21 января 1618 года

Нет, вещи следует называть своими именами. И это явное безумие, иначе не скажешь. То, что Антонио увидел в Венеции во время карнавала, через два дня после возвращения, убедило его, что каждым местным жителем овладело полное сумасшествие. Маски скрывали лица и сущность людей, причем всех до единого – от самого ничтожного слуги до истинного аристократа; повсюду гремела музыка и царило веселье. Балы и комедии, гонки на гондолах, кулачные бои и схватки по толканию бревен, ловля гусей и прочие забавы. Это трехмесячное празднование привлекало людей из самых отдаленных уголков мира, какое разнообразие костюмов, обычаев, лиц, цветов кожи. Он никогда прежде не видел ничего подобного, даже в Сицилии. Весь город, словно по мановению волшебной палочки, превратился в огромный базар под открытым небом. На каждом углу какие-то шарлатаны предлагали свои “чудодейственные” снадобья на дюжине разных языков; на всех площадях можно было отыскать продавцов бус, кружев и стекла; самая разнообразная еда продавалась с прилавков и тележек, которые уличные торговцы толкали перед собой по улицам.

– Ну разве не потрясающе? – заметила Алессандра.

Они стояли рядом, у подножия ступеней, ведущих в кампанилу на площади Сан-Марко.

Потрясающе – это еще слабо сказано, подумал Антонио. Площадь выглядела так, словно в мгновение ока ее заполонили толпы придурков. Здесь было полным-полно зазывал и кривляк в масках, кукольников, марионеток, музыкантов, попрошаек, игроков и шулеров всех мастей, предсказателей судьбы, на столиках у них стояли шары, глобусы, лежали толстые тома по магии и астрологии. Он видел, как один из таких “провидцев” взял длинную тонкую трубку, поднес ее к губам и начал нашептывать что-то на ухо любопытному толстяку монаху.

– Ответ не обязателен, я вижу, вы поражены, – заметила Алессандра.

– Настолько же, насколько поразились вы, увидев, как я подъехал к вашему дому сегодня утром?

– Ну, может, чуть меньше, – улыбнулась Алессандра.

И от нежного переливчатого ее смеха сердце так и замерло в груди Антонио. Он вовсе не собирался видеться с ней снова, но едва успел закончить со всеми поручениями, как оказался у дверей ее дома. Глядя на Алессандру, он вспоминал, как часто думал о ней все последнее время, как сравнивал с ней каждую увиденную женщину и в каждой находил какой-то недостаток. А когда наконец увидел Алессандру, наяву она оказалась еще прекраснее.

– А кстати, как это вы снова оказались в Венеции? – спросила она.

– Разве это имеет значение?

– Не хотите говорить?

– Да какое это имеет значение… – повторил он.

Сказать ей, что он снова прибыл сюда как посланник Оссуны, чья задача – передавать письма от герцога маркизу и обратно, нет, это казалось ниже его достоинства. И вообще, лучше уж ей не знать о том, что эти двое общаются между собой. Ведь она и в прошлый раз уже что-то заподозрила.

– Понимаю… – протянула Алессандра. – Не буду больше спрашивать. Давайте продолжим экскурсию. Итак, вы видели Риальто и мерчерии, теперь же мы оказались в самом сердце Венеции. В этой обновленной базилике покоятся останки нашего покровителя, святого Марка, счастливо избежавшего гибели на землях мусульман. Он выбрался оттуда в корзине со свининой. Здесь покоятся также останки и других дорогих сердцу истинного христианина персон. В том числе крохотный пузырек с кровью благословенного Спасителя нашего, довольно большой фрагмент креста, на котором его распяли, часть руки святого Луки, одно из ребер святого Себастьяна. И палец, некогда принадлежавший Марии Магдалине.

– Словом, материала достаточно, чтобы создать нового святого.

– Мраморные колонны у входа на площадь были доставлены из Константинополя почти четыреста пятьдесят лет тому назад и установлены здесь под руководством инженера Николо Баратьери. За огромный вклад в дело обустройства города Баратьери было пожаловано право устанавливать игорные столы, вы видите их здесь повсюду. А вон там, чуть выше, казнят преступников… Видите, между колонн свисает петля виселицы?

– Вы просто потрясающий экскурсовод и так много знаете. Однако, прошу, не надо больше об этом.

– Виселица предназначена для обычных преступников, – игнорируя его ремарку, неумолимо продолжала Алессандра. – Но чуть выше, на холме, находится клетка для провинившихся священников. Их неделями заставляют жить на хлебе и воде. Помню, я еще девочкой была и видела здесь одного такого – посмотреть на него собирались целые толпы. Даже придумали про него песенку, люди распевали ее повсюду. “Жалоба отца Августина”. Мы с братом тоже пели эту песенку, хотя папа всякий раз страшно сердился. Ужасные, жестокие слова о том, как он худеет и тает на глазах, но мы почему-то находили все это очень смешным. А скоро появилась и еще одна, и называлась она “Жалоба женщины отца Августина”. Стала еще популярней. Помню, там были слова о том, как терзается эта женщина – из-за того, что потеряла своего любовника и то наслаждение, что он ей доставлял, – совершенно скандальная, полная непристойностей песенка. Отец строго-настрого запретил нам ее петь.

– Настоящая непристойность – это то, как Венеция обходится со своими священниками, – заметил Антонио. Он явно ее поддразнивал. – Когда уеду отсюда, отправлюсь прямиком в Рим и обращусь там к Папе с просьбой снова отлучить республику от церкви.

– Очередное отлучение? Но Большой совет просто проигнорирует это решение, как делал и прежде. И прикажет священникам продолжать службы в церквах и праздновать все праздники. Известна история об одном священнике, который во время отлучения никак не мог решить, на чьей он стороне, Венеции или Рима, и кому должен подчиняться. И объявил, что не станет выполнять свои обязанности до тех пор, пока не явится Святой Дух и не вразумит его. Ну и ему сразу сообщили, что Святой Дух являлся Совету десяти и вразумил их приговаривать к повешению каждого, кто осмелился выказать неповиновение.

– Что ж, это только лишний раз доказывает мою правоту. Это город каких-то безумцев. – Мимо с хохотом и дикими криками промчалась целая толпа людей в масках. – Просто сумасшедший дом.

– Хотите, уйдем отсюда?

– Да.

Взгляд Алессандры остановился на торговых рядах, где продавали еду.

– Может, тогда пообедаем на берегу лагуны?

На берегу было немного свежо, с моря тянуло прохладным ветерком, зато здесь, на маленьком островке, царили покой и тишина – приятный контраст разгулу и суете центра города. Антонио и Алессандра сидели на нагретом солнцем песке, неподалеку от того места, где мелкие волны лениво набегали на берег. Гондольер, которого с утра нанял Антонио, оставался в гондоле, задумчиво смотрел на близлежащий остров Джудекка. Гондольеры большую часть своего времени проводят в лодках, подумал Антонио. Чем же они занимаются, когда не гребут? Словно в ответ на этот его вопрос гондольер разложил несколько подушек и улегся немного вздремнуть.

– Очень славное местечко, – заметил Антонио.

Алессандра тем временем разворачивала свертки и раскладывала еду: жареного каплуна, сардины с лимоном и травами, батон хлеба, сливовый пудинг. На лицо ее упала прядь светлых вьющихся волос – оба они тотчас сняли маски, как только выехали из лагуны.

– Я приезжала сюда еще девочкой, вместе с братом и кузинами, – сказала она.

– И с тех пор ни разу здесь не бывали?

– Кузины переехали в Падую несколько лет тому назад.

Антонио вспомнил, какая печальная участь постигла отца и брата Алессандры.

– И никаких других родственников у вас в Венеции не осталось?

– Нет. – Она отвязала узкий кожаный футляр, что носила на поясе, достала оттуда столовые приборы. – Не возражаете, если я назначу вас резчиком хлеба и прочего? – спросила она и протянула ему нож.

– Ничуть. А ваша матушка… она тоже умерла? – осторожно спросил Антонио. – Или, возможно, вы не хотите говорить об этом?

– Отчего же. Ее нет на этом свете уже очень давно. Или, во всяком случае, мне так кажется. Она умерла при родах, когда мне было восемь. И я видела все это. Они заставили меня смотреть, потому что я была девочкой и мне следовало знать, как появляются на свет дети. Это было ужасно. Ребенок был огромный, а мама такая хрупкая… они оба умерли. Вы спрашивали, когда были здесь в последний раз, почему у меня нет детей. Всей правды я тогда не сказала. Я предохранялась, потому что очень боюсь родов.

– Можно понять, учитывая ваш печальный опыт, – заметил Антонио. – Могу ли я спросить, раз уж у нас пошел такой откровенный разговор… вам нравится образ жизни, который вы ведете?

– Есть и худшие судьбы, чем быть куртизанкой. Я никогда особенно не стремилась замуж, в отличие от других девушек. Наверное, потому, что ни разу никого еще по-настоящему не любила. В романтическом смысле этого слова. Так что, возможно, я выбрала лучший для себя вариант. – Она отломила кусок хлеба, протянула ему. – Ну а вы? Семья у вас есть?

– Три сестры. Все старше меня, все замужем. Но я вот уже девять лет не видел их.

– Как давно.

– Да, – кивнул Антонио, однако в объяснения пускаться не стал.

– Ну а жена или любовница?

Зачем она спрашивает? Он украдкой покосился на Алессандру, но лицо ее оставалось безмятежным, равнодушным.

– Я, как и вы, никогда не любил, – сознался Антонио. – Потому что знаю: настоящая любовь всегда прелюдия к несчастью.

– Когда вы поняли это?

– О, долгая история.

– Я просто обожаю долгие истории!

Антонио не решался начать. За последние девять лет он никому никогда этого не рассказывал. И вдруг с необычайной живостью вспомнились мать, отец, старый огромный дуб, что высился на холме неподалеку от родного дома. Алессандра заставила его думать о вещах, о которых он предпочитал не думать, сознательно отгоняя все воспоминания о них. Однако на этот раз он отбросил сомнения и заговорил.

– Когда мне исполнилось шестнадцать, я выпросил у отца разрешение учиться фехтованию. До этого он обучал меня сам, но понимал, что уже мало может мне дать, а потому договорился о моем обучении у дона Гаспара Ортис Вега де ла Васкеса. Он жил на другом конце Утрилло, главного города, на окраине которого находилось феодальное поместье моих родителей. И чтобы добраться до него, мне приходилось скакать две мили до города, затем еще четыре мили, чтобы объехать его, ну а потом еще через рощу из деревьев грецкого ореха. Дон Гаспар был весьма успешным учителем фехтовального искусства. Помогал тренировать королевскую гвардию, написал целый трактат о фехтовании на шпагах, очень популярный в Испании. Он отсутствовал много лет, а потом вдруг вернулся в Наварру вместе с дочерью. К небольшому его имению вела усыпанная гравием тропинка, что пролегала через рощу грецкого ореха, дом стоял на опушке. То был чудесный дом из камня розового цвета с большой аркой в центре, через которую можно было попасть во внутренний дворик. Фасад украшали четыре высоких окна на втором этаже и балкон. В первый же день, едва успел я выехать из рощи на опушку, как заметил в одном из окон фигуру женщины. Вернее, то была молоденькая девушка, и она очень серьезно и строго смотрела на меня сверху вниз. То была самая красивая девушка из всех, кого я видел. Я сидел на лошади, позабыв обо всем на свете, сидел не двигаясь и любовался ею. Она была настоящей красавицей, и вместе с тем, если я начну описывать ее, вы скажете, что ничего особенного в ней не было. Длинные черные волосы, розовые губы, темные глаза – глубокие и неподвижные. Но самое красивое в ней было… нет, только не вздумайте смеяться… это уши. Волосы были гладко зачесаны назад, и я видел их вполне отчетливо – такие маленькие совершенной формы ушки, они напомнили мне изящные морские раковины. Вообще вся она походила на некое редкостное создание, на олененка, которого я однажды видел в лесу. То же нежное и одновременно серьезное выражение лица, точно я чем-то удивил или напугал ее. И в то же время она ожидала меня увидеть. Но, встретив мой взгляд, внезапно отошла от окна и скрылась в глубине комнаты. Как раз в этот момент во дворе появился дон Гаспар и направился ко мне. Он оказался старше, чем я предполагал, – седые волосы, маленькая, аккуратно подстриженная седая бородка, – но очень собранный, подтянутый и прекрасно развит физически. Манерами он обладал безупречными, был сдержанно любезен и всегда выбирал соответствующие и точные формы обращения. Он приветствовал меня и провел со двора в дом, в просторный спортивный зал. Я не слышал и слова из того, что он мне говорил, – перед глазами неотступно стояло прекрасное видение, возникшее в окне. Но как только началась тренировка, я пришел в себя. С каким пылом и напором я сражался, полагая, что красавица где-то рядом, видит меня, наблюдает. Как же страшно страдал, допустив малейший промах, опасаясь, что она могла быть свидетелем моей несостоятельности. Я был прекрасен и ужасен одновременно. Делая удачный выпад против моего учителя, я испытывал торжество, какого прежде никогда не знал; допустив промах, впадал в такое отчаяние, что, казалось, выхода из него не было вовсе. Разумеется, в тот, самый первый день я не знал, что дон Гаспар щадил меня, он прощупывал меня, пытался понять, на что я способен, с какого уровня хочу начать занятия. Ибо этот мой новый мастер обладал невиданным запасом приемов и уловок, их было больше, чем я мечтал освоить. Слава Создателю за тогдашнее мое неведение; если б я знал, с какой легкостью он может победить меня, то, наверное, уже никогда бы к нему не вернулся. Возможно, мне следовало поступить с точностью до наоборот: в полной мере осознать свою никчемность и несостоятельность, ибо если б я больше не вернулся…

Тут Антонио умолк и даже закрыл глаза. Потом тряхнул головой и вновь заговорил:

– Продолжалось все это несколько месяцев. Всякий раз приезжая к нему, я видел, как она стоит у окна, а после уроков с необычной остротой ощущал ее присутствие в доме, но никогда не видел ее. А когда отъезжал от их дома, к окну она ни разу не подходила. Однако мне удалось узнать ее имя – Эфиджения. И я повторял его про себя снова и снова, словно пробовал на вкус. Точно наваждение какое-то, мне никак не удавалось избавиться от этой новой привычки. Воскресенье, когда уроков не было, стало настоящей пыткой. Весь день я проводил, тренируясь втайне от близких, и молил Бога о том, чтобы скорее настал понедельник. Я бешено ревновал других учеников, бравших уроки у дона Гаспара. Ревновал за то, что и они тоже могли увидеть ее в окне и тоже влюбиться. Я уже начал впадать в отчаяние. Порой казалось, что я полюбил привидение, а не девушку, ибо, несмотря на то что занимались мы с доном Гаспаром каждый день, он ни словом ни разу не упомянул о том, что у него есть дочь. Прошло несколько месяцев, и вдруг дон Гаспар пригласил меня вместе с семьей к себе на воскресный обед. Чтобы отметить тот неоспоримый факт, что я стал настоящим мастером фехтования, – то были собственные его слова. Честно сказать, я был удивлен, считал, что дон Гаспар еще не довел меня до совершенства. Но тот твердил, что я лучший из его учеников и что мои родители должны мной гордиться. Вы даже представить не можете, как меня обрадовало это известие. Ведь на обеде я наконец-то должен был познакомиться с Эфидженией. И вот он настал, этот великий день, и я вместе с семьей прибыл к дону Гаспару. И мне представили Эфиджению, но она никак не отметила меня, столь же вежливо и коротко поздоровалась, как с моими родителями и сестрами. На протяжении всего обеда она ни разу не заговорила со мной, даже глаз на меня не подняла. Настало время уходить, я пребывал в полном отчаянии. Я понимал, что выдумал все ее чувства ко мне. Мне казалось, я вижу нечто в ее глазах, когда она смотрела на меня сверху вниз из окна, а теперь все это превратилось в глупую мальчишескую фантазию. И выхода из ситуации я не видел. Я даже решил было отказаться от уроков фехтования. Но все же пересилил себя. С тяжелым сердцем подъезжал я на следующий день к дому дона Гаспара, не испытывая прежнего радостного волнения и нетерпения, которые прежде подстегивали меня. В окне девушки видно не было, и я почти обрадовался этому, не хотелось, чтобы она прочла на моем лице разочарование и печаль.

Антонио вздохнул: воспоминания эти до сих пор волновали его.

– В тот день фехтовал я просто ужасно, был неуклюж и медлителен, и дон Гаспар изрядно “потрепал” меня. И еще показалось: он был огорчен не меньше моего. Но я был настолько удручен, что принял этот провал с полным безразличием. Он кричал на меня, говорил, что, если я не стану заниматься лучше, мне следует уйти. И я ушел, и больше всего на свете мне в тот момент хотелось умереть, мысли путались, а сердце разрывалось от отчаяния. Стоял перед домом и отвязывал лошадь, как вдруг с неба упал грецкий орех, приземлился прямо у моих ног. Странно – деревья росли довольно далеко, и даже сильный порыв ветра не мог сорвать и подбросить к моим ногам орех. И вдруг я понял, что орех прилетел вовсе не из рощицы, но откуда-то сзади. Я развернулся, поднял глаза, и – о чудо! – она стояла у окна. Еле заметно кивнула, и тогда я сообразил, что орех бросила она и что мне следует его подобрать. Я немедленно сделал это и понял, что внутри он пустой. Осторожно разняв скорлупки, я достал крохотный клочок белой ткани, аккуратно сложенный в несколько раз. Развернул его. И нашел сердечко из красного шелка, искусно вышитое. Прошло не меньше минуты, прежде чем я догадался о значении этого подарка. Снова поднял глаза на Эфиджению. Она стояла молчаливо и неподвижно, как всегда, затем легонько прижала левую руку к сердцу. И лицо ее волшебным образом изменилось – нет, то была не улыбка, просто все оно как-то просветлело. И я сразу все понял. Она меня любила! Мне хотелось прыгать, кричать, петь песни. Однако я по мере сил пытался сохранить достоинство. Низко поклонился ей, затем прижал шелковое сердечко к груди – показать, что всегда буду носить его рядом со своим сердцем. И впервые за все время я увидел ее улыбку. Она сразу же вернула меня из мрака в свет. Я вскочил на лошадь и поскакал домой. Мне не терпелось сообщить радостную новость отцу. Нашел я его в кабинете и прямо с порога заявил, что хочу жениться на Эфиджении Ортис. То, что он сказал мне в ответ, разом разрушило наши жизни.

Антонио помолчал, словно ему вдруг стало трудно говорить.

– Мне нельзя было жениться на ней, как сказал отец, потому, что она помолвлена с другим. И кем же оказался этот человек? Ни много ни мало герцог Гиррон. Не стану преувеличивать и говорить, что он и до этого не пользовался благосклонностью членов нашего семейства. Впрочем, к моей любви это отношения не имело. Герцог жил по соседству, к югу от нашего поместья; между нашими землями пролегала граница. И он уже давно, на протяжении нескольких лет, претендовал на один из наших участков земли. Сперва пытался уговорить отца продать эту землю ему, затем, когда тот ответил отказом, хотел просто отобрать, но не получилось. Тут он окончательно впал в ярость, и все наши случайные встречи с ним в городе никак нельзя было назвать приятными. Гиррон был гораздо старше Эфиджении; вдовец с двумя детьми, один из которых был почти ровесником моей любимой. Когда отец сообщил, что герцог собирается жениться на Эфиджении, меня захлестнула волна ревности и ярости. А когда отец добавил, что мой соперник к тому же гораздо богаче нас, что у него полно слуг и придворных, прекрасных лошадей и так далее, что он сможет дать Эфиджении то, о чем я и мечтать не мог, осыпать ее дорогими подарками с головы до пят, я возненавидел его еще сильнее. Отец напомнил также, что подготовка приданого для трех моих сестер окончательно опустошила его карманы и что мне следует поискать себе богатую невесту. “Эфиджения, бесспорно, девушка замечательная, из очень хорошей семьи, но совсем не богата, – заметил он. – Даже если б она не была помолвлена, я бы все равно возражал против вашего брака”. За один день я возродился к жизни и снова умер. Отец не понимал силы и глубины моей любви к Эфиджении, и это лишь добавляло отчаяния. И еще он считал, что меня следует перевести к другому учителю, но я воспротивился и категорически не желал сдаваться.

Хотел, чтоб у меня осталась возможность видеть Эфиджению, встречаться с ней втайне от остальных. Ведь она подарила мне свое сердце. И мысль о предстоящей свадьбе наверняка была ей ненавистна. На следующий день она снова стояла у окна, как всегда. Я подготовился заранее. Написал записку, сунул в скорлупу грецкого ореха. Поднял орех в руке и показал Эфиджении, тогда моя любимая отворила окно, и я бросил ей этот орех. В записке говорилось, что я буду ждать ее в ореховой роще сразу после занятий. Я знал, что следом за мной к дону Гаспару приходит другой ученик, так что он будет занят. Однако ей придется каким-то образом выскользнуть незамеченной, обманув свою дуэнью и слуг. Я написал, что буду ждать ее там каждый день, до тех пор, пока она не придет. Три дня спустя она наконец появилась. Встреча была такой странной – поначалу все казалось мне сном, я не верил своему счастью, не верил, что любимая рядом, что я слышу ее голос. Я поцеловал ей руку, потом опустился на колени и сказал, что готов умереть ради нее. Она сказала, что скоро состоится ее свадьба с герцогом, и разрыдалась. Так мы встречались на протяжении нескольких недель, и каждый день я с нетерпением и трепетом ждал новой встречи. Наконец все это стало просто невыносимым, и мы решили бежать, чтобы обвенчаться тайно.

Антонио горько усмехнулся.

– Только теперь, по зрелом размышлении, я понимаю, что план наш никуда не годился. Я выехал из дома в середине ночи и поскакал к дому Эфиджении, где, как мы заранее договорились, она должна была ждать меня в ореховой роще. Она была там и вся дрожала от холода и страха. Но когда она села на мою лошадь, когда обняла меня сзади обеими руками, я почувствовал себя счастливейшим человеком на свете. Правда, длилось это счастье недолго, лишь несколько часов, которые занял путь до Утрилло, а затем – Памплоны. Я уже не в первый раз останавливался в гостинице Памплоны, правда, прежде – всегда в компании отца. Туда мы и направлялись теперь. Однако я вовсе не был уверен, что все пройдет гладко, не знал, где искать священника, который согласится тайно обвенчать нас. Мы лелеяли надежду, что, если это произойдет, родители примут и простят нас. Но добраться до гостиницы мы так и не успели, нас догнал отец, следом за ним появился и дон Гаспар. Отец заметил мое отсутствие вскоре после того, как я уехал, и сразу же сообразил, в чем кроется причина столь поздней моей прогулки. Наверное, я просто не умел скрывать свои чувства. Он вскочил на лошадь и поскакал к дому Эфиджении, где разбудил ее отца. Тот быстро собрался, и они бросились в погоню. Изо всех сил погоняли лошадей, и им удалось настигнуть нас на дороге в Памплону. Оба, разумеется, были разъярены, у нас же с Эфидженией просто сердца разрывались при мысли о том, что план наш провалился. Эфиджения истерически рыдала, когда дон Гаспар забирал ее. Но на этом несчастья наши не кончились. Проезжая через Утрилло, мы были замечены людьми Гиррона. Вскоре появился и сам герцог, кипя от ярости и требуя сатисфакции. И хотя отец объяснял, что нагнал нас до того, как мы обвенчались, герцог и слышать ничего не желал, продолжал настаивать на дуэли. Я обесчестил его невесту – только и твердил он. И хотя ничего подобного я не делал, предложил сразиться с ним сам, но отец никогда бы этого не допустил. “Он мальчишка, ему всего семнадцать, – сказал отец Гиррону, – а вы фехтовальщик опытный. Вам ничего не стоит заколоть его, и это, безусловно, не украсит вашу репутацию. Уверен, найдется какой-то другой способ получить сатисфакцию”. И отец предложил герцогу те самые земли, которых тот так долго добивался. Но герцог отказался – он желал драться. Вообще этот Гиррон был страшным задирой, то и дело попадал в разные переделки и схватки, ходили слухи, что в них он лишил жизни немало людей. К тому же он обладал невиданным упрямством, и мы очень быстро поняли, что придется ему уступить. Я рванулся было на помощь отцу, но люди герцога меня оттащили. И я стал свидетелем гибели моего дорогого отца. Сперва Гиррон нанес ему удар в живот, затем пронзил обе руки – думаю, он делал все это нарочно медленно, чтобы помучить отца и меня, – а потом убил, вонзив шпагу в горло. Отец лежал на земле, истекая кровью, он не мог даже проститься со мной. Когда он испустил дух, я поднялся и вытащил шпагу из ножен. Люди Гиррона хотели схватить меня снова, но герцог остановил их взмахом руки. “Прошу любить и жаловать, новый виконт! – насмешливо воскликнул он. Затем отер кровь отца со шпаги и развернулся лицом ко мне. – Последний виконт Утрилло-Наваррский, потому как жить ему осталось совсем недолго!” Я знал, что он попытается прикончить меня, но мне было все равно. Отец погиб из-за меня. Эфиджению увезли, и я знал, что больше никогда ее не увижу. Жизнь моя все равно кончена. Но возможно, именно это отсутствие страха и еще все то, чему научил дон Гаспар за последний год, спасли меня от верной гибели. Ибо сражался я как никогда прежде, не боясь ни боли, ни смерти. По лицу было видно, что герцог изумлен, он никак не ожидал такого яростного сопротивления. Каждый его выпад я парировал четко и быстро и сразу отвечал разящим ударом, ранил его раза три, если не больше, оставил глубокий и длинный порез на лице. Затем стал теснить противника и проколол ему обе руки – словом, поступил в точности так же, как он с моим отцом. Тогда герцог испугался не на шутку, да и люди его забеспокоились. Только в тот момент я осознал, что совсем один, что, если даже убью герцога, эти четверо дружно набросятся на меня и постараются отомстить за хозяина. Но Гиррон совершил роковую для себя ошибку. Возможно, просто устал, или же я ранил его серьезнее, чем думал. Как бы там ни было, но он на миг открылся, и я вонзил шпагу прямо ему в грудь. Он рухнул на землю, схватился за сердце и испустил дух в считанные секунды. Люди герцога уже хотели наброситься на меня, но подоспела неожиданная помощь, нашлось несколько человек, которые наблюдали за кровавой дуэлью. Они-то меня и выручили. Один из них был герцог Оссуна, который затем взял меня под свое покровительство. Он видел всю схватку с самого начала, а потому ему не составляло труда выступить в суде свидетелем в мою пользу. Я имел полное право отомстить за отца, так он сказал. Я был несказанно благодарен ему за это и, поскольку в Наварре делать мне было больше нечего, отправился вместе с ним на Сицилию, где он на протяжении нескольких лет занимал пост наместника, а уж затем вместе с ним перебрался в Неаполь. Так я убедился, что любовь, казалось бы прекрасное чувство, может разрушать жизни, убивать людей. Отец погиб из-за моей любви, матушка ненадолго пережила его, скончалась от горя. Эфиджения…

– А кстати, что произошло с ней?

– Дон Гаспар отправил ее в монастырь. Насколько мне известно, она до сих пор там.

– А вы? Вас эта любовь тоже разрушила?

– Я ведь до сих пор жив, как видите.

– Вот уже во второй раз за сегодня вы избегаете прямого ответа на мой вопрос.

– Да. – Он поднял на нее глаза, на губах мелькнуло подобие улыбки. – Вы правы.

– Ладно, так и быть, прощаю. Но лишь потому, что это одна из самых печальных историй, что мне доводилось слышать.

– Похоже, у нас обоих есть такие истории.

– И все же в вашем случае жизнь обошлась с вами крайне жестоко и несправедливо.

– Наверное. Надеюсь, теперь вы понимаете, сколь многим я обязан герцогу Оссуне…

Какое-то время он молчал, размышляя над тем, чего не сказал ей. Просто не хотел расстраивать. Не сказал о том, как смотрел на отца и герцога Гиррона, оба они лежали мертвые на земле, а сам он в тот ужасный миг ничего не чувствовал. Не сказал, что убить человека в реальности – совсем не похоже на то, что можно себе представить; это куда сложней, грязней, ужаснее, чем можно описать. Он никогда не забудет гримасу удивления и боли на бледном как мел лице умирающего герцога. Каждый, кого доводилось ему убивать с тех пор, смотрел на него этими удивленными, страдающими глазами Гиррона.

Солнце клонилось к западу.

– Нам пора отплывать, – сказал Антонио.

– Хотите еще раз побывать на празднике?

– Это так уж необходимо?

– Да, я настаиваю. Карнавал особенно хорош ночью. Вы должны все это увидеть, хотя бы раз.

***

Луна взошла и успела исчезнуть за крышами, когда они вернулись в дом Алессандры. В гондоле Антонио и Алессандра сидели друг против друга в полном молчании. Она показала ему лучшую часть карнавала: целую флотилию разукрашенных лодок на Большом канале; они обошли каждую площадь, где выступали жонглеры, фокусники, танцующие собачки, а на специальных помостах шли представления кукольных театров. Видели они и знаменитое выступление под названием “полет турка”, там акробат и канатоходец проявил чудеса мастерства, спускаясь по веревке с крыши кампанилы к дверям Дворца дожей. Закончился вечер грандиозным балом на площади у церкви Сант Анджело; народу было так много, что не протолкнуться, и свежий вечерний воздух проникнуть сюда не мог. Поначалу Антонио взял ее за руку с видимой неохотой – возможно, просто не умел танцевать? – но вскоре музыка и заразительный пример остальных его вдохновили. И они кружились и кружились в танце в этой толпе, смеялись, что-то напевали до тех пор, пока не выдохлись окончательно. Она даже на миг отвернулась, а потом взглянула на него снова, чтобы проверить, уж не сон ли все это. То, что они вдруг оказались так близко друг к другу; то, как уютно лежала ее ладонь в его ладони; как его губы мельком коснулись ее лба; теплое пьянящее ощущение его сильной руки на талии…

Гондола их свернула в канал Сан-Джузеппе, и они погрузились во тьму и тишину, составляющие такой разительный контраст с пестрым и шумным водоворотом праздника в центре города. Гондольер направил лодку к причалу возле ворот в сад, Алессандра удивилась, заметив, что там уже стоит одна гондола.

– Здесь посол, – шепнула она Антонио.

– Вы его ждали?

– Нет. – Она, щурясь, всматривалась в гондолу. Там никого не было. – Наверное, уже прошел в дом. Подождите здесь. Я узнаю, зачем он приехал, потом вернусь. – До этого она уже пригласила Антонио переночевать в свободной спальне, теперь же надо было придумать способ незаметно провести его туда. Она поднялась, собираясь выйти из гондолы, но Антонио удержал ее за руку.

– Последний раз, когда я был здесь, вы спрашивали меня о маркизе, и я не мог ответить на этот вопрос, – сказал он. – Теперь же отвечу. Он посол, а это, в свою очередь, означает, что он шпион.

– Что же вам известно об этой его деятельности?

– Ничего, что бы я мог сказать вам. Но вы должны верить, что мне кое-что известно о мире, в котором он вращается. И, честно говоря, не думаю, что вы поступили мудро, связавшись с ним.

– Так что же мне теперь делать? Сказать, чтобы он ушел и больше не возвращался?

– Ну, это тоже вариант.

– Очень неумно с вашей стороны полагать, что это будет так просто. Прошу вас, не вмешивайтесь, я разберусь сама. – Она подняла глаза, увидела свет в окнах гостиной. – Ждите здесь. Вернусь через минуту.

Едва успела она отворить дверь, как к ней подбежала Бьянка.

– Маркиз ждет вас наверху. Что-то случилось, настроение у него – хуже некуда.

Алессандра поднялась на второй этаж и увидела посла в гостиной. Он сидел перед камином, подносил к губам бокал с каким-то крепким напитком. При звуке ее шагов обернулся. В отблесках пламени из камина глаза отсвечивали красным. Сердце у Алессандры билось как бешеное; хоть она и отвергла предупреждение Антонио, страх вселился в ее душу. Никогда прежде не видела она маркиза в столь дурном расположении духа. Алессандра приготовилась к худшему.

– Ты умеешь шить? – спросил он.

Этого вопроса она никак не ожидала и подумала, что просто ослышалась.

– Простите?…

– Ты шить умеешь или нет?

Голос посла звучал рассерженно, даже грубо, никогда прежде он не говорил с ней таким тоном. Отпил еще глоток коньяка, и Алессандра решила, что он, должно быть, пьян.

– Да, конечно умею.

– Тогда помоги мне. – Бедмар поставил бокал на пол и медленно поднялся из кресла. Затем левой рукой начал неловко расстегивать пуговицы на груди. – Да помоги же снять это!

Алессандра расстегнула жилет и ахнула при виде кровавого пятна, расплывшегося на льняной рубашке.

– Что случилось? – спросила она.

– На меня напали какие-то злодеи. Грабители.

“Или же они просто притворялись грабителями”, – подумал он. Среди них был один, точно одержимый самим дьяволом, сражавшийся с большим мастерством и ловкостью, чем принято у уличных разбойников. Светлоглазый парень с монголоидными чертами лица, он наверняка прикончил бы его, не подоспей на помощь Санчес со своими людьми. Когда этот дьявол увидел, что прибыли целых три когорты, несколько товарищей его ранены и численный перевес больше не на его стороне, он с необычайной ловкостью вскарабкался по стене дома, потом перебрался на крышу и, прыгая с одного дома на другой, исчез с легкостью и проворством кошки. И еще Бедмар был готов поклясться, что видел, как этот разбойник, перед тем как скрыться, обернулся и взглянул на него с торжествующей улыбкой. Нет, то были не обычные уличные грабители. За этим неожиданным нападением наверняка стоял чертов сенатор, посол был просто уверен в этом.

Алессандра помогла маркизу снять рубашку и увидела, что тот ранен в левое плечо, причем рана настолько глубокая, что обнажилась кость.

– Я пошлю за доктором.

– Никаких докторов.

– Он умеет держать язык за зубами.

– Нет, ты должна зашить рану сама. Не хочу, чтобы хотя бы один посторонний человек знал, что я ранен.

– Ну хорошо. Вам лучше сесть. Вернусь через минуту, принесу бинты и прочее.

И она помчалась вниз, на кухню, где дожидалась Бьянка.

– Мне нужны иглы, нитки, несколько сухих полотенец, – сказала ей Алессандра. – И еще попроси Нико подготовить гостевую спальню, у нас сегодня еще один гость.

Затем Алессандра выбежала из кухни и бросилась к двери. Виконт наверняка недоумевает, почему она так задержалась. Однако, выбежав на улицу, она увидела, что его гондолы нет. Антонио уплыл.