, укрытая плащом. Ее голова покоилась на очень низком пне, покрытом мхом. Она чувствовала себя хорошо — как и все эльфы во время полной луны, поскольку луна — это Мать эльфов. Ллиана улыбнулась круглоликой луне, которая, казалось, наблюдала за ней, пока она спала. И тут вдруг Ллиана почувствовала сладковатый запах, который был тошнотворным и — уж во всяком случае — явно неуместным среди прочих запахов ночи. Она тут же вспомнила обо всем, что недавно произошло, — в том числе и о волках — и резко поднялась. Сердце лихорадочно заколотилось, а к горлу подступил от волнения ком. Рука машинально сжала рукоять длинного кинжала.

Однако вокруг нее не было заметно никаких движений.

На поляне виднелось множество темных силуэтов, которые человек, наверное, принял бы за камни или за стволы деревьев, а вот глаза эльфа в такую лунную ночь подвести не могли: эти силуэты были трупами, а сладковатый тошнотворный запах исходил от пролитой крови и от вывалившихся из животов внутренностей.

Ллиана затаила дыхание, осторожно осмотрелась, чтобы выяснить, не угрожает ли ей какая-нибудь опасность, и затем медленно поднялась на ноги, уже догадываясь о том, о чем ей ее органы чувств еще не сообщили: среди этих безжизненных тел были и эльфы. Посреди поляны лежал большой олень, ветвистые рога которого казались похожими на колючий кустарник, а рядом с ним валялся волк с вывалившимися из вспоротого рогами живота внутренностями. Ллиана вообще-то уже привыкла к виду окровавленных туш животных, убитых под кронами деревьев, и омерзительных остатков добычи, частично пожираемой живьем, а частично бросаемой на поживу животным и птицам, питающимся падалью. Однако сейчас ее душу охватил ужас: ей не хотелось верить в то, что сейчас наконец-таки сумели рассмотреть в темноте ее глаза. Чувствуя, как к горлу подступает ком, она очень медленно подошла к ближайшему из лежащих на земле эльфов. Ей очень хотелось надеяться на то, что он всего лишь спит и что вот-вот сейчас он, проснувшись, привстанет и улыбнется ей, а затем то же самое сделают и те несколько эльфов (их было по меньшей мере пятеро), чьи тела она разглядела на поляне. Эльфы никогда не плачут, если только не испытывают физических страданий, однако душевная боль, которая пронзила Ллиану сейчас, сдавливала ее тело, словно тяжелые железные оковы, заставляя ее судорожно всхлипывать. Как боги могли допустить, чтобы эльф умер? Почему Гвидион никогда ничего по этому поводу не рассказывал?.. Подойдя к лежащему на земле безжизненному телу вплотную, она протянула руку и прикоснулась к плечу мертвеца.

— Пойдем…

Ллиане — к превеликому ужасу — поначалу показалось, что с ней заговорил вот этот труп и что он вознамерился утащить ее за собой в Потусторонний мир. Она, однако, сумела не поддаться панике и медленно повернула голову в сторону опушки леса, откуда в действительности донесся этот голос.

— Остался по меньшей мере еще один, — снова послышался тот же голос.

Пока рассудок «переваривал» эти слова, она почувствовала сначала облегчение, затем беспокойство и затем — ужас. Настоящий, умопомрачительный ужас. Она узнала голос Лландона, но в нем звучали слабость и страдание. Лландон, видимо, ранен, и если его слова соответствовали действительности, то один из гигантских волков был еще жив и находился где-то поблизости. Ллиана закрыла глаза, откинула голову назад и втянула ноздрями прохладный ночной воздух. Когда она снова открыла глаза, перед ее взором предстал круглый лик Луны-Матери, которая, казалось, склонилась над нею со своим смутным ореолом. Старый Гвидион говорил, что ее свет успокаивает душу и расслабляет измученное тело. Поэтому раненых и больных всегда лечили именно ночью. Ничего плохого не могло произойти до тех пор, пока Луна-Мать пристально смотрит на нее своим бледным взглядом.

Ллиана медленно отошла от мертвого тела и неторопливо попятилась к зарослям. Она почти ничего не знала о волках — а уже тем более о волках таких чудовищных размеров. Тем не менее, она понимала, что если один из этих монстров не погиб от боевых стрел, если песнь Факела не парализовала его и если он сейчас притаился неподалеку, то ей не следует бросаться в бегство — наоборот, она должна всячески демонстрировать, что она не испытывает ни малейшего страха. Все еще пятясь, она вскоре почувствовала, как ее ноги стали колоть шипы ежевики и жалить крапива, но продолжала решительно идти через заросли ежевики и крапивы дальше. Лишь оказавшись со всех сторон окруженной деревьями, она сделала полуоборот и тут же увидела Лландона. Он сидел на земле, прислонившись спиной к шероховатому стволу большого дуба и подтянув одну ногу к туловищу. Его лук лежал рядом — на расстоянии вытянутой руки, — а три стрелы были воткнуты в землю так, чтобы их можно было быстро схватить и пустить в дело.

Продолжая двигаться вперед в темноте, она различила силуэты еще двух эльфов, притаившихся в зарослях. Раздался еле слышный свист, заставивший ее посмотреть вверх — и девушка увидела на большой ветви еще одного эльфа, муаровый плащ которого сливался с листвой. Она не заметила бы его, если бы охотник сам не привлек к себе внимание.

Когда Ллиана присела на землю рядом с Лландоном, тот пожал ей запястье, а затем обхватил ладонями ее затылок и притянул к себе с пылом, который ее удивил. Когда их щеки соприкоснулись, она почувствовала, насколько его кожа горячая и липкая.

— Я хотел пойти тебя искать, — прошептал он ей на ухо, — но не смог подняться на ноги. Волки… Одного из них мы убили, а второго сильно ранил олень в тот момент, когда серые хищники бросились наутек. Мы были уверены в том, что они удрали, и не заметили, как они вернулись. Сначала нас отвлек раненый волк, играя роль приманки, а затем тот, что уцелел, напал со спины. Я еще никогда не видел, чтобы волки действовали подобным образом.

Ллиана отстранилась от него — грубее, чем ей самой хотелось.

— Ты ранен?

— У меня что-то с ногой… Думаю, она сломана.

Он показал на притаившихся в зарослях двух эльфов, а затем на наблюдателя, устроившегося на большой ветви.

— У Ллидаса большая рана на животе, а Маерхен остался без кисти одной из рук… У Элиаса — он сидит вон там, на ветке — ни царапины. (Лландон усмехнулся и вздохнул). Он сейчас следит за тем, что происходит поблизости. Нам удалось их отогнать, но…

— Нужно отсюда уходить, — прошептала Ллиана. — Сейчас полнолуние. Луна-Мать будет нас оберегать, и с нами ничего плохого не случится…

— Ты что, во все это веришь?

Юная эльфийка не сказала ничего в ответ, а лишь выразительно кивнула. Ироническая улыбка, появившаяся на губах ее собеседника, постепенно сошла на нет. Ллиана встала и начала медленно раскачиваться из стороны в сторону — так, как колышется высокая трава на ветру:

— Гевитан сорг леас, дире дэн…

— Не пытайся воздействовать на меня своими заклинаниями, — запротестовал Лландон.

— Нетхан фаест инне генип, хаел хлистан!

Ллиана протянула Лландону руку, помогая подняться на ноги, и он — вопреки своей собственной воле — противиться не стал. Магия во второй раз оказала на него сильное воздействие — как впрочем, и на всех остальных эльфов. Даже Ллидас, который пострадал в результате схватки с волками больше других, нашел в себе силы подняться на ноги. Ллиана услышала, как зашуршала листва: Элиас, выполнявший сейчас роль наблюдателя, спустился с дерева на землю и подошел к ней.

— Уходи вместе с ними, — сказал он так тихо, чтобы слышала только она одна. — Идите вот в этом направлении, все время прямо. В двух часах ходьбы отсюда ты увидишь ручей. Двигайтесь вдоль него вверх по течению, пока не достигнете букового леса. Найдите там груду огромных камней в виде пирамиды, вход в которую закрыт кустом падуба. Это один из наших тайников. Там припрятано снадобье, приготовленное из коры дуба. Оно ослабит боль от ран. Ждите меня там…

Элиас наклонился и, подняв с земли, протянул Лландону его собственный лук, чтобы тот использовал его в качестве костыля.

— Она права, — сказал он затем уже более громким голосом. — Нам не следует сидеть здесь и ждать, когда на нас нападут… Уходите отсюда, а я вас догоню…

Не дожидаясь ни от кого ответа, Элиас подхватил воткнутые в землю стрелы и бесшумно нырнул в темноту.

Как только он ушел, Ллиана повернулась к Лландону и вопросительно посмотрела на него, однако Лландон опустил глаза и, опираясь на лук и прихрамывая, пошел прочь. Два других эльфа уже тронулись в путь. Ллиана довольно долго стояла неподвижно, не зная, как ей поступить: присоединиться к Элиасу или выполнить то, о чем он ее попросил. Ей было безумно стыдно и оставлять Элиаса одного, и бросать здесь тела погибших товарищей… Ллиана почувствовала себя бессильной, почувствовала отвращение к себе самой. У нее впервые в жизни появилось ощущение, что она совершает какой-то позорный, подлый поступок, проявляет малодушие. И ей от этого стало очень горько. Ну как они могли оставить своих товарищей — пусть мертвых — на растерзание волкам? В данной ситуации наверняка полагалось сделать что-то, провести какую-то церемонию, произнести заклинания… Гвидион смог бы подсказать, как следовало поступить. Но учитель был сейчас далеко отсюда.

Ллиана, следуя примеру Лландона и двух других эльфов, опустила глаза, сделала полуоборот и зашагала вглубь леса.

Элиас приготовился к встрече с тем, что он видел сквозь густой кустарник в бледно-сиреневом свете зарождающегося дня. Укутанный в муаровый плащ, скрытый зарослями, замаскированный от чуткого нюха стойким запахом перегноя, он не шевелился в течение нескольких часов и — чего бы это ему ни стоило — не шелохнется до тех пор, пока уцелевший волк не отправится восвояси или, привлеченный запахом крови эльфов, не отправится по их следам. Приготовиться-то он приготовился, однако зрелище, которое сейчас приходилось лицезреть, было для его глаз и рассудка просто невыносимым…

Наконец уцелевший волк вышел из укрытия. Настолько огромный, что его не смог скрыть туман, который расползся за ночь по поляне и спрятал от взора Элиаса лежащие на ней тела. Тусклого света утренней зари Элиасу вполне хватило для того, чтобы рассмотреть волка во всем его уродстве. Хищник был фута четыре в высоту (от земли до загривка) и около одной туазы в длину (от морды до задних лап). Его грязная жесткая шерсть была черна, как ночь, и совсем не блестела: его как будто обсыпали золой. Хвост — длинный и мохнатый. На фоне жуткой черноты хорошо просматривались темно-желтые глаза и такие же темно-желтые — как будто отлитые из меди — клыки. Из спины и из боков торчали поломанные древки стрел, выпущенных в него эльфами, — такие же черные, как и шерсть. Волк принялся с жадностью пожирать один за другим лежащие на поляне трупы: эльфов, большого оленя и олених. Кровавая трапеза сопровождалась жутким рычанием. Волк резко дергался, отрывая какую-то крупную часть пожираемого им тела. Его морда вскоре сильно вымазалась в крови и в кусочках внутренностей, которые он пережевывал своими мощными челюстями.

Элиаса охватила неудержимая дрожь, вызванная страхом, отвращением и горечью, однако он знал, что нужно терпеть. Жуткое пиршество наверняка будет продолжаться еще долго — если, конечно, хищник не ослабел от полученных ран и его усталость не пересилит голод. К сожалению, стрелы, которыми осыпали его эльфы, не смогли обратить его в бегство. Не смогла этого сделать и магия Ллианы. Элиас именно поэтому и решил задержаться здесь: ему хотелось выяснить, насытит ли монстра подобное пиршество и отправится ли тот наконец в свое логово. Тогда он, Элиас, сможет, наверное, пойти по его следу и узнать, в какой части большого леса обосновались эти отвратительные твари.

Однако затем вдруг произошло то, чего юный охотник увидеть аж никак не ожидал.

Волк, насытившись кровью и плотью, походил взад-вперед по поляне, держа в пасти куски искромсанного тела. Затем открыл пасть (при этом недоеденные останки вывалились на землю), фыркнул и издал долгое, глухое и хриплое рычание, вселяющее ужас рычание гигантского существа. На противоположном конце поляны тут же — словно по сигналу или команде — появились какие-то существа. Элиас поначалу принял их за карликов или же гномов из-за довольно маленького роста. Он насчитал в тумане шесть силуэтов. Они шли слегка вприпрыжку. Такая походка могла быть свойственна и животному, и человеку, и эльфу. Элиас понял, что ошибся насчет карликов (тем более что всем была известна извечная ненависть карликов к волкам и их неистовое стремление преследовать волков везде — даже в их логовах). Да, эти неизвестные ему существа представляли из себя, пожалуй, животных, поскольку у них были звериные повадки, собачья морда, большие — стоящие торчком — уши и серая — короткая и жесткая — шерсть. Однако на них присутствовала кое-какая одежда. Некоторые размахивали чем-то похожим на длинные палки или рогатины. Эти безобразные существа приблизились к волку с боязливой почтительностью и, убедившись, что насытившийся монстр не проявляет по отношению к ним никакой враждебности, начали услужливо вытаскивать из его туловища вонзившиеся стрелы и зализывать его раны. Они довольно долго — пока полностью не рассвело — возились подобным образом вокруг волка, издавая при этом что-то вроде тявканья, которое, по-видимому, было их способом общения, а затем — к превеликому удивлению Элиаса — один из них обвязал шею зверя веревкой, отвел его в сторону и привязал к дереву. Остальные существа тем временем стали делить между собой то, что осталось от трупов.

Туман исчез, и стал виден иней, покрывающий растительность на поляне поблескивающим одеянием. Было холодно — намного холодней, чем обычно в это время года. Элиас закрыл глаза и съежился под муаровым плащом.

Сквозь дрему охотник наконец-таки услышал, что эти существа уходят — уходят с шумным и радостным тявканьем, которое еще долго раздавалось, затихая, среди деревьев. Глубоко задумавшись, эльф вышел из состояния оцепенения только тогда, когда до него стали доноситься крики орла, карканье ворон и прочие звуки, свидетельствующие о том, что жизнь обитателей леса входит в свое обычное русло. Рука Элиаса, сжимающая лук, онемела, слишком долго она пребывала в напряжении, ноги затекли, а все тело ныло. Он медленно стащил с себя плащ и не без труда поднялся на ноги. Затем он выбрался из своего убежища среди растительности и направился к поляне. На холодном воздухе раннего утра кровавые останки дымились, как свежеприготовленные горячие блюда. Они были разбросаны по поляне и представляли собой в основном лишь кучки костей, внутренностей и небольших разодранных кусков плоти, по которым уже было невозможно определить, какой частью тела эльфа или человека они когда-то были. То, что не сожрал волк, было большей частью унесено собакоподобными существами — большие куски плоти, оружие, сапоги, серебряные украшения. Элиас узнал останки Мингана только по меховому воротнику, украшавшему его — теперь уже разодранную — кольчугу, останки Куалада — по лежавшему возле него луку, останки Эллила — по рунам, начертанным на его наполовину обглоданной руке. Останки трех остальных эльфов — Фонны, Индая и Аллдая — распознать было невозможно.

Элиас был родом из Элианда. Как и большинство эльфов, живших в центральной части леса, он не знал, что такое война, не видел ничего более трагического, чем пожар (который случался, когда молния ударяла в сухое дерево и огонь пожирал окружающие это дерево заросли), и не видел ничего более ужасного, чем рана охотника, пострадавшего в схватке с медведем или кабаном. Старики и барды рассказывали, бывало, про эпические битвы былых времен, когда монстры, карлики и люди создавали свои царства и королевства. Ему нравились повествования, в которых описывались атаки, схватки и геройские смерти, однако ни в одном сказании не говорилось о тошнотворном запахе трупов, об умопомрачительных криках тех, кого пожирают живьем, и о прочем невообразимом ужасе, который ему сегодня довелось пережить. Он посмотрел на следы на земле, оставленные этими жуткими существами, и от одного только взгляда на эти многочисленные следы всю его храбрость — а точнее, то, что от нее еще оставалось — сразу же как ветром сдуло. Пойти по этим следам означало обречь себя на верную смерть. В этом не было никакого смысла.

Морврин проснулся на рассвете, когда первые лучи солнца заставили переливаться различными цветами папоротники, нависающие над его хижиной, выстроенной из тростника. Он долго разглядывал просвечивающий свод из листьев папоротника, на котором от малейшего дуновения ветра то появлялись, то исчезали яркие просветы. Ночью иней покрыл его тонкой серебристой оболочкой, которая теперь потихоньку таяла. Скоро самые высокие ветви папоротника станут покрываться по ночам корочкой льда, а затем начнутся снегопады, и день сократится до минимума…

Эльфы не страдали ни от холода, ни от дождя, и если бы все зависело только от него, он остался бы на вершине большого дуба — на площадке из ветвей, где он жил с Арианвен в теплое время года. Однако священное дерево уже потеряло почти всю листву (благодаря чему вообще-то с него открылся прекраснейший вид на бесконечное — простирающееся до самого горизонта — пространство леса), и на его вершине ветер дул теперь уж слишком сильно — слишком сильно даже для эльфов. Главное же заключалось в том, что отнюдь не все зависело только от него одного… Морврин перевернулся на своем матрасе из мха, прогнал движениями руки семейство сонь, устроившееся рядом с ним на ночлег, когда он уже спал, и, взглянув на лицо спутницы жизни, улыбнулся. Арианвен, положив голову на свою согнутую руку и обхватив второй рукой живот, из которого менее недели назад появилась на свет новая жизнь, показалась ему красивой, как никогда, в этот момент абсолютного покоя и в этой хижине, способной вызвать презрение даже у самого бедного из людей. Арианвен была королевой, однако у эльфов этот титул не давал его обладателю никаких привилегий — во всяком случае, таких, к которым обычно стремятся люди. В Элиандском лесу вы не найдете ни королевского дворца, ни придворных, ни сокровищницы. Королевская власть у эльфов не увязывалась с какими-либо церемониями и с какой-либо особенной одеждой. Власть эта являлась лишь бременем, но зато никто не мог перечить королеве и уже тем более ослушаться ее слова.

В данный момент Морврин смотрел на Арианвен не как на королеву, а как на свою жену и мать своих детей. В Элиандском лесу рождение на свет нового эльфа было событием редким, а королева родила аж двойню — родила всего лишь через пятьдесят зим после появления на свет их первого ребенка. Подобное чудо, должно быть, уже взбудоражило весь лес… Он сам испытывал смешанное чувство радости и гордости, но при этом еще и чувство растерянности, граничащей с тревогой. Вот поэтому он очень ценил такие моменты, как этот — минуты, преисполненные тишины и спокойствия, — когда он мог убедить себя в том, что рождение этих детей не являлось неким знаком, посланным Прародительницами. Конечно, не могло даже идти и речи о каком-либо проклятии — как раз наоборот. Однако поскольку многим из его товарищей не довелось — и возможно, никогда не доведется — познать радость отцовства (а заодно и связанные с ним тревоги), рождение близнецов делало из него и из Арианвен особенных эльфов даже больше, чем их статус королей. А Морврину не нравилось чем-то выделяться среди других.

Появившихся на свет малышей будет воспитывать, конечно же, весь клан — чтобы каждый из эльфов извлек из этого какую-то пользу и чтобы малыши тоже получили от каждого из взрослых эльфов нечто ценное. Весь клан будет решать и то, как их назвать, когда им исполнится десять зим, и, начиная с этого момента, они будут жить вместе со всеми. Тем не менее, счастье быть отцом близнецов дарована именно ему, Морврину. Ему же принадлежит и любовь Арианвен, и он вполне может и тем, и другим гордиться.

Арианвен во сне положила голову так, что у нее по лбу пробежала морщина, придавшая ей очень серьезный — почти сердитый — вид. Морврин аккуратно отвел в сторону длинную прядь волос, упавшую на лицо жены, а затем, не сводя глаз с лица королевы, начал гладить ее обнаженную кожу кончиками пальцев — от плеча и до бедра. Когда Арианвен начала просыпаться, морщина на ее лбу исчезла. Вскоре она откроет глаза, и, как всегда по утрам, ее зеленоватые — как вода лесного озера — глаза станут светить ему лучезарным светом. Случалось, конечно, что Арианвен не нравилось, что ее разбудили, и свет ее глаз при этом был не очень-то лучезарным. Королева «высоких эльфов», живущих в Элиандском лесу, являлась прямым потомком Морриган, богини войны, любви и смерти — а стало быть, еще и хранительницей Силл-Дары, и эта ответственность часто давила на ее плечи очень даже тяжким грузом… Часто, но не сегодня. Сейчас Морврин ощущал не столько уважение по отношению к ней как к королеве, сколько желание физической близости с ней. Она это почувствовала, а потому, открывая глаза, одновременно распахнула объятия, чтобы ее муж смог прижаться к ее телу.

Когда они наконец — довольно много времени спустя — отстранились друг от друга, солнце стояло уже высоко. Арианвен снова заснула — или же просто сделала вид, что заснула. Во всяком случае, морщины на ее лбу не появлялось. Морврин бесшумно взял свою одежду и оружие и выскользнул из хижины через узкий проход, проделанный в гуще папоротников. Он выбрался наружу абсолютно голым (его кожа была бледной, как зимнее небо), несколько раз потянулся и затем прислонился к дереву, чтобы натянуть на себя тунику и высокие замшевые сапоги. Когда он застегнул пояс, прикрепил к нему ножны кинжала и повесил на перевязи через плечо колчан, Морврин заметил, что за ним молча наблюдает юная эльфийка, находившаяся на расстоянии броска камня от него. Люди частенько говорили, что все эльфы похожи друг на друга, однако кто угодно с первого взгляда узнал бы эту эльфийку с длинными светлыми волосами, которые встречались среди народа леса так редко, что именно благодаря им девушке дали имя «Блодевез», то есть «Цветок».

— Блодевез… Ты хотела видеть меня или королеву?

Морврину на мгновение показалось, что юная эльфийка сейчас бросится наутек, но она, даже не тронувшись с места, опустила глаза с настолько удрученным видом, что Морврин перестал улыбаться и подошел к ней.

— Что случилось? Расскажи мне.

— Господин, мне не следовало бы вас беспокоить, но… Сегодня ночью я видела сон. Ужасный сон. В нем было много крови и смертей.

Морврин покачал головой и скрестил руки на груди. У него появилось дурное предчувствие, но он не хотел этого показывать. Его громадный рост, превышавший рост большинства других эльфов, производил большое впечатление на многих из них, а особенно на детей, пусть даже Блодевез уже больше нельзя было назвать ребенком… Кроме того, он был мужем королевы — а значит, королем… Кроме того, у его жены родились близнецы… Стоящая перед ним Блодевез была похожа на веточку, которая вот-вот сломается.

— Так что же тебе приснилось? — спросил Морврин, садясь на корточки. — Что-то такое, что имеет отношение к Ллиане?

Светловолосая эльфийка кивнула, все еще не решаясь посмотреть ему в глаза. Она и Ллиана были подругами еще с тех пор, как… С тех пор, как родились на белый свет. Они даже были похожи на двух сестер, и Морврин больше кого-либо другого считал Блодевез своей второй дочерью.

— Ты все-таки расскажешь мне, что произошло?

— Она пошла на охоту, господин, — прошептала Блодевез. — Вместе с Лландоном и его ватагой… Они с охоты не вернулись. Ни один из них не вернулся…

Морврин вздохнул с облегчением и, вытянув руку вперед, потрепал юную эльфийку по волосам. Она наконец-таки подняла на него глаза. То, что он прочел в них, заставило его съежиться так, как будто у него похолодела кровь в жилах. Вопреки своему предположению, он не увидел в них ни ревности, ни любовной досады: Блодевез и в самом деле была сильно встревожена увиденным сном, а в Элиандском лесу не принято относиться к снам пренебрежительно.

— Тебе известно, куда они пошли?

Юная эльфийка отрицательно покачала головой с таким несчастным видом, что Морврин притянул ее к себе и крепко обнял. У него в голове роем закружились мысли. Ни одно живое существо, обитающее в лесу, — в том числе и ни одно хищное животное — не могло представлять для Ллианы серьезную угрозу. Не было смысла что-то говорить по данному поводу ее матери и тем самым ее тревожить: Арианвен сейчас нуждалась в покое. Подняв глаза, Морврин увидел среди высоких папоротников и на нижних ветвях деревьев множество эльфов. Их было более чем достаточно для того, чтобы сформировать несколько групп, которые без особого труда прочешут лес, найдут в нем следы, оставленные юными охотниками, а затем разыщут и самих этих охотников.

Первыми, кто выдвинулся навстречу врагу, были три богини-чародейки: Бадб, Маха и Морриган, мать эльфов. Увидев, насколько велико войско племени Фир Болг, они сделали так, что в течение трех дней и трех ночей на это войско лил дождь из огня и крови, а затем напустили густой туман. Они сделали все это так умело, что монстры измучились, растерялись и утратили ориентацию в пространстве как раз в то время, когда Племена богини Дану выстраивались в боевые порядки.

Когда небо просветлело, стало видно два огромных войска, расположившихся одно напротив другого на равнине, покрытой огромными камнями, которые были такими высокими и узкими, что это место называли «Маг Туиред» — «Равниной Башен».

Вождем племени Фир Болг был Эохайд, сын Эрка. Он спросил, кто поведет сегодня войско в бой. Выполнить эту почетную задачу вызвался Сренг.

Племенами богини Дану правил Нуада, сын Эхтаха, сына Этарлама. Он спросил, кто пойдет во главе войска, и за это взялся сам Дагда, которому помогали его сыновья и братья.

И началась битва при Маг Туиред.

«Ведьмы, чудовища и колдуны кричали так сильно, что их голоса было слышно в скалах, водопадах и даже земных недрах», — говорится в древних сказаниях.

В атаку бросились Дагда, Огме и Брес, Нуада, король всех племен, три королевы — Эриу, Банба и Фодла, — три чародейки — Бадб, Маха и Морриган, — а также бог-врачеватель Диан Кехт, и Кредне-ремесленник, и Гоибниу-кузнец. Все они вступили в бой.

Племена богини Дану были уверены в себе, однако эта битва принесла лишь несчастья. Когда ударили друг о друга мечи тех, кто находился в первых рядах, это стало началом долгого периода грусти и разочарований.

 

4

В направлении Силл-Дары

Ему предстояло умереть.

Причем очень скоро — через каких-нибудь несколько часов. Жизнь у него отнимет либо холод, либо истощение, либо голод… Или они все вместе. Махеолас уже два дня ничего не ел. Его почти голое тело покрылось синяками, ссадинами и царапинами. В холодной речной воде он продрог аж до мозга костей. В течение всей ночи он плыл вниз по течению, держась за свой маленький «плот», колотя по воде руками и ногами (и для того, чтобы удерживаться на поверхности воды, и для того, чтобы окончательно не замерзнуть) и всматриваясь в ночную темноту, чтобы заранее заметить те или иные препятствия или же, возможно, огонек в окне какого-нибудь жилища. Он, несомненно, в конце концов впал бы в забытье от изнеможения, но тут вдруг «плот» с силой ударился в рухнувшее дерево, лежащее поперек потока воды, которое он не заметил. От удара «плот» рассыпался, но Махеолас успел вцепиться в одну из веток упавшего дерева. Поток воды подтащил его ближе к стволу и прижал к шершавой коре и торчащим из ствола сучкам. Махеоласу удалось, ухватившись за ствол, вскарабкаться на него и как по мосту добраться до берега. Едва мальчик ступил на сушу, как тут же потерял сознание.

Когда Махеолас очнулся, то почувствовал, как сильно саднит исцарапанное тело, как набухла кожа от долгого контакта с водой. На мальчика навалилась страшная усталость, он едва мог пошевелить рукой или ногой. Уже наступил день, но солнце почему-то почти не давало тепла — как будто уже наступила настоящая зима, — а потому согреться в солнечных лучах у Махеоласа возможности не было. Малейшая попытка пошевелиться причиняла ему такую боль, что несчастный предпочел и дальше лежать на берегу, дрожа и стуча зубами от холода. Если бы Бог, который, по словам монахов, является источником всего сущего, сжалился бы над ним, то, наверное, позволил бы ему умереть. Однако желание Бога оставить его, Махеоласа, в живых было, похоже, непоколебимым. Единственное, что позволял страдальцу Бог, — так это периодически терять сознание и тем самым на какое-то время получать передышку от мук души и плоти. Однако малейшего дуновения ветра, треска дерева или крика птицы было вполне достаточно для того, чтобы он снова пришел в себя. При каждом таком «пробуждении» он чувствовал себя все более и более слабым, но при этом все еще был жив. Он видел, как над ним кружатся, зловеще каркая, вороны. Махеолас чувствовал, как в его кожу впиваются какие-то противные насекомые, выползающие из ила. Наконец мальчик услышал какие-то голоса и увидел высоко над собой лица ангелов.

— Он мертв?

— Думаю, что нет… У него открыты глаза, но нас он, похоже, не слышит.

— Кто-нибудь из вас его знает? Из какого он клана?

— Понятия не имею. Он не… Мне кажется, что он — не эльф.

— Что ты говоришь?

Морврин раздвинул своих товарищей и наклонился над краем обрыва. Лежащее двумя першами ниже скрюченное тело Махеоласа было таким же бледнокожим, как у эльфа. Да и волосы у него были такими же черными, как у большинства эльфов (хотя и очень короткими). Морврин передал свой лук Динрису — мастеру-кузнецу с бледными глазами, с которым дружил еще с тех далеких времен, когда могучие дубы Силл-Дары были всего лишь маленькими деревцами. Одного лишь взгляда хватило для того, чтобы они друг друга поняли: Динрис лег на землю, а Морврин стал спускаться вниз, цепляясь руками сначала за лук, один конец которого крепко удерживал Динрис, а затем за торчащие из земли корни. Наконец он оказался возле лежащего на земле подростка и опустился рядом с ним на колени. Он медленно приподнял голову мальчика, посмотрел в его — уже помутневшие — глаза и едва удержался от того, чтобы не отпрянуть с отвращением назад.

Это был человек…

В отличие от большинства стоящих сейчас на берегу эльфов, Морврин уже видел людей и даже, выбираясь за пределы леса, заглядывал в их поселения. Сейчас перед ним лежал подросток, подстриженный так, как у людей стригут послушников.

Что делал этот полумертвый и почти голый послушник на берегу реки, причем в самой глубине леса? Эльф отвел взгляд в сторону и глубоко вздохнул, чтобы подавить возникшее у него дурное предчувствие. Те, кто остался там, наверху — Динрис и все остальные, — ждали, что он им скажет. По какой бы причине этот подросток-человек ни оказался на этом илистом берегу реки, он был для эльфов чужаком. А ведь прямо сейчас дети эльфов, находящиеся где-то в лесу, подвергаются, возможно, большой опасности… Стоит ли обременять себя возней с подростком, тем более что он уже при смерти? С другой стороны, не было ли неожиданное появление человека аж в самой глубине леса как-то связано со сном, который увидела Блодевез? Может, она видела именно его кровь? И именно его смерть?

— Ну так что? — послышался сверху голос Динриса. — Ты его знаешь?

Морврин уже собрался что-то ответить, как вдруг лежащий на земле подросток резко схватил его за руку и начал говорить что-то почти не слышным отрывистым голосом вперемешку со стонами и кашлем. По его взгляду, однако, было и без слов понятно, что он пребывает в отчаянии и умоляет о помощи.

— Рестан, нитх, — пробормотал король… — Рестан бютан сорг.

Этот древний язык успокоил Махеоласа, и он снова впал в бессознательное состояние. Морврин поднял его с илистого берега на руки и понес.

— Ты был прав, Динрис! Это не эльф. Это подросток-человек. Он — из того народа, который живет возле озера, далеко за пределами леса.

— Человек?

— Что может здесь делать человек?

— Я думал, что люди существуют только в сказках, которые рассказывают малышам!

— Перестаньте трещать, как перепела, и помогите мне поднять его наверх! — рявкнул Морврин. — Он ранен! Динрис, нужно смастерить для него носилки.

— Я этим займусь, господин.

Эльфам пришлось повозиться, пока им удалось поднять Махеоласа на крутой берег. Затем они насобирали коры липы, зверобоя и корней окопника и обработали ему раны. При помощи коры ивы они сняли жар. Подросток все это время то ли спал, то ли находился в бессознательном состоянии. Подняв мальчика на носилках, которые смастерил Динрис, эльфы почувствовали, что он почти ничего не весит.

— Возвращайтесь домой, — тихо сказал Морврин, когда они уже были готовы идти. — А я продолжу поиски детей.

— Я пойду с тобой!

— Нет, Динрис! Нас всего лишь четверо. Для того, чтобы нести носилки, нужны как минимум двое. Еще один нужен для того, чтобы держать наготове лук и стрелы и в случае чего защитить остальных.

— От кого и от чего их защищать-то?! Что может произойти с нами в нашем лесу?

Морврин показал кивком на подростка-человека.

— В Элиандский лес явились люди… Он, по всей видимости, был не один.

Динрис, проследив за взглядом Морврина, тоже посмотрел на лежащее на носилках тщедушное тело, а затем пожал плечами.

— Я не понимаю, какую опасность для нас могут представлять люди!

— Гораздо бóльшую, чем ты можешь себе представить, друг мой. Гораздо бóльшую, чем ты можешь себе представить…

Динрис нахмурил брови, несколько мгновений поразмышлял, а затем подошел поближе к своему товарищу.

— Ты думаешь, что Блодевез видела в своем ужасном сне людей?

— Не знаю. Вполне возможно… Отнесите его к Гвидиону и расскажи обо всем королеве. Они и решат, что делать дальше.

Динрис молча посмотрел на Морврина, а затем покачал головой, прикоснулся к его ладони и пошел по направлению к Силл-Даре. Вслед за ним отправились и двое эльфов, с носилками. Оставшись в одиночестве, король Элианда подошел поближе к реке и затем долго рассматривал противоположный берег, однако так и не заметил никаких признаков того, что Лландон и прочие юные охотники недавно по этому берегу прошли. Взяв свой лук, Морврин быстрым шагом — почти бегом — пошел прочь, надеясь лишь на то, что другим группам, отправившимся на поиски юных охотников, повезло больше, чем ему и его спутникам.

Как только Морврин ушел, от ивовых зарослей отделился тонкий силуэт, закутанный в плащ цвета листьев, который до сего момента прятался в этих зарослях. Это существо внимательно осмотрело следы, оставленные на земле «высокими эльфами», а затем откинуло назад свой капюшон и издало долгий свист. Сразу же из своих убежищ появилось еще три таких же существа. Они были меньше ростом, чем только что ушедшие отсюда эльфы, но тоже относились к числу эльфов. Они принадлежали к тем кланам, которые жили на границе леса и которых называли «зелеными эльфами», поскольку раскраска их муаровых плащей варьировалась от изумрудно-зеленого до коричневато-зеленого цвета, что делало их практически невидимыми в лесу. Они тихонько поговорили о чем-то на своем своеобразном языке, а затем все вместе тоже отправились в направлении Силл-Дары.

В хижине, сооруженной из веток, царили тишина и спокойствие. Вытянувшись на ложах из сплетенных ивовых прутьев, абсолютно голые Лландон, Маерхен и Ллидас уснули, убаюканные медленной песней, которую неустанно повторяла Ллиана еще с того момента, когда они пришли в это убежище. Пение целительных рун, которые она также и написала в виде символов на их коже раздавленными цветами зверобоя, само по себе не могло привести к затягиванию их ужасных ран, но, по крайней мере, позволяло им оставаться в живых до тех пор, пока к ним не придут на помощь.

Элиас присоединился к ним во втором часу дня. Он выглядел таким встревоженным, что Ллиана не осмелилась спросить о том, что он увидел на поляне. Он был таким же большим и сильным, как Лландон, а из лука стрелял даже лучше вожака. Ллиана всегда его немного побаивалась, а особенно когда они возвращались в Силл-Дару с охоты, таща на себе свою окровавленную добычу. Сейчас же Элиас повиновался ей так, как будто только и ждал ее распоряжений. Она сказала ему, чтобы он отправился за помощью и чтобы возвращался побыстрее вместе со знахарками и таким количеством эльфов, которого хватило бы для того, чтобы перенести раненых.

После того, как Элиас ушел, Ллиана, убаюканная своими собственными заклинаниями, потеряла чувство времени. Руны пропитали ее душу не в меньшей степени, чем душу раненых. Ясень, чтобы они открыли душу ее магии; конь, чтобы прогнать боль; жилище, чтобы почерпнуть силу из окружающей природы. Она произносила нараспев эти три руны тихим голосом — произносила снова и снова, час за часом, пока их магия не начала действовать.

Битх оферхеах, элдум дире, ститх он статхуле, стеде рихте хилт, тхеах хим феотхан он фирас мониге. Битх фор эорлум аетхелинга вин, хорс хофум вланк, хакер хим хаелетх имбе велеге он викгум, врикслатх спраесе, анд битх унстиллум аефре фрофур. Битх оферлеоф аегхвилкум мен, гиф хе мот хакер рихтес анд герисена он брукан он болде блеадум офтаст. (Ясень очень высок и любим эльфами. Он стоит крепко и непоколебимо Даже когда враг приходит, чтобы с ним сразиться. Конь — королевская радость. Он выступает горделиво, когда о нем говорят Богатые всадники, которые его окружают. Для того, кто встревожен, он является утешением. Жилище дорого сердцу каждого, Если оно может сохранить в целости Богатые урожаи).

Ллиана постепенно замолкала, однако песнь продолжала звучать в ее голове. Когда девушка убедилась, что раненые уснули, ее охватило настойчивое желание выйти из хижины на свежий воздух. Солнце стояло уже высоко, воздух был прохладным, щебетанье птиц и голос ветра смешивались с шепотом леса. Сама того не осознавая, эльфийка пошла куда глаза глядят, мысленно радуясь возможности вырваться из тяжелой атмосферы их убежища. Однако не прошла она и полумили, как ее охватило дурное предчувствие: ей почему-то стало казаться, что происходит что-то ненормальное. Затем она поняла, в чем дело: щебетание птиц стало другим. Ллиана не настолько хорошо разбиралась в птичьем языке, чтобы понимать смысл той или иной трели, но сейчас для нее было очевидным, что в щебетании пернатых братьев зазвучала тревога. Юная эльфийка с заколотившимся от волнения сердцем вытащила из ножен серебряный кинжал и огляделась по сторонам, однако ей не удалось заметить какой-либо опасности среди окружающих ее деревьев и зарослей. Тогда она закрыла глаза и прислушалась. Откуда-то издалека до нее донеслись еле слышные стоны. Еще больше напрягши слух, она сумела определить, что они доносятся со стороны заката, причем с расстояния менее полета стрелы. В этом направлении находилась Силл-Дара и именно туда несколькими часами раньше пошел за помощью Элиас. Не замечая того, как ее тело начало дрожать, Ллиана пошла на звук стонов и вскоре заметила какие-то движения в зарослях, а затем увидела, что по земле кто-то ползет. Ей стало очень страшно, однако она продолжала идти, не сворачивая, держа наготове кинжал. Когда до ползущего оставалось уже совсем небольшое расстояние, она увидела краем глаза разбросанные по кусту падуба стрелы и сломанный лук, висящий на тетиве на одной из ветвей. Ллиана узнала в этом луке лук Элиаса, а в стрелах — те стрелы, которые он взял у Лландона. Затем она увидела на земле тело своего друга.

Элиас ее не заметил. Возможно, он уже утратил способность видеть. На его лице виднелись ужасные царапины, а одежда превратилась в лохмотья. Одной ноги у него не было, и, передвигаясь ползком, он оставлял позади себя кровавый след на покрытых инеем опавших листьях и траве. Ллиана остановилась, как вкопанная, и от охватившего ее ужаса не могла даже пошевелиться. Элиас продолжал ползти к ней, все время издавая стоны. Ллиана вдруг почувствовала, что неподалеку находится кто-то еще. Несколько мгновений спустя ее ноздри уловили смрад еще более тошнотворный, чем запах крови, и из кустов до нее донеслись звуки прерывистого хриплого дыхания. Среди листьев мелькнула морда черного волка, и затем он вышел из кустов, ковыляя на трех ногах. Этот зверь уставился на Ллиану своими желтыми глазами, словно бы пытаясь ее загипнотизировать, и оскалился, обнажая клыки, на которых еще были видны кусочки плоти и кровь Элиаса.

Ллиана выдержала этот взгляд, и волк первым отвел глаза в сторону, но при этом продолжал медленно идти по направлению к своей — уже искалеченной им — добыче. Его правая передняя лапа была скрючена и прижата к грудной клетке, а на боку виднелась глубокая рана. Эльфийка вспомнила о том, что ей говорил Лландон: это, по-видимому, был тот волк, которого сильно ранил олень и который отвлек на себя внимание эльфов, дав возможность уцелевшему — и самому большому — волку напасть на них неожиданно. Ллиана не осмеливалась отвернуться от него, однако ее охватил ужас от одной лишь мысли о том, что эти хищники, возможно, сейчас собираются прибегнуть к той же тактике и что в данный момент один из них притаился в зарослях позади нее и вот-вот нападет на нее со спины.

Когда Элиас дополз и коснулся ступни Ллианы, она вскрикнула от страха, и этот ее крик смешался с рычанием волка, бросившегося на свою добычу. Последующие события происходили так быстро, что Ллиана, не успевая думать, действовала лишь машинально. Она почувствовала сильный удар и мерзкий запах волка, который неистово бросился на нее. Она вскрикнула от боли, чувствуя при этом, как ее кинжал вонзается в грудь волка и как затем рукоятка выскальзывает из руки. Ллиана упала, покатилась по земле, схватила первую попавшуюся под руку большую сухую ветку. Вскочив, эльфийка подбежала к зверю и принялась с неистовыми воплями колотить его увесистой веткой. Она бешено била его веткой до тех пор, пока не заметила, что ветка превратилась в обломки, а волк лежит на земле абсолютно неподвижно.

Последнее нападение хищника доконало Элиаса, и он не подавал признаков жизни. Серебряный кинжал Ллианы, поблескивая, торчал из черной, как смоль, груди волка, войдя в нее более чем на десять дюймов.

Эльфийка опустилась на землю и просидела неподвижно довольно долго — может быть, даже час-другой, — пока наконец не нашла в себе силы подавить охватившую ее тело дрожь, подняться на ноги, подойти к убитому зверю и вытащить из его груди кинжал. Ллиане еще никогда в жизни не приходилось испытывать такой жуткий страх и столь огромный гнев. Страх уже потихоньку улетучивался, а вот гнев внутри нее все клокотал и клокотал. Как ранее у Лландона, Мингана и других юных охотников, лицо девушки утратило сейчас свою красоту, и если бы его увидел человек, то наверняка решил бы, что это лицо вампира. Как только кинжал снова оказался в руке, желание убивать пересилило страх, и она стала удар за ударом со всего размаха вонзать клинок в морду, грудь и лапы зверя. Она делала это до тех пор, пока не свалилась наземь от изнеможения.

Когда Ллиана открыла глаза, уже наступил день. Лес жил своей обычной жизнью. Юная охотница с трудом поднялась на ноги. У нее возникло ощущение, что все ее кости переломаны, а ее занемевшая правая рука — рука, в которой она во время схватки с волком держала кинжал — уже никогда больше не будет ее слушаться. Когда она повернула голову в сторону Силл-Дары, сердце в груди Ллианы аж подпрыгнуло: стоя на шаг впереди группы эльфов, облаченных в длинные муаровые плащи, ее мать Арианвен изумленно смотрела на дочь.

Битва продолжалась в течение многих-многих дней. Брес — высокий, как башня, воин — убил сто пятьдесят врагов и затем сошелся в поединке с Хайдарабадом, вождем племени Фир Болг. Их богатырь Сренг убил, в свою очередь, три сотни наших воинов, а затем вступил в схватку с нашим королем. Нуада нанес ему множество ран, однако Сренг ударом своего ужасного меча отрубил ему правую руку аж по самое плечо и наверняка прикончил бы его, если бы Дагда не пришел королю на помощь и не обратил врага в бегство.

В этот трагический день во время поединка с Хайдарабадом доблестный Брес получил девять ран. Многие из наших подумали, что он погиб, и, ведомые жаждой мщения, стали сражаться с таким бешенством, что воинов племени Фир Болг охватил страх. Почувствовав изнеможение от неистовых схваток, вождь Эохайд подозвал своего сильнейшего богатыря Сренга и поручил ему командовать сражающимся войском, а сам удалился, чтобы испить воды и отдохнуть. Заметив это, наши друиды повернули течение рек и ручьев так, чтобы вождь племени Фир Болг не смог добраться до них и утолить жажду, а сыновья Немеда тем временем напали на него с неимоверной яростью. Эохайд и наши герои погибли вместе: их кости были переломаны и залиты их собственной кровью.

Сренг продолжал сражаться в течение еще одного дня и еще одной ночи, пока наконец ужасы поля боя и огромные потери с обеих сторон не заставили оба войска отступить.

Туата Де Дананн перегруппировались вокруг Нуады на Холме Слез. Когда король потребовал от Дагды сообщить ему последние новости относительно битвы, тот горько запричитал:

«Безмерное упоение солдат, Огромное число ран на телах героев… Беспощадные мечи пронзили вам тело, Воины племени Фир Болг вас победили».

Племя Фир Болг, однако, утратило в битве своего вождя Эохайда, а их общие потери и усталость были столь огромными, что они тоже сочли себя побежденными.

«Если мы станем сражаться и дальше, то все погибнем», — с горечью сказал воинам Сренг. Поэтому битва закончилась заключением договора, согласно которому вся земля была разделена между племенем Фир Болг и племенами богини Дану.

Однако, расходясь в стороны, все знали, что когда-нибудь будет еще одна битва.

 

5

На границе королевства

Сейдерош нельзя было назвать ни городком, ни деревней. Люди просто жили в этом местечке — как и в многих других аналогичных местечках — у основания крутых гор и гладких холмов, отделяющих королевство Логр от Черных Земель. Жили в пещерах или же в хижинах из ветвей, поскольку не имели обыкновения строить что-либо более прочное. У обитателей этой территории не имелось ни укрепленных границ, ни крепостей: во-первых, потому, что они полагали, что весь мир принадлежит им; во-вторых, потому, что они не придавали большого значения материальным ценностям, богатству и даже власти. Их сила была для них предметом гордости, а война считалась у них почетным делом. Все остальное, с их точки зрения, значения не имело.

Когда-то в прошлом войска короля предприняли попытки их покорить. После двух лет военных действий против почти невидимого противника — войны без единой битвы, когда войско лишь совершало изнурительные марши, неся потери от нападений на него из засады и во время мелких стычек — король Кер отказался от затеи завоевать эту скалистую территорию, покрытую снегом. Был заключен в надлежащей форме договор, который отдавал во владение северянам земли, которыми они и так уже владели, и возлагал на этих варваров обязанность защищать то, что отныне называли Пограничной областью королевства Логр, от монстров, обитающих в стране Горре.

Поначалу большого смысла в этом не было. Однако мало-помалу у границы гор возникли поселки, охраняемые гарнизонами, состоящими из лучников, и северяне в конце концов приучились торговать с этими городами, а не попросту грабить их, и это считалось значительным улучшением общей ситуации на северных границах королевства.

Ничего не изменилось с тех далеких времен, если не считать того, что варвары, общаясь с солдатами короля, научились стрелять из лука и стали обменивать меха, золото и драгоценные камни, которые они находили в стенах своих пещер, на медные кольчуги, железное оружие, а зимой — на зерно, употребляемое в пищу.

Это была эпоха, в которую — как и в каждый год испокон веку — жители Пограничной области вдруг развернули бурную деятельность. Как только первый снег покрывал горы и как только мороз начал постепенно сковывать водоемы, они поняли, что теперь им нужно действовать быстро. Через несколько недель холод и ветер очень сильно стеснят их перемещения. Женщины собирали плоды в лесу, дети ловили рыбу в реках и ручьях и ставили силки в лесных зарослях, старики готовили жилища к холодному времени года. Что касается жителей деревни Сейдерош (их было чуть больше трех сотен), то они отправились на поиски мяса. Большинство из них спустились на холмистую равнину, чтобы поохотиться там на диких буйволов. Остальные отправились в горы — отправились туда по тропинкам, о существовании которых было известно только им одним.

Группа жителей деревни Сейдерош, старостой которой был Кетилл, завалила медведя, разрезала на куски и уже даже принялась коптить его мясо в одной из своих пещер. Однако это было еще не все: в течение двух дней некоторые из этих варваров, подбираясь все ближе и ближе к горным вершинам, преследовали стадо горных баранов. На утро третьего дня, несмотря на сильный холод, большую высоту и снег, которые затрудняли продвижение по горам, эти грубые люди, похожие в своих меховых одеждах на зверей, снова отправились вслед за баранами и… неожиданно остановились: они уже добрались до такого высокого места в горах, которого до них никто еще не достигал, и откуда открывался великолепный вид на всю раскинувшуюся внизу равнину. Этот вид поразил их воображение. Менее чем в полумиле от этого места единственный проход в Черные Земли зиял большой выемкой между двумя крутыми горными вершинами. Кетилл стал стряхивать с одежды снег. Его густая взлохмаченная шевелюра и светловолосая борода были покрыты инеем, а лицо очень сильно раскраснелось. Он не стал отдавать никаких распоряжений (варвары вообще редко что-то говорили), а довольствовался тем, что улыбнулся своим людям и, прежде чем снова тронуться в путь, указал им движением подбородка на проход между горными вершинами. Его спутники безропотно последовали за ним. Они уже потеряли интерес к горным баранам — тех ведь можно будет разыскать и на обратном пути. А вот добраться до горного перевала и начертать где-нибудь на скале свой знак — это было делом почетным. Это было чем-то таким, о чем не стыдно потом рассказывать долгими зимними вечерами…

Двумя часами позже от их гордости за самих себя почти не осталось и следа. Перевал, казалось, находился так близко, что до него долетела бы выпущенная из лука стрела, однако каждый шаг теперь требовал огромнейших усилий. Они оставили лежать на снегу свои мешки, которые носили на спине, и санки, на которых тащили по снегу охотничью добычу. И взяли они с собой лишь рогатины, которые глубоко вонзали в снег перед каждым шагом, чтобы, крепко вцепившись в них обеими руками, продвинуться немного вперед.

Фрейр, сын Кетилла, находился уже на грани изнеможения. Ему недавно исполнилось семь лет — то есть он достиг возраста, когда заканчивается детство, — но, несмотря на крепкое телосложение, данное испытание было выше его сил: хотя он и широко разинул рот, дышать у него уже почти не получалось; глядя на спину своего отца, он видел какие-то яркие пляшущие точки; его ладони и ступни занемели от холода, а одежда отяжелела от налипшего на нее снега. Фрейр остановился: всё, он больше не мог сделать ни одного шага. Его спутники стали один за другим обходить его кто справа, кто слева. Они шли, издавая звуки, похожие на рычание медведя, и глядя лишь себе под ноги. Чрезмерная нагрузка уже почти превратила их из людей в зверей. Когда Фрейр уже начал было падать на снег, чья-то рука схватила его сзади и помогла устоять на ногах.

— Не стой, иди, — пробурчал в его ухо Энарр. — Мы уже почти пришли…

Фрейр попытался оттолкнуть своего спасителя, но тот засунул горлышко бурдюка между потрескавшимися губами Фрейра — и юный варвар, сделав глоток, почувствовал, что его горло словно бы обожгло огнем. Это была настойка можжевельника, используемая варварами и в качестве горячительного напитка, и для разжигания костров, и для промывания ран. Фрейр один раз уже пробовал ее, когда был еще маленьким и случайно принял за воду. Этот случай оставил в его рассудке жуткие воспоминания. На этот раз, однако, настойка придала ему сил, которых, во всяком случае, хватило для того, чтобы сделать еще один шаг, и еще, и еще — пока он не догнал Кетилла.

Следуя примеру его отца, мужчины остановились на расстоянии броска камня от перевала и опустились — почти упали — на снег. Их лица были покрыты потом, они тяжело дышали. Фрейр в силу присущей ему гордости прошел на два шага дальше всех остальных и затем, изнуренный этими своими последними усилиями, рухнул на снег. Чувствуя, что сердце у него так бешено колотится, что вот-вот выскочит наружу через его широко раскрытый рот, Фрейр увидел, как отец бросил на него быстрый взгляд и одарил его за стойкость чем-то вроде ободряющей улыбки. У Фрейра уже не было сил на то, чтобы как-то отреагировать. Ветер, дующий через проход между горными вершинами, сердито рычал и лупил по лицам снежинками, от которых приходилось зажмуриваться. Обе эти горные вершины, которые гоблины из Черных Земель называли «Азангил» и которые были похожи на башни, нависающие над стенами гигантской крепости, поражали воображение варваров своей массивностью. Кетилл, держась за свою рогатину, поднялся на ноги и, обведя взглядом своих людей, понял, что они с нетерпением ждут, когда он прикажет им отправиться в обратный путь. Он и сам, возможно, с радостью повернул бы назад, если бы находился здесь один или не был старостой. Все намного проще, когда ты всего лишь должен кому-то подчиняться… Чувство чести же требовало от него, чтобы он пошел дальше вперед, а потому он, согнувшись в попытке уберечь себя от шквального ветра, стал без остановок карабкаться дальше, пока наконец не достиг середины прохода между горными вершинами.

Почти в тот же самый миг остальные охотники увидели, как он рухнул на колени и пополз к одному из горных склонов и укрылся в его тени. Когда староста обернулся и посмотрел на своих спутников, они увидели на его лице такое перепуганное выражение, что не на шутку испугались и сами. Со стороны могло показаться, что Кетилл только что заглянул в глаза самой Смерти. Фрейр, как и все остальные, напряженно ждал от Кетилла какого-нибудь приказа или жеста, указывающего, что им теперь надлежит делать, однако Кетилл продолжал сидеть, скорчившись от страха, возле крутого каменистого склона. Будучи больше не в силах смотреть на подобную беспомощность отца, юный варвар поднялся и, превозмогая бешеное сопротивление ветра, направился к проходу между горными вершинами.

Когда он туда дошел, ему поначалу показалось, что он утратил способность видеть. День уже начался, но Черные Земли, находившиеся по ту сторону перевала, были погружены в полумрак — такой, какой бывает во время грозы. Небо там заволокли густые темные тучи, а сама земля была такой же черной, как ночная темнота. И тут Фрейр заметил вдали то, что чуть раньше него увидел Кетилл, — огромное огненное озеро, похожее на скопление вулканической лавы и окруженное тысячами отдельных светящихся точек. Фрейр прилег на снег, чтобы ему было легче противостоять ветру, и стал глазеть на это странное зрелище, недоумевая по поводу того, что же в нем такого ужасного. Ветер вдруг подул в другую сторону, и стало тихо. Эта тишина продлилась не дольше нескольких мгновений, но мальчик — как и его отец до него — услышал грохот боевых барабанов и глухой топот тысяч ног, шагающих в каком-то определенном ритме.

Огненное озеро было в действительности не чем иным, как марширующим войском.

К их королевству приближались монстры, обитающие в Черных Землях.

Махеолас проснулся на постели из мха, находившейся в каком-то темном подземном жилище, в котором пахло скошенными травами. При первой же попытке подняться он почувствовал, что его руки и ноги так сильно вымазаны в глине, что он не может ими даже и пошевелить. Единственное, что у него получалось — так это поворачивать голову, и, повернув ее, он увидел, что возле изголовья его кровати сидит старик, облаченный в длинное одеяние, на котором от света горящих в очаге веток бегают красноватые отблески.

— Господин, он проснулся.

— Я вижу…

Послушник повернулся к тому, кто заговорил первым (заговорил на языке, которого он не понимал), однако увидел лишь нечеткий силуэт, прислонившийся к стене.

— Иди скажи об этом королеве, — прошептал старик. — А я останусь с ним.

Силуэт отделился от стены и вышел из жилища. За то мгновение, на которое он отодвинул завесу, закрывавшую вход, Махеолас успел заметить, что это всего лишь подросток примерно такого же возраста и роста, как и он сам, и что у него длинные черные волосы и мрачное, почти злобное лицо. А еще он за это мгновение успел окинуть взглядом помещение, в котором находился. Оно представляло собой всего лишь что-то вроде очень большой норы со стенами, покрытыми переплетенными ветками, и с таким низким сводом, что он, Махеолас, вряд ли смог бы выпрямиться в ней в полный рост. В таких жалких условиях могли жить только эльфы. Получается, что он угодил в руки к эльфам, и они — одному только Богу было известно зачем — упрятали его в эту нору.

— Не бойся. Страх может быть еще более смертоносным, чем стрела.

— Я не боюсь…

Махеолас запнулся, неожиданно для себя осознав, что с ним заговорили на его языке.

— Кто вы? И где я?

Старик весело рассмеялся и сместился так, чтобы подростку стало видно его лицо. У него были длинные седые волосы и густая седая борода. Борода эта была похожа на бороды некоторых старых монахов, однако черты его лица, его кожа и его глаза были такими, как у эльфов.

— Все люди, которых я когда-либо видел, задавали одни и те же вопросы, — сказал он, с сострадательным видом качая головой. — Вы всегда хотите все знать, все понимать… Я — Гвидион, а находишься ты в Элиандском лесу. Тебя нашли возле реки в двух днях ходьбы отсюда. Впрочем, человеку, я думаю, понадобилось бы в два или три раза больше времени на то, чтобы преодолеть это расстояние. На твоем теле имелись раны, причем не только от острых сучков и камней…

Друид замолчал и посмотрел на подростка так, как будто ожидал от него какого-то ответа, а затем снова покачал головой и пересел поближе к малюсенькому очагу.

— Глина и растения заставят твои раны зажить, — сказал он, бросая в пламя очага пучок листьев, от которых, когда они стали гореть, стал распространяться белый дым и одурманивающий запах. — Через несколько дней ты уже будешь на ногах, но пока что тебе нужно спать. Рестан сорг леас мид лифт леод… Рестан аефре.

Махеолас ничего не ответил: слова друида вместе с дымом, быстро расползшимся по жилищу, его усыпили. Гвидион, закрыв себе нос полой своего красного одеяния и задержав дыхание настолько, насколько это вообще было возможно, залил водой пламя очага и вышел.

На свежем воздухе он почувствовал себя очень хорошо. Несмотря на преклонный возраст и огромный жизненный опыт, он всегда испытывал беспокойство и даже недомогание возле огня, даже если сам же его и разводил. Огонь — враг леса, причем только он один и может его уничтожить. Эльф не должен разводить огонь, и только лишь самым выдающимся магам дозволялось нарушать этот закон, причем делали они это крайне неохотно.

Выйдя из состояния задумчивости, он неожиданно для самого себя увидел, что перед его подземным жилищем собралась целая толпа: около сотни эльфов сидели группками на корточках, а некоторые из них расположились на нижних ветвях деревьев. Все они, похоже, ждали его. Гвидион откашлялся, собираясь с мыслями, и напустил на себя суровый вид.

— Он спит, — пробурчал он, ни на кого не глядя.

— Если он спит, это означает, что он жив! — крикнул кто-то. — Я же вам об этом говорил!

— Когда можно будет его увидеть?

— Это правда, что он похож на нас?

— Это и вправду человек — такой, как о людях рассказывается в сказках?

— Да, это и вправду человек! — раздался неподалеку от Гвидиона крикливый голос Нарвэн.

Нарвэн была пожилой эльфийкой, когда-то входившей в коллегию друидесс. Когда она что-то говорила, все окружающие ее эльфы внимательно слушали.

— Ни один человек не может находиться так близко от Рощи Семи Деревьев, — заявила она. — Это оскорбительно для богов!

Гвидион невольно повернулся в сторону востока, по направлению к Изначальной Роще — Роще Семи Деревьев, вокруг которой и вырос весь этот лес. Семь друидесс никогда не покидали эту рощу, следя днем и ночью за Котлом Дагды. Они делали это до тех пор, пока не достигали такого возраста, в котором подобная задача становилась им уже не под силу. С тех времен, когда Нарвэн была одной из них, у нее сохранилось длинное черное одеяние — признак принадлежности к друидессам — и она опиралась при ходьбе на длинную ветку ольхи — дерева, которое она когда-то оберегала.

— Он еще не взрослый, — вмешался Динрис (вмешался к великому облегчению Гвидиона, который чувствовал себя сейчас уличенным в чем-то зазорном и не знал, что сказать в ответ). — Всего лишь подросток. Кроме того, он ранен. Он даже не может стоять на ногах!

— Замолчи!

Нарвэн ударила своей палкой по пню, на котором сидела. Звук этого удара долго отдавался в лесу эхом.

— Что ты знаешь о людях? Тебе следует стыдиться того, что ты принес его к нам, а не говорить подобные слова!

— Нарвэн, Динрис тут ни при чем, — сказал, вставая, Морврин. — Это я сказал ему принести этого подростка сюда и передать его друиду.

Старая друидесса бросила на него сердитый взгляд, но тут королева Арианвен, сидящая рядом с мужем, подняла на нее глаза, и друидесса не осмелилась больше ничего говорить.

— Я знаю, что людям среди нас делать нечего, — продолжал Морврин, выходя на середину образованного сидящими эльфами круга, — однако никогда раньше ни один из них еще не заходил так глубоко в лес, и мне хотелось бы выяснить, что заставило его отважиться на это. Кроме того, черные волки, которыми управляют какие-то странные чудовищные существа, напали на одну из групп наших охотников и убили несколько наших детей. Моя дочь…

Морврин бросил взгляд на Ллиану и прикусил губу. Ллиана сидела за своей матерью с низко опущенной головой, терзаемая то ли чувством стыда, то ли чувством горечи. Она ведь проявила непослушание, последовав за Лландоном и его ватагой. Только лишь благодаря воле богов она не оказалась в числе тех, кто погиб…

— …моя дочь тоже могла расстаться с жизнью. Поэтому давайте без спешки подумаем. Я считаю, что появление людей на опушке леса во время этого нападения волков может оказаться отнюдь не совпадением, пусть даже эти события и произошли на расстоянии в десятки льё друг от друга. Если мы убьем этого подростка, то это отнюдь не защитит Элианд. Нам нужно побыстрее выяснить, что происходит в нашем лесу и на его границах, а не сидеть и дожидаться, когда к нам сюда нагрянут стаи волков или толпы людей!

Эльфы начали перешептываться друг с другом, раздались испуганные возгласы. Морврин повернулся к королеве, ища у нее поддержки, но Арианвен в этот момент смотрела куда-то в пустоту.

— Нужно, чтобы этот юный послушник заговорил и чтобы он нам побольше рассказал, — продолжил Морврин, понижая голос. — Нужно заставить его заговорить независимо от того, хочет он что-то рассказывать или нет. Заставить тем или иным способом…

«Заставить тем или иным способом»… Эти слова не понравились Гвидиону, и он с неодобрительным видом нахмурился. Заметив, что король смотрит на него пристальным взглядом, он встревожился: судя по выражению лица короля, он искренне полагал, что эльфам угрожает серьезная опасность.

— Он заговорит, — сказал друид, почувствовав себя уже более уверенно. — Он заговорит… Это ведь всего лишь ребенок. Он ранен, и ему страшно. Когда он перестанет бояться и его силы восстановятся, он расскажет нам все, что ему известно… Однако известно ему наверняка не много.

Гвидион улыбнулся и пожал плечами.

— …как, впрочем, и любому другому ребенку.

Его шутка вызвала возмущенные возгласы самых юных из присутствующих эльфов и громкий смех эльфов постарше. Морврин тоже от души расхохотался, почувствовав при этом благодарность к старику за то, что тот разрядил атмосферу. Когда он снова сел на свое место рядом с королевой, она поднялась, и все эльфы сразу же замолчали.

— Лес обеспокоен. Ветер нам что-то говорит, но мы его не понимаем. Для этого времени года сейчас уж слишком холодно — как будто уже наступила зима. Животные прячутся, деревья стонут. Морврин прав: что-то назревает… Однако мы не поймем, что именно назревает, если будем просто бегать по лесу. В последний день Альбана Эльведа мы спросим богов. Пусть все к этому приготовятся.

Выражение красивого лица Арианвен было таким встревоженным, что лица всех остальных эльфов тоже омрачились.

— Работы у нас много, а потому давайте приниматься за дело… Начиная с этого момента, Динрис и его люди будут охранять жилище Гвидиона. Их задача — не подпускать никого к юному послушнику и не позволять ему сбежать. Потому что почтенная Нарвэн тоже права: ни один человек, какого бы он ни был возраста, не должен проникнуть в Элиандский лес.

— Они в него уже проникли!

Все повернули головы к тому краю поляны, со стороны которого раздались эти слова, и посмотрели на того, кто их произнес — произнес пронзительным, но сильным голосом. Этот эльф неторопливо направился к центру круга. Пока он шел, стала нарастать волна удивленного и неодобрительного шепота. Это был один из даэрденов — «зеленых эльфов», живущих на границе леса и на холмах, которых так называли все другие кланы эльфов. Выйдя в центр круга вместе с тремя своими собратьями, вооруженными короткими луками (а у двоих из них на запястье еще и сидел сокол), он почтительно поклонился королеве, а затем опустился на одно колено и поцеловал в знак уважения землю.

— Приветствую тебя, благородный даэрден, — сказала Арианвен, показывая ему жестом, чтобы он поднялся. — Вас прислал Кален?

Кален не был королем, и поэтому его было неуместно называть «Его Величество», тем более что даэрдены не являлись отдельным народом в том смысле, который вкладывали в это понятие люди. Однако Кален был тем, кто говорил от их имени на собраниях, на которых присутствовали представители всех кланов эльфов, и сообщал даэрденам о решениях, принятых на этих собраниях, а потому его называли глашатаем «зеленых эльфов».

— Нет, моя королева, — ответил даэрден, вставая. — Нас никто не присылал…

В соответствии с существующими у «зеленых эльфов» правилами, даэрдены положили на землю свои луки, колчаны со стрелами и кинжалы, а затем отступили на один шаг в знак своих мирных намерений. Из-за таких правил «зеленых эльфов» многие из них когда-то были убиты во время первых встреч эльфов с людьми, которые особым благородством не отличались. Поэтому данное проявление доверия приобрело еще большую символичность, и Арианвен об этом знала. Стоящие сейчас перед ней четыре эльфа были теми, кого сами «зеленые эльфы» называли «следопытами», а люди — «охотниками-следопытами». Они представляли собой группу охотников-воинов, ведущих кочевую жизнь (словно стая волков). Каждый из них — в той или иной степени — знал язык деревьев, птиц и большинства лесных животных. Некоторым из них удавалось подчинять деревья, птиц и животных своей воле, разговаривая с ними. Они были одеты в муаровые туники (сшитые так, чтобы в них было удобно бегать), а обуты — в высокие замшевые сапоги, доходящие до колен. Их волосы были заплетены в множество косичек (чтобы эти волосы не цеплялись за листву). Каждый из них постоянно носил с собой небольшой мешок, в котором лежали все его пожитки. Оружие у них было изготовлено грубовато, без гравировки и серебряных деталей, которыми так любили украшать свои луки и кинжалы «высокие эльфы».

Эти четверо следопытов молча стояли перед Арианвен, а все остальные присутствующие на поляне эльфы комментировали появление этой четверки все громче и громче, и это встревожило Арианвен. Нельзя допустить, чтобы этот усиливающийся шум голосов был воспринят как угроза…

— Как тебя зовут?

— Я — Итилион, сын Гвельвена.

— Я была знакома с Гвельвеном, властелином Высокого Леса, — прошептала королева с соболезнующей улыбкой. — Нас огорчило известие о его смерти.

Итилион в знак признательности слегка наклонил голову, а затем повернулся к своему «эскорту».

— Позвольте представить вам моих товарищей: Орнитолог, Ленва, Тилль. Надеюсь, вы позволите нам отложить луки и чего-нибудь у вас выпить и поесть…

— Для нас — вы желанные гости, — сказала Арианвен.

Королева кивнула мужу в знак того, что пора заканчивать собрание, и затем, пока эльфы расходились кто куда, отвела Итилиона в сторону, под дуб с длинными ветвями. По дороге королева случайно встретилась взглядом с Ллианой и улыбнулась ей. Эта улыбка заставила Ллиану никуда не уходить, а остаться и послушать.

— Ты говоришь от имени эльфов Высокого Леса? — спросила Арианвен у Итилиона, когда они остановились под дубом и присели на землю.

Итилион пожал плечами и грустно рассмеялся.

— От имени того, что от него осталось… Люди сожгли наши заросли и срубили многие из наших деревьев. Жить рядом с людьми не очень-то легко…

— Я знаю… Именно этих людей ты упомянул только что, властелин Высокого Леса?

— Эти люди уже мертвы. — Он произнес эти слова таким тоном, что стало понятно: упомянутые им люди умерли отнюдь не от старости. — В течение двух лун мы следили за монахом и сопровождающей его группой людей, которые зашли вглубь леса, чтобы построить там еще одну из деревень, в которых они живут. От всей этой группы в живых остался только один подросток, который был одет, как послушник. Именно его вы спасли и принесли сюда.

Сидевшие рядом с королевой Морврин, Гвидион и другие члены совета, решившие никуда не уходить, переглянулись: им была вполне понятна горечь, содержащаяся в словах этого даэрдена.

Это была длинная история.

На «лесных эльфов» не раз нападали сначала карлики, а затем люди, но правители Элианда ни разу даже не попытались прийти им на помощь. Именно напоминание об этом Арианвен и ее сородичи почувствовали в словах и — в еще большей степени — во взгляде и позе этого даэрдена, почтительность поведения которого сейчас была завуалированным упреком.

— Этот юный послушник больше не представляет угрозы для Высокого Леса, — сказала королева слегка отчужденным тоном. — Он никогда никуда не уйдет отсюда — даю тебе свое слово…

— Но ведь…

— Это еще не все. На одну из групп наших охотников напали волки. Это были черные волки, которые по своим размерам намного превышают тех волков, которые обычно живут в лесу.

— Я знаю. На холмах есть и другие такие волки, которые бродят вокруг деревень людей и которыми управляют кобольды. Наши соколы их…

— Кто-кто ими управляет? — переспросил Морврин.

— Кобольды, — тихо произнес старый Гвидион встревоженным голосом. — Именно так монстры из Черных Земель называют людей-собак, которые занимаются их боевыми волками. Я так и подумал, что это именно они, когда услышал рассказ Ллианы.

Юная эльфийка, услышав свое имя, вздрогнула и пристально посмотрела на свои ноги, опасаясь, как бы они сами не унесли ее отсюда — подальше от жутких воспоминаний. Сейчас было весьма неподходящее время для того, чтобы давать волю эмоциям.

— Судя по тому, что рассказывала Ллиана, они были не очень опасными на вид, — пробурчал Морврин.

— Во всех легендах, посвященных волкам, упоминаются кобольды, — вмешался в разговор моложавый эльф, длинные черные волосы которого были заплетены в три толстые косы.

Три косы — один из признаков (хотя самым верным признаком, конечно, была арфа длиной в полтора локтя, их постоянный спутник), отличающий менестрелей, которые заплетали волосы подобным образом, чтобы те не падали на струны во время игры на музыкальных инструментах.

— Кобольды — это черная душа волков, — продолжал он приятным голосом. — Они — голос Того-кого-нельзя-называть, и их дыхание представляет собой яд, который отравит любое животное, которое позволит им приблизиться к нему.

— Ольвен говорит правду, — сказал Гвидион. — Сами по себе они не опаснее собаки или лисицы, однако эти существа обладают разумом. Появление кобольдов является подтверждением того, что волки, напавшие на Лландона и его ватагу, отнюдь не были какой-то одной изолированной стаей…

Гвидион на несколько мгновений замолчал, чтобы поразмыслить над тем, какую реакцию у его собеседников могут вызвать слова, которые он собирался произнести.

— …Во всех древних сказаниях, повествующих о войнах, которые развязывали монстры, эти войны начинаются именно так. Нападения черных, как ночь, волков, которые появляются непонятно откуда, потом исчезают, затем снова появляются, чтобы нанести удар, но уже в другом месте…

Раздавшиеся звуки арфы придали особую значимость словам друида. Затем Ольвен, перебирая струны, извлек из нее три небольших аккорда, прозвучавших довольно зловеще.

Тьма и холод Укутывают лес покрывалом — Таким густым, что вообще ничего не видно. Темная, темная, очень темная ночь, в которой внезапно вспыхивают Сначала только два желтых огонька, а затем десять и даже сто. Черные волки ищут глазами свою добычу…

— Но ведь их же было всего лишь три! — воскликнул Морврин, ломая веточку, которой он до этого нервно помахивал. — Три волка, с которыми смогла справиться группка начинающих охотников, и ты заявляешь, что это война?

— Ваши юные охотники убили только двух из них, — вмешался Итилион. — Наши соколы проследили, куда подевался третий…

— И что? Если ты знаешь, где он прячется, почему бы не пойти и не убить его?

— О-о, мы бы его убили, но, похоже, за нас это сделал кто-то другой.

В ответ на вопросительные взгляды королевы и членов ее совета даэрден с любопытством посмотрел на Ллиану. Арианвен поочередно окинула взглядом их обоих, поначалу ничего не понимая, но затем, присмотревшись к выражению лица своей дочери, она догадалась, что ошиблась, когда, обнаружив в лесу потерявшую сознание Ллиану, мертвого Элиаса и труп черного волка, подумала, что это Элиас прикончил хищника, прежде чем умереть от полученных в схватке с ним ран…

— Это ты убила того волка?

— Я всего лишь защищалась, мама!

«Зеленый эльф» хихикнул, и Ллиана, сочтя это его хихиканье оскорбительным и разозлившись, резко вскочила на ноги.

— Да, это я его убила! — громко крикнула она, будучи не в силах сдержаться. — И я убью всех волков, которые явятся сюда, в наш лес! Они — не животные, они — отвратительные и зловонные чудовища!

Затем, не зная, что еще сказать, она — под ошеломленными взглядами окружавших ее эльфов — бросилась прочь от дуба и скрылась в зарослях.

— Ну что же, если все юные эльфийки Элианда — такие же отважные, то вам не стоит бояться никаких монстров! — сказал, расплывшись в улыбке, Итилион.

Арианвен поднялась на ноги, и ее примеру тут же последовали все остальные члены совета.

— Мы поговорим сегодня вечером. Я предлагаю вам пожить у нас до окончания Альбана Эльведа. А затем мы вместе решим, как следует поступить.

— Это для нас большая честь, моя королева, — ответил, слегка кланяясь, властелин Высокого Леса.

Арианвен кивнула ему и пошла прочь. Вслед за ней зашагал ее муж.

— Я понимаю, что ты гордишься своей дочерью, но ты все же сгони с себя этот довольный вид, — прошептала она, когда они отошли на приличное расстояние. — Она ведь, как ты и сам сказал, могла расстаться с жизнью!

— Да, моя королева, — сказал Морврин, не переставая улыбаться. — Но все-таки… Она убила черного волка!

Говорят, что в битве при Маг Туиред было убито сто тысяч воинов племени Фир Болг. Однако в этом сражении пали также очень многие из воинов Племен богини Дану — Туата Де Дананн, — и еще больше из них получили различные ранения.

Король Нуада во время поединка со Сренгом потерял руку. К счастью, наука, которой владели Туата Де Дананн, позволила ему не остаться калекой. Бог-врачеватель Диан Кехт заменил отрубленную руку серебряной рукой, изготовленной карликом Кредне. Она была изготовлена очень искусно, и карлики гордятся этим до сих пор. Эта рука была почти как настоящая, и этого бога с тех пор стали называть Нуадой Эргетламом, то есть «Нуадой Серебряноруким».

Позднее, когда боги уходили из этого мира, Нуада вспомнил о таланте Кредне и в память о нем подарил народу карликов свой меч — один из четырех талисманов Племен богини Дану. Карлики на своем грубом языке стали называть его «Каледвх», что означает «Разящая Молния». Среди людей же и эльфов этот меч известен под названием «Экскалибур».

Этот эпизод является первым упоминанием о народе карликов в истории мира, и именно поэтому они и сегодня хвастаются, что являются первым из Племен богини Дану, ставя себя впереди эльфов, людей и демонов из Черных Земель.

Нам, конечно же, известно, что это все ерунда, однако карлики являются такими тщеславными, что лучше им в данном случае не перечить…

 

6

Махеолас

Улицы городка были пустынными. Вдоль них дул порывистый ветер, несший с собой снежную крупу, при ударе крупинок о кожу казалось, что ее пронзают острые иголки. Это то время, когда следует сидеть дома, возле горячего очага, закрыв все ставни и попивая теплое пиво, а не шастать по заснеженным и обледеневшим улицам, рискуя поскользнуться, упасть и сломать себе что-нибудь, тем более что почти наступила ночь и уже ничего не видно на расстоянии каких-нибудь нескольких шагов. Барон Вефрельд, сопровождаемый четырьмя людьми (которые были так сильно закутаны во всевозможные одежды, что напоминали тех толстых торговцев, которых всегда полным-полно в погожие дни на ярмарках), непрерывно ругался с того самого момента, как его вырвали из тепла его донжона. Факелы, которые несли сопровождающие барона люди, отбрасывали причудливые тени на глинобитные стены низеньких домов, образующих центральную улицу. Проходя мимо этих домов, барон и его спутники слышали смех, позвякивание посуды и — иногда — мычание скотины, которую жители в холодное время года держали внутри своих домов. Эти звуки обычной беззаботной жизни еще больше портили настроение и барону, и тем, кто его сопровождал.

Когда они наконец-таки подошли к крепостной стене, ветер неожиданно стих, и пробившиеся сквозь тучи желтоватые лучи заходящего солнца осветили дозорный путь крепостной стены, покрытый снегом и льдом. При каких-нибудь других обстоятельствах Вефрельд остановился бы, чтобы полюбоваться закатом, и, возможно, даже произнес бы себе под нос несколько строф из какой-нибудь поэмы, полной эмоций, однако сейчас единственной эмоцией, которую он испытывал, был гнев, от которого у него пульсировала кровь в висках и который хотя и не мог согреть его тело, но зато воспламенял его сердце.

— Эй, вы! — крикнул он хриплым голосом, увидев на крепостной стене часовых. — Где они, эти ваши варвары?

Если ему кто-то что-то и ответил, он все равно этого ответа не услышал. Стражники — полдюжины лучников и копейщиков, притоптывающих ногами, чтобы согреться, возле костра и тоже закутанных во всевозможные одежды — неохотно встали на свои места на крепостной стене с таким выражением лиц, которое свидетельствовало о том, что они не питают очень большого уважения к новому хозяину города. Вефрельду пришлось подняться к ним на стену для того, чтобы один из них соизволил обнажить голову и заговорить с ним.

— Господин барон, — сказал он, показывая взглядом за пределы крепости, — там пришли какие-то люди, которые настаивают на том, чтобы вы с ними встретились.

— Ну и зачем тогда было, черт побери, звать меня сюда?! Их можно было просто привести ко мне в донжон!

Разговаривавший с бароном стражник — сержант непонятно какого возраста, нижняя часть лица которого была скрыта густой бородой, — изобразил что-то вроде улыбки.

— Простите, Ваша Милость, но нельзя открывать ворота группе вооруженных варваров, да еще и незадолго до наступления темноты. В прошлый раз мы…

— Не имеет значения, что было в прошлый раз! Где они, эти ваши варвары?

Вефрельд, не дожидаясь ответа, отпихнул сержанта в сторону и перегнулся через частокол из бревен. В половине перша внизу он разглядел несколько засыпанных снегом массивных силуэтов, которые были мало чем похожи на людей.

— Эй, кто там?

— Я — Кетилл, староста деревни Сейдерош, а это — мои люди. С кем я говорю?

— Я — барон Вефрельд, назначенный управлять Бассекомбом по приказу короля Кера! Что ты хочешь?

Кетилл выступил на пару шагов вперед из возглавляемой им группы и попытался разглядеть лицо барона, однако увидел лишь нечеткий силуэт его головы.

— Ты так и будешь держать нас здесь, за пределами крепости, как каких-нибудь нищих попрошаек? Я принес тебе известия, которые ты должен передать королю!

— Какие известия?

Кетилл пожал плечами, встал прямо перед воротами и скрестил руки на груди. Сопровождающие его люди сделали то же самое. Все эти варвары были вооружены, однако их было немного. Черт бы побрал бывалых стражников, которым вечно мерещится, что на них кто-то хочет напасть, и которые неспособны понять, что времена изменились! Вчерашние враги стали союзниками. Эти варвары, безусловно, были непредсказуемыми и не очень-то цивилизованными, однако оставлять их за пределами крепостных стен в такую ночь было неприлично… Вефрельд посомневался еще несколько мгновений, окинул внимательным взглядом склон, простирающийся перед стеной крепости, и, не заметив ничего подозрительного, отошел от частокола.

— Откройте ворота, — сказал он сержанту. — Я возвращаюсь в донжон. Приведите этого Кетилла ко мне. И поосторожнее с ним. Остальные пусть находятся в помещении для стражи. И пусть им дадут чего-нибудь поесть и выпить.

Не дожидаясь, когда ему начнут что-то возражать (тем более что доводов против вероятных возражений у него не нашлось бы), барон покинул дозорный путь настолько быстро, насколько это можно было сделать, не рискуя подскользнуться, упасть и тем самым стать посмешищем для своих подчиненных.

Прошел целый час, прежде чем раздался стук в дверь церемониального зала. «Церемониальный зал» — это было уж слишком громкое название для помещения с голыми стенами, в котором, впрочем, имелся огромный камин. Перед этим камином стоял довольно большой стол, за который можно было усадить человек двадцать. Тепло, исходившее от камина, уже почти усыпило сидевшего в этом помещении Вефрельда, а потому, когда раздался стук, он сильно вздрогнул. Нагнав на себя важный вид, он вытер губы, на которых поблескивала слюна, и, сделав глубокий вдох, крикнул:

— Войдите!

Стражник, распахнувший затем дверь, был одним из тех, кого он, Вефрельд, взял сюда с собой из Лота, столицы королевства, а не одним из тех мужланов, которые составляли гарнизон крепости. Вслед за стражником тут же появилась громадная фигура варвара, по сравнению с которым этот закаленный в боях королевский солдат казался худеньким юнцом.

— Ваша Светлость, Кетилл, староста деревни Сейдерош, просит вас уделить ему внимание.

Вефрельд поначалу хотел было подняться и тепло поприветствовать этого варвара (король Кер настаивал на том, что к варварам нужно относиться с уважением), однако физическая храбрость отнюдь не была сильной стороной барона, и его стремление следовать во всем инструкциям своего повелителя оказалось не настолько сильным, чтобы заставить его добровольно подойти вплотную к этому косматому великану. Поэтому барон показал ему жестом, чтобы он сел за стол, а другим жестом он приказал стражнику остаться в помещении и встать возле двери.

Кетилл тоже сел за стол, взяв при этом из стоявшей на нем корзины целую пригоршню сухих фруктов. В течение некоторого времени он молча рассматривал барона, активно работая челюстями и не издавая никаких звуков, кроме еле слышного чавканья. От меховой одежды варвара, покрывшейся от мороза инеем, в этой теплой комнате стал исходить парок, и это делало его похожим на какое-то жуткое чудовище, явившееся сюда прямо из ада. Вефрельд старался держаться как можно более уверенно. Наконец он заметил в глазах гиганта насмешливые искорки и понял, что тот прекрасно понимает, какое впечатление производит его внешний вид на барона.

— Ну так что? — спросил Вефрельд, пытаясь быть вежливым. — В чем заключается та новость, которая не могла подождать до утра?

Варвар резко опустил руку на стол. Широкий бронзовый браслет, защищавший его запястье, ударил по крышке стола со звуком топора, раскалывающего полено.

— Сколько тебе требуется времени для того, чтобы передать то или иное известие королю?

— Два или три дня, если я отправлю к нему посыльного, и в два раза меньше времени, если я пошлю голубя. А что?

— Я это знал, — сказал Кетилл, расплываясь в улыбке. — Голуби… Я просто забыл, как эти птицы называются. Как-то раз я сбил одного из них стрелой, и когда я подошел к нему, то увидел, что к его лапке привязано какое-то послание. Это, конечно же, произошло еще в те времена, когда мы были врагами.

— Понятно.

— Ты о тех временах ничего не знаешь, потому что ты тогда был еще совсем маленьким… Ну да ладно, иди за своими голубями. Нужно предупредить короля как можно скорее.

— Предупредить о чем?!

Кетилл, улыбнувшись, привстал, наклонился над столом и приблизил свое лицо к лицу барона.

— О монстрах, сынок… Монстры покидают Черные Земли и направляются в сторону твоего городка.

Уже наступила ночь, и большой лес погрузился в полную темноту, которую делала еще более зловещей воцарившаяся в лесу тишина. Стволы деревьев не скрипели, ветер не ворошил листья, не было слышно ни криков ночных птиц, ни быстрых шагов чьих-то лап по сухой листве, ни даже журчания какого-нибудь ручейка. Эльфы не обращали никакого внимания ни на эту противоестественную тишину, ни на темноту, в которую погрузилось все вокруг них. Образовав огромный круг протяженностью в несколько льё, который тянулся через заросли, поляны и скалы, они насчитывали в своих рядах далеко не одну тысячу. Здесь были и молодые, и старые, и охотники, и ремесленники, и собиратели плодов, и знахарки, и лучники, и танцовщицы, и барды, и кузнецы… Все они вот уже несколько часов пребывали в неподвижности. Одни стояли, держась за руки, другие лежали на земле лицом к ней, третьи сидели с отрешенным взглядом — как будто они мысленно перенеслись в какой-то далекий-предалекий мир. В центре этого огромного круга Гвидион и все остальные друиды Элианда сформировали еще один — но уже маленький — круг, охватывающий Рощу Семи Деревьев, которая состояла из ольхи, дуба, падуба, ивы, яблони, березы и орешника и в центре которой друидессы взывали к богине Дану.

Эта ночь была последней ночью праздника Альбана Эльведа, то есть дверью и своего рода переходным периодом между теплым и холодным временами года — странным периодом, в который дневной свет был равен по своей продолжительности ночной темноте. Начиная со следующего дня, ночи будут более длинными, а дни — более короткими и более холодными. Люди начнут собирать урожай, карлики вернутся в свои любимые убежища в горах, а эльфы — согласно древнему ритуалу, которым ни одному из них даже и не приходило в голову пренебрегать — займутся тем, что станут благодарить богиню Дану за плоды земли и готовить лес к наступлению холодов.

В этой цепи, состоящей из нескольких тысяч эльфов и протянувшейся через лес, находилась и Ллиана. Она встала посреди березовой рощицы совсем еще молоденьких берез. По мере того, как час за часом текло время, этот ее выбор все больше казался ей самой неслучайным. Живые деревья притягивали к себе тех, с кем у них имелось что-то общее. Бетх — то есть береза — было деревом возрождения, надежды и света, пробивающегося сквозь темноту. Эта мысль пришла Ллиане в голову, когда она смотрела на тонкие белые стволы березок, казавшихся похожими на воткнутые в землю стрелы. Эльфы еще с самого раннего возраста приучались доверять своей интуиции, не пытаясь при этом рассуждать логически. Именно так Ллиана и поступала, стоя сейчас в ожидании.

Как только наступила ночь, Ллиана сразу же почувствовала, что эти березки испытывают какой-то непонятный страх. Может, они боялись приближающейся зимы, а может, чего-нибудь гораздо более страшного… Голос у деревьев — слабый, и говорят они очень медленно. Ллиана смогла расслышать лишь доносящуюся откуда-то издалека вибрацию, понять весь смысл которой ей не удавалось. Она слушала ее в течение нескольких часов, постепенно все больше и больше отмежевываясь от всего остального мира и концентрируясь на этом трудно различимом голосе. Подобная концентрация даже не позволила ей заметить, что примерно то же самое происходит с большинством эльфов. Души всех их — каждая по-своему — занялись аналогичными поисками, пытаясь понять, что говорят друг другу заросли, воробьи, ежи, травы, дубы, буки. Они чувствовали, что лето подошло к концу, и пытались успокоить встревожившийся из-за этого лес. Однако в отличие от большинства других эльфов и прочих существ Ллиана чувствовала и кое-что еще, а именно сбивчивый шепот, который тоненькие корни молоденьких березок вытягивали из самой земли, причем из ее глубин, и невозможность понять этот шепот вызывала у нее грусть. Она не осознавала, что именно грусть и является тем, что передавал этот шепот.

Обычный страх перед зимой и естественная осенняя меланхолия скрывали другой страх — гораздо более сильный, — смысл которого даже сами деревья — не говоря уже о животных — не могли толком понять. Зима уже наступила. Она пришла раньше, чем обычно, и была более холодной, чем обычно. Ее как будто принес злобный ветер. В последние часы Альбана Эльведа мир, похоже, утратил равновесие…

Словно в подтверждение этого жуткого «опрокидывания» мира, празднование осеннего равноденствия было испорчено проливным дождем, и затем ни один луч солнца не возвестил о наступлении утра. Эльфы один за другим стали выходить из оцепенения и, все еще пребывая в задумчивости, начали расходиться кто куда, почти не обращая друг на друга внимания.

Ллиана была одной из тех, кто с наступлением утра ушел первым. Ее одежда намокла от дождя и прилипла к коже. Мокрые волосы спускались ей на плечи длиннющими блестящими прядями — словно какие-то черные змеи. Она теперь думала только об одном — как бы вернуться в свою хижину, побыть наедине с собой, попытаться понять то, что сейчас происходит вокруг. Всего этого она была лишена после возвращения с той памятной охоты и во всем этом она очень сильно нуждалась. Морврин тогда попытался с ней поговорить, однако она испытывала в то время потребность отнюдь не в разговоре с отцом и отнюдь не в упреках, которые он наверняка при таком разговоре стал бы ей высказывать.

Ллиана не виделась со своими товарищами с того самого момента, как они покинули хижину, сооруженную ими из веток, и ими занялись — подальше от глаз остальных эльфов — знахарки. А ей очень хотелось поговорить с ними с глазу на глаз о том, что им довелось пережить возле той поляны. Больше всего ей недоставало сейчас, конечно же, Лландона. Она могла отдаваться и другим — она была даже обязана это делать, — однако тосковала она только по его рукам, коже, близости между их телами. Физическая близость — это своего рода язык, при использовании которого врать невозможно, и эльфы пользовались им не меньше, чем языком, состоящим из слов. Положить ладонь на чье-то лицо, погладить голую руку… Это были самые обыденные поступки эльфов, укреплявшие единство клана. Поцеловаться, прижаться друг к другу, лизнуть лицо или ладонь означало проявить знаки привязанности и нежности. Отдаваясь Лландону, она чувствовала нечто гораздо более сильное, чем просто удовольствие: ее охватывало ощущение полноты, умиротворения, абсолютного расслабления. Именно в этом она сейчас и нуждалась. Ей хотелось забыть обо всем — пусть даже всего лишь на миг. Ей не хотелось чувствовать, что ее осуждают, — ей хотелось чувствовать, что ее хотят. Ей хотелось не защищаться, а наоборот, сдаться…

Шагая под усилившимся дождем, гулко тарабанящим по верхним веткам и листьям деревьев, она вдруг заметила, что случайно набрела на подземное жилище старого Гвидиона. Когда эльфы образовали огромный круг, Динрис и его люди, поскольку подростка-послушника нельзя было оставлять без присмотра, расположились неподалеку от входа в это жилище, однако всеобщее оцепенение этой ночи и проливной дождь ослабили их внимание, а потому ни один из них не заметил, как Ллиана неторопливо подошла к жилищу и прошмыгнула в него.

Как только юная эльфийка оказалась за кожаной завесой, служившей дверью, она почувствовала, что ее кожа покрылась пупырышками. Запах лекарственных трав, которые Гвидион оставил тлеть у основания постели, на которой лежал подросток, и наличие здесь огня — каким бы маленьким он ни был — уже сами по себе вызвали у нее чувство тревоги, а тут еще к ним еще и добавились ошеломляющее волнение, вызванное ее безрассудным поступком, и панический страх от того, что она оказалась один на один со странным существом, которого, похоже, боялась даже ее мать. Она уже было хотела повернуть назад, но тут вдруг заметила краем глаза, как возле стены, сплетенной из веток, зашевелился какой-то нечеткий силуэт. Силуэт этот находился совсем рядом с постелью из мха, на которой лежал человек. Сдержав крик ужаса и естественное стремление встать в оборонительную позу, она постаралась вести себя спокойно. Ее рука, однако, все же скользнула к рукоятке кинжала.

— Кто здесь?

Темнота жилища ее ничуть не смущала, однако силуэт находился по другую сторону от красноватых тлеющих углей, один лишь вид которых вызывал у нее неприязнь. Ее ладонь по-прежнему сжимала рукоять кинжала, и она уже собиралась повторить свой вопрос, но тут силуэт вдруг откинул муаровый плащ, которым прикрывал лицо.

— Это я, — прошептал он.

— Ллав? Что ты здесь делаешь?

Ученик Гвидиона презрительно фыркнул.

— Ну и вопрос задает мне принцесса! — сказал еле слышным голосом. — Я вообще-то нахожусь в жилище у своего учителя, если ты вдруг об этом забыла… А вот что ты здесь забыла?

Ллиану разозлил этот вопрос, но еще больше ее возмутил тон Ллава Ллева Гиффа — ребенка без имени, которого Гвидион как-то раз привел с другого конца леса и которого он с тех пор называл своим племянником. У Ллава имелись все основания находиться сейчас у изголовья постели пленника, но Ллиана, тем не менее, была уверена, что друид не в курсе, что его ученик находится здесь и что он разгневался бы, если бы об этом узнал. Она нашла подтверждение этому своему предположению, когда опустила глаза и встретилась взглядом с Махеоласом. Послушник не спал, и, когда Ллиана посмотрела по очереди на них обоих, по выражению их лиц ей показалось, что они вдвоем что-то замышляли и она им помешала.

— Смотреть на него запрещено, — сказала она.

— Значит, тебе лучше отсюда уйти, разве не так?

— Кто это?

Этот вопрос задал Махеолас: он, приподнявшись на одном локте, пытался разглядеть лицо Ллианы в тусклом свете тлеющих углей.

— Он разговаривает на нашем языке! — воскликнула Ллиана.

Это был не вопрос, но Ллав, тем не менее, на него ответил, заговорив еще более дерзким тоном.

— Все разговаривают на одном и том же языке! Эльфы, люди, карлики и даже гномы, живущие в своих грязных норах. Так пожелали боги — как захотели они и того, чтобы одни лишь эльфы знали древний язык — язык магии, рун и деревьев. Фор тхам нитх леод свикан аефре метод сонд…

— С кем ты разговариваешь? — спросил Махеолас сдавленным голосом (он сощурил глаза, но так и не смог ничего толком рассмотреть в темноте). — Ты назвал ее принцессой?

Ллиане было хорошо видно пленника, и, разглядывая его, она пришла к выводу, что данное существо, из-за которого сейчас гудел весь лес, оказалось в общем и целом не таким уж и опасным. Припарки из листьев, удерживаемые оболочкой из глины, которые Гвидион в течение нескольких ночей накладывал на синяки и царапины Махеоласа, очень сильно поспособствовали заживанию, а окуривание дымом привело к окончательному выздоровлению.

От одеяния послушника у этого человека ничего не сохранилось, кроме его коротких штанов, и поэтому на нем сейчас была просторная муаровая туника. В такой одежде он очень был похож на них, эльфов. Его уши были маленькими, цвет лица — красноватым (хотя с точки зрения людей послушник был необычайно бледным), а волосы — очень коротко подстриженными, однако, судя по его внешности и манере говорить, народ, которому он принадлежал, был родственным народу эльфов. Гвидион всегда говорил, что люди являются одним из Племен богини Дану. Однако оказаться совсем рядом с одним из них было чем-то необычным. Все то, что старый друид рассказывал Ллиане и ее товарищам в течение уже многих лун, превращалось из рассказов в реальную действительность, и это было для Ллианы настолько интересно, что вызывало у нее блаженную улыбку.

Если люди и в самом деле существовали, то, значит, было правдой и все то, что рассказывали об их городах. Получалось, что за пределами леса и в самом деле имелся целый мир — мир, населенный людьми, карликами, монстрами и прочими созданиями. Мир, о котором пели в своих сказаниях барды, мир жестокий и, несомненно, уродливый, но при этом неизвестный, новый, чарующий.

— Нет, это не принцесса, — резко ответил Ллав. — Во всяком случае, не в том смысле, который ты вкладываешь в это слово. Здесь у нее нет никакой власти. И уж во всяком случае она — не тот, кто может тебе помочь, если тебе в голову пришла такая мысль!

— Нет! Мне такая мысль в голову не приходила! Но… Она — дочь короля?

— Я — дочь королевы Арианвен, — заявила Ллиана резким тоном. — И я, по крайней мере, обладаю достаточной властью над самой собой для того, чтобы слышать и понимать то, что вы говорите!

— Прости меня…

Махеолас приподнялся и вытянул шею по направлению к Ллиане в довольно комической манере. Гвидион как-то раз сказал, что люди не способны видеть в темноте. Это, вероятно, было правдой, если судить по тому, как этот человек таращил глаза, но так и не мог ее, Ллиану, рассмотреть, хотя она находилась всего лишь в трех или четырех шагах. Ллиана показала ему язык, сморщила нос, снова показала язык, а затем, вспомнив о том, что здесь находится еще и Ллав, перестала кривляться.

— Ты знаешь, почему меня держат в этой норе почти в полной темноте? — спросил подросток. — Ллав, — подросток произносил это имя не как «Ллав», а как «Лау», и Ллиана едва удержалась, чтобы не рассмеяться, — говорит, меня держат здесь ради того, чтобы я выздоровел, но я ведь уже здоров… Мне стало бы еще лучше, если бы я снова увидел дневной свет, но мне не позволяют уйти из этой тьмы…

— Это чтобы ты не убежал, — пробурчал Ллав. — Пока ты находишься в темноте, ты никуда не убежишь.

— Лечить раненого можно только ночью при свете Луны-Матери, — сказала Ллиана неуверенным тоном — так, как будто она разговаривала сама с собой. — Однако никто не должен быть лишен дневного света.

Она медленно попятилась, протянула руку и приподняла край завесы, закрывавшей вход. За ним показался светящийся туман — серый и тусклый, — однако даже и его хватило для того, чтобы на время ослепить Махеоласа. Ллиана подождала, когда его глаза привыкнут к свету, а затем, когда он бесстыже уставился на нее, выдержала его взгляд.

— Да ведь ты же одного возраста со мной! — наконец прошептал он. — Одного возраста со мной!

Эта новость его, похоже, очень обрадовала. Ллиана улыбнулась в ответ на его улыбку, а затем опустила приподнятый ею край завесы.

— Вполне возможно, — сказала она, пожимая плечами. — Тебе сколько — пятьдесят две зимы? Или пятьдесят пять?

— Что?

— Люди не живут так долго, — усмехнулся Ллав. — Тебе следовало бы послушать песни Ольвена о них! Вот ему — десять или одиннадцать зим, не больше…

По какой-то непонятной этим двум эльфам причине их безобидный вроде бы разговор произвел на подростка удручающее впечатление: ослепленный темнотой, Махеолас попятился к своей постели из мха с таким обескураженным видом, что Ллиана не знала, что и сказать. Затем она вспомнила о том своем порыве, который заставил ее зайти в жилище Гвидиона, и о тех многочисленных вопросах, которые недавно стали нарушать покой ее внутреннего мира.

— Зачем ты пришел в лес? — спросила она ласковым голосом.

Послушник ответил не сразу. Ему стало казаться, что он утонул, исчез, был затянут в темное небытие, лишенное какой-либо устойчивости и какой-либо определенности. Если возраст его собеседников и в самом деле был таким фантастическим, то тогда уже само время становилось чем-то нереальным.

Да и вообще все, пожалуй, стало невообразимым с того момента, как он и Неддиг отправились на поиски лесорубов. Каждое событие, каждое обстоятельство, каждое мгновение его теперешней жизни становилось абсурдным и смехотворным — как будто его жизнью теперь управляла какая-то нелепая воля. Если это была воля Бога, в которого призывали верить монахи, то тогда Бог этот проявлял безграничную жестокость. Впрочем, во всех этих событиях все-таки должен быть какой-то смысл.

Эльфы истребили всех переселенцев, возглавляемых отцом Эдерном, и едва не убили его, Махеоласа, а затем другие эльфы его спасли и ухаживают за ним. Они поместили его в этой норе, не пуская к нему почти никого и не задавая ему никаких вопросов. Кто знает, сколько времени он провел здесь, вдали от солнечного света: несколько дней или несколько недель? А затем этот ученик, которого одни эльфы называли «безымянным», а другие — «Ллавом», начал приходить к нему и часами молча пристально смотреть на него — так, как смотрят умалишенные. Он вызывал у Махеоласа страх, пока не стал приносить ему небольшие гостинцы: чернику, грибы, иногда цветы. При этом они друг с другом почти не разговаривали — так, обменивались двумя-тремя фразами. Ллав довольствовался тем, что разглядывал Махеоласа, причем иногда таким нарочито чувственным взглядом, что Махеолас снова начал его бояться, но уже совсем по другой причине.

Послушник поднял глаза и различил силуэт Ллианы. Черты ее лица — которые он, правда, видел весьма нечетко — показались ему нереально красивыми. Впрочем, все эльфийки отличались удивительной красотой. Как и Ллав, она пожирала его глазами, словно зачарованная, но при этом, по крайней мере, что-то говорила… Если она и в самом деле была принцессой, то тогда, пожалуй, она так или иначе могла бы помочь ему сбежать.

— Мне пришлось отправиться в лес вместе с монахом, — наконец ответил Махеолас на заданный ему вопрос. — Меня не спрашивали, хочу я это делать или нет.

— Вместе с… монахом?

— Ты не знаешь, кто это такой?.. Это святой человек. Человек, который служит Богу. Отец Эдерн, мой наставник…

— У нас тоже есть свои наставники.

Ллав в знак подтверждения этих слов энергично закивал.

— Ну так вот, мой наставник привел нас сюда, чтобы мы построили здесь деревню во имя Господа.

— У нас говорят, что люди получили от богини Дану равнины, огромное море и его берега. Разве этого недостаточно?

— Я не знаю, что и от кого получили люди, а в богинь сейчас верят только язычники, — сказал послушник окрепшим голосом. — Отец Эдерн избил бы тебя палкой, если бы услышал от тебя такие слова… Вы пребываете в невежестве, но вы в этом не виноваты. Я помолюсь о вас…

Ллиана сначала подумала, что он шутит, и из вежливости выдавила из себя улыбку. Ллав же пожал плечами и с огорченным видом покачал головой.

— Ну вот, опять началось, — процедил он сквозь зубы. — Сейчас станет рассказывать нам о своем боге.

— Не о моем Боге, а о единственном Боге — отце, сыне и святом духе! — загорячился Махеолас. — О Боге, которому принадлежит все, что есть вокруг нас, в том числе и этот проклятый лес!..

Махеолас замолчал так же внезапно, как до этого начал говорить.

— Вот почти и все, что я о нем знаю, — продолжил он затем унылым тоном. — Впрочем, а зачем нам вообще нужны боги, а?

Ллиана и Ллав одновременно закрыли лицо ладонями — как это было принято делать у эльфов, когда кто-то сильно повышал голос или богохульствовал.

— Элиандский лес твоему богу не принадлежит, — стала терпеливо объяснять Ллиана, когда снова стало тихо. — Этот лес испокон веку был и является землей «высоких эльфов».

— Ну да… Знаешь, что у нас говорят? Есть только один Бог, есть только одна земля и есть только один народ!

Махеолас, вдруг развеселившись, насмешливо хмыкнул, а затем глубоко вздохнул.

— Вы, конечно же, не поняли ни одного слова из того, что я вам говорил… Это, впрочем, неудивительно. Вы никогда не покидали этот лес и не знаете о мире ничего. Каким бы ни был ваш возраст, я в любом случае взрослее вас!

Ллиана нахмурилась: ее уязвила слепая надменность этого подростка. Гвидион, как и во всех других случаях, был прав. Ей не следовало вступать с этим человеком в разговор… Используя охотничьи жесты, она показала Ллаву, чтобы он вышел, и тот сразу же это сделал — как будто только и ждал от нее такого требования. Махеолас, естественно, ничего не увидел и не понял. Единственное, что он заметил, — так это то, как отодвинулась и затем быстренько снова вернулась на свое место завеса, закрывающая вход.

— Ты еще придешь!

Отчаяние, прозвучавшее в его голосе и сменившее в нем надменность, заставило Ллиану на мгновение засомневаться. Однако она уже слишком сильно рассердилась, чтобы продолжать этот разговор. Она пришла сюда, чтобы найти ответы на свои вопросы, а нашла здесь еще больше вопросов, сомнения и смятения. Когда она уже отодвигала завесу, чтобы выйти, Махеолас крикнул ей вслед:

— Ты еще придешь!

Выйдя из жилища, Ллиана постаралась сделать так, чтобы охранявшие это жилище эльфы ее не заметили. Это потребовало от нее полной концентрации внимания. Лишь когда она уже незаметно отошла от жилища друида на довольно большое расстояние, до нее вдруг дошло, что последние слова подростка-человека были не вопросом, а утверждением, и это ей весьма не понравилось.

Это не понравилось бы ей еще больше, если бы она заметила, что Махеолас, произнося последние слова, улыбался.

Несмотря на то что Нуада получил серебряную руку, он ослаб и больше не мог оставаться королем Племен богини Дану. Большинство его подданных требовало, чтобы король уступил трон Бресу — богатырю, покрывшему себя славой во время битвы и сумевшему выжить вопреки полученным им девяти ранам.

Очень многие — а среди них и сам Нуада — предпочли бы кого-нибудь другого, потому что, хотя им и была известна доблесть Бреса, они также знали, что его душа не была душой справедливого и доброго правителя. Главное же заключалось в том, что они боялись, как бы секрет рождения Бреса не подорвал когда-нибудь его власть. Однако они подчинились воле большинства.

Рождение великана Бреса было настоящим чудом. Красотой он был обязан матери, дочери Племен богини Дану, носившей имя Эриу, а огромной силой — своему отцу Элате, сыну Дэлбаетха, принцу фоморов, вышедшему из моря. Эти двое виделись друг с другом лишь один раз, однако в результате их физической близости родился такой совершенный ребенок, что мать дала ему имя «Эохайд Брес», то есть «Эохайд Прекрасный». Через неделю после своего рождения он выглядел так, как будто ему уже две недели от роду, через месяц — как будто ему уже два месяца, и так далее, а потому в день начала битвы он был уже похож на двадцатилетнего.

Не один раз случалось так, что какой-нибудь фомор брал себе в жены девушку из Племен богини Дану или, наоборот, один из наших богов сближался с одной из их принцесс. От таких брачных союзов всегда рождались особенные дети, которые обладали умопомрачительными способностями и были ужасными во многих отношениях, однако они превосходили всех других в силу того, что в них смешивалась кровь разных рас.

Самым знаменитым ребенком, родившимся от одного из подобных союзов, был не Брес, а кое-кто другой, но я назову его имя в следующий раз…

 

7

Принц Пеллегун

Воздух был прохладным, небо — безоблачным, и с укреплений Лота было видно очень и очень далеко. Самый большой город королевства Логр представлял собой крепость, расположенную в очень выгодном месте на заселенной людьми территории. К западу от него — за болотами — вдоль всей линии горизонта тянулись леса, похожие на одну длинную-предлинную стену или же на бесконечную дамбу, удерживающую растительное море, готовое поглотить все, что отважится в него вторгнуться. С другой стороны тянулась огромнейшая равнина, сливавшаяся на линии горизонта с сероватым небом. К югу находилось море, до которого, двигаясь вдоль реки, можно было доехать верхом на лошади менее чем за день…

Принц Пеллегун посмотрел в сторону севера.

В хорошую погоду вдалеке были видны самые высокие вершины гор, отделяющих королевство Логр от Черных Земель, однако уже наступила зима, и поэтому принц не смог разглядеть ничего, кроме скучившихся облаков и ослепительной белизны заснеженных полей. Но это не имело большого значения. В конце концов, он сможет рассмотреть эти вершины довольно скоро и с довольно близкого расстояния.

Широко улыбнувшись своим телохранителям, Пеллегун глубоко вдохнул в себя бодрящий прохладный воздух, похлопал ладонями по бокам и поискал среди окружающих его людей какое-нибудь знакомое лицо. Кроме Аббона — молчаливого гиганта, который являлся его телохранителем с самого момента его рождения, — он не увидел ни одного человека, которого он знал бы по имени. Его окружали грубые, красноватые и покрытые шрамами физиономии старых солдат, которым король Кер доверил охранять своего единственного наследника и которые отвечали за него головой. Самый младший из них был старше принца лет на десять — на десять лет войн, лишений и ужасов, изнурительных маршей под дождем, ночей, проведенных прямо на сырой земле. Каждый такой год приравнивался к двум годам жизни обычных людей. Ни один из этих солдат не был его другом, и он никогда ни с кем из них не откровенничал. Даже и не пытался этого делать.

— Пойдемте! Уже пора!

Зашагав настолько быстро, насколько позволяли железные наножные латы и поножи, принц покинул дозорный путь, прошел по деревянной галерее вокруг донжона и, спустившись по каменным ступенькам, оказался во внутреннем дворе замка, где его уже ждал его отряд — сотня пехотинцев (копейщики, лучники и воины, вооруженные короткими мечами), две вспомогательные повозки, рота конных лучников и пятьдесят рыцарей верхом на мощных боевых конях, которые были крепкими, как быки, и примерно такими же неторопливыми. Эти животные предназначались для долгих походов, а не для скачек по холмам, к которым привык принц. Путешествие будет долгим и утомительным, но если им придется сражаться, ничто не сможет их удержать. Когда эти пятьдесят «кентавров», облаченные в железные латы и вооруженные длинными копьями, выстраивались в боевой порядок и бросались в атаку, земля буквально дрожала под их тяжестью.

Так эти люди отправлялись на войну — тесными рядами, так они и жили в стенах своих укрепленных городов — в лачугах, сбившихся в кучу. Их жизнь представляла собой постоянное пребывание в тесноте — начиная с переполненных улиц, по которым можно было протиснуться, лишь энергично работая локтями, и заканчивая их постелями, в которых спали рядом друг с другом все домочадцы. Точно так же и их военное искусство основывалось на коллективных действиях плотной массы воинов: сражение состояло в организованной стрельбе из луков с последующей атакой в тесных рядах, а не в поединках отдельных воинов. Лучники не целились в какого-то одного конкретного вражеского солдата, а просто как можно быстрее пускали стрелы в общую массу противника; их воины защищали свои тела такими тяжелыми железными и кожаными доспехами, что едва могли двигаться. Они шли в бой позади стены из щитов и позади рыцарей, скачущих перед ними, словно какое-то стадо буйволов, стремя к стремени, выставив перед собой копья длиною в полторы туазы…

Спустившись по двор, Пеллегун кивком головы поблагодарил оруженосца, протянувшего ему поводья его лошади и затем соединившего руки, чтобы принц мог, поставив на них свою ногу, сесть в седло. Как только Пеллегун оказался верхом на коне, он выпрямился и подавил в себе улыбку — как подавил он в себе и желание поднять глаза и посмотреть на верхние этажи, из одного из которых за ним сейчас, должно быть, наблюдает его отец. Какой бы важной ни была возложенная на принца задача (а Пеллегун опасался, как бы это его первое задание не оказалось в конечном счете всего лишь своего рода прогулкой), она давала ему возможность покинуть замок и отправиться в такую даль, в которой он еще никогда не бывал.

Двумя днями раньше король Кер позвал его к себе, как только закончился ужин и все поднялись из-за стола. Это был самый обычный осенний вечер — длинный и скучный. Темнело очень быстро, а время до того момента, когда удавалось заснуть, текло очень медленно. Кер очень долго молча смотрел на пламя в камине, а его сын — смотрел на своего отца. Король был одним из самых знаменитых рыцарей королевства, одним из самых доблестных воинов. Поскольку ему было около пятидесяти лет, он, получалось, уже достиг почтенного возраста, в котором выжившие в боях воины вешали на стену свой щит. Однако Кер еще твердо держался в седле, орудовал мечом и копьем не хуже молодого бойца. Если смотреть в профиль, его загорелое лицо с длинными седыми волосами и бородой, и морщинами, подчеркнутыми мерцающим светом, исходившим от пламени в камине, напоминало лик одного из тех знатных карликов, которые иногда приезжали в Лот торговать драгоценными камнями, добытыми в горах. Его сила тоже была сопоставима с невероятной силой карликов. Кер, также как и они, был неравнодушен к золоту, мехам и плотным тканям. Похожим на карлика его делали также молчаливость (причем он молчал так, что было непонятно, слушает ли он или нет) и манера говорить, которая заключалась в том, что он лишь отдавал распоряжения — хорошо продуманные, точные и не подлежащие обсуждению.

С тех пор, как Пеллегуна в день его пятнадцатилетия посвятили в рыцари (это произошло почти три года назад), принц старался подражать своему отцу и вести себя по отношению к окружающим с таким же отчуждением.

Однако в этот вечер вести себя так было нелегко.

С севера прибыли два сообщения. Их прислали оттуда с помощью голубей, у которых на ногах были красные кольца — знак того, что произошло что-то ужасное и нужно побыстрее поставить в известность об этом короля или его сенешаля. Новость об этом, разумеется, облетела замок и весь город даже быстрее, чем смотрители голубятни успели передать присланные сообщения королю. И поскольку никто не знал, что же было написано в этих сообщениях (если кто-нибудь отважился бы вскрыть письма и прочитать их, то его немедленно бы казнили), как вода во время паводка, по городу стали растекаться самые невероятные слухи, затихающие лишь здесь, перед закрытой дверью большого зала, в котором с отрешенным выражением лица сидел король Кер.

— Я не доверяю Вефрельду, — неожиданно пробурчал король.

Одно из неписаных правил, которые Пеллегун усвоил из общения со своим отцом, состояло в том, что принц никогда не должен позволять заставать себя врасплох. Поэтому он с понимающим видом покачал головой, при этом лихорадочно ковыряясь в памяти и пытаясь сообразить, о ком вообще идет речь.

— Он ведь всего лишь придворный, неспособный проявить хотя бы малейшую инициативу и просто рьяно выполняющий распоряжения того, кто орет громче других…

— А разве они не все такие, отец?

Кер весело рассмеялся.

— Нет, не все… К счастью. Ты и сам увидишь, что еще есть те, на кого можно положиться. Их, несомненно, можно пересчитать по пальцам, но они есть.

Принц, кивнув, улыбнулся, но тут же согнал со своего лица улыбку, увидев, что его отец смотрит на него с серьезным видом, причем испытывающим взглядом. Пеллегун невольно слегка выпятил грудь и расправил плечи. Это возымело только один эффект: отец перестал смотреть на своего сына испытывающим взглядом.

— Барону Вефрельду было поручено управлять Бассекомбом, одним из наших укрепленных городов в Пограничной области… Не делай вид, что ты знаешь, о чем идет речь: это меня раздражает. Бассекомб — торговый городок с гарнизоном лучников, которые охраняют дороги и вынуждают варваров платить за нужные им товары, а не захватывать их силой.

— Именно этот Вефрельд и прислал тебе голубей с красными колечками?

— Да… Он сообщает мне, что к нему явился староста варварской деревни Сейдерош и сказал, что в наше королевство намереваются вторгнуться монстры.

Пеллегун почувствовал, как у него похолодело в груди. Он еще в полной мере не понял, что означают эти слова короля (да и кто на его месте смог бы это понять?), однако услышанная им новость по степени ужаса превосходила все то, что он мог бы предположить.

Монстры…

Из всех обитателей земли, наделенных разумом, они были единственными существами, само существование которых подвергалось сомнению. Об этом шли беспрестанные споры. Хотя Пеллегун был еще очень молод, ему уже доводилось встречать и карликов, и гномов, свободно расхаживающих по улицам торговых городков. Как и всем молодым людям, ему часто снились эльфы, которых можно было увидеть на холмах или же возле рек, когда они купались в них голышом… А вот монстры… Большинство обитателей Лота, находясь под защитой крепостных стен, не верило в их существование. Монахи же, наоборот, покрывали свои церкви нарисованными и скульптурными изображениями монстров с кошмарными физиономиями и уродливыми телами. Ад, по словам монахов, находился по ту сторону гор, в Черных Землях, и был населен этими жуткими существами, представляющими собой демонов, подчиняющихся Тому-кого-нельзя-называть. Дьяволу. Зверю… Лишь немногим была известна их истинная природа. Королевство людей не воевало с ними уже давным-давно, а память у людей — короткая. Однако старые солдаты рассказывали страшные истории, в которых описывались толпы уродливых орков, стаи гигантских волков и полчища облаченных в железные доспехи воинов, которых солдаты называли гоблинами. Жестокость всех этих существ намного превосходила все то, что могли вообразить себе относительно ада монахи.

Принц с трудом сглотнул слюну, а затем, почувствовав на себе испытующий взгляд отца, прокашлялся и напустил на себя самоуверенный вид.

— Успокойся, — пробурчал Кер, глубоко вздохнув. — К тому моменту, как ты достигнешь еще только половины моего нынешнего возраста, ты наверняка получишь десять или двадцать подобных сообщений, но так и не услышишь рычания ни одного гоблина — кроме тех, которых держат в клетках и показывают всем желающим…

— Ты хочешь сказать, что этот барон из Бассекомба лжет?

— Нет, он не осмелился бы этого делать… Но я знаю Кетилла, старосту деревни Сейдерош. Он — сукин сын, вор и пройдоха. А еще он силен, как бык. Возможно, он придумал все это, чтобы напугать этого труса Вефрельда и тем самым вынудить его удрать из Бассекомба и оставить город без защиты. Тогда Кетилл смог бы захватить имеющееся там зерно и пиво — как раз перед началом зимы… Возможно, он и в самом деле видел отряд орков или толпу троллей, занимающихся грабежом, и тогда получается, что либо Кетилл стареет и впадает в панику, либо этот отряд был слишком многочисленным для него, и он подумал, что если он сумеет растревожить нас, то мы пойдем и изрубим их на куски вместо него…

— Возможно, это были тролли, — пробормотал принц. — Говорят, от одного только их вида холодеет кровь в жилах и что они пожирают своих пленников живыми. А вот орки… Мне трудно себе представить, чтобы варвары спасовали перед орками!

— Тебе не стоит их недооценивать. Один орк не опаснее волка или бешеной собаки, но они никогда не ходят в одиночку. Если видишь одного орка, это означает, что где-то рядом за скалами или в какой-нибудь пещере притаилась еще сотня орков, готовых выпустить в тебя кучу отравленных стрел. Сражаться с ними — дело не из приятных…

Старый король покачал головой, чтобы отогнать от себя давнишние неприятные воспоминания. Отец и сын оба на некоторое время замолчали. В воцарившейся тишине стало слышно, как снаружи завывает ветер. Стражники, находящиеся на открытом воздухе, продрогли, наверное, аж до мозга костей.

— А может, он сказал правду, — нарушил молчание принц.

— Что-что?

— Возможно, этот Кетилл и в самом деле видел, как какое-то войско проходит через Пограничную область…

— Зимой — вряд ли… Монстры боятся холода. Они живут в стране раскаленных углей и лавы, совсем рядом с первородным огнем, из которого они и родились — как, впрочем, и все остальные живые существа, если верить легендам…

— Нет, не из него, если верить монахам, отец.

— Ну да, монахам… Разумеется.

Кер, скинув с плеч меховую накидку, резко поднялся и подошел быстрыми шагами к столу, который был отодвинут со своего обычного места к стене. Поскольку в зале было темно, он не сразу нашел на этом большом столе кувшинчик с пивом и бокал.

— Ты отправишься туда, — сказал король, выпив пива. — Возьми с собой два отряда по двадцать рыцарей — те, которыми командуют баннереты Драган и Гэдон… Подумай, что тебе понадобится для похода, который продлится около месяца. Завтра ты отправишь конных лучников, чтобы они разведали для тебя путь, а также самых быстрых посыльных, чтобы они сообщили в Бассекомб о вашем прибытии. А я еще прикажу отправить голубей с кольцами. Так будет надежнее…

Пеллегун тоже подошел к столу. Его лицо засветилось такой большой радостью, что старый король счел нужным поумерить его энтузиазм.

— Не надо устраивать там никаких сражений. Если ты увидишь, что ситуация и в самом деле серьезная, пришли ко мне всадников с известием об этом, а сам запрись в крепости. Я прибуду туда со всем королевским войском менее чем через неделю… Ты меня понял?

— Я понял, отец.

Кер посмотрел куда-то в глубину зала и слегка помахал рукой одному из силуэтов, неясно виднеющихся в темноте.

— Аббон! — позвал он.

Гигант отделился от стены и, неуклюже шагая, подошел к тому месту, где его осветил огонь, пылающий в камине.

— Да, Ваше Величество?

— Ты должен будешь оберегать принца, как никогда раньше. Вы отправитесь в поход. Я рассчитываю на тебя: мой сын должен вернуться живым и здоровым.

— Отец, — вмешался Пеллегун, — мне кажется, что я смогу позаботиться о себе и сам!

— Да, конечно…

Кер улыбнулся и похлопал сына по плечу, а затем медленно повернулся и снова уселся перед камином. Когда Пеллегун уже уходил из зала, на пороге его остановил голос отца:

— Монахи… Их послушать — так весь мир принадлежит нам, в том числе и потусторонний мир! Ты правильно делаешь, что слушаешь их, но не верь всему, что они говорят. Религия придумана для простолюдинов. Не для королей…

— Мы и так уже потеряли довольно много времени!

Все посмотрели на Итилиона, который, ничуть не смущаясь, поднялся и — хотя и был небольшого роста — сумел посмотреть сверху вниз на членов совета эльфов, рассевшихся вокруг большого дуба, который рос в самом центре поляны.

— Вы сами слышали стенания леса во время Альбана Эльведа. Деревья, животных, саму землю охватил страх. Эта ранняя зима — нечто ненормальное. Вы почувствовали это не хуже меня.

«Зеленый эльф» замолчал и обвел сидящих внимательным взглядом. Большинство членов совета с обеспокоенным видом опустили глаза. Старая Нарвэн что-то бормотала и — похоже, в знак согласия — слегка кивала головой. Морврин выдержал взгляд Итилиона, чувствуя раздражение из-за того, что он осмелился повысить голос. Что касается королевы, то выражение ее лица по-прежнему было доброжелательным и любезным. Она сидела с выпрямленной спиной, положив ладони на свои обнаженные бедра, синевато-бледный цвет кожи которых, похожий на цвет снега, покрывшего все вокруг тонким слоем, резко контрастировал с коричневатым цветом опавших листьев, покрывающих землю под кроной большого дуба.

— Я рассказал вам о том, что делают люди на краю леса, — снова заговорил Итилион. — Они рубят деревья, сжигают их аж до пней, пашут землю, чтобы засеять ее зерном, строят дома… Они так рано или поздно доберутся и до самого сердца Элианда, если вы не станете ничего предпринимать!

— Не об этом сетовал лес, — пробормотал менестрель Ольвен. — Он боится чего-то другого…

— И что же тебе об этом известно? Вы в течение уже многих лун ничего не делаете, а вот нам все время приходится сражаться!

На этот раз первым из «высоких эльфов» отреагировал не Морврин, а Гвидион: он, чтобы привлечь к себе внимание, поднял руку.

— Рестан анод Итилион этхелинг, рестан не эгл…

Для тех, кто его услышал, звучание голоса старого друида было всего лишь шепотом, однако даже и этого еле слышного шепота хватило для того, чтобы всех успокоить. А вот на властелина Высокого Леса эти слова подействовали так сильно, что он шлепнулся задом на землю и долго сидел так с ошарашенным видом.

— Люди поступали плохо, и я считаю, что нужно брать в руки оружие и защищать лес, — сказал Гвидион с таким видом, как будто ничего не произошло. — Однако Итилион ошибается, когда он думает, что лес боится именно людей… Вспомните о нападении черных волков…

— Это, безусловно, не просто совпадение, — позволил себе вмешаться в разговор Динрис. — Людям, возможно, удалось тем или иным способом натравить волков на нас.

— Вместе с волками были кобольды, — возразил Гвидион. — Я что-то никогда не слышал, чтобы кобольды служили людям.

— Кобольды подчиняются только гоблинам из Черных Земель, — сказала Арианвен.

Она, судя по ее выражению лица, хотела сказать что-то еще, но вместо этого молча опустила голову. Это проявление слабости вызвало страх у всех — даже у старой Нарвэн. Тогда Гвидион развел руки в стороны и ухватился за ладони тех двоих эльфов, которые сидели рядом с ним справа и слева. Жестом головы он призвал всех делать как он и образовать что-то вроде круга.

— Расскажите о том, что вы почувствовали во время Альбана Эльведа.

— Каждый год холодный ветер заставляет ветки вибрировать так, как вибрируют струны моей арфы, — начал Ольвен. — Это грустная и медленная песня, объявляющая наступление зимы и тяжелых дней…

— Кроме страха перед зимой, есть что-то еще, — перебила менестреля Нарвэн. — Я пережила много зим, которые были порой такими холодными, что деревья трескались, а лисы замерзали до смерти в норах. Однако есть что-то еще… Что-то такое, что намного хуже.

— Я ничего не видел, — сказал Морврин. — И ничего не чувствовал. А затем я мало-помалу стал утрачивать равновесие и потерял сознание.

— Я тоже! — воскликнул Динрис. — Точнее, я не терял сознания, но мне казалось, что я вот-вот его потеряю. Меня стала мучить тошнота, я почувствовал какое-то невыносимое недомогание — как будто равновесие всего мира было нарушено.

— А я видела поток огня, — пробормотала королева. — Видела длинную линию, состоящую из языков пламени, которые двигались в темной-претемной ночи и сжигали на своем пути все — даже камни, которые при этом превращались в огонь. Этот поток направлялся ко мне…

— И я видел такие языки пламени, — заявил надтреснутым голосом Итилион. — И деревья, охваченные огнем.

После этих слов воцарилось молчание. Эльфы долго ждали, когда кто-нибудь из тех, кто еще ничего не говорил, возьмет слово, а затем они выпустили руки друг друга, и все вдруг почувствовали большую усталость.

Снова пошел снег, и ветер утих. Снежинки, проскальзывая между веток большого дуба, под которым укрылись эльфы, падали на их волосы и складки плащей.

— Юный послушник не должен оставаться здесь, — решительно заявила Арианвен, поднявшись на ноги с глубоким вздохом. — Его следует вывести за пределы леса и убить. Этим займется мой король…

Морврин, тоже поднявшись на ноги вместе со всеми остальными эльфами, в ответ лишь кивнул. Выражение его лица было невозмутимым.

— Пусть наши гонцы отправятся предупредить кланы, — сказала королева, обращаясь к Динрису. — Каждый клан должен будет прислать сюда к завтрашнему утру по сотне лучников.

— Моя королева, я хотел бы вам сказать, насколько…

Арианвен взглядом остановила Итилиона, попытавшегося выразить ей свою признательность.

— Ты ошибаешься, Итилион. Гвидион прав: бояться нам нужно отнюдь не людей. Они подобны кабанам, которые своими клыками уничтожают в лесу мелкую поросль и оставляют после себя лишь небольшие и изолированные друг от друга просеки. Однако трава и деревья вырастают заново: одно лето — и от опустошения, вызванного людьми, не остается и следа. Люди тоже боятся огня, и существующему в мире равновесию они не угрожают. Пока не угрожают…

— А что же тогда ему угрожает?

Королева заколебалась, бросила взгляд на Гвидиона и, посмотрев на низкорослого «зеленого эльфа» с высоты своего роста, улыбнулась.

— Разве это не очевидно?.. Возвращайся в свой клан и скажи ему, что через две ночи — максимум три — эльфы Элианда прибудут в долину Каленнан.

У всех, кто ее сейчас окружал, тут же возник один и тот же вопрос. Каленнан — «Земли Зеленой Травы» — представлял собой холмистую долину, расположенную на самом севере Элианда и граничащую с болотами и горами, за которыми находились Черные Земли. Это была область, над которой властвовал Кален, глашатай даэрденов. Тот самый, которого королева упомянула еще в самом начале своего разговора с Итилионом. В ответ на ее улыбку никто не улыбнулся. Смысл ее слов был для всех очевиден. Собрать воинов из различных кланов в долине Каленнан означало подготовиться к нападению со стороны Того-кого-нельзя-называть, царствующего над Черными Землями и мерзкими народами. Война с монстрами… Одна только мысль об этом наводила ужас.

Итилион слегка поклонился, подал знак своим следопытам и побежал с ними прочь. Несколько мгновений спустя снег уже засыпал оставленные ими на поверхности земли следы. Вслед за ними стали расходиться и другие эльфы.

Оставшись вдвоем с королевой, Гвидион закутался в свой длинный красный плащ и подошел к ней. Он молчал, дожидаясь, когда она заговорит первой.

— Я знаю, что ты недоволен мной из-за того ребенка, — сказала она усталым голосом.

— Потому что ты хочешь его убить? Нет… Люди умирают каждый день. Они — злонамеренные существа, он — один из них, а значит, убить его не жалко.

— В чем же тогда дело?

— А в том, что этот ребенок — послушник. Он жил среди монахов и наверняка много знает об их единственном Боге… Монахи — не такие, как все остальные люди. В них имеется ужасная сила, которая позволяет им отваживаться на немыслимые поступки. Те люди, которых убил Итилион, зашли в лес намного дальше всех других групп людей. Знаешь, почему?

— Потому что их Бог дал им для этого сил, да?

— Потому что они не верят в то, что мы существуем. Потому что они считают, что в этом мире существуют только они и что бояться им некого и нечего.

— Ну что ж, подождем до тех пор, пока они не натолкнутся на гоблинов…

— Обязательно натолкнутся. Причем произойдет это очень даже скоро.

Арианвен молча кивнула в знак согласия. На ее красивом лице снова появилось печальное выражение: она, видимо, подумала о том, какие тяжелые дни и суровые испытания ждут ее сородичей в ближайшем будущем.

— Дай мне время хотя бы на то, чтобы его расспросить, — попросил Гвидион. — Сила людей исходит от монахов, и если нам удастся понять, что именно дает им эта сила, нам будет легче с ними бороться.

— Ты, как всегда, прав… Ты отправишься завтра вместе с Морврином и проводишь его до края леса. Так что времени на расспросы у тебя будет предостаточно.

Королева откинула свои длинные черные волосы назад, закрепила плащ у себя на плечах при помощи серебряной застежки, надела капюшон плаща на голову и, слегка улыбнувшись своему старому другу, зашагала прочь. Вскоре, как и все остальные эльфы, она исчезла из вида, и Гвидион остался наедине с самим собой.

Это была нерадостная зима, очень даже нерадостная, и нерадостной была и та задача, которую он только что на себя возложил. Единственное, что его хоть чуть-чуть утешило, — так это мысль о том, что убивать подростка будет не лично он. Однако затем эта мысль показалась ему всего лишь проявлением малодушия, и от этого ему стало еще тоскливее.

Спустя довольно долгое время после того, как и Гвидион ушел прочь, от одной из верхних ветвей дуба отделился какой-то силуэт. Это был не кто иной, как Ллав Ллев Гифф. Он проворно соскользнул вниз по стволу, уселся на землю, прислонился к нему спиной и, затаив дыхание, стал прислушиваться и смотреть по сторонам, пытаясь выяснить, не заметил ли его кто-нибудь. Убедившись, что вокруг никого нет, он обхватил голову руками и сидел так до наступления сумерек.

Лес зашумел от инициированных королевой приготовлений к войне. Везде в своих невидимых жилищах — в густых зарослях, на ветвях деревьев, под землей, в пещерах — эльфы молча и с серьезным видом готовили луки и стрелы, точили длинные серебряные кинжалы, заплетали в косички косы и смазывали жиром кожаные кольчуги. Никто из них не знал, почему народ леса готовится к войне и на сколько времени они покинут свои родные места. В отличие от людей, карликов и — конечно же — монстров, которые жили только для того, чтобы убивать или быть убитыми, эльфы не испытывали никакого энтузиазма, когда у них возникала необходимость отправиться на войну, хотя миролюбивым народом они, конечно, не были. Их абсолютно хладнокровное поведение в бою даже снискало им репутацию жестоких существ, однако они лучше других обитателей земли осознавали, что не бывает битв без потерь и что каждый из них, беря в руки оружие, рискует расстаться с жизнью.

С наступлением ночи Ллав прошел по тропинкам, которые выполняли роль улиц в этом невидимом городе, и те немногие эльфы, которые повстречались ему на пути, не обратили на него ни малейшего внимания. Лучники, которых Динрис поставил перед входом в подземное жилище Гвидиона, были настолько заняты своими собственными приготовлениями к войне, что если они и заметили Ллава, то тоже не обратили на него внимания. Пробираясь ко входу в жилище, Ллав производил не больше шума, чем легкий ветерок.

Этот юный ученик друида на некоторое время затаил дыхание и стал дожидаться, пока его глаза не привыкнут к темноте подземного жилища наставника. Малюсенький фитиль все еще горел в чаше, наполненной липкой жидкостью, и от него на стены жилища падали трясущиеся тени. Ллаву на мгновение показалось, что он находится в желудке какого-то гигантского существа, проглотившего его живьем… Это подземное жилище было достаточно маленьким для того, чтобы Ллав мог с абсолютной уверенностью констатировать: даже если за покрытыми сплетенными друг с другом ивовыми ветвями стенами и находилось какое-то другое — замаскированное — помещение, Гвидиона здесь нет. Ллав с облегчением вздохнул: он хотя и потратил всю вторую половину дня на то, чтобы придумать, что же он скажет в оправдание своего появления здесь, ему сейчас ничего такого говорить попросту не придется.

Легким пинком он попытался разбудить Махеоласа, который спал, свернувшись калачиком. Махеолас что-то пробурчал спросонья и, открыв и снова закрыв глаза, перевернулся на другой бок. Он так и не проснулся: должно быть, на него сильно действовали те травы, которые друид жег при помощи малюсенького фитиля.

— Вставай! — сказал Ллав приглушенным голосом, снова — уже посильнее — пнув Махеоласа.

— Что такое? Кто здесь?

Ученик друида опустился на корточки и стал разглядывать пленника, а тот снова заснул. Тогда Ллав сильно схватил его за руку, приподнял его, заставляя сесть, и затем звонко шлепнул его по щеке.

— Вставай!

— Ллав? Что случилось?

— Посмотри на меня… Они собираются тебя убить.

Послушник покачал головой и затем высвободил свою руку. В темноте, лишь чуть-чуть освещенной малюсеньким красноватым пламенем фитиля, лицо эльфа было похоже на лицо демонов, нарисованных на стенах часовни в монастыре. Увидев, что Ллав вытащил из ножен нож, Махеолас вскрикнул и отпрянул назад.

— Возьми это! Они придут за тобой и поведут тебя к границе леса. Пока ты находишься в лесу, тебе бояться нечего. А потом… Потом я буду там.

Махеолас нерешительно взял оружие, а затем, подняв глаза, встретился взглядом с Ллавом, смотревшим на него в упор. Когда послушник хотел спросить его, почему он так поступает, Ллав бросил пригоршню земли на пламя фитиля и исчез.

То, чего стал опасаться Нуада после того, как Бреса выбрали королем Племен богини Дану, произошло гораздо быстрее, чем он мог предположить. При содействии Бреса, отец которого был принцем фоморов, фоморы подчинили себе Племена богини Дану.

Битва при Маг Туиред положила конец притязаниям племени Фир Болг, однако новый враг поработил их исподтишка при помощи короля, которого они сами же себе и выбрали.

Боги стали слугами фоморов. Дагда стал строителем крепостей, а Оме-богатыря фоморы вообще заставили снабжать их дровами.

Скупость, переменчивость и недостаточная склонность Бреса к поощрению искусств вскоре привели к упадку. При дворе не звучали больше стихи и не устраивались пиры, все ходили грустные и апатичные, отягощенные взваленной на них работой. Как-то раз поэт из Племен богини Дану, явившись в дом Бреса, был там так плохо принят, что потом сочинил такое сатирическое стихотворение:

«Без пищи, быстро подаваемой на блюде, Без коровьего молока, благодаря которому растет теленок, Без убежища, в котором можно укрыться в темную ночь, Без возможности заплатить группе сказочников — Вот какой стала теперь жизнь при Бресе».

Начиная с этого дня, Туата Де Дананн стали бунтовать, да так, что их королю, чтобы спасти свою жизнь, пришлось уплыть по морю.

Нуада и другие боги стали советоваться друг с другом, как теперь следует поступить, потому что не было никакого сомнения в том, что Брес вернется во главе огромного войска требовать свой трон.

И тут к их двери явился с многочисленным отрядом один молодой воин.

 

8

Шип, колесо, тис

Стоя у старого бука с треснувшим стволом и с ветвями, изогнутыми сильными ветрами, и вцепившись пальцами изо всех сил в выступы серой коры, Лландон всячески старался не потерять сознание. Он еще задолго до рассвета бесшумно покинул родительскую хижину, прихватив с собой лук и запас еды на два дня. Юноша дошел до холма, возвышающегося над лесом, и начал восхождение. Расстояние от подножия холма до его вершины составляло половину льё. Лландон поднимался вверх по склону, пока не добрался до скалистой вершины холма, который эльфы Элианда использовали для наблюдения за своими огромными владениями. Поскольку одна его нога почти не сгибалась из-за того, что Гвидион покрыл ее пластырями из листьев и наложил шину, данное путешествие утомило его почти до полного изнеможения. Юный охотник тяжело дышал, его тело было покрыто противным холодным потом, а сердце колотилось так, что, казалось, оно вот-вот выскочит наружу через открытый рот. Сильный ветер, несущий с собой снежную крупу, обдувал порывами вершину холма и, конечно же, свалил бы ослабевшего Лландона с ног, если бы он не вцепился в дерево, чувствуя, что его сломанная нога уже вообще не способна поддерживать вес его тела.

Тем не менее, этот эльф ни о чем не жалел. После нескольких дней вынужденной неподвижности, во время которых ему приходилось терпеть ухаживания знахарок и выслушивать упреки своей матери, он с радостью подставил свое тело ледяным оплеухам ветра. Эта радость вновь обретенной свободы стоила того, чтобы вытерпеть какие угодно тяготы, однако дело было не только в ней… Как только взойдет солнце, он сможет увидеть на горизонте темную вереницу холмов, окаймляющую большой лес с севера. В самые ясные дни отсюда можно было увидеть даже горы, которые являлись естественной границей Черных Земель. Если ему повезет, он, возможно, увидит колонны лучников, движущихся через заросли…

Уже несколько дней эльфы только о том и говорили, что надвигается война. Малейшая черная туча воспринималась как зловещее предзнаменование, простое карканье вороны казалось грозным раскатом грома. По лесу ходили самые невероятные слухи: враг уже подошел к границе Элиандского леса, черные волки (а уж с ними-то Лландон был знаком ближе, чем кто-либо другой) уже рыщут по этому лесу, люди стали массово вырубать деревья, а карлики, извечные враги эльфов… Вообще-то никто не знал, что сейчас затевают карлики, однако от них всегда можно было ожидать только самое плохое.

Являясь сейчас лишь бессильным зрителем, Лландон вообще-то был первым, кто пролил кровь в этом надвигающемся вооруженном конфликте. Ему одно время стало казаться, что его вот-вот вызовут на совет и он поделится там с королевой опытом, полученным в схватке с черными волками. Однако никто и не думал его ни о чем расспрашивать — никто, кроме старого Гвидиона, да и тот, приходя к нему, Лландону, обменивался с ним лишь тремя-четырьмя фразами. Сейчас Лландон мог считать себя счастливым только потому, что сумел доковылять сюда и сможет увидеть все хотя бы издалека…

Его неожиданно охватил порыв гнева. Он отстранился от изогнутого бука, схватил свой большой лук обеими руками и уже собирался с размаху ударить его о ствол, чтобы сломать, но тут вдруг увидел неподвижный силуэт, опирающийся на длинную палку и закутанный в красный плащ, развевающийся на ветру.

— Почтенный Гвидион!.. Вы уже давно здесь?

— Дольше тебя, если ты это имеешь в виду, — ответил друид. — Я прихожу сюда по меньшей мере вот уже пятьдесят зим… Когда я пришел сюда в первый раз, это дерево было еще совсем малюсеньким.

Друид медленно приблизился к Лландону, забрал у него лук, не глядя ему в глаза, и, подойдя к одинокому буку, погладил его кору.

— Видишь, несмотря на все мои усилия, я не смог его сберечь. Ствол треснул, и трещина постоянно увеличивается. Если тебе все равно, на чем срывать злость, я предпочел бы, чтобы ты выбрал для этого какой-нибудь камень.

— Простите меня. Я…

— О-о, мне тебе нечего прощать! Я тебя прекрасно понимаю… Все ушли на войну, и ты чувствуешь себя никому не нужным. А еще, возможно, в какой-то степени виноватым в том, что сейчас происходит, хотя такое предположение и является нелепым. Ты полагаешь, что они покроют себя славой, а ты навсегда останешься в стороне, как какой-нибудь калека. Но ты ошибаешься…

Гвидион улыбнулся Лландону усталой улыбкой и показал ему жестом, чтобы он подошел поближе.

— Давай присядем ненадолго. Скоро уже наступит день, и станет видно очень хорошо. Не стоит упускать такую возможность.

После того, как они присели на землю возле шероховатого ствола бука, Гвидион повернулся к тропинке, петляющей ниже по склону, и ударил по земле своим посохом.

— Да, кстати… Ллиана! Выходи оттуда!

В течение нескольких мгновений был слышен лишь свист ветра да шелест листвы, а затем из полумрака появился тонкий силуэт, который робко направился к Гвидиону и Лландону.

— Вы меня заметили? — задала Ллиана довольно глупый вопрос.

— Нет, ко мне во сне явилась Морриган, и она сказала, что ты находишься здесь… Ну конечно я тебя заметил! Нужно было бы быть таким слепым, как вот он, чтобы тебя не заметить! Слепым и глухим! Хорошие же вы оба охотники!..

Лландон, сидя рядом с Гвидионом, пробурчал нечто такое, что Гвидион предпочел проигнорировать. Не обращая больше внимания на принцессу, он наклонился к юному охотнику и продолжил разговор.

— Да, ты ошибаешься, потому что в самой войне нет никакой славы. Слава приходит потом, когда уже закончат оплакивать убитых и лечить раненых, когда будут позабыты страх, малодушие, отвращение к самому себе и к тому, что ты делал. На это уходит немало времени и этого не замечают только те, кто сам не сражался и кто обращает внимание только на победу… Ты ошибаешься также и потому, что ты не будешь калекой — по крайней мере, если не станешь продолжать обращаться со своей сломанной ногой так, как ты делал это прошлой ночью. Я это знаю, потому что лечил тебя именно я. И, наконец, ты ошибаешься еще потому, что эта война еще только начинается и, поверь мне, у тебя еще будет возможность в ней поучаствовать — и у тебя, и у твоих приятелей Маерхена и Ллидаса… Не улыбайся. В тот день, когда ты будешь блевать от ужаса рядом с трупами своих друзей, ты вспомнишь об этом нашем с тобой разговоре и поймешь, что я был прав. В тот день, сын мой… В тот день тебе также следовало бы вспомнить о том, что я тебе сейчас скажу: когда ты родился, я гадал по рунам, и руны не лгут. Тебе не суждено умереть на войне… Нет, не суждено…

Старый друид закрыл глаза и, глубоко вздохнув, прислонился затылком к стволу бука. В этот же самый миг Ллиана и Лландон обменялись взглядом, в котором смешивались восторг, нетерпеливость и разочарование. Они оба осознавали, что надеяться на то, что Гвидион сейчас скажет что-то еще, — бесполезно. Когда Гвидион замолкал, его не следовало донимать вопросами, пусть даже то, о чем им только что рассказали, вызвало у них настоятельное — почти мучительное — желание узнать об этом больше. Старый друид это понимал, однако о том, что ему было известно о будущей судьбе юного эльфа, ему следовало помалкивать. А особенно в присутствии Ллианы.

— Уже наступает день… Посмотрите…

Ветер стих, снег прекратился. Небо приобрело фиолетовый оттенок, и далекие холмы постепенно становились все более светлыми, превращаясь в длинную оранжевую линию. Затем вдруг лучи солнца, словно бы разрезав тучи, осветили весь лес. Лучезарная золотая повозка Энгуса Мак Ока, младшего сына Дагды, начала свой ежедневный путь. Уже самые первые лучи солнечного света заставили заблестеть иней на ветках деревьев. Из зарослей потянулся туман. Природа в этот момент суток была такой красивой, что все три эльфа сидели молча и смотрели во все глаза, не думая ни о чем, что не было связано с этой божественной красотой. Затем, словно по какой-то команде, птицы всех видов принялись петь, и их беззаботное щебетание вернуло эльфов к действительности.

— Раз уж ты здесь, то помоги мне подняться на ноги, — пробормотал Гвидион, опираясь на плечо Ллианы. — Я уже опаздываю…

Поднявшись на ноги, друид стряхнул пыль со своего красного плаща, а затем взял посох, который ему протянула Ллиана. Сделав вид, что не заметил, как два юных эльфа молча переглядываются, он пошел медленным шагом по направлению к тропинке.

— Пойдем, я уже опаздываю, я же тебе сказал… Иди впереди меня. А ты позаботься о моем дереве, хорошо? Поговори с ним немного, чтобы тебе не было одиноко.

— И вы тоже отправляетесь на войну? — спросил Лландон.

— Война мне уже не по годам, сынок… Кроме того, она меня никогда не интересовала.

Опираясь на Ллиану, старик начал спускаться вниз по склону.

— Приходи ко мне, когда вернешься! — крикнул он, прежде чем исчезнуть в поросли. — Мне нужно будет взглянуть на твою ногу!

Просыпаться было тяжело. На этой голой равнине не удалось найти достаточно сухого хвороста для того, чтобы поддерживать огонь в кострах в течение всей ночи. Утром люди, собравшись возле тех немногих костров, которые еще горели, уселись возле них плечом друг к другу. Кто-то ворчал, кто-то кашлял. Едва повара успели сварить похлебку, подслащенную медом, как воины короля — лучники, копейщики и рыцари, перемешавшиеся друг с другом, — стали есть ее из бесформенных мисок или прямо из котла, черпая еду закоченевшими и грязными ладонями. Пеллегун сидел среди них, подрагивая от холода в кольчуге, покрытой инеем. Думать ему ни о чем не хотелось, тело занемело, а настроение было мрачным.

До Бассекомба оставался еще целый день пути — а то и два, если, как вчера, снова пойдет снег и разгуляется ветер… Если бы он поскакал туда верхом, прихватив с собой только всадников, то весь оставшийся путь занял бы лишь полдня. Там принц смог бы поесть чего-нибудь получше, чем эта гнусная каша, сменить одежду, расположиться в теплом помещении (а не мерзнуть, как сейчас, на ветру), лечь спать в кровати, причем, возможно, с какой-нибудь милашкой. Однако, конечно же, об этом не могло быть и речи. Оставить пехотинцев на произвол судьбы и отправиться в путь с одной лишь кавалерией или же просто с эскортом из конных лучников — это было бы не просто опасной тактической ошибкой, но и прежде всего большой оплошностью, которая могла навсегда подорвать репутацию будущего короля. Достаточно было вглядеться в лица этих грубых людей, этих солдафонов с загорелыми обветренными лицами, чтобы стало очевидно, что присутствие среди них единственного сына короля очень сильно повышает его авторитет. Один из солдат протянул ему миску с едой так, как протягивают ее своему приятелю (фамильярность, за которую в Лоте этот солдат мог бы оказаться у позорного столба), Аббон накинул ему на плечи свой плащ, еще один солдат без спроса взял меч принца и стал затачивать его лезвие при помощи камня. Звуки трения камня о металл и позвякивание меча в тот момент, когда камень доходил до рукоятки, были похожи на ободряющую мелодию, вызывающую желание помечтать. Завтрак уже длился явно намного дольше, чем обычно, но командиры не осмеливались рявкнуть на своих подчиненных и разогнать рядовых криками и пинками, как они это обычно делали: их сейчас сдерживало присутствие принца и двух баннеретов. Отдавать здесь распоряжения должен был он, Пеллегун. Он это осознавал. Понимал он и значимость для него всего того, что сейчас происходило: несмотря на многодневный марш, несмотря на ветер, снег и только что пережитую холодную ночь, эти два отряда по двадцать рыцарей, пять десятков копейщиков и отряд конных лучников постепенно превращались в настоящее войско, командовал которым он, принц.

Превозмогая отвращение, он сложил и изогнул пальцы руки так, чтобы они были похожи на ложку, и провел ими по дну своей миски, чтобы собрать последние комки уже остывшей похлебки. Проглотив эти коричневатые комки, он, следуя примеру солдат, очистил миску при помощи снега и затем — коротким и рассчитанным движением — протянул тому, кто ее ему дал.

— Благодарю тебя, приятель! — сказал он зычным голосом, вставая. — Я за всю свою жизнь еще никогда не ел более… более гнусной пищи!

Все, кто сидел вокруг костра, загоготали. Смеялся даже Аббон, что немало удивило принца: он никогда раньше не видел на лице этого сурового воина хотя бы улыбки. Заражаясь всеобщим весельем, Пеллегун тоже стал смеяться своей собственной шутке.

— Пора отправляться в путь! Если мы будем двигаться быстро, друзья мои, то сегодня уже вечером я накормлю и напою вас из личных запасов барона Вефрельда!

— Клянусь Господом, — громко воскликнул рыцарь, сидящий рядом с принцем, — нужно потребовать от этого пижона, чтобы он открыл для нас свои погреба!

Пеллегун бросил взгляд на того, кто произнес эти слова. Черные волосы, доходящие до нижней части шеи, широкое и хитрое лицо, коренастое туловище, облаченное в кожаные доспехи, крепкие руки и ноги, защищенные железной кольчугой. Этому рыцарю было, похоже, столько же лет от роду, сколько и ему, принцу…

— Раз уж ты такой горластый, то бери с собой конных лучников и езжай вперед. Привезешь нам бочку пива!

Это новое заявление принца вызвало беззлобные насмешки над лучниками и регот. Лучники поднялись со своих мест, взяли свое имущество и стали готовиться в путь. Когда юный рыцарь в кожаных доспехах тоже поднялся, Пеллегун взял его за руку.

— Как тебя зовут?

— Горлуа Тинтагель, Ваше Высочество. Я — вассал герцога Эрбина.

Пеллегун повернулся к баннерету Гэдону, и тот в знак одобрения кивнул: принц выбрал вполне подходящего человека.

— Ну что же, отправляйся в путь, Горлуа, — сказал Пеллегун уже более тихим голосом. — Привези пива для этих крикунов, а главное — осмотрись там повнимательнее. Я на тебя рассчитываю. Доедешь ты до Бассекомба или повернешь назад — это уж как получится, потому что если по дороге что-то тебе покажется подозрительным, немедленно вернись и предупреди меня. Я отнюдь не хочу попасть в засаду. Ты меня понял?

Горлуа бросил быстрый взгляд на Аббона, огромный силуэт которого нависал над ним и над принцем. Гигант смотрел на молодого рыцаря с таким выражением лица, как будто размышлял, как содрать с него живьем кожу.

— Да, Ваше Высочество, — сказал Горлуа, стараясь выглядеть абсолютно спокойным.

Принц покачал головой, выпустил руку рыцаря и пошел к своему коню, разглядывая по дороге серое — без туч — небо. «Сегодня, наверное, снег идти не будет», — подумал он.

Ничего не говоря и ни на кого не глядя, Гвидион неторопливо прошел перед группой, возглавляемой Морврином. Он все еще опирался на плечо Ллианы с таким видом, как будто ему было тяжело идти, и высвободил его лишь после того, как они зашли в его подземное жилище. Ллиана присела в углу — подальше от ложа, которое в течение уже нескольких дней занимал Махеолас, — и стала наблюдать за друидом, который начал складывать какие-то свои вещи в мешок.

— Еще слишком рано для того, чтобы отправляться в путь, — пробормотал он, словно догадавшись, какой вопрос уже вот-вот готов сорваться с губ юной эльфийки. — Твой отец, несмотря на свой возраст, все время торопится. Ему следовало бы научиться быть терпеливым…

Ллиана не решилась начать расспрашивать друида и попыталась самостоятельно догадаться о том, что сейчас происходит. Ее отец и группа окружавших его воинов, по всей видимости, ждали Гвидиона. Хотя она и делала вид, что ничего особенного не замечает, нужно быть слепой, чтобы не заметить Махеоласа, сидящего среди них со связанными руками и с подавленным выражением лица. Связывают ли руки тому, кого собираются освободить? Конечно же, нет… Тогда зачем его куда-то собираются увести: чтобы передать этого юношу его сородичам или чтобы его убить? Как бы там ни было, друид, похоже, собирался к этой группе присоединиться, и, судя по тому, что он не очень-то торопился это сделать, ему предстояло поучаствовать в чем-то таком, что его отнюдь не радовало.

Как только вещи были собраны, старый эльф с глубоким вздохом сел на пол, поискал что-то в карманах и, вытащив из одного из них щепотку сухих трав, покрошил их в очаг, в котором тлели веточки. В его жилище сразу же стало светло, как при ярком солнечном свете.

— Мне необходимо хорошо видеть, — пробурчал он. — Во всех смыслах этой фразы… Передай мне мешок, который лежит рядом с тобой.

Ллиана тут же повиновалась, однако ее сердце екнуло, когда она узнала тот большой кожаный мешок, на который ей показал Гвидион. Именно в нем он хранил «Дуйли федха» — элементы леса (так называли таблички, на которых были выгравированы руны, используемые для предсказаний). Изо всех сил пытаясь скрыть охватившее ее беспокойство, Ллиана украдкой смотрела на наставника, а тот, развязав бечевку, стягивающую мешок, положил его на пол и широко раскрыл.

— Ты не задавалась вопросом, зачем я приходил сегодня утром на вершину скалы? — спросил Гвидион, не отрывая взгляда от рун. — Я приходил туда вовсе не для того, чтобы посмотреть на юного безрассудного Лландона или на мое старое дерево… Я приходил туда, чтобы найти там тебя.

Гвидион бросил взгляд на Ллиану, улыбнулся тому, с каким усилием она старалась делать вид, что ничего не понимает, а затем продолжил:

— По какой-то неизвестной мне причине ты и Махеолас связаны друг с другом…

— То есть как это? Но ведь…

— Не перебивай меня, — сухо сказал друид. Затем он, улыбнувшись, продолжал: — У меня очень мало времени. Судьба этого мальчика и твоя судьба тесно связаны друг с другом. Каким именно образом — этого я не знаю, однако, как только он здесь появился, я почувствовал, что между вами существует какая-то связь. Кстати, ты сама должна была это понять, потому что ты приходила на него взглянуть…

— Кто вам такое сказал?!

— Разве ты не приходила взглянуть на него несколько дней назад?

— Так ведь я… Ну конечно нет!

— Значит, у тебя еще меньше интуиции, чем я предполагал… А жаль!

Он снова бросил на нее взгляд и улыбнулся. Под влиянием охватившего Ллиану волнения — и стыда за собственную ложь — ее щеки посинели, а кончики ушей загнулись назад — так, как будто она не хотела больше ничего слышать.

— Как бы там ни было, у меня больше нет ни времени, ни выбора, — сказал Гвидион, снова становясь серьезным. — Впрочем, попытаемся… Ну-ка, засунь свою руку в мешок, подумай о Махеоласе, сконцентрируй все свои мысли на нем и возьми три из этих табличек. Позволь своим пальцам их выбрать или возьми первые попавшиеся — как хочешь…

Произнося эти слова, Гвидион начертил на полу длинную линию.

— …и затем разложи их здесь — в том порядке, в котором ты их достанешь.

Словно бы ничего не произошло, он поднял на нее глаза и увидел на ее лице выражение беспокойства и настороженности.

— В чем дело?

— Я не могу, — пробормотала она. — Я не умею обращаться с рунами… Не нужно…

— Если ты чего-то боишься, то зря: с тобой ничего не произойдет. Я нуждаюсь в тебе, чтобы суметь понять судьбу этого человека, узнать, кто он такой, и выяснить, представляет ли он угрозу для народа леса. Элементы леса открывают перед нами прошлое, настоящее и будущее, однако вовсе не в одинаковой и однозначной манере, как будто бы это была единственная истина. Единственной истины никогда не бывает… Когда происходит какое-нибудь событие, причем неважно, какое — ссора, инцидент на охоте или приятный сюрприз, — это событие не оставляет у тех, кто был его свидетелем, одинаковые воспоминания, хотя каждый из них искренне верит, что ему известно об этом событии абсолютно все. То же самое касается и настоящего с будущим. Если я разложу руны применительно к Махеоласу, они расскажут мне о том, о чем я уже знаю — или же думаю, что знаю. А вот если ты, как я полагаю, и в самом деле имеешь какое-то отношение к его судьбе, я мог бы узнать о нем побольше и… и мог бы тогда поступить надлежащим образом.

Свою последнюю фразу Гвидион пробурчал со смущенным и неуверенным видом. Ллиана вспомнила о веревках, которые стягивали запястья подростка, и об окружавшей его группе воинов. Ага, значит, судьба Махеоласа сейчас висит на волоске: друид все еще не принял окончательного решения, что с этим подростком-человеком следует делать.

Гвидион показал ей жестом, чтобы она поторопилась, и она, протянув слегка задрожавшую от волнения руку, засунула ее в кожаный мешок. Ее пальцы нащупали в нем таблички, поверхность которых от длительного использования стала очень гладкой, проскользнули между ними и на некоторое время замерли. Она стала ждать какого-нибудь знака, ощущения теплоты, какого-нибудь — почему бы нет? — движения, как будто та или иная табличка с рунами могла сама запрыгнуть к ней в руку. Тут же осознав всю нелепость подобного ожидания, она схватила одну за другой три деревянные таблички и затем, стараясь не встречаться взглядом с Гвидионом, аккуратно разложила их вдоль линии.

Эти три руны образовали следующий рисунок:

— Шип, колесо, тис, — прошептал друид.

Затем, посидев в течение довольно долгого времени молча, он вздохнул и улыбнулся своей ученице грустной улыбкой.

— Три руны… Это один из самых простых из существующих способов предсказаний и зачастую один из самых верных… Первая руна касается того, что ты ощущаешь по отношению к поставленному вопросу. В данном случае мне хочется узнать, представляет ли Махеолас для нас какую-либо угрозу… Ты ведь, разумеется, сконцентрировала свои мысли на нем, да?

— Разумеется! — кивнула Ллиана, осознавая при этом, что она вообще ни о чем не думала, когда выбирала руны.

— Эта руна — руна шипа, то есть руна терновника… Терновник — это нечто маленькое, незначительное, лишенное способности нападать, но при этом способное поранить того, кто подойдет к нему очень близко… Вот что написано о нем в поэме:

Битх тхеарле скеарп, тхегна гехвилкум Анфенг ис ифил юнгеметун ретхе Манна гехвилсум еаднис онд тохигхт. (Колючки очень остры, их больно брать в руку. Они очень пагубны для любого, Кто находится среди них).

— Терновник является символом опасностей, исходящих от окружающего мира, от неожиданных нападений, от всего того, что может поранить путника, покинувшего свое жилище. Этот выбор… проясняет очень многое.

Гвидион посмотрел на лицо Ллианы. От страха на нем уже не осталось и следа. Юная эльфийка смотрела пристальным взглядом на три деревянные таблички, тяжело дыша, кусая губы и сжимая кулачки.

— Вторая руна представляет способ, при помощи которого данный вопрос будет решен, — продолжил друид. — Ты выбрала колесо…

Битх он ресиде ринка гехвилкум Сефте, онд свитхвает тхан тхе ситтетх он уфан Меаре маегенхеардум офер милпатхас. (Для героя ездить верхом возле своего дома весьма приятно. Гораздо утомительнее ехать верхом на большом коне, Скачущем по длинной-предлинной дороге).

Гвидион на некоторое время задумался, положив палец на табличку и зажмурив глаза — как будто он изо всех сил пытался еще что-то понять. Затем он неожиданно расслабился и небрежным жестом отшвырнул руну от себя.

— Это совсем не подразумевает долгого путешествия, хотя оно и возможно. Колесо — руна действия, противопоставленная размышлению. Она означает, что что-то проявится в действии, в движении. Кто угодно может выдавать себя за героя, пока он находится у себя дома, однако истинная доблесть заключается в том, чтобы двигаться по длинным-предлинным дорогам, преодолевая различные препятствия… Эта руна говорит мне, что мне нужно замолчать и начать действовать, если только…

— Если только что?

— Если только она не говорит мне, что мне нужно замолчать и позволить действовать тебе… Если только это не тебе предстоит двигаться по длинным-предлинным дорогам. И, наконец, что касается третьей руны, то…

Улыбка, смягчившая на несколько мгновений лицо старого друида, увяла. Третьей была руна, которую побаивались все прорицатели и колдуны. Это была руна тиса, являвшегося символом смерти и возрождения…

— Третья руна объясняет все. Она — предсказание…

Битх утан унсметхе треов, Хеард, хрусан фаест, хирде фирес, Виртрумум ундервретхид, вин он этхель. (Тис — дерево с грубой корой. Он крепкий и проворный в земле, с цепкими корнями. Защитник пламени и радости в жилище).

Произнеся эти слова, Гвидион вновь замолчал, чтобы подумать еще над смыслом этой руны. «Крепкий и проворный в земле, с цепкими корнями. Защитник пламени и радости в жилище»… Эти слова подразумевали блестящую победу и славное будущее, но относились ли они к Махеоласу или же к Ллиане? Возможно, к ним обоим…

— Посмотри на эту руну, — наконец сказал друид. — Ты видишь, что черточки как бы пытаются тащить центральную линию в разные стороны? Это линия будущих конфликтов. Вы с Махеоласом, похоже, и являетесь этими двумя разными черточками. Тис — символ гнева, который нарастает в мире. Его корни — длинные, его вершина разрезает небо, словно меч, однако его ветви тем слабее, чем выше они находятся, и на самом верху от всей его силы остается одна лишь веточка, которую легко раскачивает туда-сюда ветер…

Ллиана думала, что Гвидион расскажет что-нибудь еще, однако ее старый наставник погрузился в какие-то свои размышления, и она прекрасно знала, что он может пребывать в таком задумчивом состоянии очень и очень долго.

— Я не понимаю, — сказала она, сначала прокашлявшись для того, чтобы привлечь к себе его внимание. — Какое предсказание?

— Хм… Получается, что его смысл открывается далеко не сразу. Именно поэтому друиды так тщательно изучают мир, а их ученики должны их слушать. Хотя бы иногда. Как бы там ни было, не забывай о том, что эти руны относились не к тебе, а к Махеоласу…

— А разве мы с ним не связаны?

— Да, да, связаны, но руны открывают не все и, конечно же, не открывают того, о чем их не спрашивали. Они — как ветки с листьями, которые раскачивает ветер. Чаще всего видно лишь лихорадочное движение листьев, но затем через них вдруг проглядывает кусочек синего неба, который слепит глаза.

Гвидион улыбнулся Ллиане и начал собирать элементы леса в свой мешок, а затем, спохватившись, стал медленно крутить пальцами одну из табличек, глядя на Ллиану отсутствующим взглядом. Когда она уже собиралась спросить у него, о чем он думает, друид выхватил у нее из-за пояса ее кинжал, положил табличку на пол и стал высверливать в ней кинжалом отверстие.

— Что это вы делаете?

— Дай мне кожаную тесемку, — сказал Гвидион, продолжая сверлить. — Возьми ее вон там, среди мешков. Ты ее без труда найдешь.

Ллиана повиновалась: порывшись среди множества мешков, висящих на стене жилища и разложенных на полочках, она нашла то, что требовалось.

— Отрежь от нее кусок длиною в локоть. Этого хватит.

Ллиана отрезала кусок и протянула его друиду. Тот пропустил тесемку через отверстие, а затем связал два ее конца и показал получившуюся подвеску юной эльфийке. Это была руна тиса…

— Вин он этхель, — прошептал Гвидион. — Эта руна будет защищать тебя при любых обстоятельствах. Иди сюда…

Ллиана подошла к друиду, и он — с отеческой лаской — отвел в сторону ее волосы, чтобы повесить подвеску ей на шею. Она машинально положила ладонь на табличку, теперь висевшую чуть ниже горла, сжала ее, а затем отпустила.

— Ты мне очень сильно помогла, — сказал Гвидион, отходя немного в сторону, чтобы скрыть охватившие его эмоции… — И не переживай. У меня будет время, чтобы обдумать все это по дороге.

— Вы уходите куда-то с Морврином, — сказала она нерешительным тоном, однако в ее голосе чувствовался упрек. — И забираете с собой Махеоласа… Вы собираетесь его убить?

Гвидион бросил на нее взгляд, мысленно спрашивая при этом самого себя, что может знать Ллиана о том, на какую судьбу обрекла юного послушника королева.

— Он — человек, — наконец холодно сказал друид. — Ты была на собрании вместе со своей матерью. И ты помнишь о том, что сказала Нарвэн: людям в лесу делать нечего.

— А еще я помню, что вы его защищали.

— Нет, я его не защищал. Я просто хотел выяснить, почему он оказался у нас. Но как бы там ни было, Нарвэн права. Ни один человек не должен находиться здесь, в Силл-Даре, так близко от Рощи Семи Деревьев. И уж тем более человек, посвятивший себя их богу… Именно поэтому его нужно увести из нашего леса.

— Так вы не собираетесь его убивать?

— А теперь уходи. Скажи там им, что я уже иду.

Ллиане совсем не хотелось уходить: у нее в мозгу крутилось еще множество вопросов, которые хотелось задать друиду и ответы на которые она без него вряд ли бы нашла. Она машинально прикоснулась пальцами к табличке с руной, и это заставило друида улыбнуться.

— Наставник… Почему люди такие странные? Почему они так сильно отличаются от нас и одновременно так сильно на нас похожи?

— Ты ничего не знаешь о мире, мой маленький листочек… Ты увидишь позднее, что все в нем построено на различии и сходстве… То, что кажется тебе очень от тебя далеким, зачастую очень во многом является близким. И наоборот — чем лучше ты узнаёшь кого-то из твоих родственников, из твоего клана, тем больше ты обнаруживаешь в нем того, что отличает его от тебя… Все живые существа, включая деревья и даже камни, жизнь которых протекает так медленно, что только колдуны карликов способны ее заметить, — все они сделаны при помощи одной и той же жизненной силы, из одной и той же материи, одними и теми же богами… Люди об этом забыли. У них теперь есть новый бог, которого они считают единственным и который ставит их выше всех других живых существ и обещает им жизнь вечную… Возможно, именно поэтому они и изменились. Во всяком случае, именно по этой причине я буду сопровождать твоего отца и Махеоласа. Мне хотелось бы, чтобы этот мальчик рассказал мне побольше…

Ллиана чуть было не проговорилась о том вечере, когда подросток-человек говорил с ней и Ллавом о своей вере в бога — или об отсутствии у него такой веры. Однако упомянуть об этом означало бы признаться в том, что она все-таки приходила взглянуть на Махеоласа. Она поэтому, промолчав, задумалась, а друид взял свои мешок и посох и сделал вид, что собирается уходить.

— Если люди забыли богов, — вдруг заговорила Ллиана, — то тогда почему священный язык действует и на них?

Старый эльф остановился и глубоко вздохнул.

— Он, как тебе самой известно, действует также на животных, на деревья и даже на ветер! Почему, ты спрашиваешь, он действует на людей? Дело в том, что люди, карлики и монстры являются, как и мы, племенами богини Дану, и хотя они и забыли язык богов, их сердце его помнит, и поэтому магия действует на них очень сильно.

— А как, по-вашему, магия их бога тоже действует сильно?

— Именно это, дитя мое, я сейчас и пытаюсь выяснить… А теперь уходи.

На этот раз юная эльфийка не стала противиться, и Гвидион, оставшись наедине с самим собой, уставился задумчивым взглядом на завесу, закрывающую вход, за которой Ллиана только что исчезла. Ему вспомнилось о том, как она засунула руку в мешок, в котором лежали элементы леса. Ллиана действовала быстро — может, от страха, а может, в силу своей беспечности, — тогда как другие в подобной ситуации выбирали ли бы таблички с рунами очень и очень долго… Могло ли получиться так, что она уж слишком поторопилась и руны показали ее собственную судьбу, а не судьбу подростка-послушника?

Друид медленно вышел из своего подземного жилища, сощурился от дневного света и, повернувшись к Морврину, кивнул.

Сделав вид, что не услышал, как некоторые из ожидавших его людей что-то пробурчали по поводу того, что он заставил их так долго ждать, Гвидион бросил взгляд на Махеоласа, которого охранявшие его эльфы уже заставляли подняться на ноги. Подросток в сторону друида даже и не посмотрел. Несмотря на свой невысокий рост, надетую на него слишком большую муаровую тунику и путы, стягивающие ему запястья, выражение его лица было надменным, вызывающим, даже насмешливым. Если он и боялся, то очень искусно это скрывал. Ну как он мог сейчас не бояться?

Отогнав от себя эти мысли, Гвидион пошел решительным шагом через заросли, раздвигая ветки кустов перед собой посохом. С тех пор, как он погадал по рунам, у него в голове вертелась одна фраза. Она была подобна запаху, оставшемуся в воздухе после того, как блюдо уже съедено, и мелодии, которая уже стихла, но продолжает еле слышно звучать в ушах.

«Вин он этхель»… Непосвященным эти последние слова казались вполне понятными и даже незатейливыми. «С цепкими корнями. Защитник пламени и радости в жилище». Однако, несмотря на простенький вид, данная фраза содержала две многозначительные руны: «Вин» (радость) и «Этхель» (жилище).

Радость — для того, кто хоть немного знаком с печалью. Не поддаваясь печали, он получит прекрасные плоды, Будет счастлив и возведет много построек. Жилище любят все живые существа, Если они могут, когда возжелают, Найти в нем множество припасов.

Под радостью здесь имелась в виду не наивная радость ребенка, а скорее чувство удовлетворенности, которое испытывают те, кто сумел благополучно пережить несчастье и горе. Под жилищем же здесь подразумевался род, потомство, а под припасами — опыт. Это руническое стихотворение тем самым объясняло, что пользу от всего того опыта, который получен в ходе жизни, полной испытаний, можно получить лишь в том случае, если вернуться к своему роду, к своим сородичам, к своим потомкам.

В то время как Гвидион шел впереди следопытов и их юного пленника довольно быстрыми шагами (это была уже совсем не та старческая походка, которой он ходил еще совсем недавно), его продолжал мучить все тот же вопрос: рассказали ли ему руны о судьбе Махеоласа или же о судьбе Ллианы?

После того, как Бреса свергли с трона, Нуада Эргетлам, то есть Нуада Серебрянорукий, снова стал королем на то время, пока Туата Де Дананн выбирали ему замену. В эту эпоху — а именно в тот день, когда Нуада устроил большой пир, — у ворот крепости появился во главе огромного отряда молодой воин с устрашающей внешностью.

«Я — Луг, сын Киана, который был сыном Диана Кехта и Этне, дочери Балора, — сказал он. — Я возвращаюсь к своим сородичам».

Стражники помнили о брачном союзе Киана и Этне, принцессы фоморов, однако они не позволили ему войти, поскольку у них в памяти были еще свежи весьма неприятные воспоминания о правлении Бреса, а он ведь тоже родился от союза одной из их девушек с фомором. Кроме того, великан Балор, его дед по материнской линии, был чудовищным существом с ужасной репутацией.

— Ты не можешь войти, — сказали стражники. — В крепость допускают только тех богов, которые являются выдающимися мастерами в каким-нибудь искусстве.

— Я — плотник, — заявил Луг.

— У нас уже есть плотник. Его зовут Кудахтай.

— Я еще и кузнец, — не унимался Луг.

— У нас есть кузнец.

— Я — искусный боец, арфист, поэт, историк, колдун, врач, виночерпий и ремесленник, — сказал Луг. — Спроси у короля, есть ли при его дворе кто-нибудь, кто воплощал бы в себе все эти ипостаси?

Стражник пошел к Нуаде и рассказал ему обо всем этом, и Нуада был вынужден признать, что тот, кто обладает всеми этими знаниями и умениями, является по меньшей мере равным им, богам. Этого воина привели к королю, и тот попросил его сыграть на арфе. Луг исполнил усыпляющую мелодию, от которой король и его придворные на целый день заснули, а затем он сыграл им веселую мелодию, от которой у них поднялось настроение, и, наконец, он сыграл им грустную мелодию, от которой они погрузились в мрачные размышления.

После этого его попросили помериться силами с богатырем Огме, и Луг с легкостью его одолел.

Нуада тогда решил, что у него не может быть лучшего союзника в борьбе с Бресом, чем это экстраординарное существо, объединяющее в себе, как и их враг, кровь Племен богини Дану и кровь фоморов. А потому Нуада — с согласия других богов — предложил ему свой трон.

Вот так Луг стал королем Племен богини Дану.

 

9

В окрестностях Бассекомба

Незадолго до полудня на горизонте появился черный дым. Ветер стих, и на фоне желтовато-серого неба и падающего снега этот неподвижный столб дыма казался огромной колонной, основанием которой, похоже, был городок Бассекомб. Отряд продвигался вперед молча. Все таращились на это зловещее предзнаменование. Лица были мрачными, движения — усталыми, лишь изредка раздавались какие-то фразы. Было слышно только лишь скрип кожи, позвякивание кольчуг и глухой топот людей, идущих вплотную друг к другу по мерзлой земле. Самые опытные жевали прямо на ходу сырую ветчину и хлеб, понимая, что вскоре у них такой возможности может уже и не быть. Некоторые зачерпывали иногда ладонью с земли снег и утоляли им жажду. Пеллегун чувствовал, что воины то и дело посматривают на него, и постарался напустить на себя равнодушный вид — как будто эти черные клубы дыма, поднимающиеся от укрепленного города, не были для него неожиданностью. А еще он старался не поторапливать своего коня и не всматриваться в местность, простирающуюся справа и слева от него, хотя ему и очень хотелось это делать.

По его приказу два отряда по двадцать рыцарей отдалились на расстояние полета стрелы в одну и в другую сторону от колонны пехотинцев, защищая повозки с продовольствием и оружием. В случае вражеского нападения они были готовы, используя свою обычную тактику, быстро выстроиться на заснеженной равнине в одну линию и броситься на врага. Сам принц ехал верхом перед отрядом пехотинцев, сопровождаемый небольшим эскортом из рыцарей и конных лучников.

Равнина, по которой они двигались, была огромной, и прошло бы, наверное, немало времени, прежде чем впереди показались какие-нибудь строения. Но тут вдруг воины заметили, что далеко впереди им навстречу скачет какой-то отряд, поднимая вокруг себя облачко сухого снега. Пехотинцы остановились и, всмотревшись, к своему облегчению увидели у этих всадников королевские знамена. Затем принцу даже удалось разглядеть лицо того, кто скакал в этом отряде первым. Это был тот рыцарь, которого он отправил в разведку. Да, кстати, а как его имя?

— Ваше Высочество, я действовал в соответствии с вашими указаниями! — сказал этот рыцарь отрывистым голосом, резко останавливая своего коня возле Пеллегуна — так резко, что конь едва не встал на дыбы. — Мы доехали до окраины города, но не увидели там ничего, кроме пламени, которое…

— Потише.

Принц, звучно рассмеявшись, шутливо хлопнул его по плечу, а затем пришпорил коня и отъехал мелкой рысью в сторону. Рыцарь несколько мгновений спустя последовал за ним. Когда он догнал принца, выражение лица Пеллегуна было уже абсолютно серьезным.

— Так ты говоришь, Бассекомб охвачен огнем… Там все уничтожено?

— Да, Ваше Высочество. Но нигде я не увидел ни одного трупа — ни на остатках укреплений, ни перед ними. Однако заметны следы битвы, валяются стрелы, видны проломы от ударов камней, выпущенных камнемётами…

— Что еще?

— Ваше Высочество, вы приказали мне не ехать дальше, если я замечу что-нибудь подозрительное…

Пеллегун повернулся к своему собеседнику и внимательно посмотрел на него. В выражении грубоватого и массивного лица рыцаря чувствовался ум. Этому бравому молодому воину, похоже, пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы в подобной непонятной ситуации заставить себя повернуть назад.

— Тебя ведь зовут Горлуа, да? Горлуа Лионский…

— Горлуа Тинтагель, Ваше Высочество.

— Ну да… Ты поступил правильно. Отправь двоих из своих людей позвать сюда Драгана и Гэдона. Пусть явятся ко мне немедленно. А ты оставайся со мной. Аббон!

Великан, пришпорив своего коня, подъехал к принцу.

— Ваше Высочество?

— Возьми еды на два дня и подбери себе двух конных лучников… Я хочу, чтобы ты как можно быстрее вернулся в Лот и предупредил о том, что здесь произошло, короля.

— Простите, Ваше Высочество, но Его Величество поручил мне оберегать вас.

— Поверь мне, это будет самым лучшим способом меня уберечь…

Пеллегун наклонился к своему телохранителю и начал говорить тихим голосом — так, чтобы только Аббон его и слышал:

— Скажи королю, что Бассекомб охвачен пламенем. Независимо от того, кто на него напал, в Пограничной области началась война… Пусть король пришлет подкрепление. С тем отрядом, который у меня сейчас есть, я не смогу ни отбить город, ни, тем более, его удержать. Езжай!

Аббон в течение нескольких мгновений таращился на принца, о чем-то размышляя, а затем развернул коня и поехал прочь мелкой рысью, словно бы желая тем самым выразить свое неодобрение по отношению к решению принца.

А остальной отряд снова тронулся в путь. Прошло еще целых два часа, прежде чем стало видно Бассекомб. Когда до него оставалось уже не больше полумили, отряды рыцарей поскакали галопом чуть вправо и чуть влево, чтобы приблизиться к городу с разных сторон и взять его в кольцо (так было заранее договорено между Пеллегуном и баннеретами), тогда как сам принц слез с коня и направился во главе пешего отряда к главным воротам. Он шел уверенным шагом, держа в руке меч и прикрываясь большим деревянным щитом, окованным по краям железом.

Пройдя несколько шагов, Пеллегун почувствовал, что идти вообще-то тяжело. Тонкий слой затвердевшего снега, покрывающий равнину, проседал под ногами там, где имелись ямки. Это очень затрудняло ходьбу и утомляло лодыжки. Когда принц преодолел уже половину расстояния, его кольчуга стала давить ему на плечи с такой силой, как будто она хотела, чтобы он ушел под землю, а его пояс так сжал ему живот, что он уже едва мог дышать. Когда Пеллегун и его солдаты находились уже на расстоянии броска камня от ворот, принц увидел сквозь туман, застилавший ему глаза, что его рыцари высоко поднимают и затем опускают копья в знак того, что никакого врага они поблизости не обнаружили. Никого не оказалось за искореженными и почерневшими створками главных ворот, когда солдаты их отворили. Хотя воины вокруг Пеллегуна с трудом переводили дыхание, краснея от прилагаемых для этого усилий, да и сам он боролся с тошнотворным головокружением, принц решил — для пущей важности — осмотреть укрепления. Возле ворот виднелись — уже присыпанные снегом — остатки охапок хвороста, которые подтаскивались к главным воротам и складывались возле них в кучи, чтобы эти ворота поджечь. Крепостные стены почернели от копоти. Через огромную брешь в стене открывался вид на главную улицу города, которую перегораживало что-то вроде баррикады, сооруженной из всего, что попало защитникам под руку.

Принц медленно вошел в город, расчищая себе дорогу среди обгорелых обломков мечом. Горлуа сказал ему правду: здесь повсюду остались следы битвы, но при этом нигде не было видно ни одного трупа — ни внутри крепости, ни за ее пределами. А вот следы крови на глинобитных стенах и бревнах укреплений имелись. Имелись они и на снежном покрове. Повсюду валялись сломанные стрелы, копья и мечи, кучи черного пепла, расколовшиеся камни. Однако все то, что было еще пригодным, и все то, при помощи чего можно было бы определить, кто же напал на крепость, бесследно исчезло.

Принц подозвал жестом одного из копейщиков, вошедших вместе с ним в крепость.

— Беги к Гэдону, — приказал он ему тихим голосом. — Скажи ему, чтобы он прислал мне десятерых из его рыцарей, и чтобы то же самое сделал Драган. Быстро!..

Затем он громко крикнул:

— Сержанты, ко мне!

Сержантов было четыре, и каждый из них по возрасту годился ему в отцы. У всех у них были мордатые физиономии — морщинистые, красные, с бородой и усами. Пеллегун указал на двоих из них пальцем.

— Возьмите по пять человек по правую руку, по пять человек — по левую. Осмотрите укрепления на всем их протяжении и затем возвращайтесь сюда. А вы двое тоже возьмите людей и посмотрите, что там делается вон на той баррикаде и за ней.

У обгорелых ворот крепости началась беспорядочная толкотня: все бросились исполнять полученные распоряжения. Затем снова воцарилась тишина, время от времени нарушаемая приглушенными звуками голосов тех, кого отправили в разведку и кто перекликался между собой.

— Что, по-твоему, здесь произошло?

Горлуа, стоявший позади принца в паре шагов от него, ответил не сразу, поскольку не сразу понял, что обращаются к нему.

— Ваше Высочество, я не знаю, что и сказать, — пробормотал рыцарь, подходя на шаг ближе. — У меня нет опыта участия в сражениях, но я, тем не менее, никогда не слышал, чтобы бывали битвы без погибших…

— Я тоже такого не слышал.

Их разговор был прерван шумным появлением рыцарей, прибывших по приказу принца.

— Скажи им, чтобы вели себя тихо, — рявкнул Пеллегун.

Горлуа тут же бросился бегом к воротам и, что-то крикнув, добился полной тишины. В то же самое время двое сержантов, отправленных вместе с рядовыми солдатами к баррикаде, привлекли к себе внимание принца тем, что стали поднимать и опускать свои копья. Никакой опасности, получалось, они там не обнаружили.

— Пойдемте, — приказал принц.

Окружив принца кольцом, рыцари пошли вместе с ним вдоль по улице, а вслед за ними устремились и пехотинцы: лучники, копейщики и воины, вооруженные короткими мечами. Городок был небольшим, и его площадь, расположенная за главными воротами, не вместила бы в ярмарочный день и полдюжины повозок. Принц и его спутники быстро пересекли ее, а затем перелезли через баррикаду, которую другие воины уже начали разбирать, и зашагали по узкой и грязной главной улице, которая — слегка в горку — вела к донжону.

Никто из воинов даже не перешептывался. Все дома, мимо которых они шли, превратились в развалины. Одни из них были сожжены, другие — разрушены так основательно, как будто кто-то решил, что от них не должно остаться ни стен, ни мебели, ни хотя бы какого-нибудь кувшинчика или соломенного тюфяка. Ни одному жилищу не удалось избежать такого целенаправленного и одновременно безумного разрушения. Везде чувствовался гнусный запах, и лучше было даже и не задумываться над тем, чем же это пахнет. Здесь имелось еще больше следов крови, чем на укреплениях, однако, как и там, не виднелось ни трупов, ни каких-либо других человеческих остатков… Пеллегун, шагая в окружении рыцарей и прочих вооруженных людей, почувствовал, что всех их охватило уныние. Их шаги стали тяжелыми, медленными. Наконец они подошли к донжону — высокой и массивной башне, влажные камни которой слегка поблескивали от дневного света. Черные пустые бойницы, виднеющиеся на фасаде, были похожи на пустые глазницы слепого великана, а распахнутая дверь чем-то напоминала огромный рот, приготовившийся проглотить всех, кто к нему приблизится. Запах здесь был уже таким ужасным, что многие воины начали прикрывать нос и рот. Когда они подошли к донжону вплотную, то заметили внутри мерцающий свет факелов. Затем они услышали какие-то прерывистые звуки, похожие на скрип створки двери, раскачиваемой ветром. Сделав еще насколько шагов, они поняли, что стонет человек. Еще пара шагов — и они различили слова. Только лишь принц вместе с Горлуа и маленькой группой рыцарей решился переступить порог и посмотреть, что там внутри.

В большом зале лежали убитые обитатели Бассекомба: мужчины, женщины, дети, старики и даже домашние животные. Их свалили друг на друга так, что они образовывали груду высотой по меньшей мере четыре фута. От этой груды истерзанных человеческих тел исходил зловонный запах и растекалась во все стороны огромная лужа черной крови, в которой отражалось пламя факелов, горевших на стенах. А над кучей трупов в красноватом полумраке висел, медленно покачиваясь, белый, как восковая свеча, барон Вефрельд: его руки были связаны длинной веревкой, второй конец которой был прикреплен к балке потолка. Барон был абсолютно голым, его голова была запрокинута, а глаза смотрели в никуда. Он стонал, но так тихо, что его голос почти сливался с поскрипыванием веревки, однако можно было разобрать, что он повторял одно и то же слово:

— Пощадите… Пощадите… Пощадите…

Пеллегун закрыл глаза и — вместе с теми, кто его сейчас сопровождал — попятился прочь из зала. Его сердце сжалось от охватившей его тоски. И тут вдруг с западной части городских укреплений донесся сиплый звук рожка, тут же подхваченный криками, раздавшимися в противоположной стороне крепости.

Несколько долгих часов они шли вдоль ручья, впадающего в реку, в которой Махеолас едва не расстался с жизнью. Наступление ночной темноты не помешало им и дальше идти вперед, и они, возможно, продолжали бы двигаться всю ночь, если бы огромное и ветвистое засохшее дерево, которое упало и перегородило им дорогу, не заставило их остановиться — по крайней мере для того, чтобы осмотреться и решить, как это дерево обойти. Данная неожиданная остановка вырвала Морврина из состояния отчужденной задумчивости, в которое он впал сразу же после того, как покинул Силл-Дару. Он огляделся по сторонам с таким видом, как будто спрашивал сам себя, что он тут вообще делает, а затем его взгляд встретился со взглядом подошедшего к нему Гвидиона.

— Это хороший повод для того, чтобы сделать остановку и передохнуть, — сказал друид, улыбаясь усталой улыбкой, — тем более что наш пленник скоро уже вообще не сможет переставлять ноги…

Морврин посмотрел на него таким взглядом, как будто совершенно забыл о том, что и он тоже находится среди сопровождающих его, Морврина, людей, а затем молча пожал плечами. Для него не имело большого значения, остановятся ли они сейчас или немедленно пойдут дальше…

— Мы делаем здесь привал! — крикнул старый друид так, чтобы его услышали все. — Снова отправимся в путь перед рассветом.

Морврин отсутствующим взглядом стал наблюдать за тем, как эльфы начали обустраивать временный лагерь. Его внимание привлекли стоны подростка-послушника, который от длительной ходьбы — ходьбы довольно медленной по меркам эльфов — совершенно выбился из сил и рухнул на землю, как сброшенный с плеча мешок. Заметив, что Гвидион ему опять что-то говорит, Морврин сделал над собой усилие, чтобы собраться с мыслями.

— …через час или два после восхода солнца, — договорил старый эльф с самоуверенным видом.

Король Элианда, посомневавшись и затем изобразив на лице едва заметную улыбку, кивнул. Он уже собирался было отойти в сторону, но Гвидион удержал его за рукав.

— Мне это не нравится — так же как и тебе, — прошептал он. — И чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее сможем вернуться к королеве.

Морврин снова в ответ всего лишь кивнул. Арианвен… Отсутствие рядом с ним его супруги стало угнетать его уже с первых часов этого путешествия. А может, даже и с первых мгновений. По какой-то непонятной причине у него появилось предчувствие, что произойдет какое-то несчастье, еще в тот момент, когда королева поручила ему отвести Махеоласа куда-нибудь за пределы леса и убить. Однако отнюдь не предстоящая смерть этого человека взволновала Морврина столь сильно, что он впал в подобное состояние. Не было причиной этого и какое-либо чувство унижения от того, что ему поручили это не очень-то почетное задание, в то время как лучшие лучники Элианда собрались все вместе, чтобы отправиться навстречу надвигающейся на них опасности… Слова старого друида только что внесли в его размышления ясность: несчастье, которое он предчувствовал, было как-то связано с тем, что он сейчас находился далеко от своей супруги. Ему, как ни странно, казалось, что их разлука — пусть даже она продлится лишь несколько дней — будет иметь какие-то ужасные последствия…

— Нам ни в коем случае нельзя делать привал, — вдруг сказал он, когда Гвидион уже от него отвернулся.

— Что ты говоришь?

— Поверь мне, нам нужно немедленно снова отправляться в путь. Нам дорого каждое мгновение…

— Через три или четыре часа наступит утро. Даже для эльфа сейчас уж слишком темно для того, чтобы можно было идти быстро, а уж тем более если при этом нужно нести на руках подростка-послушника — а нам придется это делать, если мы прямо сейчас пойдем дальше. А еще не забывай о том, что мне нужно время для того, чтобы с ним поговорить!

Морврин рассерженно вздохнул, но Гвидион сделал вид, что этого не заметил.

— Три часа, — сказал друид. — Это не так уж и много. Кроме того…

Гвидион запнулся — видимо, стал подыскивать подходящие слова.

— Что ты хотел сказать?

— Я гадал по рунам, чтобы узнать, какая судьба ждет Махеоласа. Мне при этом помогала Ллиана.

— И что?

— Их судьбы связаны друг с другом, — сказал Гвидион, медленно выговаривая слова. — Я не могу объяснить почему, но мне необходимо поговорить с ним и попытаться понять, в чем заключается эта связь. Это важно…

— Я убью его прямо сейчас, — пробурчал Морврин, сжимая кулаки. — Не думай, что я позволю какому-то послушнику причинить вред моей дочери!

— Ей нечего бояться, поскольку он находится под нашим присмотром. Кроме того, я дал ей талисман — одну из рун, которые символизируют собой «Дуйли федха» и которые изготовила в древние времена Эрин, дочь Морриган…

— Какую именно руну?

Гвидион вздохнул и, достав из своей сумки трубку из белой глины, начал набивать ее курительной смесью.

— Руну тиса, — сказал он, когда Морврин уже собрался повторить свой вопрос.

— Тиса? Но почему? Я вообще-то всегда полагал, что это символ смерти!

— Нет… Это руна возрождения, руна продолжения рода… Однако потребуется немало времени на то, чтобы тебе это объяснить, а я устал. Поверь мне: пока она ее носит, с ней ничего плохого не случится… И вообще успокойся: королеве тоже нечего бояться. Битва еще не началась.

Гвидион повернулся и отошел в сторону еще до того, как король успел ему что-то ответить. Да и что он мог ему сказать? Самый старый эльф леса умел заглядывать в сердца. Было бесполезно пытаться ввести его в заблуждение или утаить от него свои мысли. Старый эльф догадался о том, какие чувства испытывает Морврин и что его терзает. После того, как гнев короля прошел, он, наоборот, даже почувствовал облегчение от того, что друид видит его насквозь. Находясь вдалеке от Ллианы и Арианвен, он иногда переставал быть самим собой… Но теперь ему, по крайней мере, есть с кем поговорить. Кроме того, разве Гвидион не сказал, что Ллиане и Арианвен ничто не угрожает и что он, Морврин, благополучно вернется к королеве? Все остальное было для него не очень важным…

Морврин сделал несколько шагов, предаваясь подобным мыслям. Путь ему преградила стена из перепутавшихся, поломанных, торчащих в разные стороны веток поваленного на землю дерева. Он поднял глаза, чтобы оценить высоту этой преграды, и вдруг увидел при свете луны, как мелькнула какая-то тень. Это не была тень животного — по ту сторону упавшего дерева находилось двуногое существо… Морврин на несколько мгновений замер и затаил дыхание, надеясь, что заметит еще какое-нибудь движение. Послышался шелест листьев — такой шелест раздается, когда отодвигают в сторону ветку. Морврин расстегнул плащ, положил на землю лук и колчан и, вооруженный теперь одним лишь кинжалом, стал перебираться через упавшее дерево, протискиваясь между его ветками.

В результате гораздо более серьезных усилий, чем он изначально предполагал, ему удалось забраться на месиво из перепутавшихся и поломанных веток. В это мгновение он услышал, как что-то громко хрустнуло, а затем раздалось что-то вроде жужжания. Он успел повернуться: ветка, отведенная назад так сильно, что едва не сломалась, а затем резко отпущенная, ударила по нему с такой силой, что он, охнув, полетел вниз на землю с высоты в две туазы.

Некоторое время спустя, когда лес снова погрузился в ночную тишину, среди веток появилась лохматая голова Ллава Ллева Гиффа, «подростка без имени». Морврин, лежа на земле, кряхтел, как кабан: он все еще не пришел в себя после полученного им удара. Ллав абсолютно бесшумно отпрянул назад и исчез в ночной темноте.

Эльфы умели перемещаться по лесу быстро и бесшумно, оставаясь при этом невидимыми. И уж тем более сейчас, когда лес был укутан туманом, а землю покрывал довольно толстый слой снега, продвижение воинов различных кланов было настолько бесшумным, что со стороны могло показаться, что это движется армия призраков. В своих длинных муаровых плащах они скользили между стволами буков и дубов серовато-зелеными тенями, которые были такими юркими и неприметными, что случайному очевидцу потом трудно было бы даже и вспомнить, как они выглядели. Лучники из Силл-Дары то проворно пробирались сквозь кусты (причем так ловко, что с веток даже не падал накопившийся снег), то двигались по только им известным тропинкам. Они то появлялись из тумана, то снова исчезали в нем, не оставляя после себя никаких следов — как будто все это происходило в каком-то сне. Они не шли тесными рядами (как это делают люди) и не передвигались компактными группами (как поступают карлики) — они бежали, как стало оленей, то есть проворно, с постоянной скоростью, ни на миг не останавливаясь. Поговаривали, что воины одного клана могли покрыть за день расстояние в двадцать льё (то есть столько же, сколько лошадь), что они передвигались одинаково быстро и днем, и ночью, что даже самые крутые и обрывистые скалы не могли замедлить их передвижение, а их шаг был таким легким, что они даже могли перебежать реку по ее поверхности… Эльфы любили подобные рассказы про самих себя и сами то и дело тешили ими друг друга по вечерам. Их быстрота и выносливость во время движения по лесу в действительности объяснялась тем, что они во время бега старались вообще ни о чем не думать. Как только эльфы отправлялись куда-нибудь группой, они вели себя, как рой пчел или же стая скворцов. Они следовали за теми, кто двигался впереди них, не думая ни о том, куда они бегут, ни о правильности направления своего движения, ни о том, что ждет их впереди, ни о том, что они оставили позади себя. Они в таких случаях — подобно животным — полагались только на свои мускулы, сердце и органы чувств, концентрируя все свое внимание на опасностях и преградах, которые могут повстречаться им по пути, и не думая больше абсолютно ни о чем. Лишь двое или трое из них, бегущие самыми первыми, вели остальных за собой, пока — после того, как накопившаяся усталость лишит их возможности бежать и думать одновременно — их не заменит кто-нибудь из их товарищей.

Арианвен, окруженная другими эльфами, бежала именно так по направлению к Каленнану — большой травянистой долине, служившей местом обитания «зеленым эльфам» и находившейся в половине дня пути от гор, ограничивающих Элианд с севера. Она ни разу не становилась во главе отряда эльфов во время их неудержимого бега. Ни один из ее лучников не осмелился бы попросить об этом королеву в данных обстоятельствах и тем самым лишить ее той пустоты в душе, которая была самым лучшим средством уберечь себя от усталости. Да и Динрис никому не позволил бы этого сделать. Лишь когда королева почувствовала, что скорость бега уменьшается, а характер местности изменяется, она — как почти все остальные эльфы — вышла из того животного транса, который позволяет эльфам легко преодолевать большие расстояния. Арианвен заметила сначала, что деревьев вокруг нее уже почти нет и что трава стала удивительно высокой (она доходила ей почти до груди), а затем — и то, что над головой уже нет веток деревьев, а раскинулись бескрайние просторы небесного свода. Подобная обстановка была необычной для любого лесного эльфа, привыкшего жить под защитой деревьев. У нее и у всех ее спутников тут же началось легкое головокружение, и им почему-то стало казаться, что небо собирается наброситься и проглотить их. Сами того не осознавая, эльфы быстренько перегруппировались вокруг своей королевы, прокладывая себе путь в толпе кончиками пальцев, локтями, плечами. Все это длилось лишь несколько мгновений, однако этого хватило для того, чтобы сплотить клан.

Граница леса тянулась в обе стороны аж до горизонта, образуя под бледно-серым зимним небом темную линию, окружающую долину Каленнан — «Земли Зеленой Травы». Она была похожа на внутреннее море, поверхность которого, покрытая инеем и колышущаяся от легкого ветерка, чуть-чуть поблескивала. Немного поодаль даэрдены вырыли подземные ходы и построили из веток хижины, похожие на холмики. В обычное время Каленнан представлял собой лишь пустынную равнину, население которой было невидимым, однако в этот день, как и обещала королева, все кланы прислали сюда по сотне своих лучников. Их собралась уже огромная толпа, и все они, завидев королеву, приветствовали ее от имени своего клана и уважительно склонялись перед ней, когда она проходила мимо.

По знаку Динриса эльфы из Силл-Дары выстроились позади нее, сняли луки с себя, которые они цепляли на себя так, чтобы один конец лука находился у плеча, а второй — сбоку с противоположной стороны туловища, и откинули за плечи муаровые плащи, тем самым обнажая кожаные кольчуги, исписанные рунами, и широкие браслеты из чеканного серебра, защищающие предплечья. Ольвен-бард приставил арфу к своему боку и сыграл — прямо на ходу — такую изящную и сложную мелодию, что она чем-то напомнила паутину, однако эта мелодия проникла всем членам клана глубоко в душу и заставила сердца забиться быстрее. Другие кланы устремились один за другом вслед за кланом Арианвен. На их кольчугах виднелись руны того или иного из остальных шести эльфийских кланов Элианда — эльфов, живущих возле Источника (он назывался «Этуиль»), эльфов из дубового леса (он назывался «Ин-Дерен»), рыжеволосых ласбелинов из клана осени, эльфов из Карантора — «Красного леса», — анорлангов с золотыми мечами и брюнеринов, живущих в Старом Лесу.

Арианвен пошла напрямик к скалистому холму, расположенному рядом с единственным водоемом в долине. Там всегда было место сбора даэрденов. На вершине холма она увидела Калена, окруженного своими женами и детьми. Он поприветствовал ее широким жестом руки с таким безмятежным видом, как будто она пришла к нему на званый обед или на день рождения. До самого последнего момента ей казалось, что, кроме Калена с его женами и детьми, из «зеленых эльфов» сюда никто не явился, и она стала задаваться вопросом, а передал ли Итилион им ее послание. В конце концов, он ведь приходил к ней всего лишь с горсткой следопытов и вполне мог нарваться по дороге на очень неприятную встречу — например, еще с одной группой черных волков. Или с кем-нибудь похуже… Лишь только в самый последний момент она смогла увидеть воинство, собранное Каленом: во-первых, потому, что заметить «зеленых эльфов» вообще всегда было трудно; во-вторых, потому, что благодаря весьма скромному росту таких эльфов их почти полностью скрывала высокая полевая трава; в-третьих, потому, что они сейчас рассредоточились вокруг холма по большому периметру. Королева очень сильно удивилась, когда осознала, как их здесь много. Куда она ни бросала взгляд, везде виднелись сбившиеся в группы «зеленые эльфы» — и на ветвях деревьев на опушке леса, и в высокой траве, и в кустарнике. Они так идеально сливались с пейзажем, что стоило на мгновение отвлечься, стоило облачку набежать на солнце, стоило ветру пошевелить листву — и те, кого ты вроде бы уже увидел, исчезали как мираж. Это не было с их стороны ни баловством, ни проявлением коварства. Даэрдены не держали туловище прямо (как «высокие эльфы», очень гордившиеся своим высоким ростом), а охотно сгибались и наклонялись, поскольку привыкли то и дело прятаться за каким-нибудь кустом или пнем. Жизнь на опушке леса неподалеку от территорий, населенных людьми и карликами, приучила их все время стремиться быть скрытными и незаметными — даже если они сами этого и не осознавали.

Арианвен бросила взгляд назад и почувствовала радость от того, что вслед за ней шло так много эльфов, растянувшихся длинной колонной по равнине Каленнан и шагавших под звуки арфы Ольвена: семьсот «высоких эльфов», вооруженных большими — примерно равными их росту — луками из тиса и несущими у бедра или на спине колчаны, наполненные десятками боевых стрел. Если они все дружно выстрелят из луков, то наступающий противник будет просто усыпан стрелами…

При приближении «высоких эльфов» «зеленые эльфы» клали свои луки и кинжалы на землю в знак того, что они рады таким гостям. Королева своевременно вспомнила об этой традиции, и, когда она подошла уже совсем близко к холму, на котором находился Кален, она сняла с себя лук и колчан (они были надеты так, что тетива лука и ремень колчана перекрещивались у нее на груди) и положила их на землю. Затем вытащила из-за пояса длинный серебряный кинжал и положила его рядом с луком и колчаном. Кивком головы она приказала Динрису и другим находящимся рядом с ней эльфам сделать то же самое. Со скоростью огня, распространяющегося по соломе, «высокие эльфы» стали один за другим по всей длине колонны останавливаться и снимать с себя оружие. Затем королева одна подошла к краю водоема и подняла свои глаза на Калена, ожидая, что он сейчас спустится с холма к ней.

Теперь, когда она уже зрительно привыкла к манере «зеленых эльфов» двигаться и стараться быть незаметными, королеве стало легче различать группы даэрденов, собравшиеся вокруг холма. Их было удивительно много — в три или четыре раза больше, чем явившихся сюда с ней «высоких эльфов». Она никогда бы даже и не подумала, что опушка леса и холмы могут быть такими густонаселенными, и от собственного невежества ей стало стыдно. Разве она не является для них такой же повелительницей, как и для «высоких эльфов» Элианда? Но что она о них знает? Что знает она об эльфах, поселившихся на дюнах, об эльфах, обитающих на болотах, об эльфах, населяющих берега заливов, — странных существах, живущих среди людей и плавающих на судах по воде?.. Все они принадлежали к ее королевству — королевству без трона и дворца, — но она их, в общем-то, игнорировала. Как-то так незаметно для нее самой ее мирок мало-помалу сузился, и ей стали чуждыми все те события, которые происходили за пределами большого леса. Чуждыми ей стали и проживающие за этими пределами ее подданные.

По мере того, как текли одно за другим столетия, «высокие эльфы» постепенно стали считать эльфов, обитающих на холмах, примитивными существами — даже скорее животными, чем эльфами. Они стали относиться к ним как к каким-то очень дальним родственникам — конечно, не таким ужасным, как те эльфы, которые жили на болотах, но, тем не менее, не представляющим собой ничего интересного. Поэтому, как и дал ей понять Итилион, «зеленые эльфы» почувствовали себя брошенными на произвол судьбы, и это при том, что их жизнь представляла собой ежедневную борьбу за то, чтобы опушка леса и дальше оставалась во власти эльфов. Долгие годы необъявленной войны, по-видимому, трансформировали народ «зеленых эльфов» в огромное войско, в котором каждый играл определенную роль независимо от возраста и пола.

После того как к ней подошел Кален, «высокие эльфы» и «зеленые эльфы» стали мало-помалу поближе подходить друг к другу с настороженными — почти робкими — жестами, символизирующими уважение, и с неуклюжими приветствиями, которые помогали постепенно преодолевать скованность. Даэрдены тоже были вооружены луками (ни один эльф не пойдет на войну без этого оружия, ибо их кинжалы и рогатины являлись лишь вспомогательным оружием, использовавшимся только тогда, когда в бою дело доходило до рукопашной схватки), однако ни один из этих луков не превышал по своей длине и половины туазы. Некоторые из луков «зеленых эльфов» имели двойной изгиб, оружие такой формы никогда не применяли «высокие эльфы». Арианвен невольно задалась вопросом, на какую же дальность может стрелять такой лук…

— Моя королева, вы можете даже и не сомневаться в тех чувствах, которые мы испытываем при вашем появлении здесь, — сказал Кален, кланяясь ей. — Для нас это огромная радость.

Арианвен, выведенная из задумчивости только что прозвучавшими словами, ответила, спохватившись, поклоном на поклон и улыбнулась Итилиону, которого она заметила среди подошедших к ней эльфов.

— Последний раз я видел «высоких эльфов» Элианда в боевых порядках, пожалуй, еще во время похода в Черные Горы, — продолжал Кален. — Мне тогда было десять или пятнадцать зим, не больше…

Сейчас Кален, возраст которого насчитывал сто восемьдесят или даже двести лет, считался, по меркам эльфов, пожилым. Его длинные седые волосы, зеленоватая бледность и худоба придавали ему немощный вид, который вводил в заблуждение как врагов, так и соперников внутри его собственного клана. Со спокойствием, граничащим с беспечностью, Кален управлял своими малоприметными сородичами, невосприимчивыми ко всему, что могло ограничить их свободу. Причем у него не было никакого титула, кроме «глашатая», и он не пользовался абсолютно никакими привилегиями. Однако демонстрация силы, которую он только что провел, наглядно показывала, какой большой властью над даэрденами он обладал.

— Мне часто рассказывали о походе в Черные Горы, — ответила Арианвен, с улыбкой покосившись на Ольвена. — Она воспевается во многих песнях… С того дня, говорят, на холмах уже больше нет карликов…

— На них уже не так много и эльфов, — ответил, пожимая плечами, Кален. — Холмы скоро станут принадлежать одним лишь людям — как, возможно, и все остальное… Пришло время показать им нашу силу!

Улыбка на устах королевы постепенно увяла: «высокие эльфы» вышли из Элианда совсем не для того, чтобы напасть на людей… Может, Итилион передал ее послание совсем не в таком виде, в каком она его сформулировала? Или же это была какая-то шутка? Она бросила быстрый взгляд на властелина Высокого Леса. Итилион опустил глаза. Арианвен глубоко вздохнула и закрыла глаза, показав жестом, что просит за это прощения.

— Простите меня, уважаемый Кален, но мне — как и всем моим сородичам — пришлось бежать очень долго. Мне хотелось бы отдохнуть и выпить воды, а затем уже обсудить сложившуюся ситуацию…

— Мне самому следовало бы вам это предложить! Прошу вас…

Кален протянул ей свою руку, и королева аккуратно положила на нее свою ладонь, а затем вдруг повернулась к Динрису — мастеру-кузнецу с бледными глазами, которого Морврин втайне от королевы попросил ее охранять.

— Динрис! Не могли бы вы приказать всем стать лагерем? Может, и господин Итилион захочет вам помочь…

— «Господин» — это слово, которое мы не используем, — вмешался Кален с натянутой улыбкой, — но Итилион — в вашем распоряжении…

— Я благодарна ему за это… Динрис!

Она отстранилась от руки Калена, быстренько подняла из высокой травы свое оружие и передала его своему преданному помощнику.

— Я доверяю их вам! — сказала она сильным и жизнерадостным голосом. — Приходите туда наверх ко мне, как только сможете.

Затем она тихонько ему прошептала: «Я хочу узнать, что ему сказал Итилион. Пусть каждый находится рядом со своим оружием».

Лицо Динриса осталось невозмутимым: он лишь кивнул в ответ, а затем подошел с дружеской улыбкой к Итилиону. Как только королева заняла свое место рядом с Каленом, позади них сразу же выстроилась целая свита из «зеленых эльфов». Из «высоких эльфов» сразу вслед за королевой пошел только Ольвен.

— Как я уже говорил, ваше прибытие является для нас большим событием, — сказал глашатай равнодушным тоном, идя с королевой по тропинке, ведущей к вершине холма. — Все наши кланы приготовили подарки, еду, танцы и песни, чтобы достойно принять и вас, и ваше войско. Я подумал, что мы могли бы расположиться на вершине холма. Оттуда нам будет все видно, и при этом нам никто не будет мешать.

До самых сумерек больше не было ни малейшего признака того, что надвигается война. В промежутке между угощениями, песнями и напитками — в числе которых было густое коричневое пиво, которое даэрдены варили из каштанов — королеве были представлены очень многие молодые «зеленые эльфы» обоего пола — чаще всего вообще без какой-либо конкретной причины, но иногда для того, чтобы она освятила брачный союз или рождение ребенка (королева взяла с собой для таких случаев серебряные колечки), или же чтобы рассказать ей о каком-либо ратном подвиге, или же чтобы обратиться к ней с личной просьбой как к владычице Элиандского леса. Любезные слова, которыми одаривала их королева, были уклончивыми, за исключением тех слов, которые она сказала юной эльфийке по имени Гвирит, угостившей королеву удивительно вкусными пирожками из нежных трав, и следопыту Хеледиру, знавшему, по всей видимости, язык всех лесных птиц и грызунов. Он продемонстрировал это, начав издавать какие-то звуки и поочередно подзывая к себе — к всеобщей забаве — то малиновок, то кукушек, то ворон, то сову (с совой он даже вступил в какой-то спор), то кроликов, то землероек, то белок… Арианвен подумалось, что этот эльф мог бы очень многому научить Ллиану. А она вот не взяла с собой ни воина, ни следопыта, ни лучника, опасаясь обидеть Калена, у которого она сейчас была гостьей.

Когда темнота была уже полной, среди собравшихся мало-помалу воцарилось молчание. Это была полнолунная и очень холодная ночь: высокая трава на равнине покрылась поблескивающим инеем. Эльфы больше не пели песен, а лишь тихонько разговаривали, глядя на Луну-Мать. Сидя на вершине холма, королева увидела, как к ней приближается Динрис, держащий в руках лук и кинжал. Кузнец на пару мгновений остановился возле нее (эта пара мгновений была слишком короткой для того, чтобы кто-то заметил, что он ей что-то сказал), а затем сел рядом с бардом Ольвеном, закутался в плащ и замер.

Большинство из тех, кого пригласили на вершину холма, уже заснуло, когда Арианвен вдруг резко поднялась на ноги, подошла к скалистому обрыву и медленно вытащила свой кинжал из ножен. Кален остался сидеть: сначала он удивился, почему королева вдруг так резко встала, а затем его еще больше ошеломили ее последующие действия. При свете луны он увидел, как она сняла с себя муаровый плащ, а затем и длинное платье, которое она носила под этим плащом. И тут внимание Калена привлекли звуки арфы: Ольвен, сев на корточки, небрежно заиграл на своем музыкальном инструменте, извлекая из него мелодию без начала и без конца и не глядя на то, что происходит вокруг него. Кален пожал плечами, повернул голову в сторону королевы и… и едва не вскрикнул от удивления: она была абсолютно голой. Ее тело было наполовину скрыто ее длинными черными волосами цвета ночи, и обе части ее тела — и скрытую, и полностью обнаженную — было хорошо видно при свете луны. Он попытался было подняться на ноги, но она вдруг вытянула руку, в которой держала длинный серебряный кинжал. Клинок очень ярко блестел в бледном свете луны — так, как блестит ручей в лучах солнца. Лезвие кинжала уставилось на Калена.

— Рестан, лэлокен леод, — прошептала королева.

Ее рука двигалась так, как колышутся высокие травы при слабом ветерке — медленно, но рывками и непредсказуемо. В самом начале яркий свет кинжала так болезненно подействовал на глаза Калена, что из них потекли слезы. Он хотел было отвести взгляд в сторону, защитить лицо рукой или крикнуть ей, чтобы она прекратила его слепить, но почему-то не смог этого сделать. Рассчитывать на чью-то помощь ему не приходилось: все находившиеся вокруг него «зеленые эльфы» крепко спали.

— Хлистан, тхегн Кален, хлистан глистиан фирд-геатве…

Королева двигала рукой с блестящим кинжалом очень и очень медленно, иногда отводя руку в сторону и позволяя луне осветить великолепные формы ее тела. Слова она произносила еле слышно, но их как бы подчеркивали медленные перемещения кинжала и низкие — почти хриплые — звуки, которые Ольвен извлекал из своей арфы. Эти движения и эти звуки смешивались в полумраке в нечто единое и то накатывались на Калена, то откатывались, словно прибрежная волна. Вскоре Кален уже не думал ни о чем — даже о теле Арианвен. Все его внимание было сконцентрировано на этом гипнотизирующем танце блестящего клинка.

— Феотхан гетенге глистиан аетхелингас…

Королева тихонько произнесла самые последние слова и замолчала. Вслед за ней сразу же перестала играть и арфа, а затем и кинжал медленно спрятался за ее бедром. Королева, не сводя с Калена глаз, безмятежно улыбалась ему, пока он приходил в себя.

— Вы меня околдовали…

— Это комплимент, уважаемый Кален?

Арианвен присела рядом с ним на колени. Она по-прежнему была голой и находилась так близко от глашатая, что это не могло его не волновать.

— Скажем лучше, что я открыла ваш разум и привлекла ваше внимание, — усмехнулась королева, не сводя глаз с Калена… — Я знаю, что вы хотели втянуть нас в войну с людьми, но этого не произойдет. Над нами нависла гораздо бóльшая опасность, и угрожает она нам здесь, в Каленнане.

— Волки…

— Да, черные волки, сбивающиеся в стаи. Итилион сказал мне, что ваши соколы за ними наблюдают.

— Эти волки нападают только на людей.

— Это неправда, и вы это знаете. Волки появились в нашем лесу. Вы убили многих из них. Убивали их и мы. Это не просто отдельные звери, а целые стаи, которыми управляют кобольды. Вы знаете, что эти волки — не более чем авангард, и что полчища Того-кого-нельзя-называть уже, должно быть, пересекли рубежи Пограничной области в десяти или двадцати льё отсюда…

Арианвен медленным движением головы откинула волосы назад, обнажив тем самым груди, руки и живот. Она находилась так близко от Калена, что, чтобы коснуться ее, ему нужно было всего лишь протянуть руку… Среди «зеленых эльфов» ходило немало историй о бесстыдстве «высоких эльфов» и о том, с какой легкостью они относятся к физической близости. Для даэрденов такая раскованность была отнюдь не характерна.

— Если мы объединим наших воинов, Кален, то станем достаточно сильными для того, чтобы дать отпор монстрам из Черных Земель, если они осмелятся на нас напасть.

— Вы можете оставаться здесь столько, сколько потребуется…

— Если мы объединим наших воинов, то станем достаточно сильными для того, чтобы пойти навстречу им и сразиться с ними еще до того, как они войдут в лес.

— А-а!..

Кален откинул голову назад, закрыл глаза и глубоко вдохнул ледяной ночной воздух. Когда он снова открыл глаза, на него снова сильно подействовали чувственность тела Арианвен, ее близость, ее приятный запах, однако на этот раз он попытался всему этому не поддаваться.

— Почему вы хотите выйти из леса? — спросил он более твердым голосом. — И почему мы должны рисковать своими жизнями, не зная, действительно ли на нас напали? Вы хотите помочь людям?

— Подумайте сами… Предположим, что Повелитель Тьмы не захватывал Пограничную область и что мы имеем дело исключительно с нападениями волков. И вот когда люди вступят с ними в схватку, тысячи вооруженных эльфов выйдут из леса… Это ведь будет именно то, чего вы и желаете, уважаемый Кален, потому что нам представится замечательная возможность продемонстрировать им, как нас много…

Кален мысленно представил себе описанную королевой ситуацию: паническое бегство волков, истыканных множеством стрел, изумление воинов королевства Логр, видящих, как из леса, который они считали необитаемым, появляется целое войско тех, чье существование их монахи попросту отрицают… Королева, поднявшись на ноги, слегка помахивала своим серебряным кинжалом… Это было красивое зрелище.

— Возможно, ничего другого и не произойдет, — прошептала королева, глядя на усыпанное звездами солнце. — Мне хотелось бы, чтобы на этом все и закончилось, однако лес говорит совсем другое. Вы чувствуете холод? Вы видите этот снег? У вас возникает чувство страха?

Калену показалось, что по щеке королевы поползла слеза, и он ласково взял ее за ладонь.

— Так что же, по-вашему, сейчас происходит? — спросил он тихим голосом. — Вы думаете, что монстры намереваются начать войну одновременно и против нас, и против людей?

— Не совсем так…

Арианвен приблизила свою голову к лицу «зеленого эльфа» так, что ее губы скользнули по его щеке и оказались возле его уха, и прошептала:

— Я думаю, что война уже началась.

Новый король Луг, рядом с которым находился Нуада Серебрянорукий, позвал к себе Огме и Дагду. Только они были посвящены в тайну, и в течение целого года готовились к войне против Бреса и фоморов.

Когда пришло время, они призвали к себе колдунов, и те, признавая Луга законным королем, согласились помочь ему в борьбе против Бреса. Если начнется война, они устроят так, что на врага упадут горы. Затем явились виночерпии, и заверили короля, что смогут скрыть озера и повернуть реки, чтобы фоморы не могли утолить жажду. Друиды пообещали устроить три огненных ливня, как только начнутся сражения.

Когда все это было обговорено и когда их оружие было выковано и заточено, боги обратились к Морриган, и она предсказала им, в какой день и в каком месте на них нападут фоморы.

— Я видела день, я видела место, — сказала она. — Но того, что я видела, быть не может.

Нечестивые фоморы решили устроить битву в неделю праздника Самэн. Было бы плохим предзнаменованием сражаться до того, как отданы почести мертвым, потому что можно было навлечь на себя их гнев.

Поэтому Дагда отправился в одиночку навстречу фоморам, чтобы их задержать. Увидев их вождей, он предложил им провести переговоры относительно условий предстоящей битвы. Говорят, что Дагде пришлось терпеть их насмешки и подвергаться всяческим унижениям — как во времена, когда на земле царствовал Брес. Однако смирение, с которым этот великий бог выносил данные оскорбления, уверило фоморов в ложной идее их превосходства над ним, и, когда Дагда их покинул, он уже добился того, о чем просила Морриган.

Вторая битва при Маг Туиред произошла после праздника Самэн.

 

10

Удар ножом

Гвидион совсем не спал ночью в течение тех трех часов, которые Морврин выделил своим спутникам перед рассветом для отдыха. Вырезая новую деревянную табличку вместо той, которую он дал Ллиане, он все время думал о том, как мало времени для сна ему осталось, и о настоятельной необходимости использовать его побыстрее до того, как снова придется тронуться в путь. Одной лишь этой мысли вполне хватило бы для того, чтобы дать ему заснуть, однако душу его терзало еще и осознание необходимости наконец-таки получить от Махеоласа какие-нибудь полезные сведения о монахах и об их единственном боге. Во время многочасового похода Гвидион пытался затеять с подростком дружеский разговор и даже намекнул ему, что его отпустят на свободу, как только он и сопровождающие его люди окажутся на опушке леса. Однако скорость их ходьбы была уж слишком высокой, и юному пленнику, едва успевавшему за эльфами, явно не хватало дыхания на то, чтобы на ходу еще и разговаривать.

Гвидион теперь тяготился тем фактом, что опустился до лжи. Усевшись возле ольхи и прислонившись к ее стволу спиной, друид наблюдал за тем, как рождается новый день: робкие солнечные лучи с трудом пробивались сквозь утренний туман. Один из лучей упал на него и согрел его старое лицо, покрытое инеем. Друид почувствовал, как иней постепенно тает на его коже, седых волосах, одежде. Он достал курительную трубку, взял посох и, кряхтя от боли, поднялся. Затем он стряхнул со своего красного муарового плаща снежную пыль. Махеолас, который лежал рядом с ним и спал, свернувшись калачиком в своем плаще, был весь усыпан этой пылью, однако это ему спать не мешало.

Друид окинул своих сородичей недовольным взглядом того, кто бодрствует, когда все остальные спят, и пошел, раздвигая ветки посохом, через заросли, чтобы ненадолго уединиться. Он начал было любоваться поблескивающими снежинками, которые при каждом прикосновении его посоха к веткам слетали с них, порхая, но тут вдруг какое-то резкое движение в кустах прямо перед ним заставило его позабыть о снежинках. Он успел лишь заметить, как мелькнул какой-то силуэт и как мелькнуло чье-то лицо, которое сразу же исчезло за усыпанными снегом ветками. Лицо это, тем не менее, показалось ему знакомым, и он замер от изумления:

— Ллав?

Гвидион произнес это имя тихо, себе под нос. Затем позвал погромче, но так, чтобы не разбудить других эльфов. Никакого ответа не последовало.

Друид в течение довольно долгого времени стоял абсолютно неподвижно, напрягая все органы чувств, пока наконец его тренированный слух не уловил какое-то движение в зарослях. Кто-то приближался к нему сзади, стараясь двигаться бесшумно, но делая это так неуклюже, что Гвидион невольно улыбнулся.

— Почему ты за нами следил? — спросил он, оборачиваясь. — Я тебя еще раньше…

Это был не Ллав. Рост у незнакомца, правда, был таким же. Похожим был и его плащ, капюшон которого, надвинутый низко на лицо, на пару мгновений ввел друида в заблуждение. Увидев, что незнакомец устремился к нему, Гвидион инстинктивно отпрянул назад и попытался защититься своим посохом, однако посох зацепился за что-то в кустах, и Гвидион, резко дернув рукой назад, добился лишь того, что посох выскользнул у него из рук. Старый друид не мог оторвать глаз от рта незнакомца — единственной части его лица, не закрытой капюшоном. Рот был искривлен гримасой жуткой ненависти. Лишь только когда незнакомец замахнулся, Гвидион заметил в руке у него нож. Падая, сраженный ударом, друид уцепился за плащ нападавшего и узнал в нем Махеоласа.

Пеллегун, вскрикнув, внезапно проснулся. Заснул он, сам того не желая, от переутомления, хотя кругом было так шумно, что даже сам дьявол — и тот, наверное, не смог бы вынести такого шума. Далеко в темноте были видны языки пламени и снопы искр. Со всех сторон доносились зловещие звуки труб монстров и раздавались бешеные удары в их бронзовые барабаны, к которым примешивались пронзительные вопли, грохот ударов стенобитных орудий и всевозможные боевые крики.

Разбудила Пеллегуна тишина. А еще — дневной свет. По крайней мере, один луч света, упавший на него через бойницу.

Подскочив на своей постели с бешено колотящимся сердцем, он застонал от боли, которую вызвало у него это его резкое движение. Его левое запястье, похоже, было сломано и теперь конвульсивно подрагивало, а руки, ноги и спина болели так, как будто его нещадно избили. Всю правую часть его лица жгло так, как будто его прислонили к раскаленной металлической решетке. Пеллегуну потребовалось некоторое время для того, чтобы привыкнуть к этой боли. Он открыл глаза и осмотрелся. Его ложе — тюфяк, покрытый простынею, затвердевшей от грязи, — было единственной постелью в помещении, в котором он находился. Помещение это, насколько он видел, представляло собой большой зал, в котором днем раньше принц и его воины обнаружили барона Вефрельда и мертвые тела обитателей городка. Трупы вынесли наружу (некоторые из них даже сложили так, чтобы они служили подпоркой укреплениям), однако кровь и запах в зале остались. К запаху запекшейся крови сейчас примешивался и запах крови свежей. Со всех сторон принца лежали рядами люди — его люди. Они были искалеченными, с отрубленными руками и ногами, с самыми различными ранами. Некоторые из них стонали и извивались, как черви, другие лежали неподвижно: они были либо без сознания, либо мертвы. При тусклом свете, проникавшем в зал снаружи, Пеллегун насчитал по меньшей мере тридцать тел. Еще немало воинов сидели возле стен — в доспехах, шлемах, с оружием — и спали. Он увидел, что лишь двое находятся на ногах, и то один из них, опираясь на свое копье возле узкого отверстия бойницы, спал стоя.

Принц повернулся на своем убогом ложе, чтобы осмотреть остальную часть помещения. Входная дверь донжона была заколочена и блокирована грудой мебели, что представляло собой довольно хлипкую защиту, которая развалилась бы от одного только удара осадного тарана. Пеллегун инстинктивно поднял взгляд к потолку и прислушался. Было так тихо, что он смог различить поскрипывание пола и шарканье сапог, позволившее принцу сделать вывод, что бóльшая часть его отряда находится либо на втором этаже, либо на деревянной галерее, расположенной в верхней части башни. Ему вспомнилось, как он осматривал донжон после того, как его воины вынесли трупы из главного зала. Каменная лестница этой квадратной башни вела вдоль стены на второй этаж, где в стене через каждые три шага имелись бойницы в виде больших крестов, позволяющие стрелять из луков под различными углами. С этого этажа деревянные лестницы вели к вершине башни, зубцы которой венчали «грибки» из дерева и черепицы, защищающие от вражеских метательных снарядов (а заодно от холода и дождя). Оттуда можно было стрелять по нападающим из луков, сбрасывать тяжелые камни и лить кипящую смолу.

Укрепление это было неплохое, однако смысл нахождения в нем — какое-то время продержаться в ожидании подхода подкреплений. Пеллегун попытался вспомнить, что происходило в последние дни и часы. Заревели трубы. Он и его воины повернулись и ринулись обратно к крепостной стене. Когда они добежали до нее, в город уже поспешно заезжали рыцари во главе с Драганом. Не тратя время на разговоры с ним, Пеллегун взбежал на дозорный пункт крепостной стены и… Воспоминание о том, что он увидел, заставило его содрогнуться. На равнине, которая еще совсем недавно была пустынной, вдруг появилась огромная масса орков и волков. Много-много тысяч… Отряд из двадцати рыцарей под командованием Гэдона, выставив вперед копья, атаковал это мерзкое воинство. Эти воины не смогли хотя бы на миг сдержать натиск врага, и тут же были разорваны на части и сожраны все до одного. Вместе с ними были разорваны на части и сожраны и их лошади. Затем началась атака монстров на городок…

Крепостные стены и ворота позволили воинам принца целый день сдерживать натиск врагов, которым все никак не удавалось ни перелезть через стены, ни выломать ворота. Теперь монстрам и волкам противостояли уже не горстка стражников и перепуганные горожане, а опытные и бесстрашные воины. Они разили врагов десятками — копьями, камнями и стрелами, пока вокруг городских стен не выросли горы окровавленных трупов, пока стрелы не стали лететь уже мимо целей, пока руки воинов не обессилели от чрезмерной нагрузки.

С наступлением сумерек вражеские полчища неожиданно отступили. Но вскоре защитники крепости увидели, что к ее стенам приближаются осадные орудия — приближаются медленно, в такт к звучанию вражеских бронзовых барабанов.

Ночь превратилась в сущий кошмар. Баллисты и стенобитные орудия невероятной мощности обрушили на крепостные стены целый град камней и ударов. Горшки из обожженной глины, наполненные горящей смолой и горящим маслом, стали падать на защитников крепости, калеча их и воспламеняя все вокруг — даже землю. Принц вспомнил, как он упал, когда один из этих горшков шлепнулся в нескольких шагах от него. Брызги разлетевшейся во все стороны горящей смолы стегнули его по щеке, словно какой-то огненный поцелуй. Принц свалился с крепостной стены назад и упал с высоты десяти футов. К счастью для него, земля в этом месте была покрыта толстым слоем снега, и тот смягчил падение.

Последнее, что ему вспомнилось, — это истошные вопли, мечущиеся тени, потрескивание факелов. Он и понятия не имел, каким образом его перетащили на это ложе и что произошло потом. По какой-то причине, известной только им одним, полчища Повелителя Тьмы отступили. Это вряд ли произошло от того, что к защитникам крепости прибыло подкрепление: как бы быстро ни скакал на своем коне Аббон, он еще вряд ли добрался до Лота. Он прибудет туда не раньше вечера текущего дня. А затем королю Керу потребуется не меньше трех-четырех дней для того, чтобы собрать войско и прийти на помощь защитникам крепости.

Три или четыре дня… Если на крепость снова нападут, они не продержатся и двух часов…

Поскольку у монстров имелись стенобитные и метательные орудия, им не надо было даже штурмовать донжон: им вполне хватило бы и того, что они пробили бы бреши в его стенах, подожгли бы его внутри снизу и зажарили бы всех, кто в нем находился, словно в огромной печи…

Пеллегун глубоко вздохнул и потер щеку здоровой рукой. На его ранее гладко выбритой коже появилась щетина. По крайней мере, там, где кожу не обожгло. Волосы на его голове — то ли от крови, то ли от грязи — отвердели и торчали в разные стороны, как длинные шипы. Кроме ран, синяков и кровоподтеков, причинявших ему ощутимую боль, его тело было покрыто какими-то насекомыми-паразитами. А еще ему очень хотелось есть. Ну, хотя бы эту проблему можно было решить быстро…

Прижимая к себе поломанную руку и морщась от боли, принц поднялся на ноги, сделал несколько неуверенных шажков и затем остановился, чтобы перевести дух. У него кружилась голова, а перед глазами — как ему казалось — мерцали какие-то звездочки. Краем глаза он увидел, что один из стражников вроде бы стал подниматься вверх по лестнице, но у принца не хватило сил его окликнуть. Да в этом и не было необходимости: пока он стоял и приходил в себя, целая процессия вооруженных людей спустилась по ступенькам и предстала перед ним. Среди них он узнал Драгана с его каштановыми волосами и ухоженной короткой бородкой.

— Ваше Высочество, какая радость! — сказал Драган, преклоняя перед принцем колено, чтобы поцеловать ему руку. — А я уже думал, что вы…

Баннерет запнулся так, как будто чуть не сказал только что что-то кощунственное, а затем со смущенным видом поднялся.

— У нас некому заниматься ранеными, — сказал он затем, оглядываясь на тех, кто стоял позади него. — Врача убили.

— Ничего, как-нибудь справимся, — пробормотал Пеллегун, садясь на свою постель. — У меня сломана рука, нужно бы привязать ее к туловищу. Какая сейчас ситуация?

Драган устало вздохнул. Он жестом показал своим подчиненным, чтобы они ушли, а сам присел на корточки рядом с принцем. Один из воинов стал перебинтовывать Пеллегуну руку.

— После того, как вас ранили, в южной стене была пробита брешь. Мы отступили к донжону — ну, те, кто смог это сделать.

— И сколько нас теперь?

— Около пятидесяти…

— А где Гэдон?

— Но… Гэдон погиб, Ваше Высочество! Вспомните, он бросился в атаку в самом начале битвы…

— Да, я вспомнил…

Воспоминание об этом воскресло в памяти Пеллегуна во всей своей умопомрачительности. Атака рыцарей разбилась о наступающее вражеское войско, как волна о волнолом.

— А… а сколько рыцарей сумело спастись?

— Я не знаю… Когда мы отступили в город, в моем отряде из двадцати рыцарей недоставало троих. Они, возможно, погибли.

— А остальные?

— Какие остальные?

— Пятьдесят человек из более чем двух сотен… О, Господи!..

Пеллегун почувствовал тошноту, вспомнив о том, что его отец, король Кер, настоятельно порекомендовал ему не ввязываться в битву, а подождать подкреплений. Хорошо же он выполнил первое порученное ему серьезное задание, нечего сказать! Его утешало только то, что это задание станет в его жизни и последним, а мертвого никто ни в чем упрекать уже не станет.

Принц с трудом подавил стон, когда воин, перевязывавший ему руку, вдруг сдавил ее, чтобы завязать концы повязки в узел. Повернувшись к этому воину, чтобы его за это упрекнуть, Пеллегун узнал суровое лицо рыцаря Горлуа и почувствовал радость от того, что видит его рядом с собой.

— Ваше Высочество, простите меня, — снова заговорил Драган. — Нас было около пятидесяти, в том числе двенадцать рыцарей, в тот момент, когда мы отступили в этот донжон, однако после этого мы тоже несли потери…

Он показал рукой на лежащие на полу тела мертвых и раненых воинов. Пеллегун вспомнил, что он, проснувшись, насчитал их около тридцати. Двадцать боеспособных солдат — вот и все, что у него осталось… Он покачал головой и посмотрел вверх. Его взгляд упал на шкив, на котором висел барон Вефрельд, когда он, Пеллегун, и его воины в первый раз вошли в донжон.

— А он? — спросил принц, показывая взглядом на потолок. — Что стало с бароном?

— Дело в том, что…

Драган бросил смущенный взгляд на Горлуа. Тот пожал плечами и показал небрежным жестом руки на какое-то тело, лежащее на полу рядом с другими телами с самого краю.

— Он все время стонал, — пробурчал Горлуа. — Пришлось заставить его навсегда замолчать.

— Помогите мне.

Драган и Горлуа протянули ему руки, чтобы помочь встать на ноги. Они поднялись все втроем сначала на второй этаж, а затем на вершину башни. Физическое напряжение помогло принцу собраться с мыслями. Его рука, крепко привязанная к телу, уже не причиняла ему столько боли, как раньше. Ослабла боль и во всех остальных частях тела. Ему даже удалось самостоятельно забраться по деревянной лестнице на верхушку башни, и он, стоя на деревянной галерее, с радостью подставил лицо ветру и солнечному свету. В верхней части башни находилось лишь пять человек, все лучники, и они отреагировали на его появление удивленными улыбками. Они, похоже, решили, что он погиб, а он оказался живым. Пока еще живым… Пеллегун, чтобы перевести дыхание, оперся о зубцы башни и повернулся к одному из лучников.

— Солдат, мне хочется есть. Ты можешь найти для меня какой-нибудь еды?

— О-о, такого добра у нас хватает, Ваше Высочество! Хотите ветчины и пива?

— Было бы замечательно.

Лучнику пришлось подождать, пока баннерет Драган и рыцарь Горлуа заберутся по узкой деревянной лестнице в верхнюю часть башни, чтобы затем спуститься по этой лестнице и отправиться за обещанной едой. Пеллегун тем временем стал осматривать с высоты башни городок и его окрестности. Вокруг донжона лежало что-то такое, что он поначалу принял за кучи камней, но затем, присмотревшись, понял, что это плотно лежащие трупы орков — черные и бесформенные, как затвердевшая вулканическая лава. Трупов орков было немало и на улицах: они лежали там в самых причудливых позах. Валялись на улицах также трупы волков и людей. Тела всех убитых людей были либо абсолютно голыми, либо в одних рубашках: с них постаскивали одежду. Больше половины домов были сожжены дотла, а большинство всех остальных — разрушено почти до основания. Главные ворота едва висели на своих петлях, а значительная часть крепостных стен — разрушена. Над всем этим летали частички черной сажи, разгоняемые переменчивым ветром во все четыре стороны. Весь городок был покрыт слоем этой жирной сажи. Снег от недавнего пожара растаял, образовав на улицах лужицы. Все было каким-то серым, грязным, выжженным, разрушенным, влажным. За пределами городка — начиная с дальности полета стрелы, — виднелась поблескивающая белая равнина. Принцу показалось, что он находится на острове из пепла, расположенного посреди покрытого льдом моря. Чем дальше от крепости он бросал взгляд, чем меньше было заметно трупов и тем чище был снег. А само войско монстров куда-то исчезло.

— Они ушли?

— Именно так я поначалу и подумал, — ответил стоявший позади принца Драган, — но их барабаны и трубы потом то и дело начинали звучать снова, причем со всех сторон! Нет, они не ушли. Думаю, они играют с нами, как кошка с мышкой. Они следят за тем, чтобы мы никуда не сбежали, и готовятся напасть на нас позднее. По-видимому, ближайшей ночью…

— Нет, не совсем так…

Пеллегун покинул свой наблюдательный пост и подошел к южной стороне башни. Именно с этой стороны находился Лот.

— Я отправил Аббона, чтобы попросить подкреплений, — прошептал он. — Вот их-то они и поджидают. Мы — не мышка, мы — приманка.

Ллав чувствовал себя похожим на дерево: он был живым, но абсолютно неподвижным, стоял, как вкопанный, с пустотой в душе, и не мог ни пошевелиться, ни что-то сказать, ни о чем-то подумать. В тот момент, когда Махеолас ударил Гвидиона, Ллав одним прыжком выскочил из-за куста, за которым он прятался. Может, он при этом крикнул и сделал какой-то жест или шаг в сторону подростка-человека. Махеолас повернулся и посмотрел на него с таким звериным выражением лица, что Ллав остолбенел от ужаса. Махеолас ничего не сказал. Он выпрямился и разглядывал Ллава в течение нескольких мгновений с ухмылкой, не скрывая презрения. А потом бросился бежать прочь, сжимая в руке нож, полученный от него, Ллава Ллев Гиффа. На клинке еще краснела кровь старого друида.

Откуда-то из глубины сознания до Ллава донеслись призывы что-то предпринять: прийти на помощь старому эльфу, позвать кого-нибудь или броситься в погоню за беглецом, — однако этот внутренний голос был недостаточно сильным для того, чтобы Ллав смог преодолеть парализовавшие его ужас и недоумение. Затем еще один голос стал нашептывать ему, что данная трагедия произошла по его вине и что друид, который когда-то взял его к себе и воспитал, как собственного сына, только что был ранен — а может, и убит — только лишь потому, что он, Ллав Ллев Гифф, был очарован Махеоласом, увидел в нем себе подобного и поверил его словам. Однако произошло совсем не то, к чему он стремился. Произошло совсем не то, что они друг другу пообещали… Нож предназначался лишь для того, чтобы можно было перерезать им путы. Пленнику было достаточно отойти лишь на несколько шагов от спящих эльфов. А Ллав вылез бы из своего убежища и вывел бы его из леса в мир людей. Ему даже и в голову не приходило, что может случиться так, что Махеолас ударит ножом Гвидиона и что Махеолас убежит один, бросив своего сообщника.

Он, стоя абсолютно неподвижно, посмотрел на лежащего на земле Гвидиона, слыша при этом, как Махеолас пробирается через лес. Мозг его наконец-таки заработал, и он живо представил себе, что подумают остальные эльфы, когда увидят друида, распростертого на снегу. Когда поймут, что он смертельно ранен, а пленник удрал и что он, Ллав, стоит неподалеку от места, где разыгралась эта трагедия, и от охватившего его ужаса не способен даже пошевелиться. Его обвинят в причастности к тому, что произошло. Если Гвидион умрет, не приходя в сознание, за него, Ллава, никто не заступится. Вчера вечером он едва не попался на глаза Морврину, когда подошел к расположившимся лагерем эльфам слишком близко.

Мысли обо всем этом заставили его машинально попятиться. Его спина коснулась веток, и те, чиркнув его по бокам, выпрямились и образовали своего рода завесу между ним и неподвижным телом старого друида. Сдавленно вскрикнув, Ллав развернулся и бросился бежать со всех ног.

Спящие эльфы от этого крика проснулись. Бросив первым делом взгляд в сторону пня, к которому был привязан Махеолас, они увидели там лишь перерезанные кожаные путы. Затем засекли хорошо заметные следы того, как кто-то прошел через усыпанные снегом заросли (это были следы, оставленные Гвидионом, забавлявшимся сбиванием снега с ветвей) и бросились туда.

Морврин первым подбежал к телу старого друида. Гвидион к тому моменту перевернулся на бок и лежал с закрытыми глазами, ухватившись рукой за свой бок. Снег под ним стал розоватого цвета. Когда король наклонился над друидом, тот открыл глаза и протянул руку.

— Мой мешок, — еле слышно прошептал он. — Мои лекарственные травы… Принеси мне их…

На самой вершине дуба ветер дул уж слишком сильно для того, чтобы Ллав мог что-нибудь услышать. Однако туман рассеялся, воздух стал прозрачным, а потому даже с высоты в десять туаз Ллаву было очень хорошо все видно. Эльфы бесконечно долго о чем-то спорили, ходили взад-вперед вокруг тела Гвидиона и — как показалось Ллаву — пребывали в состоянии полной растерянности… И тут вдруг Ллав увидел, что его наставник поднимается на ноги.

Это произвело на него такое сильное впечатление, что он едва не вскрикнул. А еще он, забыв о том, что находится на дереве, резко пошевелился, чтобы броситься к старому друиду. От этого его движения переломилась какая-то веточка, и ее хруст привлек к себе внимание двух-трех из стоящих на земле эльфов. Они ничего не заметили. Когда ученик друида снова осмелился выглянуть из-за веток, все эльфы уже ушли, унеся с собой старого друида на сделанных из ветвей носилках.

Ллав, усевшись на ветку, которая была не толще двух пальцев, и ухватившись рукой за другую ветку, закрыл глаза и глубоко вздохнул от облегчения. Гвидион, получалось, выжил. А если он жив, то сумеет сделать так, чтобы его рана зажила. В этом Ллав не сомневался: Гвидиону в его жизни очень часто доводилось обрабатывать различные раны…

Почувствовав облегчение, юный эльф стал дышать спокойнее. Однако вскоре чувство облегчения сменилось чувством растерянности. Он глубоко задумался. В суматохе, связанной с уходом эльфов на войну, его отсутствие мог никто и не заметить — даже его самые близкие приятели. Однако после возвращения Гвидиона все поневоле начнут его, Ллава, искать. Он ведь является его единственным учеником и единственным эльфом, который может помочь друиду позаботиться о себе самом. Ему подумалось, что если он немедленно отправится в Силл-Дару и прибудет туда намного раньше Морврина и его спутников, никто и не заметит, что он отсутствовал… Однако в этом случае он позволил бы Махеоласу скрыться и остаться безнаказанным, а ведь след, который оставлял в лесу человек, был таким же заметным, как след, оставляемый стадом кабанов.

Ллиана.

Ллиана была единственной, кто участвовал в его разговорах с подростком-человеком. Она, пожалуй, могла бы подсказать ему, что нужно делать.

Когда Дагда вел переговоры с фоморами относительно того, когда состоится битва, вожди Племен богини Дану собрались вокруг Луга. Король призвал ко двору всех великих мастеров своего дела: колдунов, друидов, кузнецов и врачей — и попросил каждого из них сказать, что он сделает для того, чтобы была одержана победа.

— Мы заколдуем деревья так, чтобы они превратились в вооруженных воинов, — сказали колдуны.

— Тех из наших, которые будут ранены и которым при этом не будет отрублена голова, я исцелю уже на следующий день, — сказал бог-врачеватель Диан Кехт.

— Оружием, которое я выкую, будет невозможно ударить мимо цели, а вместо каждого сломанного копья и каждого сломанного меча я тут же буду выковывать новые, — сказал Гоибниу-кузнец.

Затем слово взяла сама Дану:

— Я вселю в сердце каждого фомора грусть, тревогу или усталость.

Примерно в таком же духе каждый из богов пообещал применить все свое искусство для того, чтобы сотворить такие чудеса, каких никто еще не видел, и чтобы войско Племен богини Дану отправлялось на битву смело и уверенно.

После завершения этого собрания король встал и ушел, а Нуада Серебрянорукий удержал всех остальных.

— Я был вашим королем, — сказал он, — и я водил вас на битву с воинами племени Фир Болг — битву, в ходе которой я расстался со своей рукой и едва не расстался со своей жизнью. Не следует снова рисковать жизнью короля, если только вы не считаете, что лишь благодаря ему сможете одержать победу в битве…

— Наши герои ничуть не боятся фоморов, — ответили ему. — Мы выдержим их яростный натиск, даже если Луга среди нас не будет. Но как нам убедить короля не участвовать в битве?

— Сегодня вечером мы устроим пир, на котором пиво будет литься рекой и арфисты будут играть до тех пор, пока короля не одолеют усталость и опьянение. Вот тогда мы и свяжем его ради его же собственного блага — чтобы спасти ему жизнь.

Именно так они и поступили.

 

11

В боевых порядках

Кроме горстки лучников, оставленных на крыше башни и на втором этаже наблюдать за местностью, все защитники крепости: здоровые, раненые и умирающие — собрались в большом зале и стали молча и угрюмо ждать, что им скажет Пеллегун. О Господи, сколько раненых!.. Ему предстояло выступить пред ними и дать приказ, который лишит их всякой надежды. Некоторые из раненых, безусловно, смогли бы держаться в седле, однако, если взять с собой раненых, придется ехать медленно, а запах их крови привлечет волков…

— Нам нужно отсюда уходить! — сказал он. — Как только стемнеет, монстры нападут на нас снова, и мы не сможем отразить их натиск: их слишком много, и у них есть стенобитные орудия…

Принц машинально положил ладонь на свою перебинтованную руку, в которой он вдруг почувствовал боль. Любое резкое движение причиняло ему страдания. Сможет ли он сам сражаться, если находится в подобном состоянии? И сможет ли он ехать верхом?

— Я отправил Аббона за подкреплениями, но, прежде чем они прибудут сюда, уйдет не один день. Единственная наша надежда на то, чтобы прорвать окружение и вырваться из этого проклятого города.

— И куда же мы направимся? — пробурчал кто-то из воинов.

— Тихо! — крикнул Драган.

— Не кричи, позволь ему высказаться, — сказал Пеллегун. — Если кто-то хочет что-то сказать, пусть сделает это без страха!

Поначалу никто ничего говорить не решался, а затем пузатый и краснолицый пехотинец, одежда которого была вымазана в саже, протиснулся между своими товарищами и встал прямо напротив принца.

— Простите меня, Ваше Высочество, но они наверняка подготовились к тому, что мы можем попытаться удрать… А здесь мы, по крайней мере, хоть как-то защищены.

Стоящие рядом с ним и позади него воины тихонько закивали.

— Ты прав, они нас ждут. Они нас ждут вон там…

Жестом здоровой руки Пеллегун показал на юг, в сторону Лота.

— Если мы решили бы, как ты сказал, удрать, то наверняка отправились бы туда, где находятся наши, не так ли?

Пехотинец пожал с глупой улыбкой плечами:

— Ну конечно…

— Поэтому нам следует выбираться отсюда вот в том направлении! — продолжал Пеллегун, показывая пальцем на восток. — В сторону гор!

На этот раз шепот стал более громким. Даже Драган, ничего не понимая, нахмурил брови. Один лишь Горлуа, стоя в первом ряду, с усмешкой покачал головой.

— Там варвары, — прошептал он, встретившись взглядом с принцем.

— Да, варвары… Лошадей у нас здесь столько, что хватит на всех. Рыцари выступят в роли авангарда и сметут на своем пути все, что им повстречается. Все остальные будут ехать вслед за ними. Как только мы доберемся до гор, нам придется бросить лошадей, чтобы можно было добраться до варварской деревни Сейдерош, расположенной в Пограничной области. Они — на нашей стороне, и они нам помогут. Именно они предупредили моего отца о готовящемся вторжении. Они в течение уже многих веков живут в горах рядом с монстрами, а потому знают, как с ними бороться. Если мы доберемся до них, у нас появится шанс выжить.

— Да, но в том случае, если их самих еще не убили! — пробурчал один из воинов.

— Я не видел ни одного варвара среди трупов, которые они свалили здесь в кучу. А ты видел?.. Кто-нибудь видел?

Никто ничего не сказал в ответ.

— Впрочем, и в самом деле возможно, что их истребили еще до того, как монстры напали на Бассекомб. Однако чтобы убить их всех, в свое время не хватило целого войска короля Кера, а потому я уверен, что они сумели спастись.

— А что будет с ранеными?

Пеллегун воспринял чуть ли не как предательство со стороны Горлуа то, что именно он задал этот вопрос. Он окинул взглядом некоторых из раненых, лежащих на утоптанном земляном полу и смотрящих на него взглядом, полным испуга. Ему подумалось, что больше повезло тем, кто был в недавней битве убит…

— Те, кто может держаться в седле, попытаются добраться до Пограничной области. Вы им поможете. Все остальные… остальные в любом случае умрут. Вы это знаете. Они это знают. Я…

И тут вдруг принц произнес слова, которые, как ему потом показалось, сами слетели с его губ и которые он воспринял как нечто само собой разумеющееся. Произнеся их, он впервые с того момента, как он и его воины вошли в этот город, непринужденно улыбнулся.

— …я останусь вместе с ними, — сказал принц.

— Ваше Высочество, даже и не думайте об этом! — воскликнул Драган, становясь перед принцем. Зал наполнился громкими возгласами.

— Драган поведет отряд, — сказал Пеллегун таким громким голосом, чтобы его было слышно всем. — Все, решено! Подготовьтесь. Пусть кто-нибудь выйдет наружу и соберет стрелы — чем больше, тем лучше. Остальные пусть отнесут раненых в верхнюю часть башни. Исполняйте!

Повернувшись спиной к своим людям, чтобы не дать им возможности высказать какие-то возражения, Пеллегун оперся на плечо баннерета и, подойдя с его помощью к убогому тюфяку, который служил ему постелью, тяжело опустился на него.

— Найди мне что-нибудь такое, чем можно писать, и воск. Я дам тебе приказ в письменном виде, чтобы у моего отца не возникло никаких подозрений. Я также напишу для тебя письмо Кетиллу… Это староста варварской деревни Сейдерош. Не знаю, умеет ли он читать, но на таких, как он, всегда производит большое впечатление печать.

— Ваше Высочество, умоляю вас… Вы обрекаете себя на смерть!

— Ты тоже.

Пеллегун посмотрел на баннерета, а затем засмеялся с таким видом, как будто только что очень удачно пошутил.

— Ну все, давай поторопись.

Когда Драган повернулся и куда-то пошел, принц присел на постель и уставился куда-то в пустоту. Он, задумавшись, с трудом подавлял в себе желание растянуться на тюфяке во весь рост и закрыть глаза, чтобы не видеть той суеты, которая началась вокруг него в зале. Его вывело из состояния задумчивости ощущение того, что рядом с ним кто-то стоит. Это был Горлуа.

— Что ты хочешь?

— Помочь вам забраться в верхнюю часть башни. Вы ведь ранены. Я подчиняюсь вашему же приказу.

— Будь поосторожнее со своей дерзостью, а иначе она тебя погубит.

— Хорошо. Ну что же, буду ждать.

— Что означают эти твои слова?

— Я остаюсь с вами, Ваше Высочество… Все равно ведь, как вы и сами сказали, погибнут и те, кто останется, и те, кто уйдет. Здесь, по крайней мере, тепло, и имеется достаточно выпивки для того, чтобы не думать о том, что вскоре придется умереть.

Пеллегун, засмеявшись, закивал, а затем протянул рыцарю руку, чтобы тот помог ему подняться.

— В этой дыре есть еще что-нибудь, кроме пива?

— Вефрельд — да примет Бог его душу — понимал толк в комфорте. Наши солдаты уже приложились к его запасам крепких напитков, но, несмотря на это, там осталось еще много. Можжевеловая настойка…

Встав на ноги, Пеллегун поднял с пола свою перевязь с мечом и начал ее на себя надевать. Горлуа молча наблюдал за ним. Когда принц уже надел перевязь, рыцарь продолжал глазеть на него таким пристальным взглядом, что это Пеллегуна разозлило.

— В чем дело?

— Вы и в самом деле собираетесь это сделать?..

Принц сердито подумал, что его слова, похоже, подвергаются сомнению. И кем — самым обычным рыцарем, который явно не относится к числу высшей знати и который, кроме того, примерно такого же возраста, что и он, Пеллегун!.. Близость смерти не могла являться оправданием для такой дерзости.

— Что-то ты сказал?

— Вы и в самом деле собираетесь остаться здесь и погибнуть вместе с… — он показал взглядом на раненых, которые уже ковыляли, поддерживаемые своими товарищами, в сторону лестницы, — …вместе с ними?

— Да как ты смеешь?! — прошептал Пеллегун, пытаясь подавить нарастающий в нем гнев. — Это уже даже не дерзость, рыцарь, — это бунт!

— Извините меня, Ваше Высочество, но, может быть, лучше что-то предпринять, чем напиваться и ждать, когда нас придут убивать!

— В самом деле?

Горлуа приблизился к принцу, чтобы завязать покрепче узел на его повязке и прикрепить получше его руку к туловищу, но главное — чтобы иметь возможность поговорить с ним, не привлекая ничьего внимания.

— Я не очень-то много знаю и понимаю, — начал говорить он тихим голосом, — но я подумал, что, как только монстры заметят, что наши воины пытаются выбраться из крепости, они перегруппируются и нападут на них. Только лишь после того, как они убьют их, им придет в голову явиться сюда. Но они сюда рано или поздно придут… Так что оставаться в этих развалинах нет никакого смысла. Получается, что и тех, кто уйдет отсюда, и тех, кто останется, ждет неминуемая смерть: одни погибнут на поле боя, других просто добьют…

— Продолжай.

— Я был с вами там, наверху, когда вы разговаривали с Драганом. Если Повелитель Тьмы хочет заманить войско короля в ловушку, то, я думаю, лучше попытаться что-то предпринять, чем подыхать здесь, как крысы. Да, уж лучше погибнуть, пытаясь предупредить наших и тем самым не допустить, чтобы на них напали внезапно… Если поскакать на двух хорошо отдохнувших лошадях, то у нас есть шанс проскочить.

Пеллегун, выслушав это предложение, долго смотрел на квадратное и грубое лицо Горлуа. Он наверняка был с ним примерно одинакового возраста, однако этот рыцарь, похоже, повидал и пережил на своем веку больше него, Пеллегуна.

— Я… я дал свое слово, — прошептал принц, окидывая взглядом постепенно пустеющий зал. — Я сказал, что останусь с ними.

— Так вы с ними и останетесь, но только до того момента, пока не уедут все остальные. Никто не узнает о том, что здесь на самом деле произошло.

— Но… но я же не смогу держаться в седле со сломанной рукой!

— Я не говорил, что это будет легко.

Принц опустил глаза и, снова сев на тюфяк, уставился куда-то в пустоту. Поразмышляв в течение довольно долгого времени, он в конце конце кивнул. Горлуа сразу же повернулся на каблуках и пошел искать двух лошадей. На свежем воздухе — после сладковатого смрадного запаха внутри донжона — дышать ему было легко. Он присел в сторонке на развалинах разрушенного дома и, взяв в руку какую-то полусгоревшую деревяшку, стал с задумчивым видом слегка помахивать ею, удивляясь своей собственной смелости.

День обещал быть нелегким…

Менее чем в двух милях к северу от границы большого леса долина «зеленых эльфов» — Каленнан — становилась очень холмистой. Вдалеке холмы вообще переходили в горы. Трава здесь была уже не такой высокой, как на равнине. По этой — сильно пересеченной — местности текло много неглубоких ручьев, в данное время года уже покрывшихся льдом. Вершины скалистых холмов были зачастую похожи на разрушенные крепости, а в ложбинах между холмами виднелись густые заросли папоротника, бересклета, бирючины, бузины… А иногда — и яблоневые рощи. Эльфы прибыли сюда, в это место, где проходила граница между королевствами, созданными потомками Племен богини Дану.

К юго-востоку от леса простиралась огромная равнина, населенная людьми. На расстоянии десяти льё на восток холмы становились более высокими, стены ущелий — более крутыми, снежный покров — более толстым. Эльфы и люди покинули эти территории, примыкающие к королевству карликов. У югу тянулись огромные болота, над которыми постоянно клубился густой туман, и усеянные мелкими островками. Данный регион называли «Гврагедд-Аннхв» — по названию самого большого острова, расположившегося в этой забытой богами местности, в которой еще жили серые эльфы, окруженные какими-то ужасными и мало кому известными существами.

Войско Арианвен направлялось на север, двигаясь по равнине шириной в два льё, которая тянулась, суживаясь, между холмами с крутыми склонами аж до Черных Земель. Карлики называли эту равнину «Агор-Дол». Другие народы ее вообще никак не называли. Редко кто забредал в эту зловещую местность — ну разве что гномы-торговцы из расположенного на равнине городка Маг-Мор, которые были настолько глупыми или же чрезмерно алчными для того, чтобы пытаться торговать с монстрами, обитающими в Низинных Землях. Проход здесь, однако, был свободным, поскольку эти монстры были одним из племен богини Дану, и им не пристало полностью изолировать себя от остального мира.

Даэрдены рассредоточились, разделившись на группы по десять-двенадцать воинов, и, шагая, занимали довольно большую площадь, что позволяло им избежать внезапного нападения. Позади них двигались «высокие эльфы» — просто огромной толпой. Арианвен шла посреди этого воинства, а возле нее, словно ее тени, постоянно находились Динрис и Ольвен-бард. В трехстах шагах позади нее замыкали колонну брюнерины, образующие арьергард. Брюнерины вообще никогда никуда не спешили, однако их луки, изготовленные из тиса, были длиннее, чем у эльфов всех других кланов Элианда. Тетива у этих луков представляла собой особенным образом переплетенные между собой и промасленные волокна конопли, а выстреливаемые из них стрелы с серебряным наконечником могли пронзить толстое дерево насквозь. Из всех кланов эльфов только у брюнеринов — независимо от их возраста и пола — волосы были светлыми. Их сероватые — цвета лишайника — муаровые плащи, высокий рост и несгибаемость делали их похожими на такие деревья, как буки.

Когда они вслед за другими кланами вышли из леса по небольшой ложбине и пошли теснее, чтобы уместиться в пространстве между каменистыми склонами, из зарослей вылетел камень и ударил одного из них между лопатками. Этот эльф громко вскрикнул — не столько от боли, сколько от неожиданности. Все брюнерины резко остановились, выхватили стрелы из колчанов и приготовившись стрелять из луков, затаили дыхание и стали прислушиваться. Те из них, кто шел самым последним, услышали потрескивание сухих веточек и позвякивание металла, однако не успели они поднять тревогу, как на них обрушился целый град камней, стрел и дротиков. Брюнерины все как один опустились на колено и растянули над своими головами плащи, создав тем самым большую завесу, преградившую путь летящим метательным снарядам. Однако многие из них смогли пронзить эту хлипкую защиту, а потому некоторые из эльфов рухнули на землю. Все остальные, тем не менее, дружно отбросили плащи и затем почти одновременно выстрелили из луков, осыпав заросли градом стрел.

Лесная тишина тут же сменилась оглушительным шумом, в котором смешивались приказы, отдаваемые громким голосом командирами брюнеринов, звуками рожков, сообщающими о возникшей опасности воинам всех остальных кланов эльфов, воплями орков, выскакивающих из зарослей, и стонами тех из них, в кого угодили стрелы с серебряными наконечниками. Лучники со светлыми волосами успели выстроиться в две шеренги (первая шеренга опустилась на колено, а вторая осталась стоять в полный рост), прежде чем им пришлось вступить в схватку с основной массой выскочивших из засады громко вопящих орков. Стрелы, выпущенные с расстояния менее десяти шагов, пронзили нападающих с такой же легкостью, с какой вилы пронзают кучу соломы. Некоторые из стрел даже пронзали насквозь аж двух орков подряд и застревали в третьем. От одного только этого «залпа» стрел погибло за пару мгновений так много орков, что их сородичам, напирающим сзади, пришлось перелезать через груды трупов. Брюнерины тут же вытащили из колчанов вторую стрелу, однако враг напирал уже с разных сторон, а потому второй «залп» был уже более рассредоточенным, и, хотя в результате него было убито почти столько же орков, он не возымел такого ошеломляющего эффекта, как предыдущий «залп». Атакуемые с трех сторон, эльфы едва успели бросить на землю луки и выхватить кинжалы. Орки, нападавшие на них с фронта, пытались расколоть их шеренги на несколько частей, кололи и рубили их саблями, длинными ножами и дубинами, из которых торчали гвозди. Металл их оружия блестел от ядовитого сока, которым они его намазали. Медлительные брюнерины один за другим валились наземь, как срубленные деревья, однако они даже и не подумали отступить.

Когда от этих эльфов осталась всего лишь горстка, вдруг послышалось громкое щелканье. Оно было таким громким, что на пару мгновений даже заглушило шум битвы. Это щелканье было вызвано тем, что около тысячи эльфов натянули и затем одновременно отпустили тетиву своих луков. Затем раздалось гудение тысячи выпущенных стрел, и несколько мгновений спустя эти стрелы впились смертоносными жалами в тела наседающих орков.

Арианвен и «высокие эльфы», услышав позади себя шум боя, дружно повернулись и побежали в сторону леса. Они с ходу бросились в атаку на орков со свойственной им молниеносностью движений. Их неудержимый натиск заставил орков сначала попятиться, а затем и вовсе броситься в панике наутек, оставляя позади себя множество убитых и раненых. Орки исчезли в глубине леса так же внезапно, как появились.

Шум утих. Когда к месту только что закончившейся схватки стали прибывать и «зеленые эльфы», зрелище, которое они увидели, привело их в ужас. Окруженная деревьями заснеженная ложбина, на дне которой еще торчали сквозь снег пучки зеленой травы, была усыпана телами убитых и умирающих и обильно залита кровью. Трупов на ней валялось так много, что во многих местах из-за них не было видно землю, а вытекающая из них кровь образовала большие и глубокие лужи. На окровавленной земле кое-где выделялись сероватыми пятнами плащи брюнеринов. В месте, где происходила наиболее ожесточенная схватка, их тела лежали рядами. В нескольких шагах позади скопления трупов стояли уцелевшие в битве брюнерины. Их насчитывалось десять или двенадцать, не больше… Они были еще более сдержанными, чем обычно, и молча глазели на место резни отрешенным взглядом.

Динрис поискал глазами королеву и, не находя ее, стал уже впадать в панику, но тут он увидел, что она поднимается с земли. Арианвен держалась рукой за бок. От удара дубиной ее кольчуга покрылась кровью, и она теперь прикрывала пальцами свою рану. Поднявшись на ноги, она с отвращением посмотрела на груды трупов. Увидев, что к ней бегут, чтобы чем-нибудь помочь, Динрис и другие эльфы, она жестом остановила их.

— Отступайте! — крикнула она так громко, как только могла. — Все назад! Отступайте на гребень холма!

Динрис ей не подчинился. Подбежав к ней, он забрал у нее из руки ее длинный кинжал, вытер, наклонившись, лезвие о снег и вложил в висевшие у нее на поясе ножны. Затем он аккуратно отвел в сторону ее руку и осмотрел рану.

— Пустяки, — сказала она. — Все будет в порядке.

Динрис пробурчал что-то нечленораздельное в ответ и затем резким движением руки оторвал часть ее кольчуги. Удар дубины орка с торчащими из нее гвоздями очень сильно повредил ее плоть. Динрис поискал это оружие глазами и, найдя его возле скорчившегося тела мертвого орка, не спеша осмотрел кончики гвоздей, понюхал их и попробовал на язык.

— Яда на них нет, — сказал затем он. — Тебе повезло…

Ольвен, присев рядом с ней на колени, наложил на ее рану один из тех компрессов из листьев, которые очень многие эльфы носили в своих мешках. Затем, не произнося ни слова, он поднялся, обхватил ее рукой за талию и повел ее прочь от поля битвы.

— Подожди…

Королева сделала глубокий вдох, чтобы одолеть начавшееся у нее головокружение. Свободной рукой она коснулась руки Динриса.

— Распорядись, чтобы лучники выстроились в линию и чтобы раненых унесли отсюда.

И тут вдруг их внимание привлек пронзительный и хриплый крик. «Зеленые эльфы» к тому моменту уже разошлись по полю боя и начали добивать раненых орков ударами кинжалов. Арианвен повернула голову, и ее взгляд невольно остановился на одном из лежащих неподалеку орков. Этот орк с серовато-желтой кожей и с косматыми волосами, облаченный в слишком большую для него кольчугу, полз по земле на спине, упираясь в землю своими короткими ногами. Клинок кинжала кого-то из эльфов рассек от шеи и аж до пояса его кольчугу, а вместе с ней — его плоть и кости. Когда орк попытался перевернуться, прореха на его рассеченной кольчуге расширилась, и королева мельком увидела что-то вроде женской груди с черным соском. Ее это очень удивило: она никогда бы не подумала, что эти уродливые воины могут оказаться не мужского пола. Более того, она никогда бы не подумала, что они могут быть чем-то бóльшим, чем бешено вопящие существа…

— Моя королева, что-то случилось? — спросил Ольвен, встревожившись из-за того, что Арианвен уж слишком долго на что-то таращится.

Арианвен ответила не сразу. Ее ошеломило выражение физиономии орка: на ней не осталось и следа от бешенства и жажды крови. В этом выражении чувствовался только страх.

То есть обычное чувство.

Страх — это самое распространенное чувство, свойственное даже животным, однако это все же чувство. Признак мысли позади омерзительной внешности.

— Я задалась вопросом, кого она боится… Нас?

Ольвен посмотрел туда, куда смотрела Арианвен, но не увидел там ничего такого, ради чего стоило бы и дальше оставаться в этом опасном месте. Вокруг них, чтобы защитить королеву, расположилась кругом группа лучников. Остальные эльфы, подчиняясь приказам Динриса, медленно отступали. Одни из них несли раненых, другие — всматривались в лес, пытаясь увидеть, не движется ли в нем кто-нибудь по направлению к ним. Уходя с поля боя и переступая при этом через трупы орков, Арианвен окидывала внимательным взглядом каждого из них. Большинство из них — как и та раненая самка — были низкорослыми и коренастыми, однако встречались также высокие и худые. Некоторые из орков смахивали на диких зверей с очень длинными передними конечностями и собачьими мордами, некоторые — были голыми и покрытыми татуировками и какими-то ритуальными надрезами на коже. У части орков туловище было таким грубым и бесформенным, как будто его кое-как слепили из глины. Их создавали такими демоны Черных Земель? Какая-то пародия на живых существ — нелепая, гротескная… Они, похоже, стремились быть уродливыми с таким же рвением, с каким эльфы стремились быть красивыми.

Ольвен запел, и — незаметно для королевы — его пение мало-помалу ослабило ту боль, которую ей причиняла ее рана. Вскоре Арианвен уже окончательно пришла в себя и смогла идти дальше без помощи барда.

— Все в порядке, — сказала она, присаживаясь на торчащую из-под снега траву. — Найди мне Калена, мне нужно с ним поговорить.

Ольвен, кивнув, направился куда-то очень быстрым шагом — как будто он точно знал, где следует искать повелителя даэрденов. Не обращая внимания на лучников, расположившихся вокруг нее, королева смотрела на войско, занятое перегруппировкой и на хождение взад-вперед тех воинов, которые переносили раненых. Больше всего среди этих раненых, уже уложенных на землю в одном определенном месте и насчитывающих, насколько она могла видеть, около трех десятков, было брюнеринов. Ими уже занялись знахарки, и, судя по тревожному выражению на их лицах, лишь немногие из раненых имели шансы выжить. Яд, используемый орками, был, к сожалению, не растительного происхождения. Друиды научились его обезвреживать, но лишь частично, не в полной мере. Один из раненых — рыжеволосый эльф из клана ласбелинов («клана осени») — лежал и агонизировал совсем близко от нее: его тело конвульсивно подергивалось. Они все наверняка умрут, если их как можно быстрее не унести в лес. И ее тоже постигла бы точно такая же судьба, если бы оружие, которым ей поранили бок, было намазано ядом…

Арианвен, опираясь на лук, поднялась и подошла к группе светловолосых эльфов, склонившихся над одним из своих сородичей. Когда она находилась от них на расстоянии нескольких шагов, они обернулись и, резко выпрямившись, уставились на нее с таким ужасом на лицах, как будто пред ними предстал демон, выскочивший из земных недр. Королеве потребовалось несколько секунд на то, чтобы понять, что, увидев ее раненой, они подумали, что она уже умирает. Все остальные эльфы, впрочем, смотрели на нее со смешанным чувством восхищения и испуга — как будто Морриган только что явилась и вырвала ее из лап смерти. Арианвен, не обращая на них внимания, склонилась над их раненым товарищем. Поначалу она его не узнала, потому что от переносимых им мучений его лицо очень сильно исказилось. Однако когда он открыл глаза, она осознала, что это Лоссрад, военачальник клана брюнеринов.

— Мне… мне очень жаль, — прошептала она, беря его за руку.

Лоссрад еле заметно улыбнулся. Его кожа и его волосы, казалось, были белее снега, на котором он лежал.

— Мы выдержали их натиск.

— Да… Брюнерины никогда не отступают. Все народы леса будут очень долго воспевать ваше мужество. Ты вернешься вместе со своими сородичами… (Лоссрад попытался протестовать, но она, сдавив ему руку, заставила его замолчать). Вы слишком сильно пострадали. Кроме того, эта битва наверняка заставила монстров удрать обратно в Черные Земли.

Она поднялась и увидела, что вокруг нее собрались все оставшиеся в живых воины клана светловолосых эльфов. Их было десятка два, причем некоторые из них едва могли держаться на ногах. Арианвен поочередно посмотрела на каждого из них, а затем с уважительным видом склонилась перед ними. Брюнерины ответили ей тем же.

Сделав затем полуоборот, она увидела прямо перед собой Калена. Он, видимо, все это время наблюдал за ее общением с брюнеринами, стоя чуть-чуть поодаль.

— Мне сказали, что вас ранили, — сказал он, подходя к ней с искренним чувством сострадания.

Арианвен бросила взгляд на Ольвена, и тот опустил голову — как ребенок, уличенный в каком-либо проступке.

— Ольвен позаботился обо мне очень хорошо, — сказала она, улыбаясь (эти ее слова взбодрили Ольвена и наполнили его гордостью за самого себя). — Так что со мной все в порядке… Что нужно — так это доставить раненых в безопасное место. А еще нужно отправить соколов, переносящих сообщения, в Силл-Дару, чтобы вызвать наших знахарок. Яд…

— Мы знакомы с ядом орков, — перебил ее глашатай даэрденов. — Не переживайте, мы сможем позаботиться о своих раненых.

Кален отошел в сторону, прошептал своим ближайшим помощникам несколько приказов, сопровождая их решительными жестами, показал взглядом на группу брюнеринов и снова подошел к королеве с любезной улыбкой.

— Нам нужно поговорить, Кален.

— Я знаю. Пойдемте…

Он предложил ей руку и повел ее к естественному укрытию, образованному двумя большими скалами, которые сливались друг с другом своими вершинами, образуя своего рода каменный навес. Под этим навесом могли собраться два десятка эльфов, хотя им и было бы там тесновато.

Не успела королева там присесть, как чья-то рука протянула ей миску, наполненную мелко нарезанными травами, от которых исходил приятный запах. Она подняла глаза и узнала Гвирит — юную даэрденку, угостившую ее пирожками на холме, на котором ее принимал Кален. О Прародительницы, какой же далекой ей уже казалась та ночь…

Они ели молча. К ним в убежище один за другим подходили военачальники. Снаружи пошел снег. Он падал в виде маленьких снежинок, которые большинство «высоких эльфов», выросших под сводом деревьев, видели довольно редко. Вскоре их шутки и смех немного ослабили печаль, охватившую королеву. Кто-то попытался заставить их перестать смеяться — из уважения к погибшим, — но она его остановила. Она сказала, что наилучшее проявление уважения к мертвым заключается в том, чтобы любить жизнь, а смех заставляет жизнь возрождаться в их сердцах. Так прошел час. Затем Арианвен вдруг фыркнула и выпрямила спину.

— Нужно созвать совет, — сказала она таким голосом, который был достаточно громким для того, чтобы все разговоры прекратились.

Когда воцарилась тишина и все взгляды обратились на нее, она продолжила:

— Данное нападение подтверждает то, чего я опасалась. Это были не просто несколько волков — это было целое войско, которое достаточно хорошо организовано для того, чтобы устроить засаду и при этом не быть замеченным нашими следопытами. Монстры пошли на нас войной, и им — я не знаю, каким образом — удалось незаметно для нас пробраться в лес.

— Я придерживаюсь мнения, что нам нужно оставаться в лесу! — заявил Кален, которого последние слова королевы, похоже, уязвили.

— Эту засаду организовали не орки, — пробормотал повелитель эльфов, живущих в Ин-Дерен. — Орки в бою не страшнее собаки, и им никогда не удавалось застать нас врасплох. С ними, должно быть, были гоблины, и один из их военачальников…

Услышав эти слова, эльфы встревоженно зашептались. День уже клонился к закату, и перспектива столкнуться с полчищами гоблинов ближайшей ночью вызвала немалые опасения даже у самых бывалых.

— Я не думаю, что где-то поблизости есть еще какие-то другие монстры, — вмешался в разговор Динрис. — Во всяком случае, их наверняка не так много, чтобы на нас напасть. Иначе они сделали бы это еще тогда, когда мы побежали к месту начавшейся битвы. Это было для них очень даже подходящим моментом для атаки…

— Я согласен, — кивнул повелитель эльфов, живущих возле Источника. — Это нападение не имело никого смысла. Они пожертвовали тысячей орков ради…

Он собирался уже сказать «ради какой-то ерунды», но не закончил свою фразу и прикрыл глаза рукой, вспомнив о том, как много в этой битве пало брюнеринов.

— А что об этом думаете вы, моя королева? — спросил Динрис.

Арианвен сначала молча посмотрела на него, затем обвела взглядом всех присутствующих, увидев при этом на их лицах самые разные выражения. Все они испытывали одинаковое чувство нетерпеливости и даже гнева, однако одни из них казались испуганными и растерянными, другие жаждали ринуться в бой, третьи были сильно встревоженными.

— Никто никогда не жертвует большим количеством воинов просто так, — наконец сказала она. — Даже командир-гоблин не стал бы поступать так без серьезной причины. Я полагаю… Я полагаю, что они пытаются заставить нас вернуться в лес. Они хотят помешать нам выйти на равнину.

— Уж не собираетесь ли вы продвигаться дальше? — воскликнул глашатай «зеленых эльфов», резко поднимаясь на ноги. — Каленнан находится неподалеку отсюда. Пока мы не очистили от монстров лес, не может быть и речи о том, чтобы оставить наших сородичей без защиты!

— А разве можно быть уверенным в том, что нападение орков не служило прикрытием для наступления всего их остального войска? — произнес кто-то из присутствующих. — Оно, возможно, уже выступило!

— Послушайте! — сказала Арианвен уже более твердым голосом. — Я с вами согласна. Нам нельзя…

Ее перебили донесшиеся откуда-то издалека крики. Увидев, как находившиеся перед пещерой воины дружно зашевелились, королева и ее собеседники подошли к выходу. Какой-то даэрден — худой и миниатюрный, как ребенок, протиснулся бегом через толпу вооруженных эльфов и — с вытаращенными глазами и тяжело дыша — остановился перед королевой.

— Орки! — с трудом произнес он. — Они напали на тех, кто сопровождал раненых!

Утром первого дня Племена богини Дану подошли к равнине Маг Туиред. Увидев это, фоморы выступили из своего лагеря и выстроились в боевые порядки. Их воины были мощными, несокрушимыми, с торчащими из амуниции металлическими шипами. Рядом с их королем Индехом находились его ближайшие соратники: Брес, который собрал все это войско для того, чтобы заполучить обратно свой трон, его отец Элата, который женился на девушке из Племен богини Дану, и гигант по имени Балор, ядовитый глаз которого открывался только на поле боя. Его веки были такими тяжелыми, что, чтобы их поднять, требовались усилия четырех воинов, вооруженных крюками.

«Это было все равно что биться головой в скалу, Это было все равно что засовывать руку в змеиное гнездо, Это было все равно что наклонять голову над жарким костром — Вот чему было равносильно сражение с войском фоморов в этот день».

Туата Де Дананн, приковав своего короля цепями к столбу, оставили девятерых воинов его охранять. Однако никакая цепь не смогла бы удержать этого бога. Луг, рассвирепев, разорвал цепи и внезапно появился на поле боя с обрывками цепей на запястьях, когда битва уже началась.

Чудеса, обещанные друидами и ремесленниками Племен богини Дану, ослабили фоморов, которые — к своему отчаянию — видели, что те, кого они только что ранили, возвращаются на поле боя живыми и здоровыми благодаря магическим усилиям Диана Кехта. Огонь неба, враждебность камней и деревьев, оглушительные крики, доносящиеся со всех сторон, — все это ослабляло их волю.

И вот на поле боя появился Балор.

Первым под его ударами пал Нуада Серебрянорукий, ослабленный потоками яда, брызгающего из глаза Балора. Вслед за Нуадой погибли тысячи бравых воинов, осмелившихся сразиться с Балором. Никто из них не смог причинить ему ни малейшего вреда.

Во всем войске Племен богини Дану лишь один воин не испытал ни малейшего страха при виде этого гиганта. Этим воином был Луг, сын Киана и Этне, дочери Балора.

В то время как все отступили, прикрываясь щитами, Луг смело пошел навстречу своему деду, имея при себе из оружия одну лишь пращу. Он встал в вызывающую позу перед ним и крикнул зычным голосом:

— Я ничуть не боюсь твоего ужасного черного глаза!

Услышав это, Балор жестом показал своим стражам, чтобы они подняли его веко, и произнес такие слова: «Фе фе фо фо эктхе эктхе элле элле» (что означало: «Поднимите мое веко, чтобы я увидел болтуна, который бросает мне вызов»).

Едва он успел узнать своего внука, как Луг метнул камень при помощи своей пращи с такой силой, что тот пробил насквозь глаз и голову Балора. Гигант отлетел на своих воинов. Немало воинов — три раза по девять — были раздавлены его невероятным весом, и даже сам их король Индех утонул в яде, вытекшем из пробитого глаза.

После этого к Племенам богини Дану вернулась надежда, и они отбросили вражеские шеренги назад. Вскоре битва превратилась просто в резню.

 

12

Длинная-предлинная дорога

Нарвэн сидела на берегу реки возле серого морщинистого ствола ольхи, которую она сама посадила здесь восемьдесят или сто зим тому назад, когда она была еще маленькой и думала, что жизнь продолжается вечно. Теперь дерево было уже старым, а сама она — еще старей. И она, и дерево уже приближались к концу своего существования на земле, и относились они к этому с одинаковым равнодушием.

После того как ей пришлось покинуть коллегию друидесс, эта старая эльфийка быстро потеряла вкус к жизни. К ней, безусловно, относились с уважением, однако этого было недостаточно для того, чтобы жизнь была полной. Большинство тех, кого она любила, уже умерли как-то незаметно для нее еще в те годы, которые она провела в сердце Рощи Семи Деревьев. По горькой иронии судьбы, которой она не переставала удивляться, свет знаний изолировал ее от остального мира и тем самым лишил ее главного, потому что, как она теперь считала, все существа, проживающие на поверхности земли, стремятся не к знаниям, а к счастью. Счастье, как ей теперь казалось, заключалось в отсутствии ясности сознания, в наивном и вопиющем неведении истинной природы вещей… Однако в глубине души старая эльфийка с горечью осознавала, что она неправа. Хотя никто, кроме богов, не способен в полной мере овладеть знаниями, только лишь жажда знаний и долгий процесс познания могут обеспечить ту или иную форму счастья — такого, какое она сама раньше иногда чувствовала. Но тот, кто получал свет знания, тем самым сжигал себе крылья — как бабочка, привлеченная светом пламени свечи, — и навсегда оставался изувеченным.

Нарвэн решила, что пожила на белом свете уже достаточно долго. После ночи Альбана Эльведа она перестала размышлять о том страхе, который, как она почувствовала, исходил из земных недр. Миру предстояло измениться. Время заканчивалось — так, как оно когда-то закончилось сначала для фоморов, затем для племени Фир Болг, затем — для самих богов… Именно так все и происходило. Пусть время остановится для нее у основания этой ольхи, пусть она станет перегноем и возродится в этом дереве…

Эта старая эльфийка — в черном платье и с лицом, освещенным улыбкой, которая сглаживала ее морщины — не чувствовала ни холода, ни порывистого ветра. Она наверняка так и оставалась бы сидеть под ольхой до тех пор, пока бы не умерла, если бы ее не вывели из оцепенения звуки какого-то голоса. Она открыла один глаз и повернула голову в сторону лесной тропинки, которая вела в Силл-Дару. При этом она успела лишь заметить, как группа охотников исчезла среди деревьев, и затем осознать, что они несли носилки и что среди них был Морврин. Она в течение некоторого времени пыталась снова впасть в состояние безмятежного забвения, но у нее ничего не получилось. Глубоко вздохнув, она встала, взяла свой посох и пошла вслед за этими охотниками.

Шла Нарвэн медленно. Когда она добралась до самой середины Силл-Дары, то увидела, что на поляне, которая являлась для эльфов тем, чем является для людей городская площадь, собралась огромная толпа. Ей пришлось прибегнуть к своему посоху и к громким крикам, чтобы суметь пробиться в самый центр. Там она увидела Морврина. Он повернулся к ней спиной и наклонился над носилками, на которых лежал Гвидион. Она прикоснулась к его плечу концом посоха и, как только он обернулся, показала ему жестом, чтобы он отошел в сторону. Затем Нарвэн со стоном присела на корточки, положила свою ледяную ладонь на лоб друида и, когда он открыл глаза, улыбнулась ему.

— Тебе следовало бы оставить войну тем, кто помоложе, — сказала она упрекающим тоном, который, однако, явно не соответствовал растроганному выражению ее лица.

— Это вовсе не боевая рана, — ответил Гвидион. — Боюсь, в ней вообще нет ничего почетного.

Нарвэн легонько приподняла ладонь своего старого друга, которую тот прижимал к своему боку. К этому месту у него был приложен пластырь из листьев, почерневший от крови. Она слегка приподняла пластырь — так, чтобы можно было ощупать своими длинными пальцами рану.

— Удар ножом… Глубокая рана. Из тебя могла бы вытечь вся твоя кровь.

Она отвела назад свои пальцы, вытерла их о красный плащ друида и, взяв пальцами Гвидиона за подбородок, внимательно всмотрелась в его бледное лицо, перекошенное от переносимой им боли.

— Знахарки тут не справятся, — процедила она сквозь зубы, протягивая руку в сторону Морврина, чтобы он помог ей подняться. — Нужно отнести его в Рощу Семи Деревьев! И скажи друидессам, чтобы они приготовили все необходимое. А вы, все остальные, — уходите! Ему нужно побольше свежего воздуха!

Эльфы повиновались и — хотя и неохотно — разошлись кто куда. Их потрясло то, что случилось с наставником, являющимся старейшим эльфом леса и первым среди друидов Элианда. Большинство из них считало его бессмертным, а потому, увидев его в таком состоянии, уже почти умирающим, и не зная, что же могло с ним произойти, они не на шутку встревожились… Охотники подняли носилки и понесли друида в Рощу Семи Деревьев. Старая друидесса удержала Морврина, схватив его за руку и жестом показав, чтобы он следовал за ней.

— Что произошло? — спросила она, садясь на большой пень и жестом приглашая Морврина сесть рядом с ней.

— Я и сам толком не знаю… — ответил Морврин. — Его ударил ножом Махеолас — ребенок-послушник. В этом я уверен, однако я не знаю, каким образом он сумел разорвать путы и где он взял нож, которым ранил Гвидиона.

— Вы его схватили?

— Ты считаешь, что этот мерзавец представляет собой такую большую ценность, что я стал бы рисковать ради нее жизнью друида?

— Значит, вы его не схватили.

— Нет.

— Значит, именно это и произошло…

Морврин повернулся к старой эльфийке, но та остановила его вопрос жестом, чтобы иметь возможность собраться с мыслями.

— Да, именно это, — повторила она с огорченным видом. — Старая дура… Мне следовало бы об этом подумать.

— Может, ты все-таки объяснишь мне, что ты имеешь в виду?

Нарвэн вздохнула и положила Морврину ладонь на лицо с такой трогательной нежностью, что это одновременно и растрогало, и испугало короля Элианда.

— Ллиана, — прошептала она. — Ллиана ушла еще вчера. Я была… Я была возле реки. Я видела, как они куда-то шли, — она и Ллав Ллев Гифф. Вид у него был еще более безумный, чем обычно. Она взяла с собой свой кинжал и свой большой лук. Я тогда не обратила на это никакого внимания. Понимаешь, я в тот момент находилась возле своего дерева. Там так спокойно…

Морврин перебил ее, схватив ее ладонь и отстранив ее от своего лица. Он при этом старался казаться абсолютно спокойным.

— Я не понимаю, Нарвэн. Какое отношение имеет Ллиана к ране Гвидиона?

— Ты, конечно же, ничего не заметил… Отцы никогда ничего не замечают. А вот я уже больше почти не сплю, и ночью меня в моей черной одежде не видно… Ночь мне, кстати, вообще нравится больше, чем день. Ночью ведь так тихо…

— Нарвэн!

— Ну ладно, ладно… Твоя дочь и Ллав несколько раз приходили к подростку-послушнику в жилище Гвидиона. Конечно же, когда самого Гвидиона там не было. Ллав вообще находился там подолгу. Не знаю, что они вдвоем задумали, но они наверняка отправились его искать.

— Кого? Махеоласа?

Нарвэн в ответ лишь рассерженно пожала плечами. Морврин растерянно посмотрел на нее, а затем резко встал.

— О Прародительницы!

Он машинально повернулся к тропинке, которая вела в глубину леса. Ну конечно же Ллиана, Ллав и Махеолас могли встретиться в лесу, после того как Махеолас сбежал! Ллиана и ученик друида наверняка спрятались в чаще и ждали, когда он, Морврин, и другие эльфы появятся вместе с Махеоласом. Мысль об этом привела Морврина в ярость.

Везде, куда ни бросишь взор, ничего не было видно. Ничего, кроме равнины, простирающейся аж до гор. Равнины, покрытой снегом, белизну которого нарушали возле укреплений Бассекомба темные пятна пожаров. Не было заметно абсолютно никаких признаков вражеского войска. Сильный ветер обдувал лицо Пеллегуна, находившегося в верхней части донжона, и, казалось, пронизывал его аж до костей, однако он не решался покинуть свой наблюдательный пост. Насколько он видел, монстры, похоже, убрались восвояси… Хотя нет, зачем им это делать? Они, должно быть, находятся где-нибудь там, вдалеке: спрятались за складками местности, в пещерах или еще Бог знает где. Притаились и ждут наступления ночи, чтобы совершить еще одно — финальное — нападение. С другой стороны, на основании чего в этом можно было быть уверенным? Эти странные существа не обладают человеческой логикой. Может, они и в самом деле ушли…

Принц перегнулся через край ограждения на вершине донжона, чтобы посмотреть на приготовления отряда. Площадь перед главными воротами города была заполнена лошадьми, возле которых копошились его люди. Большинство из них уже было готово выступить в путь, а остальные еще помогали раненым сесть в седло. Оставалось уже совсем немного времени… Пеллегун рассмотрел вдали стражников, поставленных перед полусгоревшими главными воротами крепости и готовых открыть их, как только Драган даст им соответствующий приказ. Горы находились на расстоянии менее одного льё от крепости… Воины поедут к ним тесной массой, молча, галопом, по прямой линии. А может, еще можно к ним присоединиться: вскочить на коня и попытать свою удачу вместе с ними? Если им повезет, если они сумеют остаться живыми и если они узнают позднее, что их принц сбежал, бросив раненых, судьбу которых он пообещал разделить, как он сможет пережить подобный позор?

Пеллегун, терзаясь сомнениями, отошел от ограждения и сжал кулаки. Единственное, в чем не было вообще никакого смысла, — так это в том, чтобы оставаться здесь. Горлуа был прав. Даже небольшой группы гоблинов-мародеров вполне хватило бы для того, чтобы добить всех раненых, собранных на втором этаже. Он сам едва держался на ногах и вряд ли смог бы оказать достойное сопротивление. Единственное, что его здесь ждет, — так это ужасная смерть от рук монстров.

Он уже собрался было спуститься вниз по деревянной лестнице, когда вдруг внезапно раздавшееся ржание заставило его сделать полуоборот и подбежать к ограждению. Он успел лишь увидеть, как самые последние из всадников проскочили через распахнутые настежь ворота.

Топот копыт пустившихся в галоп лошадей отчетливо донесся до него, стоящего в верхней части донжона на высоте тридцати футов от земли. В соответствии с отданным им же приказом дюжина рыцарей, вооруженных копьями, поскакала впереди остального отряда — словно стрела, пронизывающая нетронутую белизну равнины. Основанная масса отряда изо всех сил старалась не отставать от своего авангарда. Один из воинов на скаку свалился с лошади — возможно, он был уж тяжело ранен и не смог удержаться в седле. Остальные слегка придержали своих лошадей и затем, казалось, предоставили им возможность самим решать, с какой скоростью им передвигаться. Вскоре о местоположении авангарда можно было судить только по снежному облачку, поднятому копытами коней. Уже не было слышно ничего, кроме свиста ветра да отрывистого хлопанья полотнища знамени, установленного на башне. Прошло еще немного времени — и принц потерял из виду и основную часть отряда. Она казалась ему теперь маленьким белым облачком. Его воинам сейчас, пожалуй, оставалось проскакать до гор одну лишь милю.

Вскоре после того, как установилась эта неестественная тишина, Пеллегун неожиданно увидел, как перед отрядом возникла черная стена, на которую, как ему показалось, с размаху налетело и разбилось маленькое белое облачко. Эта стена была движущейся, и она захлопнулась, как какие-нибудь челюсти.

Принц долгое время стоял, глядя во все глаза и вытянувшись всем телом в сторону равнины. Он пытался услышать хоть какой-нибудь звук и разглядеть хоть какое-нибудь движение. И тут вдруг со стороны юга — то есть с противоположной стороны городка — раздался рев сигнальных рожков, заставивший его вздрогнуть. Повернувшись, он увидел, что равнина покрылась черными колоннами, которые, появившись неизвестно откуда, ощетинились знаменами и копьями и ринулись в бой. Одна из них прошла так близко от Бассекомба, что Пеллегун инстинктивно отпрянул назад и спрятался за ограждением, испугавшись, что его могут заметить.

Как и предполагалось, основная часть войска монстров расположилась ближе к югу, между Бассекомбом и Лотом, и сейчас покидала свои позиции, направляясь в сторону противника и не обращая внимания на обращенный в руины городок. Пеллегун, сидя за ограждением, услышал, как шум их атаки стал утихать, и улыбнулся. У монстров не было кавалерии. Некоторые орки и кобольды ехали верхом на волках, однако волки бежали довольно медленно и, кроме того, не могли действовать единой сплоченной массой. Им потребуется немало времени — может быть, полчаса — для того, чтобы догнать беглецов. За эти полчаса Драган и его люди либо успеют укрыться в горах, либо погибнут.

А ему, Пеллегуну, эта атака монстров освобождала дорогу на Лот.

— Это здесь, — сказал Ллав, резко останавливаясь.

Ллиана, не успевая вовремя остановиться и поэтому едва не врезавшись в него, резко свернула на бегу в сторону и остановилась на несколько шагов дальше. Кровь пульсировала в висках, ноги были как деревянные, а дыхание сбилось. Она еще никогда не бегала так долго и так быстро. А Ллав, судя по его внешнему виду, даже не устал. Эльфийка-принцесса сняла лук, который висел у нее через плечо на перевязи, и наполовину стащила с себя верхнюю часть своей туники, чтобы ледяной ветер охладил ее вспотевшее тело.

Повернувшись затем к нему, она заметила, что Ллав таращится на ее голые плечи и на ее горло, на котором висела в качестве подвески табличка с руной. Выражение лица у него было таким же, каким оно было у Лландона в тот вечер, когда она ему отдалась. Однако Ллав Ллев Гифф не был Лландоном, а потому он ничего не получит. Ллиана резкими движениями натянула обратно на верхнюю часть своего тела тунику, взяла лук, брошенный ею на снег, и прижала его к себе. Ученик друида насмешливо улыбнулся, тем самым очень сильно раздражая Ллиану, а затем показал жестом вокруг себя.

— Видишь, снег покрыл не все. Вокруг нас повсюду торчит трава, а вон там находится проход, который Гвидион сделал себе в кустах своим посохом.

— Ты иди первым.

Ллав — все с той же насмешливой улыбкой — повиновался. Они пошли молча вдвоем через заросли и вышли на поляну, на которой еще было заметно множество следов там, где Морврин и его воины обнаружили раненого друида.

— И что теперь?

Поскольку Ллав ничего не ответил, Ллиана повернулась к нему. На его лице было застывшее выражение. От иронии не осталось и следа. Она посмотрела туда, куда смотрел он, и тут же почувствовала, как к ее горлу подступил ком: по снегу тянулся розоватый след. Это была кровь их наставника. Снежинки, лениво падавшие с самого утра, еще не полностью скрыли следы совершенного здесь святотатства… Ллиана отвернулась и подняла глаза к серому небу. Над ней находились переплетения черных голых ветвей, слегка раскачиваемых ветром. Она вздохнула и села возле одного из деревьев, прислонившись к его стволу спиной.

— А ты? — спросила она у Ллава, когда тот сел рядом с ней. — Где был ты?

— Там, — ответил он, показывая на заросли, находящиеся сейчас прямо перед ним. — А затем я спрятался вон там…

Ллиана посмотрела, куда он показал пальцем, и увидела большой дуб, явно превосходивший по своей высоте все окружающие его деревья. Они вдвоем сейчас, наверное, находились недалеко от границы леса. На расстоянии полета стрелы к востоку высокие деревья уже начинали уступать место большим и маленьким кустам, обвитым плющом.

— Ты видел, куда он побежал?

Ллав посмотрел на нее, и она увидела, что его глаза наполнились слезами — так, как будто ему вдруг стало больно. Эльфы не плакали, когда ими вдруг овладевали эмоции (какими бы ни были эти эмоции), но они все же давали волю слезам, если испытывали физическую боль. Однако Ллав был каким-то очень странным эльфом… Ллиана не могла понять того, что он ощущал, и она была еще слишком сердита на него, чтобы захотеть его об этом спросить. Слезы этого ученика друида разозлили ее еще больше.

— Ну так что?

— Я не знаю! — раздраженно крикнул Ллав. — Он убежал, а я… я ничего не мог сделать. Я был…

Он рухнул на землю, закрыв лицо обеими ладонями. Вот это чувство стыда и вины Ллиана понять вполне могла. Она отодвинулась от Ллава и, подняв глаза, посмотрела на большой дуб, на который ей показал Ллав. С вершины этого дуба она, возможно, смогла бы увидеть след, который оставил в лесу Махеолас… Решив забраться на этот дуб, она встала и углубилась в заросли, не обращая больше ни малейшего внимания на Ллава и не отводя взгляда от заинтересовавшего ее дерева. Прошло уже несколько часов с того момента, как подросток-человек ударил Гвидиона ножом и сбежал. Все это время шел снег. Увидеть след, оставленный в лесу Махеоласом, будет уже очень трудно, но попытаться стоит. Человек ведь — в отличие от эльфа — оставляет после себя в лесу столько же следов, сколько оставляет целое стадо кабанов. Может, она что-то и заметит. Хотя бы направление, в котором он пошел…

Шагая к дубу, она вспомнила о предсказании, основанном на рунах, и прикоснулась пальцами к висящей у нее на груди табличке. Шип, колесо, тис… Ее судьба была как-то связана с судьбой этого странного существа — существа на вид немощного, но все же сумевшего ранить Гвидиона. Именно это и побудило ее отправиться, долго не раздумывая, на поиски Махеоласа. Да, ее заставили это сделать предполагаемая связь между ней и подростком-человеком и тот факт, что Махеолас напал на старого друида. На него, а не на кого-нибудь другого. Хотя она вроде бы была в данном случае ни при чем, она, тем не менее, чувствовала себя виноватой, раз уж ее судьба была как-то связана с судьбой этого несчастного подростка… Ей нужно было его найти, отвести в Силл-Дару, разорвать существующую между ним и нею связь, свести на нет предсказание рун… Ей нужно было сделать все это, даже если на это уйдет вся жизнь.

Ее жизнь…

Именно это и сказал в предсказании Гвидион? Он усмотрел в нем «Милпатхас» — длинную-предлинную дорогу? Целая жизнь, посвященная погоне за кем-то неизвестным, до которого ей, в общем-то, не было никакого дела?.. Она подошла к большому дубу с тяжелым сердцем и прижалась к его бугристой коре. Она стояла так, пока сила дерева ее не успокоила. Затем она положила свои лук и кинжал на землю, ухватилась пальцами за выступы коры и стала взбираться вверх по стволу в той манере, в какой ее научили это делать еще тогда, когда она только училась ходить: она карабкалась очень быстро, как это делают белки, распределяя свой вес более-менее равномерно между всеми своими конечностями. Вскоре она уже достигла нижних веток, и тогда лезть вверх ей стало уже намного легче. Еще немного времени — и она оказалась на вершине дуба.

Чтобы отдышаться, она улеглась во всю длину на ветке, слегка покачивающейся на ветру, и стала, ни о чем не думая, разглядывать открывшийся ее взору вид. Лес заканчивался на расстоянии примерно одной мили от этого большого дуба: там деревья сменялись густыми колючими кустами и прочими непролазными зарослями, образующими своего рода ограждение шириной в полмили и защищающими границу Элианда. Вдалеке она различила долину, и до нее далеко не сразу дошло, что это, должно быть, территория даэрденов. Да, это была долина Каленнан, на которую ее мать повела войско эльфов… Она долго разглядывала эту территорию, надеясь увидеть на ней хоть что-нибудь: может, как блеснет какой-нибудь клинок, может, станут двигаться какие-то существа. Она ничего так и не увидела, однако уже одна только мысль о том, что она находится так близко от своей матери, была для нее утешительной — все равно как доброе предзнаменование. Когда Ллиана кинула взгляд вдаль, то вдруг осознала, какая же огромная эта долина. Это была земля, покрытая травой примерно одинаковой высоты и сливающаяся на горизонте с небом (благодаря чему она казалась бескрайней). Такая местность была для Ллианы чем-то новым и неизвестным, увлекательным и пугающим. Мир без деревьев, голый, гладкий… Она сейчас находилась на границе земель, населенных эльфами, всего лишь в нескольких льё от королевства людей. Однако она не видела ни людей, ни каких-либо их построек. Неужели мир людей так огромен, что они оставляют одному лишь ветру такие большие пространства?

Охватив ногами слегка покачивающуюся ветку, на которой сидела, она наклонилась и, став рассматривать лес (в конце концов, она ведь ради этого на дуб и залезла), почти сразу заметила в лесной поросли у самой земли четкую темную линию, которая уходила от той полянки, на которой эльфы обнаружили Гвидиона, в заснеженные заросли.

Это, по-видимому, было не что иное, как след, оставленный Махеоласом.

Вместо того чтобы пойти на восток и тем самым выбраться на ближайшую равнину, подросток-человек бежал куда глаза глядят и, сам того не осознавая, двигался параллельно опушке леса. Такие уж все люди. Они в лесу ничего не видят. Они не могут читать по деревьям и чувствовать ветер. Об этом она не раз слышала от своего наставника. И пока разыскиваемый ею и Ллавом подросток-человек все еще находился в лесу, у них имелась реальная возможность его разыскать…

Ллиана заставила себя успокоиться и сосредоточиться, а затем начала раскачиваться на ветке, на которой сидела, держась на нее руками. Она не спеша и очень внимательно осмотрела разветвления под своими ногами, а затем сделала глубокий вдох и прыгнула. Приземлившись на разветвлении двумя туазами ниже, она тут же снова прыгнула вниз и прыгала так до самого нижнего разветвления, на котором она уселась, чтобы перевести дух и помассировать ушибленные руки и ноги. Под деревом она увидела Ллава. Ллиана спустилась вниз по стволу, цепляясь за выступы коры, и, прыгнув с высоты в несколько футов, ударилась ногами о землю сильнее, чем ожидала.

Когда она встретилась взглядом с Ллавом, тот ей улыбнулся, но уже даже и без следа той насмешливой иронии, которая обычно чувствовалась в его улыбке. Он даже восхищенно покачал головой. Во всяком случае, ей так показалось.

— Я нашла его след, — сказала она, подбирая с земли свое оружие.

— Да, я его видел…

Ллиана нахмурила брови, но не ничего больше не сказала. Лишь позднее, когда они вдвоем уже бежали по следу Махеоласа, до нее вдруг дошло, что Ллав, по его собственным словам, после побега подростка-человека залезал на то же дерево, на котором только что побывала она. Разве мог он не заметить этого следа, когда тот был еще свежим?

У нее сейчас не было времени устраивать ему долгие расспросы по данному поводу. Через несколько сотен шагов она увидела, что след, оставленный беглецом, перегорожен шелковицей невероятной ширины. Махеолас, судя по обрывкам одежды на ветках, поначалу попытался протиснуться между ее ветвей. То ли истощение, то ли отчаяние заставило его пробыть в этом месте довольно долгое время, о чем свидетельствовали следы, оставленные им на снегу. Он посидел здесь, отломал какую-то засохшую ветку, чтобы зачем-то раздвинуть окружавшую его мелкую поросль, а затем пошел дальше. След был очень свежим. Может, он даже услышал, как они приближаются, если находился сейчас где-нибудь поблизости. Оставленный им след тянулся через кусты на восток — к той непроходимой полосе из колючих кустарников, высокой крапивы и прочих зарослей, которая окаймляла границу леса. Куда бы Махеолас ни направился, пройти через эту полосу ему вряд ли удастся.

Ллиана сняла с плеча лук, достала из колчана стрелу и приготовилась стрелять. Ее взгляд на мгновение встретился с взглядом Ллава. Ей показалось, что он хочет ей что-то сказать, однако она отвернулась еще до того, как он успел произнести хотя бы слово. Необходимости бежать уже не было. След Махеоласа был виден на сотню шагов вперед, и тянулся он до каменистого гребня, который возвышался над кустами. Ллиана и Ллав молча вскарабкались на этот гребень, осмотрели на нем все заросли и все расщелины, а затем, подойдя к его вершине, прилегли за большим камнем и осторожно выглянули из-за него.

Еще даже не успев что-либо разглядеть, они оба почувствовали гнетущее недомогание. За стеной из скал и колючего кустарника тянулась ложбина черновато-серого цвета, ограниченная обрывистыми склонами, покрытыми плющом и испещренными пещерами с полуобвалившимися сводами. Пещеры эти были похожи на разинутые рты. Из них вытекала блестящая черная грязь. Запах, доносившийся оттуда, был уже не запахом леса, а запахом пепла и земли, от которого першило в горле. Ллиана и Ллав со страхом отпрянули назад, в укрытие, и им потребовалось некоторое время на то, чтобы, собравшись с мыслями, убедить самих себя в том, что они увидели хотя и мрачную, поросшую колючим кустарником и непривлекательную, но все же пустынную ложбину. Ллиана первой снова выглянула из-за камня, и ей снова пришлось испытать чувство страха, охватывающего ее при одном только взгляде на эту ложбину. Затем ее внимание привлекло какое-то движение, и ее тревога моментально развеялась, когда она заметила наполовину согнувшийся силуэт, ходивший от куста к кусту, и узнала в нем Махеоласа.

Подросток-человек передвигался с трудом, опираясь, как старик, на длинную палку. Его, похоже, тоже приводила в ужас мрачная ложбина, в которой он оказался. Ллиана — медленно и нерешительно — подняла с земли свой лук. Махеолас, благодаря его бледности, был отчетливо виден на темном фоне местности, однако, выстрелив из лука с такого расстояния, она могла и промахнуться. Когда она приподнялась, еще толком не зная, куда лучше прицеливаться — в ноги или в туловище, — ее заставили замереть глухие и еле слышные звуки. Донеслись они издалека, из-за деревьев… Заостренные уши эльфийки сами по себе повернулись туда, откуда послышались эти звуки, и она сощурила глаза, пытаясь рассмотреть что-нибудь сквозь завесу из веток, отделявших ее от ложбины.

Ее сердце замерло. Эти звуки были похожи на звуки шагающего войска. Или на звуки битвы. Ллиана положила свой лук на землю и закрыла глаза.

— Гесеон уфан треов. Гесеон офер телга…

— Что ты говоришь? — шепотом спросил Ллав.

Ллиана ничего не ответила, но когда она открыла глаза, ее взгляд пронзил ветки и заросли с силой выпущенной стрелы. В течение нескольких мгновений она видела ложбину так отчетливо, как будто находилась не в лесу, а на его опушке.

Взору Ллианы предстала огромная толпа уродливых существ, размахивающих оружием с черными клинками. Кровь, льющаяся на заснеженную траву. Толпа «зеленых эльфов», бегущих со всех ног, а за ними — светлая линия лучников Элианда.

Это видение подействовало на Ллиану так сильно, что она рухнула наземь — рухнула так, как будто ей дали сильную пощечину.

Фоморы, оставшись без своего богатыря, не смогли устоять под натиском Племен богини Дану. Их король Индех был убит в поединке. Убиты были также Элата, Брес и множество других воинов, число которых по традиции сообщают следующим образом: «Пять тысяч, три раза по двадцать и три, две тысячи и три пятидесятки, четыре раза по двадцать тысяч и девять раз по пять, восемь раз по двадцать и восемь, четыре раза по двадцать и семь, четыре раза по двадцать и шесть, восемь раз по двадцать и пять, два и сорок — вот число верховных правителей и знати фоморов, которые погибли в этой битве».

Лежа на земле, Балор позвал своего внука — короля Луга.

— О сын Этне, бравый герой, твое мужество заслуживает моего благословения. Вспомни о любви твоего деда к его дочери Этне, твоей матери. Не доставляй мне больше мучений.

— Считай, что я не слышал этих слов, — сказал Луг. — С твоей стороны постыдно просить сохранить тебе жизнь.

— Я об этом и не прошу, — сказал Балор. — Но выполни одно мое желание: если ты победишь, отрежь мою голову и прикоснись к ней макушкой своей собственной головы, чтобы тебе передались мое богатство, моя способность наводить ужас на врагов и моя доблесть в бою. Ибо я не вижу никого, кто заслуживал бы этого так, как этого заслуживаешь ты.

Луг поступил так, как ему сказал Балог: он отрубил ему голову, однако вопреки просьбе своего деда он поместил его голову на большой и высокий камень. Голова тут же начала гореть, причем так сильно, что от огромного жара камень рассыпался на части.

То же самое произошло бы и с Лугом, если бы он полностью выполнил просьбу своего деда.

 

13

На опушке леса

Каждый шаг причинял боль, но, тем не менее, приходилось бежать.

Арианвен чувствовала, что Динрис и Ольвен очень сильно встревожены. Оба эльфа находились рядом с ней и то и дело поглядывали на нее, как будто опасались, что она вот-вот рухнет наземь. Она осознавала, что рана на ее боку открылась снова и что из нее потихоньку сочится кровь. Однако не было никакого сомнения в том, что, если она остановится, все лучники Элианда сделают то же самое и немедленно образуют вокруг нее защитное кольцо. Этого следовало избегать во что бы то ни стало — столько времени, сколько она сможет это вытерпеть… Как только стало известно, что орки вернулись, чтобы напасть на раненых, даэрдены бросились в бой, намереваясь истребить этих монстров всех до одного. У Арианвен не оставалось другого выбора, кроме как направить войско Элианда вслед за ними, чтобы, по крайней мере, силы эльфов не разделились на части.

От колонны раненых, двигавшейся в сторону Каленнана, не осталось практически ничего. Все, кто подходил к месту, где на эту колонну напали орки, увидели, что те сотворили с ранеными эльфами. Ярость, с которой монстры обрушились на беззащитных эльфов, была просто уму непостижимой. Со стороны казалось, что ими завладели такая жажда крови и такое желание позверствовать, что они даже не жалели ради этого свои собственные жизни, потому что некоторые из них все еще разрубали на части своих — уже мертвых — жертв, когда на них обрушилась яростная атака «зеленых эльфов». То, что увидела Арианвен вместе с другими «высокими эльфами», было похоже не столько на поле боя, сколько на поле изуверской резни. Оркам было мало просто убить — они истязали и разрывали на части своих жертв, вспарывали им животы, вынимали их внутренности, превращали их тела в кровавое месиво. Те из брюнеринов, которые еще оставались в живых после первой схватки с орками, погибли, пытаясь защитить раненых и своего повелителя Лоссрада. В живых не осталось ни одного из сотни лучников, которые присоединились к войску эльфов. Воины остальных шести кланов, оставшиеся в живых, невольно остановились, увидев результаты этой жуткой резни. Представшая перед ними ужасная картина не укладывалась в их представления.

Арианвен, ничего не сказав, пошла вперед, однако это кошмарное зрелище подействовало на нее удручающе. Это произошло по ее вине. Ведь это она приказала отправиться на равнину вместо того, чтобы прочесать лес, как предлагал Кален, в результате чего выжившие в первой битве монстры напали на самых слабых эльфов, как только им представилась возможность. Она ошиблась, обсуждая дальнейшие действия с членами совета военачальников. Такой ее ошибки было вполне достаточно для того, чтобы ее начал мучить стыд. Теперь уже Кален руководил боевыми действиями, и ей не оставалось ничего другого, кроме как следовать за ним.

Идя следом за даэрденами, «высокие эльфы» дошли до холма, с высоты которого перед ними открывался широкий вид. На расстоянии полета стрелы впереди них «зеленые эльфы» расположились на всю ширину ложбины, по которой войско прошло несколькими часами раньше. С правой стороны этой ложбины находился большой лес, а с левой — разбросанные рощицы, образующие границу Каленнана. Далеко впереди сотня орков — не больше — спасалась бегством вдоль леса, бросив свое оружие, чтобы бежать быстрее. Однако вместо того чтобы рассредоточиться — как это сделала бы любая отступающаяся группа эльфов, — они держались тесной толпой и бежали прямо к долине Каленнан, к жилищам даэрденов, их женам, их детям…

— Стойте! — крикнула Арианвен.

Как она и предвидела, «высокие эльфы» тут же образовали вокруг нее защитное кольцо. Арианвен хотела что-то сказать, но ее ноги подвели ее, и она, побледнев и тяжело задышав, рухнула наземь. Она увидела, что Динрис наклонился над ней и что-то ей говорит, но не поняла, что именно. Затем она увидела, что он медленно выпрямился и какой-то другой эльф — вероятно, Ольвен, — занялся ее раной.

— Что они делают? — прошептала она. — Кален?

Динрис отрицательно покачал головой, а затем, подняв глаза, посмотрел вопросительным взглядом на рыжеволосого ласбелина. Тот вытянул шею в сторону большой равнины.

— Они их, наверное, догнали, — сказал эльф из клана осени. — Они как будто дерутся.

— Помоги мне подняться.

— Моя королева, — запротестовал Ольвен, — вы же ранены…

— Ничего страшного!

Арианвен улыбнулась ему, чтобы ослабить суровость своего тона.

— Ничего страшного… — повторила она. — Мне хватит и того, что я лишь немножечко отдохну. Что они делают сейчас?

— Они уходят, — ответил ласбелин, не дожидаясь, когда вопрос будет переадресован ему.

Опираясь на Динриса, Арианвен поднялась на ноги и, как и все, кто сейчас находился рядом с ней, увидела, что войско «зеленых эльфов» повернуло и направилось в сторону Каленнана, оставив позади себя безжизненные тела последних орков.

— Они возвращаются к себе, — пробурчал Динрис. — Это подло!

— Нет… Они идут защищать свои семьи. Кален был прав.

— Что будем делать, моя королева?

Арианвен бросила на кузнеца взгляд, полный тоски, а затем посмотрела поочередно на остальных эльфов, стоящих вокруг нее.

— Мы пойдем вслед за ними, — сказала она. — Я уверена, что орки напали на нас, чтобы помешать нам выйти на равнину и что с той же самой целью их отправили напасть на раненых… Но мы пойдем вслед за «зелеными эльфами». Когда Кален убедится, что дома у них у всех все в порядке, мы, возможно, сумеем убедить его снова начать боевые действия… Без них нас недостаточно много для того, чтобы можно было продвигаться дальше. А еще нам нужно подготовить лес к обороне… Динрис, отдай соответствующие приказы!

Серебряных дел мастер слегка поклонился и, тут же принявшись за дело, собрал воинов всех кланов вокруг себя. Ольвен остался рядом с королевой, и она улыбнулась, осознав, что Динрис и Ольвен, по всей видимости, договорились, что кто-то один из них двоих должен постоянно находиться рядом с ней.

— Ольвен, дорогой мой Ольвен, — прошептала она, гладя ему щеку. — Как только мы присоединимся к ним, беги быстрее ветра в Силл-Дару. Расскажи обо всем, что произошло, королю. Прошу тебя. Пусть он подготовит лес к обороне. Сделаешь это?

— Я сделаю все, о чем ты попросишь, моя королева. Но сначала должна позволить обработать свою рану.

— Да, конечно…

Придя в себя, Ллиана увидела над собой искривленное гримасой лицо и инстинктивно с силой оттолкнула его от себя ладонью. Затем она осознала, что это вообще-то лицо Ллава, и не стала сопротивляться, когда ученик друида схватил ее за руки и крепко прижал к земле.

— Тихо! — прошептал он ей на ухо. — Это я, Ллав! Ты меня слышишь?

— Да, слышу…

Ллав, тяжело дыша, некоторое время продолжал лежать на ней, а затем соскользнул вбок и уставился на нее с сумрачным видом, потирая себе щеку. Возможно, она оттолкнула его сильнее, чем ей самой показалось.

— Ты что, ничему не научилась? — прошептал он надменным тоном. — Нужно быть осторожным, когда пытаешься пронзить пространство взглядом. Твой пронзающий взгляд может отразиться от чего-нибудь и вернуться к тебе. При этом он может тебя убить или же оставить без глаз!

— В данном случае — нет, — возразила Ллиана, приподнимаясь и садясь.

— Ну, и что же ты видела?

Ллиана закрыла глаза: у нее закружилась голова, потому что она приподнялась и села слишком быстро, такое ощущение, что ее виски зажали в тиски. В течение нескольких мгновений она едва могла дышать, а затем боль ослабла, и перед ее внутренним взором снова возникли сцены какой-то битвы.

— Моя мать… Лучники Элианда. Орки бегут… Бегут прямо к нам.

Она медленно обернулась и, выглянув из-за камня, попыталась разглядеть что-нибудь за зарослями, но так ничего там и не увидела. Тогда она переключила свое внимание на дно ложбины и долго всматривалась в каждый ее уголок. Махеоласа нигде не было видно.

— Вон там, — прошептал Ллав, показывая на одно укромное место.

Подросток-человек стоял неподвижно, прислонившись к дереву, и дышал так тяжело, как будто ему было трудно держаться на ногах.

— Что будем делать?

Ллиана, поразмыслив немного, ответила:

— Он, похоже, уже не в состоянии бежать… Я спущусь и схвачу его. Ты оставайся здесь.

— И что потом?

— Потом мы его свяжем и отведем к нашим на равнину, — сказала она резким тоном. — Что же еще нам делать?

— А ты подумала о том, что ты скажешь своей матери?.. Ты подумала о том, что он может рассказать, если его начнут допрашивать?

— У тебя есть предложение получше?

Поскольку ученик друида ничего не ответил, она стала пятиться, но Ллав неожиданно схватил ее за руку. Она тут же с рассерженным видом высвободила свою руку и уже раскрыла рот, чтобы обругать Ллава, но тут вдруг увидела то, что только что увидел он: Махеолас снова затерялся в чаще. Позади него шевелились ветки, и от них абсолютно бесшумно отделялись какие-то нечеткие силуэты — такие же темные, как и растительность ложбины. Двум выглядывающим из-за камня эльфам казалось, что это сам лес порождает чудовищных существ — кусты превращаются в воинов — все эти силуэты, появляющиеся как из-под земли десятками, были вооружены и экипированы так, как будто собрались отправиться на войну. Махеолас же, похоже, ничего не видел и не слышал. Он продолжал идти вперед, но тут вдруг находившиеся перед ним кусты резко подняли все свои ветки вверх. Ллиана и Ллав услышали отчаянный вопль человека, и увидели, как он отпрянул назад и угодил в руки тех, кто шел вслед за ним.

Послышались какие-то приказы, произносимые хриплыми глухими голосами. Все это произошло в полумраке жуткой ложбины в течение нескольких ударов сердца, однако за эти мгновения оба эльфа с успели с ужасом узнать силуэты, которые были покрыты ветками и листьями и которые, казалось, появились прямо из-под земли.

Это были гоблины.

Элитные воины Того-кого-нельзя-называть.

Ни Ллиана, ни Ллав их еще никогда не видели, однако они неоднократно слышали рассказы об этих отвратительных существах. Те существа, которые предстали сейчас перед их взором, полностью соответствовали ужасным монстрам, описываемым в эльфийских легендах. Они были необычайно крупными и сильными, превышая бедного Махеоласа по толщине туловища и росту где-то раза в два. Одеты они были во что-то плетеное, и из-под этой их одежды проглядывали металлические доспехи. Ллиана увидела, как один из них поднял кулак и резко ударил им подростка-человека по голове, и тот сразу перестал вопить. Другой гоблин подхватил рухнувшего на землю подростка, взвалил его себе на плечо и направился к одной из пещер, которые Ллиана и Ллав заметили еще раньше на каменистом склоне.

Оба эльфа, застыв от ужаса, увидели, как началось какое-то шевеление на всей протяженности опушки леса. Гоблинов здесь насчитывалась уже не какая-нибудь горстка — их здесь было несколько сотен или даже тысяч. Они скрывались под густым ковром зарослей, прятались в мелкой поросли. А перед ними, с другой стороны полосы колючих кустов, образующих естественную границу леса, шагало по долине войско эльфов, даже и не подозревая о нависшей над ними опасности.

Приглушенный крик, который кто-то издал низким гортанным голосом, заставил Ллиану и Ллава вздрогнуть. Гоблины, призванные этим криком к порядку, медленно опустились и снова стали невидимыми.

Ллиана поплотнее прижалась к камню, за которым пряталась. Ее сердце бешено колотилось, руки и ноги затекли. Когда она осмелилась выглянуть из-за камня снова, она не увидела уже ничего. В ложбине снова воцарилось гробовое спокойствие. Опять спрятавшись за камнем, Ллиана носком ноги придвинула к себе свой лук, лежащий на земле.

— Что ты делаешь? — прошептал Ллав.

Ллиана, продолжая прятаться за камнем, отошла назад, вытащила из колчана стрелу и затем выпрямилась в полный рост.

— Ты сошла с ума! Прекрати!

Ученик друида поспешно бросился к ней, но Ллиана все же успела сделать выстрел. Поскольку стреляла она в его сторону, Ллав машинально пригнулся, а затем, резко повернувшись назад, проследил взглядом за полетом стрелы. Стрела, описав большую дугу, пошла на снижение и, исчезая из виду, куда-то воткнулась. Ллиана и Ллав тут же услышали приглушенный крик: стрела в кого-то попала. Ллиана — сильно дрожащей рукой — вытащила из колчана следующую стрелу. Увидев, что она снова собирается выстрелить, Ллав схватил ее за тунику и повалил на землю.

— Они нас убьют! — испуганно прошептал он, приблизив свое лицо вплотную к ее лицу. — Они нас убьют!

Ллиана, не выпуская из рук лук и тяжело дыша, сильно ударила второй рукой Ллава по лицу. Ученик друида, пронзительно вскрикнув, отпрянул в сторону.

— Ты что, не видишь? — сказала Ллиана, пытаясь подавить охвативший ее гнев. — Там, в долине, — наши! И если мы их не предупредим, эти монстры застанут их врасплох!

— А как мы можем их предупредить?

— Сейчас увидишь… Но если ты боишься, то побыстрее сматывайся отсюда. Монстры уже знают, что мы с тобой находимся здесь.

Ученик друида с растерянным и неодобрительным видом покачал головой, а затем резко вскочил на ноги и бросился бежать. Ну что же, это было даже к лучшему… Ллиана сняла с себя колчан и разложила на земле девять из десяти оставшихся у нее стрел. Тут ей в голову пришла какая-то мысль, и она, засуетившись, сорвала с шеи подвеску с руной тиса. Затем прочно обвязала кожаную тесемку подвески вокруг древка одной из стрел рядом с ее наконечником, приложила тыльный конец стрелы к тетиве лука, изо всех сил натянула тетиву и выстрелила под большим углом — можно сказать, прямо в небо. Стрела, отягощенная деревянной дощечкой, полетела с необычным свистом. Описав дугу, она исчезла из поля зрения Ллианы. Девушка закрыла глаза. Она надеялась, что Морриган позаботится о том, чтобы ее стрела долетела до долины и чтобы один из эльфов, находящихся сейчас на этой равнине, ее нашел… Тем не менее, этого было недостаточно. Ей еще нужно было поднять тревогу.

Ллиана взяла одну из стрел, разложенных на земле, сделала глубокий вдох и, встав на каменистом выступе в полный рост, начала кричать во все горло. Затем она выстрелила из лука так, чтобы стрела полетела по наклонной траектории в сторону зарослей. Этот ее выстрел не дал вообще никакого результата. Тогда она выстрелила еще раз и добилась своего: стрела угодила в одного из притаившихся гоблинов. Этот гоблин резко выскочил из земли — так, что во все стороны от него полетели опавшие листья — и, пошатываясь на ногах, попытался вытащить из своей шеи стрелу. Ллиана тут же выстрелила снова, целясь на две туазы вправо от этого гоблина. Еще один гоблин, пронзенный ее стрелой, выскочил из зарослей кустарника и тут же рухнул наземь. Их предсмертные вопли, к которым добавились крики и громкий смех Ллианы, оживили ложбину со скоростью набегающей на берег волны. Вдоль всей опушки леса монстры стали поодиночке и целыми группами выскакивать из своих убежищ. Некоторые из них искали глазами того невидимого врага, который стал обстреливать их из лука с тыла, однако большинство монстров повылезали из своих убежищ только потому, что это сделали другие. Громогласные приказы, которые стали отдавать их командиры, лишь усилили всеобщую сумятицу. Ллиана, воспользовавшись ею, успела выпустить еще две стрелы, прежде чем ее заметили.

— Саках илид! — проревел один из монстров, показывая на нее большой кривой саблей. — Базаган та!

Ллиана инстинктивно легла на землю за пару мгновений до того, как целый град свинцовых шаров обрушился на каменистый выступ, на котором она стояла. Гоблины в ту эпоху пренебрегали луками и использовали только пращи, которыми они метали тяжелые предметы с большой силой, но с малой точностью. Как бы там ни было, эффект от этого их оружия был устрашающим. В каждом из их свинцовых шаров имелись трещины, чтобы он при ударе разлетался на части. Некоторые из них имели полости, наполненные ядом.

Ллиана сжалась в комок, защищая руками лицо от каменных осколков, которые разлетались во все стороны при попадании свинцовых шаров в лежащие на земле камни. Затем она, схватив две или три из тех стрел, которые все еще лежали на земле, заскочила за густой куст самшита. Пытаясь там отдышаться, она услышала, как защелкала тетива на луках «высоких эльфов», находящихся сейчас на равнине. Это щелканье тут же было заглушено ревом бросившегося в атаку войска гоблинов. Их рев сначала напугал Ллиану, а затем наполнил ее гордостью: что бы теперь с ней ни случилось, она сумела предупредить сородичей о нависшей над ними опасности, а потому план монстров внезапно напасть из засады удался лишь частично… Теперь Ллиане нужно было спасать саму себя: выбраться из-под ненадежной защиты за кустом и найти для себя новое укрытие, из которого можно было бы выпустить последние стрелы. Или же сбежать, как Ллав. Сбежать и остаться в живых. В любом случае ей нужно было уходить из этого места, где ее очень быстро обнаружат!

Однако Ллиана не смогла сделать ни малейшего движения: ее тело ей больше не подчинялось. Она посмотрела на свои ладони: грязные, снова начавшие самопроизвольно подрагивать, с содранной кожей, с болезненными ссадинами — и приблизила их к своему лицу. Ее щека была расцарапана отлетевшим осколком камня. От того, что она только что кричала изо всех сил, у нее теперь болело горло. Ее рука онемела. Все испытываемые ею сейчас чувства смешались в какое-то месиво, которое душило ее почти физически: она едва могла дышать. Боевой пыл, который придал ей мужества, резко ослаб, и ее охватило смешанное чувство стыда, отвращения и страха. Ей захотелось прилечь здесь, возле куста самшита, на землю, закрыть глаза и заснуть. Ей хотелось не слышать больше приглушенный шум битвы, доносившийся до нее с каждым порывом ветра. Заснуть, а проснуться в мире, который снова стал нормальным. Или же вообще уже больше никогда не просыпаться…

Ллиана пребывала в таком состоянии до тех пор, пока ее внимание не привлек камешек, прикатившийся с горы. Она проследила за ним взглядом, пока он не застрял в снегу, и стала равнодушно его разглядывать. Ее равнодушие, однако, сменилось тревогой, когда она услышала звуки шагов, тяжелое дыхание, скрип кожи и позвякивание металла: какой-то небольшой отряд медленно проходил менее чем в двух туазах от ее незатейливого убежища. Сильно перепугавшись, эльфийка затаила дыхание. Затем она услышала голос, заставивший ее вздрогнуть. Мгновением позже прозвучал короткий приказ:

— Аткат!

Гвидион когда-то пытался научить своих учеников хотя бы отдельным словам и фразам древнего языка. Она помнила, как все начинали бешено хохотать, когда Блодевез, Лландон и она, Ллиана, пытались произносить эти фразы хриплым голосом, сопровождая их гротескной мимикой, претендующей на то, чтобы быть ужасной. Однако ни Гвидион, ни кто-либо из его учеников не смог передать голосом все ноты, которые она услышала в голосе того, кто только что потребовал тишины. Голос этот был хотя и хриплым, но при этом таким зычным, что, казалось, от него даже содрогнулась земля. Гоблин… Гоблин с группой орков, нервное бормотание которых донеслось до ушей Ллианы. Послышался какой-то треск, а затем куски поломанных стрел, которые она оставила лежать на земле, были с яростью брошены на заснеженную землю совсем рядом с тем укромным местом, в котором пряталась Ллиана.

Она взглянула на свой лук: он лежал на земле уж слишком далеко для того, чтобы она могла схватить его и не пошевелить при этом куст. Тогда она тихонечко поискала на ощупь свой серебряный кинжал. Когда ее пальцы уже сжали его рукоятку, она услышала, как гоблин и орки пошли прочь: они обогнули куст справа и зашагали вдоль по гребню. Напрягая все свои органы чувств, она следила за их продвижением до тех пор, пока все производимые ими звуки не стихли, пока исходивший от них тяжелый животный запах не развеялся и пока земля не перестала вибрировать под тяжестью их шагов. Лишь только после этого она глубоко вздохнула и, привстав, осторожно выглянула из-за куста.

— Азнан асх илид…

Ллиана обернулась так резко, что, потеряв равновесие, упала на землю. Она тут же, вскрикнув, вскочила и выставила перед собой свой серебряный кинжал, держа его за рукоятку обеими руками. Существо, окликнувшее ее зычным хриплым голосом, с которым она теперь стояла лицом к лицу, представляло собой гоблина-воина ростом в одну туазу, облаченного в доспехи из кожи и металлических колечек. Его лицо, скрытое по краям надетого на его голову железного шлема, расплылось в презрительной улыбке, благодаря которой стали видны его заостренные зубы. Он скрестил руки на груди. Его оружие находилось в ножнах. Стоя перед ней на широко расставленных ногах, он с насмешливым видом ее разглядывал… Поскольку Ллиана не шевелила