Обратно к Гарреттам мы едем тоже молча, но это молчание совсем не то, что было по дороге в парк. Когда Джейс не переключает передачу, то свободной рукой накрывает мою, и мы переплетаем пальцы. Я то и дело наклоняюсь к нему и кладу ему голову на плечо.

Мы сворачиваем на подъездную дорожку, останавливаемся у универсала, и Джейс спрашивает:

– Сэм, и что теперь?

Сказать ему правду было сложнее всего. Хотя теперь все еще сложнее – предстоит объяснение с Элис. С миссис Гарретт. С мамой.

– Пока я поговорила только с тобой.

Джейс кивает, закусывает нижнюю губу и переключается на нейтралку. Он долго смотрит себе на руки.

– Как ты хочешь это сделать? – спрашивает Джейс наконец. – Пойдешь со мной?

– Мне нужно маме сказать. Ну, что ты в курсе. Она наверняка… – Я тру лицо ладонями. – Не представляю, как она отреагирует. Не представляю, что сделает. Реакцию Клэя тоже не представляю. Но я должна ей сказать.

– Слушай, мне нужно подумать. Ну, как сообщить новость. Начать с мамы или как-то иначе… Не знаю. Я буду на связи. Если что-то случится, позвони мне, ладно?

– Ладно.

Я выбираюсь из машины, но Джейс хватает меня за руку и останавливает.

– Не знаю, что и думать, – говорит он. – Ты была в курсе. С самого начала. Как же иначе? – Вот он, ключевой вопрос. – Как могла ты не понять, что случилось нечто ужасное?

– Я спала, – отвечаю я. – Дольше, чем следовало.

* * *

Что мама дома, я понимаю сразу: на крыльце ее темно-синие сандалии, на комоде в коридоре ее сумочка Прада, но ни на кухне, ни в гостиной ее нет.

Я поднимаюсь на второй этаж в ее комнаты, чувствуя, что вторглась на чужую территорию, а ведь это мой дом.

Мама явно выбирает наряд для очередного мероприятия и определиться не может, потому что кровать завалена одеждой и в пестрой, и в пастельной гамме, и сочно-бирюзовой. Рядом, в полном контрасте с ней, деловые костюмы, белые и темно-синие.

Шумит душ.

Ванная у мамы огромная. Она сотни раз ее переоборудовала, делая все больше и роскошнее. Сейчас ванная застлана ковром, в ней ванна в римском стиле, полотенцесушители, стеклянная душевая кабина с семью форсунками, поливающими из любой точки. Мама говорит, что ванная оформлена в цвете устрицы, а по-моему, она просто серая. В углу небольшое трюмо и банкетка. На трюмо целые ряды флаконов с духами и лосьонами, баночек, бутылочек и залежи косметики. Я приоткрываю дверь, и на меня валит пар, такой плотный, что ничего не разглядишь.

– Мама! – зову я.

Мама вскрикивает:

– Никогда так не делай, Саманта! Не подкрадывайся к человеку под душем! Ты что, «Психо» не смотрела?

– Нам нужно поговорить.

– Я в скрабе.

– Когда закончишь. Но скоро.

Внезапно душ отключается.

– Пожалуйста, дай мне полотенце! И халат.

Халат из персикового шелка я снимаю с крючка у двери и, разумеется, замечаю рядом темно-синий мужской халат. Мама приоткрывает кабину, протягивает руку и хватает халат.

Халат надет, плюшевое полотенце цвета устрицы тюрбаном обмотано вокруг головы – мама садится у трюмо и берет крем.

– Думаю поставить «Рестилайн» между бровями, – говорит она. – Небольшую дозу. Не для полной гладкости, а чтобы спрятать эту морщинку. – Мама показывает на невидимую морщинку и натягивает кожу на лбу. – По-моему, это хороший карьерный ход, ведь морщины – знак раздражительности и тревоги. Избиратели не должны думать, что меня что-то беспокоит, это подорвет их доверие, согласна? – улыбаясь, спрашивает мама – моя мама с тюрбаном из полотенца и непростой логикой.

Только я выбрала тактику разговоров начистоту:

– Джейс знает.

Мама бледнеет под слоем крема и резко сводит брови:

– Ты не сказала ему!

– Сказала.

Мама вскакивает так резко, что опрокидывает банкетку:

– Саманта… ну зачем?

– Мне пришлось, мама.

Мама меряет ванную шагами. Тут я впервые замечаю у нее морщины на лбу и «скобки» у уголков рта.

– Мы ведь обо все всем договорились. Мы решили оставить тот ужасный случай в прошлом.

– Мама, это ты с Клэем договаривалась. Ты с ним решила, а не со мной.

Она останавливается. Ее глаза мечут молнии.

– Ты мне слово давала!

– Нет, не давала. Ты не услышала, о чем я говорила на самом деле.

Мама без сил падает на банкетку, сутулится и умоляюще смотрит на меня:

– Клэя я тоже потеряю. Если разразится скандал… Когда разразится скандал и мне придется уйти в отставку, Клэй со мной не останется. Клэй Такер играет только в команде победителей. Такой у него характер.

Неужели мама хочет быть с мужчиной, о котором так думает? «Детка, если что-то случится, я здесь, я рядом». Хорошо, что я не знакома с отцом. Если для мамы все мужчины такие, как он и Клэй, ее можно только пожалеть.

Глаза у мамы блестят от слез. Старое чувство вины, конечно, просыпается во мне, но не сворачивается клубком в животе, как бывало, пока я по привычке отмалчивалась.

Мама поворачивается к зеркалу, ставит локти на трюмо и смотрит в зеркало:

– Саманта, мне нужно побыть одной.

Я берусь за дверную ручку:

– Мама!

– Что еще?

– Посмотри на меня.

Мама смотрит на меня в зеркало:

– Что?

– Нет, в глаза. Скажи мне в глаза, что, по-твоему, я поступила неправильно. Посмотри на меня и скажи. Если действительно так думаешь.

У меня глаза голубые с золотыми и зелеными крапинками, а у мамы – чисто-голубые. Она встречает мой взгляд, выдерживает буквально секунду и отводит глаза.

* * *

– Я пока никому не сказал, – говорит Джейс, когда на закате я открываю ему окно.

Измученная разговором с мамой, я только рада, что не нужно никому ни в чем признаваться и разбираться с возможной реакцией. Впрочем, эгоистичные мысли скоро исчезают.

– Почему не сказал?

– Мама приехала и легла отдохнуть. Она всю ночь не спала: папа же подхватил инфекцию, и его интубировали. Я решил: пусть отдыхает. Зато я придумал, что делать дальше. Нам поможет говорящая палка.

– Что?

– Говорящая палка. Коряга, которую Джоэл нашел на берегу, а Элис раскрасила, когда я был малышом. У мамы в то время была подруга с сумасшедшими детьми. С сумасшедшими, потому что они залезали на шторы и качались на балках. Так вот Лори, так ее звали, не могла справиться с детьми, поэтому бегала за сыновьями и орала: «Это мы в следующий раз обсудим с говорящей палкой!» Наверное, они устраивали семейные беседы и держащий палку говорил на тему, касающуюся всех. Мама с папой смеялись над Лори, но потом заметили: у нас на семейных беседах стоит галдеж и никто никого не слушает. Поэтому мы тоже завели себе говорящую палку и до сих пор используем ее, когда нужно принять важное решение или сообщить важную новость. – Джейс смеется и смотрит себе на ноги. – Однажды на «Покажи и расскажи» Дафф заявил: «Каждый раз, когда папа достает большую палку, у мамы появляется малыш». Родителей потом в школу вызывали.

– Ой-ой! – Я с удовольствием смеюсь, плюхаюсь на кровать и хлопаю по свободному месту, приглашая Джейса сесть рядом.

Только Джейс не садится. Он засовывает руки в карманы и прислоняется к стене:

– Мне только одно не ясно.

Я содрогаюсь от дурного предчувствия. В голосе у Джейса незнакомые нотки – нечто, омрачающее радость нашего свидания.

– Что именно?

Джейс поддевает угол ковра носком кроссовки.

– Ерунда, наверное, но я вспоминаю твой сегодняшний приход, – тихо говорит он. – Тим знал, что ты скажешь. Ты поговорила с ним раньше, до меня.

Так Джейс ревнует? Или сомневается? Понять сложно.

– Тим практически вытряс из меня признание. Не отступал, пока не услышал все. Он мой друг.

Джейс стоит, понурившись, и я добавляю:

– Я не влюблена в него, если тебя волнует это.

Джейс поднимает голову и смотрит на меня:

– Наверное, это я знаю. Да, знаю. Но разве с любимым человеком не нужно быть предельно честным? Разве не в этом суть?

Я подхожу ближе и запрокидываю голову, чтобы заглянуть в чистые зеленые глаза Джейса.

– Тим привык жить среди проблем, – наконец говорю я.

– Ага, я теперь тоже привыкаю. Сэм, почему ты мне сразу не сказала?

– Боялась, что ты меня возненавидишь… Что Клэй уничтожит магазин… Все остальное я уже уничтожила. Мне показалось, что лучше уйти, чем вызвать у тебя ненависть.

Джейс морщит лоб:

– Я возненавижу тебя из-за того, что сделала твоя мать? Из-за угроз того ублюдка? Зачем? Какой в этом смысл?

– Смысла я не видела ни в чем. Я сглупила и… напрочь запуталась. Все шло прекрасно, потом все превратилось в кошмар. У тебя замечательная семья, вы живете своей жизнью. Потом к вам вторгаюсь я, и мой мир разрушает ваш.

Джейс смотрит в окно на свой дом:

– Сэм, мир один и тот же.

– Нет, Джейс. У меня встречи с избирателями, церберы из водно-теннисного клуба, притворство, что все хорошо, когда на деле все отвратно, и разная ерунда, а у вас…

– Долги, пеленки, вечный бардак и еще больше ерунды, – усмехается Джейс. – Но если это твой мир, если ты в нем выживаешь, то почему думаешь, что моих чувств недостаточно, чтобы войти в него?

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, открываю их снова и тону во взгляде Джейса, полном любви и доверия.

– Я потеряла надежду, – шепчу я.

– А теперь? – спрашивает Джейс.

Я протягиваю руку, раскрываю ладонь, и Джейс накрывает ее своей. Он легонько тянет меня к себе, и вот я у него в объятиях. Проникновенной музыки нет – я слышу только пульс, свой и его.

Потом дверь моей комнаты распахивается – на пороге стоит мама и смотрит на нас.