Еле-еле дотерпел Еремей до вечера. Места себе не находил, из угла в угол метался, будто плененный зверь в клетке. Никита перед ним и так и эдак, а Чернышеву всё не так. Словечка путного промолвить хозяевам не хочет, только рычит сердито. От похлебки наваристой отказался и не просто отказался, а пять же с рыком. И так Еремей Матвеевич часто рычал, что шорник, не пугливый вроде человек, но и тот засомневался насчет своего гостя. Стал он на него только со стороны поглядывать, и уж ни с какими разговорами да угощениями больше не приставал. Молчал больше хозяин, опасаясь ненароком гостя прогневить.

Как только солнышко на лес присело, уточнив уже, наверное, в десятый раз путь, отправился кат к месту встречи. Скоро стемнело. Комары, почуяв возможность полакомиться свежей человеческой кровью, вылетели из сырости густой травы и стали виться вокруг Чернышева. Однако не все своего добились: многие полегли под крепкой ладонью ката, многие просто испугались, но нашлись и отчаянные головы, которые кровушку пососали. Конечно, если бы Еремей Матвеевич воевал с нудно пищащей ратью по серьезному, то крови бы он потерял гораздо меньше. Только не до комаров ему сейчас было. Кат бил комаров только машинально, во время своих хождений среди беспорядочно разбросанных вокруг церкви печальных валунов, разыскивая нужную ему могилу. Кругом было тихо и безлюдно и если бы не звон комаров, то от такой тишины можно было в ужас прийти. А так звенят крылатые кровопийцы и вроде ты уж не один в этом скорбном месте. Чернышев сделал уже не один круг возле церковной ограды и уже крепко стал подозревать девчонку из немецкой слободы во лжи.

— Неужто обманула меня чертовка? — промолвил вслух кат и крепко стукнул замшелую ограду кулаком. — Неужто совсем людям нельзя верить стало?

Стукнул и вскрикнул от боли, видно на острый сучок кулаком попал. Боль в руке была настолько сильной, что Еремей Матвеевич даже решился пораненное место полизать. И только он его облизал, так сразу же заметил что-то белое возле одной из могил. Он тут же захотел подойти поближе к белеющему предмету, но не успел. Только шаг сделал, как вдруг из-за огромного могильного камня поднялась черная фигура и двинулась она в сторону, застывшего на месте ката. Подойдя поближе, таинственная фигура обратилась в старуху, но легче на душе у Еремея от этого обращения не стало. Глянуть на сморщенное лицо старухи без дрожи было под силу, разве что самому отчаянному человеку. Чернышев передернул плечами и прислонился к какому-то холодному дереву.

— Пришел? — чуть слышно прошипела старуха. — Пошли со мной.

Потом она, поманив Еремея рукой, засеменила к густо заросшей крапивой церковной стене, пошарила там недолго и заскрипела дверью. За дверью были скользкие каменные ступеньки. Неизвестно откуда в руке старухи появилась свеча, и они стали спускаться по низкому закопченному коридору в глубокое подземелье. Пол в подземелье был выложен камнями, а с обросших мхом бревен потолка кое-где капала вода. Старуха провела ката через две низкие двери и вдруг исчезла. Пропала разом, будто и не было её вовсе. Еремей, оказавшись в полной темноте, завертел головой, хотел побежать, но только больно ударился лбом в мокрую стену.

— Эй, старуха! — заорал он во весь голос. — Не шути так, а то смотри у меня! Я ведь знаешь, как разойтись могу! Я ведь…

— Не ори! — вдруг приказал кто-то кату из тьмы. — Не услышит никто криков твоих.

Чернышев замер на месте, не решаясь даже сдвинуться с места, и стал напряженно вглядываться в сторону, из которой слышался строгий голос.

И вот как раз в этой стороне засветилось голубоватое пламя, освещая сидевшего на камне человека. Судя по контурам одежды, это был священник. Священник поманил Еремея бледной рукой и поднялся с камня.

— Ты вот что Еремей, — уже без прежней строгости в голосе заговорил незнакомец. — Помощь нам твоя нужна.

— Какая помощь? — еле-еле выдавил из себя Чернышев.

— Большая. Только ты нам теперь помочь сможешь. Сатанинское племя на Москву напало и если ему сейчас укорота не дать, пропадет Русь. Завтра Москва падет, потом другие города. Пострашнее шведов с татарами племя это. Много страшнее. Тяжко с ним справиться будет.

— А я-то здесь причем? — прохрипел кат, не в силах сообразить чего это от него здесь хотят.

— Как при чем? — усмехнулся священник. — Ты Анюту спасти хочешь?

— Хочу! — рванулся к священнику Еремей. — Где она?!

— У сатаны! — крикнул в ответ черный незнакомец и отшвырнул ката обратно в угол. — Убьешь сатанинское отродье и Анюту спасешь, и Русь нашу многострадальную от недруга освободишь.

— Так как же я убью-то его?

— А вот этим ножом, — чуть слышно ответил священник, шагнул к Чернышеву и сунул ему в руку большой кинжал. — Пойдешь завтра к Гаврюхе Апраксину и заколешь его прямо в живот. Это ведь в него сатана вселился.

— Говорил я недавно с Гаврюхой этим, — засомневался Еремей, — никакой он не сатана. Не похож он на нечистую силу. Нормальный человек, только обидчив чуть не в меру. И где Анюта, он тоже не знает.

— Знает, только не сказал тебе. Спрашивал ты плохо.

— Это я-то плохо спрашивал? — чуть обиженным тоном решил уточнить кат. — Да знаешь ли ты, как я его батогом охаживал? У меня рука к этому делу привычная. Он мне всё, что знал, рассказать должен был. Всё.

— Должен был, но не рассказал, — настаивал на своем черный священник. — Сатана хитрая тварь. Не таких ещё вокруг пальца обводил. Он ведь смеялся потом над тобой. Собрал приспешников своих в кружок и давай смеяться. Дескать, ловко я ката провел, притворившись, что больно мне. Любит сатанинское отродье притвориться. Ой, как любит. Так бывает притворится, что диву только даешься. Ему кровь из живота пускать надо, не иначе. Пока не поразишь Апраксина в живот или в сердце, не видать тебе Анюты, как ушей своих не видать. У него она. У него в темном подземелье запрятана!

— Врешь! — не сдавался кат.

— А чего мне врать? — пожал плечами священник. — Мне врать, смысла нет, а ты вот вижу, Анюту спасать совсем не хочешь. Говоришь много. Ты сначала порази сатану в живот, а потом и посмотрим, кто из нас врет? Сам увидишь, как из раны его огненный шар взовьется. Смотри, только не обожгись. Только спешить тебе надо. Девку-то не просто так украли. Зарежут они её на днях и кровью девичьей умоются. Принято так у них. Соберутся они на тайном кладбище, Анюту к дереву привяжут, распорют грудь острым ножом, сердечко трепетное вырвут и начнут свои рожи алой кровью мазать. А рожи у них страшные! Так что, если ты Ерема еще просомневаешся немножко, то погибнет твоя Анюта от острого ножа. Непременно погибнет. Неужели тебе не жаль её? Пропадет ведь девка из-за сомнений твоих. Пропадет Понял?

— Понял, — сжав кулаки, прошипел Чернышев. — Я сейчас пойду эту гадину заколю. Сейчас же пойду.

— А вот сейчас его колоть не надо, — тихим голосом охладил пыл ката незнакомец. — Всему свой срок. Во-первых, нет сейчас подлого Гаврюхи в Москве, а во-вторых, сигнал тебе будет скоро.

— Какой сигнал?

— Три птицы черные перед тобой взлетят. Как увидишь их, так и беги к палатам Апраксина, лезь через частокол и коли гада. Долго коли до смерти самой. Он притворять будет, кричать, но ты до конца на своем стой и помни: не сможешь убить сатану — пропадет Анюта. Неужели тебе её не жалко?

— Жалко! Только вот как я к Арпаксинскому крыльцу подбегу? Там ведь частокол знаешь, какой знатный?

— Ворота открыты будут.

— А собаки?

— Не будет там собак. Ты понял? Не будет.

— Сигнала-то, где мне ждать? — заволновался Еремей и хотел схватить священника за рукав. — Ты мне всё поподробней расскажи милый человек. Уж, будь добр, расскажи, что да как. Ох, не терпится мне сейчас до сатаны добраться. Ох, не терпится.

Однако священник вывернулся, нырнул под руку ката, и тут яркое пламя вспыхнуло в подземелье. Такое яркое, что в глазах у Чернышева с непривычки потемнело. Пока он мотал головой, возвращая зрение, кто-то схватил его за руку и потащил прочь из подземелья. Опомнился Еремей уже на улице, сидя на могильном валуне. На улице было темно и ветрено, на полную луну наползали клочья рваных облаков, а в воздухе уже носилась водная пыль, предвестник непогоды. Чернышев передернулся от очередного зябкого ветреного порыва и побрел по чуть заметной тропинке. Брел он, сам не ведая куда. Не было у него сейчас никакой цели. Не хотелось: ни от дождя прятаться, ни от ветра скрываться, ничего не хотелось. Ничего не замечал он вокруг. Одна мысль только стучала стопудовым молотом в виски.

— Обманул ведь меня аспид, соврал граф, а я поверил дурак, — шептал беспрестанно кат, презрев хлещущие по лицу ветки, взирая только себе под ноги. — Как же я его на воду чистую вывести не смог? Как же так-то?

И тут из густых зарослей молодой малины кто-то выскочил. Чернышев вздрогнул от неожиданности и замер на месте, как вкопанный. Перед ним мелькнул бледный девичий силуэт. Силуэт чуть приостановился и поплыл в сторону. Что-то знакомое показалось кату в этом видении.

— Уж не Анюта ли это? — мелькнула неожиданная мысль в его усталой голове. — А вдруг и вправду она? Вдруг сбежала от сатаны, пока я на помощь к ней собирался? Сбежала, а, куда податься-то в Москве, пока не знает. Вот и мечется по кустам.

— Анюта! — громко закричал кат, часто размахивая руками. — Подожди!

Однако видение после крика не остановилось, а опять нырнуло в кусты. Еремей тут же рванулся за таинственной странницей, но вдруг запнулся ногой за торчащую из земли корягу и упал лицом в мокрую траву. Пока он, чертыхаясь, поднимался, силуэт вовсе исчез, дождь прекратился, и стало так тихо, что было слышно, как бьется сердце в груди ката. Сердце билось неровно. Чернышев испуганно прислушался к громкому биению и опять узрел её. Бледная фигура мелькнула у развесистого куста бузины. Еремей торопливо побежал туда, но опять опоздал. У куста уже никого не было.

— Что же это за наваждение такое? — суетливо озираясь, прошептал кат и опять увидел её.

Она входила в низенькую дверь старенькой избушки. Чернышев на одном дыхании домчал до покосившегося крыльца, и смело шагнул за порог. Посредине избушке стоял стол, в центре которого горела свеча, а вокруг его сидели три женщины. Анюты среди них не было. Сидевшие за столом женщины были бледны и печальны.

— Садись за стол милый человек, — чуть слышно прошептала одна из них синими губами. — Отведай киселя нашего.

— Да мне бы Анюту, — присев к столу, попытался отказаться от угощения кат. — Я и есть-то, сейчас не хочу.

— А ты не обижай нас, отведай, — поддержала приглашение другая женщина. — Тебе нас обижать нельзя, мы же тебе помочь хотим. Отведай угощение.

Еремей взял ложку, опустил её в глиняный горшок, и тут у него над ухом закричала Анюта. Её голос он из тысячи бы узнал.

— Не ешь Еремеюшка, не ешь, — просила она. — Они же тебя отравить хотят. Их сатана Апраксин нанял, чтобы погубить тебя милый мой! Не ешь киселя! Ведьмы это! Ведьмы! Спасайся родимый, беги! А как сам убежишь, так и мне помогай. Ты точно теперь знаешь, что делать! Беги!

Чернышев встрепенулся, стал торопливо оглядываться, разыскивая Анюту, и тут бледные бабы налетели на него. Они рвали его за волосы, царапали ему шею, совали что-то липкое в рот и истошно орали над ухом:

— Не тронь стервец господина нашего! Не тронь графа Апраксина! Не точи злого ножа на него! Не тронь!

С великим трудом вырвался кат на улицу и там, вдохнув свежего воздуха, потерял сознание.

Опомнился Еремей Матвеевич опять на могильном валуне. Подаренного священником ножа с ним не было. Чернышев никак не мог взять в толк, что же с ним всё-таки случилось? Что это было: сон или явь? Сидел он так, думал, не решаясь двинуться с места. Долго сидел. Уйти с камня он решился только на рассвете. Выйдя из перелеска, пошагал кат к видневшейся в предрассветном тумане кремлевской стене. Подойти-то, он к ней подошел, но сразу же сообразил, что бродить здесь, а уж тем более стоять у крепостной стены было в его положении не безопасно, и поэтому Чернышев, быстро оглядевшись, нашел одну из примет, которую он заметил совсем недавно из избы шорника. Это был лодочный перевоз. Добежав до перевоза кат, сразу же сообразил, как к Никитиному дому дойти. Больше ему пойти было некуда. Промокший до костей завалился Еремей к шорнику, ни слова не говоря, выпил какого-то горячего настоя и упал на соломенную подстилку. Сразу же ему что-то стало сниться, но Чернышев ничего не запомнил и только смутный образ Марфы остался еле заметным отпечатком в душе, когда его кто-то стал беспокоить за плечо.

— Вставай Ерема, хватит дрыхнуть, — тормошил храпевшего гостя чем-то довольный шорник. — Смотри благодать какая на улице, а ты всё спишь. Поднимайся, кашу будем с молоком хлебать. Вставай!

Отведав обещанной каши, сказав все положенные слова благодарности, кат отвел Никиту в сторону и попросил его тихонько.

— Ты вот, что милый друг, если вдруг случится чего со мною, отправь вот эти деньги в Петербург Марфе Чернышевой. Она на Хамовой улице живет, как раз напротив церкви Анны Пророчицы. Там спросить можно, там любой скажет. Объяснишь, что, дескать, жена она ката из тайной канцелярии, тебя тогда всякий проводит. Или вот еще примета: сосна там кривая растет. Её издалека видно. Только обязательно передай Никитушка. Христом богом прошу тебя.

— Это что ж за Марфа-то? — заинтересовался просьбой своего постояльца шорник. — Жена что ли?

— Она.

— Вот грех-то, какой.

— И не говори. Может деньгами, грех свой искупить сумею? Как думаешь, можно так покаяться?

— Не знаю. Это, смотря какие деньги. Если праведные, честным трудом заработанные, то, наверное, можно. Ты-то вот свои где взял?

— Я? — недоуменно пожал плечами Чернышев. — Я свои нигде не брал. Мне их немец навязал. Бери, говорит, а я ведь и не знаю за что он мне их сует. Пристал так ко мне настырно, что не смог я отказаться. Прямо совал мне их в руки.

— Врешь! Так не бывает!

— Ей богу не вру. Так оно все и было. Вот слушай.

Еремей наморщил лоб, задумался чуть-чуть и рассказал в точности все перипетии встречи с иноземным купцом. Шорник по ходу рассказа становился всё беспокойней и беспокойней, а под конец вообще себе места не находил.

— Знал чего-то твой товарищ важное про этого купчину, — махал он пальцем перед лицом Чернышева, бестолково бегая по избе. — Знал. Так просто это немчура и полушки никому не даст, а тут пятьсот рублей обещано. Тебе надо Еремей сейчас к нему пойти и еще денег просить. Намекни, дескать, что тайной ты полностью владеешь, и без тысячи рублей от него не уходи. Будет артачиться, про Преображенский приказ намекни, туда, мол, в случае чего пойду. Испугается немчик твоей угрозы. Они ведь тоже люди и про Преображенский приказ слышали. Непременно испугается немчура и раскошелится сразу же. У него денег куры не клюют, прибедняться только любит купчишка. Он же сам торгует, и сыновья его к денежному делу приставлены. Я-то уж знаю.

— Да совестно как-то, — почесал за ухом Еремей.

— А чего тебе совестно? — вскинул вверх брови шорник. — Ты для себя, что ли берешь? Для жены ведь да детишек малых на такое дело идешь. Чего им твои сто рублей? Вот была бы тысяча, тогда б другое дело было. А от купца не убудет, у него этих тысяч столько, что он, наверное, со счета сбился.

— Значит, думаешь, сходить?

— Конечно, сходи и не сомневайся. Я тебя тоже в беде не брошу. До слободы ихней провожу и потом как следует посопровождаю. Со мной не пропадешь, брат. Пошли.

В немецкую слободу пришли они как раз к обеду. Все добропорядочные жители с наслаждением вдыхали ароматы от разнообразных кушаний, а недобропорядочные запахи их окон добропорядочных. Из окон Бахмана пахло жареным гусем. Никита торопливо сглотнул нахлынувшую не к месту слюну и подтолкнул своего товарища к резному крыльцу. Хозяин гостю был не особенно рад и, наверное, поэтому за стол не посадил, а сам из-за него вышел, недовольно почесывая правое плечо.

— Я же сказал завтра приходить, — указывая глазами на ворота, сухо вымолвил старик. — Завтра остальные сто рублей отдам. Завтра. Так и скажи Фильке, что нет у меня больше, а если не поверит, то я тоже на него управу смогу сыскать. Не велика птица. Понял?

— Сто мало, — потупив взор, буркнул кат в сторону слегка оторопевшего от неожиданного ответа хозяина. — Ты мне пятьсот обещал, но я сейчас и на них не согласен. Мне тысячу надо.

— Сколько?

— Тысячу. Не дашь, так я в Преображенский приказ пойду. Велено мне так.

— Ты что умом рехнулся добрый молодец? — встрепенулся от услышанной суммы Бахман. — За какие это заслуги тебе такую деньгу отваливать. И пугать меня не надо. Я честный торговец и приказы ваши мне не страшны. Я сам кого хочешь, застращаю, я к самому императору Петру запросто так подойти смогу. Он мне сам велел к нему подходить, в случае чего. А вы с Филькой обнаглели так, что дальше уж и некуда. Не дам я тебе больше денег, и не проси. Ни полушки ты с меня больше не получишь! И Преображенского приказа давно уж в Москве нет! Убирайся вон с моего порога!

— Как хочешь, — пожал плечами Еремей, проклиная свою податливость и одновременно радуясь неподатливости немца. — Пошел я тогда. Моё дел сказать тебе, как велели, а уж дальше ты сам думай. Я же сейчас прямо в Преображенское пойду. Ну и пусть, что там приказа нет, другое место отыщем, в котором про подвиги твои с интересом послушают. Пошел я!

— Ты подожди, подожди, — неожиданно ухватил Чернышева за рукав Бахман. — Давай-ка, поговорим еще. Чего горячку-то пороть? Как у вас говорят: посидим рядком и будем полезные разговоры вести. Садись вот сюда на лавку. Садись. Ишь, горячий какой! Слова не скажи.

— Некогда мне разговоры говорить, — неожиданно зло даже для самого себя рявкнул на беспокойного немца Еремей Матвеевич, с силой освобождая рукав. — Пойду я. Чего с тобой толку сидеть. Некогда мне!

Бахман ни с того с сего засуетился вдруг, забегал, руками замахал, забубнил что-то непонятное себе под нос и опять ката за рукав хватает.

— Подожди, подожди, — запричитал купец, — уж горяч ты больно. Нельзя так. Я слово сказал, а ты сразу вскипел, как вода на огне. Будет тебе тысяча. Будет. Только попозже. У меня сейчас таких денег нет, а вот завтра я соберу. На вот пока ещё сотню возьми. Остальное завтра получишь. Завтра. Обязательно получишь. Не сомневайся. Все, как просишь, отдам. Пусть Филька подавится этими деньгами. Пусть! Так и передай ему. Пусть подавится иуда!

Никита встретил Чернышева за первым же углом и сразу с вопросом.

— Ну, как?

— Сейчас вот сотню дал, а завтра остальное добавит, — махнул рукой Еремей и пошагал прочь от иноземных строений. — Согласился вроде на тысячу купец?

По дороге к дому шорник уговорил ката в кабак зайти. Так, на чуть-чуть только. Жажду утолить. Ну и, конечно же, чуть-чуть не получилось. Вновь крепко погуляли. Вновь дотемна и до песен плясовых. Под луной полной уж к Никитиной избе подходили. И подошли почти они к избе шорника, рядышком были, а тут из-под плетня вспорхнули три черные вороны. Жуткое зрелище при лунном свете. Никита заохал, закрестился неистово, а из Еремея весь хмель напрочь вылетел.

— Знак, — прошептал он и вздрогнул, заметив под бледным лунным светом на песчаной дорожке свой кривой черный нож. — Мне знак.

Кат схватил находку и стремительно рванул в сторону графского дома. Бежал он скоро среди могучих зарослей бурьяна, совершенно не разбирая дороги, и до нужного частокола домчал на одном дыхании. Еремей чуть замер перед прыжком на строганые бревна и тут услышал голос Анюты. Он сразу его узнал. Это был точно её голос. Из тысячи бы он его узнает, хотя и слышал нечасто. Занозой врезался этот голос в душу ката, потому и узнал он его сразу.

— Берегись! — кричала ему Анюта из тьмы кустов. — Беги Ерема, спасайся!

Еремей обернулся на крик и увидел, как Анюта бежит в его сторону. Вот она вырвалась из темных кустов и бросилась с истошным криком к нему. Всего шаг ей осталось, но выскочила из кустов еще чья-то огромная тень, злобно зажужжал кистень, и Анюта провалилась куда-то во тьму. Чернышев бросился за ней и узрел её скоро. Вон она лежит в серой осоке. Да вот же она! Упал кат на колени, и тут что-то очень твердое да колючее садануло его по виску. Вспыхнул в глазах Еремея Матвеевича ярко красный свет, закружились вокруг него вихрями светло-синие молнии, и полетел он куда-то в сверкающую бездну, услышав напоследок топот множества сапог на тропинке у забора и чей-то жуткий шепот.

— Услышь меня любовь моя, тобой сейчас любуюсь я. Услышь!